Последняя капля (Кузмин)/1918 (ВТ:Ё)

[17]
ПОСЛЕДНЯЯ КАПЛЯ.
[19]
I.

Степан Яковлевич Суховодов необычайно любил порядок. Это была, скорее, даже не сознательная любовь, а органическое свойство, преодолеть которое почти невозможно, да и нет никакой надобности. Казалось, Суховодов серьёзно заболел бы, если бы ему однажды пришлось позавтракать в четыре часа вместо половины второго, — во всяком случае, такое перемещение было бы для него событием, о котором можно говорить недели две. Всё в квартире, а тем более на письменном столе Суховодова должно было оставаться без изменений. Даже такие перемены в жизни, как женитьба или рождение дочери Наташи, встречались Степаном Яковлевичем с некоторым досадливым удивлением. Единственно, что его не приводило в смущение, это повышение по службе, которое он считал таким же естественным и незаметным, как рост или переход из одного возраста в другой. Смещения с должности даже его врагов, не по случаю смерти и без повышения, Степану Яковлевичу казалось ни с чем не сообразными, чудовищными, оскорбительными. Он старался об этом не думать, а пострадавших считал умершими. Суховодов не любил, когда и у него менялись служащие, но не потому, чтобы отличался какой-нибудь там особенной привязчивостью к людям. Увидит новое лицо, поморщится, потом справится, куда девался предшественник, узнает, что тог соответственно повысился, и успокоится, и новое лицо не то, что сделается привычным, а [20]перестанет для него существовать. Землетрясений, к счастью, в Петрограде не бывает, но к случавшимся затмениям, наводнениям, особенно сильным грозам и прочим атмосферическим эксцентричностям Степан Яковлевич относился весьма отрицательно и обыкновенно сейчас же укладывался спать.

Приём для самоуспокоения у него был выработан довольно незамысловатый, но верный: он просто-напросто отрицал, не признавал те явления, которые, по его мнению, нарушали правильное течение событий. Но всего невозможно отрицать, некоторые наглядные очевидности устоят перед самым ярым отрицателем. Тогда: Степан Яковлевич находил их не характерными и не заслуживающими внимания. И здесь он часто ошибался, но ни за что не признался бы в этом, готовый всё принести в жертву своей страсти, даже столь уважаемый им здравый смысл. Он отлично мог бы изменить известную латинскую поговорку таким образом: «пусть погибает мир и справедливость, да живёт порядок!» Хотя какой же уж порядок без справедливости.

К пятидесяти годам Суховодов достаточно заматерел в этой своей причуде, как вдруг… Но начнём по порядку.

II.

Заметим раньше, что у Суховодова, кроме дочери Наташи, был и сын Серёжа, находившийся, как и многие молодые люди его возраста, в действующей армии. Степан Яковлевич с некоторого времени избегал обедать дома, предпочитая рестораны или такие дома, где меньше чувствовался недостаток то той, то другой провизии. Завтракал же всегда с семейством. На этот раз Суховодов вышел из кабинета в более весёлом расположении духа, невидимому, нежели обыкновенно. Казалось [21]даже, что он напевал. Степан Яковлевич никогда этим не занимался, не имея ни голоса, ни слуха, да и теперь он, конечно, ничего не напевал, но выражение лица было такое легкомысленное и довольно мечтательно, как у человека, который гуляет без особенного дела и приятно мурлыкает несложный мотив, иногда тут же сымпровизированный.

Марья Васильевна Суховодова, ждавшая уже за накрытым столом, с удивлением посмотрела на мужа; поздоровалась и медлила снимать серебряную крышку с блюда, на котором был всего только маседуан из моркови и репы. Но, очевидно, Степан Яковлевич был совсем в необычном настроении, потому что даже не обратил внимания на скудный завтрак и только, очистив тарелку, сказал:

— Вид у вас, Мария Васильевна, убийственный! Не знаю, как вы его делаете и для чего это нужно!

