Бретонские Легенды (Бальмонт)/1910 (ВТ)

Бретонские Легенды
автор Константин Дмитриевич Бальмонт (1867—1942)
См. Морское свечение. Дата создания: 1908, опубл.: 1910. Источник: Бальмонт, К. Д. Морское свечение. — СПб., М: Т-во М. О. Вольф, 1910. — С. 213—233.

Редакции


[214-215]
БРЕТОНСКИЕ ЛЕГЕНДЫ

ПЕРЕДАВАЯ на Русский язык несколько Бретонских легенд, предпосылаю им замечания Вилльмаркэ об интересном Бретонском поверьи, о таинственных Бретонских духах, Корриганах. Беру эти замечания из книги Vicomte Hersart de la Villemarqué, Barzaz Breiz, Chants Populaires de la Bretagne, Paris, 1903.

Главные сверхъестественные действующие лица народной поэзии Бретани суть феи и гномы.

Наиболее общее имя Бретонских фей есть Korrigan, мы его находим, хотя в латинском видоизменении, в имени Garrigenae, в латинских изданиях Помпония Мелы, и почти без изменения в имени Koridgwen, в поэмах древних Галльских бардов. У латинского писателя это имя означает девять жриц или колдуний Армориканских, у Камбрийских же поэтов — главную из девяти дев, охраняющих водоем бардов.

Это имя, по-видимому, происходит от слова korr, маленький, уменьшительное korrik, и от gwen или gan, гений [армориканское — kor, валлийское corr, греческое χορος, сравни χουρχι, нимфы, и χουρητες].

Корриганы предсказывают будущее; они ведают искусство врачевания неисцелимых болезней с помощью [216-217]некоторых чар, которые, говорят, они открывают своим друзьям; находчивые протеи, они принимают, по прихоти, форму такого-то животного; переносятся, во мгновение ока, с одного конца света на другой. Каждый год, при возвращении весны, они празднуют великий праздник ночи. Скатерть, белая как снег, расстилается на мураве, около водоема; она покрывается сама собою самыми изысканными блюдами; посредине сияет хрустальная чаша, распространяющая такой блеск, что служит вместо светильников. В конце пиршества эта чаша переходит из рук в руки; она заключает в себе чудесный напиток, одна капля которого, уверяют, может сделать человека столь же мудрым, как Бог. При малейшем шуме человеческом всё исчезает.

Действительно, именно около источников наиболее часто встречают корриган, особенно у источников, находящихся по соседству с дольменами; они остались их патронессами, в уединенных местах, откуда Пресвятая Дева, считающаяся великой их врагиней, не изгнала их. Бретонские предания приписывают им великую страсть к музыке и к красивым голосам, но они не заставляют их плясать, как Германские предания. Народные песни всех народов изображают их расчесывающими белокурые свои волосы, к которым, по-видимому, они относятся с особенным тщанием. Рост их — рост других Европейских фей; не более двух футов вышины. Тело их, великолепно сложенное, так же воздушно, деликатно и прозрачно, как тело осы: у них нет никакого убора, кроме белого покрова, который они как шарф овивают вокруг себя. Ночью краса их в полном блеске; днем же видно, что у них белые волосы, красные глаза и морщинистое лицо: они и показываются лишь ночью и ненавидят свет. Всё в их существе указывает на падший разум. Бретонские крестьяне уверяют, что это великие царевны, которые не пожелали принять христианство, когда апостолы пришли в Арморику, и были поражены проклятием Бога. Валлийцы видят в них души друидесс, осужденных претерпеть покаяние.

Везде их считают исполненными страстной ненависти к духовенству и к религии, смешавшей их с духами тьмы, что́, по-видимому, их весьма раздражает. Вид рясы, звук колокола — обращает их в бегство. Народные сказки всей Европы, впрочем, должны, как кажется, подтвердить священническое верование, сделавшее из них духов злокозненных. В Бретани, их дыхание смертельно; в Валлисе, в Ирландии, в Шотландии и в Пруссии, они причиняют сглаз; каждый, кто возмутил воду их источника, или застал их в то время, как они расчесывают свои волосы, либо считают свои сокровища близ своих дольменов (ибо они там, говорят, скрывают золотые копи и алмазные), почти достоверно обречен на гибель, особливо если это в субботу, день посвященный Пречистой Деве, им ненавистный.