У г-жи Суховодовой, действительно, был довольно жалкий, скорбный вид, будто она всё время шептала: «Боже мой! Боже мой!» и призывала небо в свидетели своих несчастий. При словах мужа она поперхнулась и приняла ещё более угнетённый вид.

— Я не знаю, Степан Яковлевич, вам показалось… у меня, кажется, никакого вида нет… никакого особенного!..

— Мажет быть, оно и не особенно, ваше выражение, но явно демонстративно, и я не вижу ни повода, ни цели… Марье Васильевне известны такие начала, и она со страхом и скукой ждала рассуждений мужа, что ничего особенного не происходит, что нельзя людям мешать работать, что выставляемая слишком на вид эмоциональность действует ему на нервы и т. д. Против ожидания, Степан Яковлевич ничего подобного не сказал, а тотчас [22]перевёл разговор на другую тему, заметив довольно благодушно:

— Вчера обедал у Дмитрия Андреевича, у Хреновского, и удивительно…

— Да? — обязательно спросила жена, довольная, что разговор как-то минует её.

— Да, удивительно, как люди умеют сохранить своё достоинство и привычки. Всё по старому, как было в прошлом году, как было десять лет назад: тот же Барзак, тот же старый швейцарский сыр… говорят, теперь у Кузнецова его держать только для г. Д. Так и называется «сыр г-на Д.». Знаете, с такой толстой коричневатой корочкой. Тот же Василий служит, лето Дмитрий Андреевич провёл у себя в Тульской губернии. Регулярно посещает свой абонементы Не будь газет, можно было бы подумать, что теперь 1909, 1899 год. Я, положительно, отдыхал душой! И ведь Дмитрий Андреевич вовсе не обладает особенным состоянием, а просто у него есть присутствие духа и настоящая храбрость иметь своё мнение. Это у них в роду. Сестра Дмитрия Андреевича, Marie, Мария Андреевна, mais c’est un esprit fort! это — необыкновенкаи умница. Он рассказывает про неё забавные вещи. У неё всегда petit mot pour rire, теперь это уже выводится. Например, она говорит, что теперь развелась масса социальных положений, о которых прежде не имели понятия: второразрядники, тартюфы и т. п. Тартюфами она называет пьяниц. Понимаете, ханжа, ханжист, — Тартюф, по моему, очень мило. Она уверяет, что теперь нет военного звания, псе — военные. И правда: прежде видишь человека в форме и ожидаешь известных военных понятий, мировоззрений, как говорится, складки, или косточки… да вот именно, военной косточки, а теперь человек в хаки, а, на самом деле, он оказывается помощником присяжного поверенного или ещё хуже. Как это?.. прапорщики… [23]Ещё есть русская пословица… петух не курица… нет, курица не птица. O, elle est fameuse, chère Марья Андреевна! Если есть семь таких, как она, можно спать спокойно!..

— Пустая баба — эта ваша Марья Андреевна! — раздалось за спиной Степана Яковлевича.

В комнату вошла молодая девушка в тёмном платье, белых рукавчиках, просто, несколько старомодно причёсанная. Слегка выдающаяся челюсть, придававшая её лицу чуть-чуть лошадиный фасон, указывала на её близкое родство с Суховодовым. Степан Яковлевич строго поднял глаза, но видя, что дочь почти улыбается, спросил только:

— Почему это ты так решила?

— Потому что я слышала, что ты рассказывал, нахожу, вообще, все эти шуточки довольно плоскими, а в настоящее время и совсем неуместными.

— Что это за «настоящее время»?

— Настоящее время? а вот, в которое мы живём: сегодня, вчера, завтра.

— Чем же оно так отличается от всякого времени?

Наташа помолчала, лотом заметила:

— Если ты сам этого не понимаешь, я затрудняюсь тебе объяснить.

— Острый ум, как и искусство, как деловые способности не имеют времени. И потом, знаешь: «смеяться не грешно над тем, что кажется смешно».

— Уж очень ты смешлив.

— А ты слишком серьёзна. Впрочем, это и понятно. Когда же и быть разочарованным, как не в восемнадцать лет? В моём возрасте это было бы комично.

— Я вовсе не разочарована. Серьёзна, может быть.

Степан Яковлевич вдруг вспылил:

— Вы удивляетесь, что я не обедаю дома, но ваши [24]похоронные мины меня лишают аппетита. Какое бы там время ни было, человек имеет право есть!

Наташа рассмеялась.

— Кто же тебя лишает этого права? Потом, насколько а помню, ни мама, ни я не выражали тебе неудовольствия за то, что ты обедаешь в городе. Ты обедаешь, где хочешь, а мы имеем вид, какой имеем. Вот и всё. Всё очень просто.

— Не так просто, как вы думаете, Наталья Степановна.

— Ну, ты просто придираешься, и я иду к себе в комнату. От Серёжи нет писем? — обратилась она к матери.

Марья Васильевна заморгала и затрясла головой отрицательно.

Наташа вышла, а Суховодов, чтобы поправить себе настроение, начал снова вспоминать словечки Хреновской сестры, от чего у Марьи Васильевны делался всё более скорбный и угнетённый вид, и всё больше казалось, что она шепчет беззвучно: «Боже мой! Боже мой!» и призывает небо в свидетели своего несчастья.

III.

Через несколько дней Наташа, войдя в комнату матери, застала Марью Васильевну в слезах с развёрнутым письмом на коленях.

— Мама, что случилось что-нибудь с Серёжей?

Марья Васильевна ещё сильнее заплакала и затрясла годовой.

Наконец, произнесла слова, которые, казалось, постоянно беззвучно шептала: «Боже мой, Боже мой!» — и подняла глаза к небу.

[25]Наташа не спрашивала больше, взяла письмо с колен матери и, нахмурясь, стала читать.

В двери тихонько постучались, ещё раз. Не получая ответа, горничная из-за двери доложила:

— Барыня, кушать подано.

— Хорошо, — ответила дочь и деловито добавила, обращаясь к матери:

— Нужно узнать в штабе хорошенько, но, конечно, надежды мало. Бедный Серёжа!

— Боже мой, Боже мой! — повторила Марья Васильевна, — я ли не молилась, я ли не плакала?

— Не надо, мама, роптать! Подумай, сколько семей теперь в таком же положении,

— Но почему именно он, именно он, мой Серёжа? Наташа молча ждала, покуда плаката мат, потам спросила:

— Отец знает?

— Нет, что ты, Наташенька! Не знаю, как ему и сказать.

— Придётся сказать. Потом, я не думаю, чтобы палу очень расстроило это известие; он ведь человек очень сдержанный.

— Но у него есть сердце, у него есть сердце. Ты к нему несправедлива, Наташа

— Дай Бог. Нужно завтракать идти, Поля стучала.

— Как, сейчас?.. Ну, погоди… Поля не стучала.

— Нет, мама, она стучала.

— Разве? Ну, знаешь что, Наташенька, я к завтраку не выйду. Я совсем не хочу есть. А ты… как нибудь предупреди Степана Яковлевича. Ты это сумеешь сделать деликатно, ты умная…

— Хорошо. Может быть, вам сюда прислать завтрак, если нам не хочется выходить?

— Право, не стоит, у меня совсем нет аппетита.

[26]— Я велю прислать. Папа прав: какое бы время ни было, есть всё-таки нужно. Не огорчайтесь, мама, я уверена, что Серёжа умер хорошо, бодро и доблестно. Думайте об этом. А теперь я пойду.

— Иди, дитя, Христос с тобою!

И Марья Васильевна мелко закрестила всё нахмуренную дочь.