Почти все Европейские предания приписывают им также определенную наклонность воровать человеческих детей. Это верование, как все верования, касающиеся фей, должно основываться на каком-нибудь действительном событии; быть может на хорошо известных обыкновениях колдуний и цыганок: феи составляют ужас для крестьянки долин Одера, как и для крестьянки Арморики. Эта последняя препоручает своего младенца попечению Пресвятой Девы, вешая вокруг его шеи четки, [218-219]предохранительное средство против всякого рода злокозненных существ. Не одни, впрочем, корриганы воруют детей; в этом обвиняются также и морганы, или водные духи, также женского пола: они, говорят, увлекают на дно морей или прудов, в свои золотые и хрустальные дворцы, тех, кто неосторожно приходит играть близ их вод.

Цель их, воруя детей, возродить проклятый свой род. Так говорят крестьяне. Именно поэтому также они любят соединяться с мужчинами: чтобы достичь этого, они нарушают все законы стыдливости, как Галльские жрицы.

Существа, которые они подменивают иногда вместо детей человеческих, также суть отпрыски расы карликовой и считаются их порождением; как они, существа эти называются корр, коррик, и корриган, или корригана. Их называют также корнандон, гвазиган, и дуз. Этот последний, шаловливый домовой, был отцом Мерлина, он был древним божеством, обожавшимся в графстве Йоркском Бретонцами, весьма его опасавшимися, ибо они считали, что дуз может захватывать женщин врасплох во время их сна.

Могущество карликов то же, что и фей, но их лик совершенно отличный. Отнюдь не будучи ни белыми, ни воздушными, они обыкновенно черны, волосаты, противны, и приземисты; руки их вооружены кошачьими когтями, а ноги козлиными копытами; лицо у них морщинистое, волосы в завитках, глаза впалые и маленькие, но блестящие, как карбункул; голос глухой и сломанный возрастом. Они всегда носят на себе большую кожаную мошну, говорят, полную золота, но те, которые ее уворовывают, ничего в ней не находят, кроме грязного конского волоса, шерсти, и пары ножниц. Это хозяева дольменов; считается, что это они их выстроили; ночью они пляшут кругом, при свете звезд, припев круговой их пляски был «Понедельник, вторник, среда», позднее они прибавили «четверг и пятница»; но конечно остереглись доходить до субботы, и особенно до воскресенья, — дни зловещие для них, как и для фей. Горе запоздавшему путнику, который пройдет мимо! Он будет увлечен в круг и должен будет плясать, иногда до тех пор, пока не настанет смерть. Среда их праздничный день; первая среда в месяце Мае — годовой их праздник; они празднуют этот день с великими ликованиями, песнями, плясками, и музыкой.

Бретонцы, так же как Валлийцы, Ирландцы, и горцы Шотландии, считают карликов фальшивыми монетчиками и чрезвычайно ловкими кузнецами. Невидимые свои мастерские они прячут в глубине своих каменных гротов. Это они начертали кабалистические знаки, что находят выгравированными на многих Кельтийских памятниках в Морбигане, и особенно на Гавр-инисе, или на острове Гиганта: кто сумеет разобрать их надписания, тот узнает все места края, где скрываются клады.

Карлики суть колдуны, вещуны, пророки, и маги. Они могут говорить как их брат Альвис, в «Эдде»: «Я был везде и знаю всё». Юные девушки весьма их боятся, хотя их резвость уже не так теперь опасна, как во времена Мерлина. Крестьянин вообще боится их меньше, чем фей: он охотно над ними издевается и смеется, если день на дворе, и если он благоразумно окропил себя святой водой; он приписывает им ту же ненависть к религии, что и феям; но это недоброжелательство принимает скорее характер лукавый и [220-221]комический, нежели злой. Говорят по этому поводу, что с наступлением ночи видали, как в круговой пляске, с многократными взрывами дьявольского смеха, они свершали, наполовину серьезные, наполовину шутовские, но всегда очень кощунственные и цинические, обряды, у подножья крестов, что стоят на распутиях.