Суховодова от огорченья ли, от волнения ли, как произойдёт объяснение Степана Яковлевича с Наташей, сейчас же легла на широкую деревянную кровать и даже закрылась одеялом. От завтрака, действительно, она отказалась и всё прислушивалась к голосам в столовой. Смутно доносился говор и лёгкий стук посуды, но отдельных слов или даже интонаций нельзя было разобрал. Наконец, всё смолкло, и послышались шаги по коридору. Марья Васильевна натянула одеяло на голову. В комнату постучали и вошли Суховодов и Наташа. Лицо Степана Яковлевича было почтительно соболезнующим, будто он делал визит постороннему человеку, понёсшему потерю. Подойдя к кровати, он взял Марью Васильевну за руку и долго стоять молча. Наконец, произнёс:

— Вы сами не расхворайтесь, Марья Васильевна, это будет уже совсем не порядок. Серёжа у нас взять, да вы ещё заболеете, что же это будет? А с этой суфражисткой (он кивнул на Наташу) мне не ужиться.

— Боже мой, Боже мой! — завздыхала лежавшая, — бедный мой мальчик!

— Да, очень горестная утрата и неожиданная. Но он мог и здесь захворать тифом, дифтеритом. Это такая случайность, такая лотерея. Намедни мне говорила Марья Андреевна…

Суховодов готов был рассказать какой-то подходящий к случаю печальный анекдот, но жена так умоляюще [27]взглянула на него, что он только поцеловал ей руку и вышел.

Наташа быстро подошла к матери и зашептала в негодовании:

— Что нужно, что ещё нужно, чтобы вывести этого человека из его тупого покоя, если смерть сына на него никак не действует?

Марья Васильевна кратко заметила:

— У него есть сердце, поверь, и чувства есть, только к ним нужно найти дорогу.

IV.

Наконец, дорога к чувствам Степана Яковлевича, кажется, была найдена. Это случилось само собою, силою внешних обстоятельств. С утра таинственные и не сулящие ничего доброго вести принесла горничная, сообщив, что барин ушли, не пивши чая. Женщины с тревогой ожидали возвращения Суховодова. Наконец, он вернулся, хлопнул дверью, прямо прошёл в кабинет и через минуту показался в столовой. Марья Васильевна, при одном взгляде на появившегося мужа, едва не лишилась чувств и даже позабыла прошептать свои коронные — «Боже мой, Боже мой!» Степан Яковлевич шёл порывисто, глава блестели, как начищенные оловянные пуговицы, в одной руке он нёс разломанную булку, в другой вазочку с жёлтым сахарным песком. Поместив оба предмета на стол, он некоторое время молчал. Жена прошептала в пространство:

— Вот она… последняя капля!

Муж с необъяснимой яростью подхватил:

— Да, последняя капля! В какое время мы живём, если я должен питаться серой булкой и жёлтым сахаром. Разве это булка? это — навоз, а не булка! Я был [28]слеп, теперь всё вижу и себя покажу. Ты права, Наталья, наше время — особенное. Я… я испытываю нечто подобное только, когда полотёры приходят в мой кабинет! Так жить нельзя! Пресечь, прекратить, воспретить! Я готов на что угодно, но нужно, чтобы мне дали дышать. Вы меня ещё не знаете. Я не могу быть спокоен, когда весь мир верх дном. Бегу к Марье Андреевне. Где эта ужасная булка? Забираю, чтоб показать, чем я должен питаться. Это — стачка, конечно! Будто во всём городе хозяйничают полотёры! Но так не будет, надо же жить!

Выход его был так же неожидан, как и появление. Забрав булку в карман визитки, делая прямые, но беспорядочные жесты, он вышел, не прощаясь, но не переставая говорить, при чём из передней уже доносилось:

— Полотёры… прекратить… питаться!

Мать и дочь молча переглянулись.

— Мама, он не сошёл с ума?

— Нет. Это последняя капля. Наконец, он реагирует.

— Ну, знаешь, лучше бы и не реагировал. Это смешно, жалко и оскорбительно. Весь смысл папиной жизни быть хорошей машиной. А когда машина оказывается с чувствами и фантазией, — получается что-то невероятное.



Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.