Таков, по современным преданиям, лик Бретонских карликов; многие из их черт — общие у них с гениями других народов, особенно с Куретами и Карикинами, культ которых, завезенный без сомнения Финикийскими мореплавателями, существовал еще в Галлии и на острове Британии, в третьем веке христианской эры.

Итак мифология Финикийская приводит нас к мифологии Кельтийской; каринины и куреты Азийские — к корриганам и корредам Бретонским.

Древние барды, знакомя нас с богиней Коридгвен, соединяют ее с таинственным существом, имеющим много сходства с Бретонскими карликами. Они называют его Гвион, дух, и прозывают пигмеем. Он блюл однажды мистический сосуд, содержавший влагу угаданья и ведения, сосуд напоминающий разительным образом чашу Куретов (смотри Страбон, 10, и Диодор Сицилийский, 4). Три кипящие капли упали ему на руку, он поднес ее ко рту, и внезапно будущее и все тайны мира разоблачились перед ним. Разгневанная богиня хотела предать его смерти, он убежал, и, чтоб ускользнуть окончательно, превращался по очереди в зайца, в рыбу, в птицу, она же превращалась в левретку, в выдру, и в коршуна; но гений имел роковое вдохновение превратиться в пшеничное зерно, богиня внезапно превратилась в черную курицу, проницающим оком своим нашла его в куче зерна, куда он приютился, схватила клювом, проглотила, и тотчас зачавши, через девять месяцев родила очаровательного ребенка, который стал зваться Талиэзин, имя общее главарям бардов и Бретонских колдунов.

Чудесная влага магического сосуда называется у бардов вода Гвиона. Остров Альвион, или Гвион, и Альбион, отсюда берет свое название. Цезарь говорит, что островные Бретонцы весьма почитали Гвиона, он имел отображение в многочисленных идолах, они почитали в нём изобретателя словесности, поэзии, музыки, всех искусств. Отплывая в торговое, или иное, путешествие, они призывали его благословение на предстоящее странствие.

Заканчиваю это повествование о призраках народной поэзии Бретани своим песнопеньем «Корриганы», которое, опираясь на народное Бретонское поверье, не есть лишь его пересказ.


КОРРИГАНЫ

Закурилися туманы
Над водой.
Пляшут пляску корриганы,
Светит месяц молодой.

Тени легкие мелькают,
К стану стан.
В быстрой пляске приникают
К корригане корриган.

— Что такое корриганы?
Расскажи. —
А спроси, зачем туманы
Ходят в поле вдоль межи.

[222-223]

Ходят вдоль межи, и тоже —
Поперек.
И зачем, еще, похожи
Ласка, крыска, и хорек.

Ты спроси, зачем он светит
Над водой,
Этот Месяц, — он ответит,
Только ладно песню спой.

А споешь ее не ладно,
Не вини.
Будет так тебе прохладно,
Не помогут и огни.

Корриганы, это дети
На века,
Пляшут, машут в лунном свете,
Пляска вольных широка.

Мир плутишек и плутовок,
Чудеса,
Каждый гибок, быстр, и ловок,
Каждый ростом — как оса.

И не трогай их, ужалят,
Еще как!
После на землю повалят,
И валяйся как дурак.

Их водицы, их криницы
Не мути.
А не то быстрее птицы
Хвать — и вот нельзя уйти.

В воду бросят: посиди-ка.
Что, свежо?
Засмеют, за плещут дик.(?дико)
— Отпустите! — А ужо.

Обмотали шарфом белым
Легкий стан.
Тело к телу, тело с телом,
С корриганой корриган.

Блещут волны золотые
Их волос,
Плещут пляски молодые
Словно волны об утес.

Но бледнеет ночь, и чудо —
Вдруг кошмар.
Эти страшные — откуда?
Что за тени старых чар?

Снежны волосы, глаза же —
Блеск углей.
И как пойманные в краже
Смотрит жалко рой теней.

Если ты узнал случайно
Их позор,
Подожди, отмстится тайна,
Мстит не вору тот, кто вор.

Глянь-ка в зеркало. Ты видишь?
Сеть морщин.
Даром духов не обидишь,
От седого — жди седин.

А под вечер, путь — в туманы,
Путь — в обман.
Будешь там, где корриганы,
С корриганой корриган.


Долина Берез

1908. Весна.

[224-225]
АРТУР НА БРАНИ

Идем, идем, идем, идем, идем, идем, на бой!
Идем, идем, отец и брат, я рад, идем с тобой!
Идем, в ком струны говорят, идем, идем, гурьбой!

Отец о ранней встал поре,
Сын возвещает на заре:
Смотри, там кони на горе.

На серых всадники конях,
У лошадей огонь в ноздрях,
Храпят, и ржут, и сеют страх.

Рядами, шесть и шесть, они,
Рядами, три и три, взгляни,
Их копья — тысяча — огни.

Ряды стеснились, два и два,
И как под бурею трава —
Знамена их, где Смерть жива.

Размер змеи, что, трепеща,
Стремится, жертв себе ища,
Девятикратная праща.

Артур с своими — та змея,
Его бойцы — одна семья,
Артур на высях, знаю я.

— Когда Артур, тогда вперед!
Где лук? Где стрелы? Час не ждет.
За ним, и вместе с ним в поход! —

И говорить не кончил он,
Как крик, меж веяний знамен,
К горе отбросил горный склон: —

«За руку — голову! За глаз —
Пронзенье сердца! Ранят нас, —
За рану — смерть, и смерть — сейчас!

«Отца — за мать, и мать — за дочь!
За слезы — кровь! За вечер — ночь!
За труп — пожар! Вся жалость — прочь!

«За мать — немедленно отца!
За кобылицу — жеребца!
За воина — вождя-бойца!

«За одного — двоих, троих!
Рубить, и днем, и ночью, их!
Чтоб кровь текла в ручьях густых!

«Бретонцы, бурей мы пройдем,
И раз сражаяся, падем,
Не слишком рано мы умрем!»


СОКОЛ

Наседку сокол задушил,
Убит крестьянкой герцог был.
Убитый герцог. А народ
Среди тягот как вьючный скот.

Как скот. Поборам отдана,
Скудна, растоптана страна.
По ней идя во все концы,
Прошли, как язва, пришлецы.

Из края Галльского, на зов
Вдовы пришли ряды врагов.
Она звала, была громка,
Корова так зовет быка.

[226-227]


Налог еще. Еще налог.
Народ стерпеть всего не мог.
Восстала юность, вихрь огней,
Восстала старость вместе с ней.

Из-за наседки лишь одной,
И из-за сокола тот бой.
Две птицы малые, а глянь,
В огне, в крови, в резне Бретань.

На Черной на Горе там тень,
Назавтра ждет Иванов день,
До тридцати сошлось крестьян,
Огни их светят сквозь туман.

Огонь пылает горячо.
Закинув вилы на плечо,
Кадо Боец среди других,
И с сердцем вопрошает их.

— Ну, что ж, вам сладко есть и пить?
Налоги будете платить?
Что до меня, я не плачу.
Скорее петли я хочу.

— Налогов не хочу и я,
В лохмотьях вся моя семья,
Не заплачу, не побоюсь,
Углями красными клянусь.

— Достаток мой, где он, где он?
Я весь до нитки разорен.
Год не успею завершить,
Как должен милостыней жить.

— Постыдно голоду служить,
Нельзя нам милостыней жить,
Коль спор и бой им невзачет,
И бой, и спор к ним вмиг придет.

— К ним бой придет быстрей чумы!
Клянемся молниею мы!
Клянемся Морем и Луной!
Клянемся Небом и Землей! —

Кадо Боец, склонясь к огню,
Схватил и поднял головню,
И каждый сделал так, как он: —
— Вперед! вперед! на горный склон!

Его жена с ним рядом шла,
И на плечах багор несла,
И пела, — мнится, чу! поет: —
— Вперед, сыны мои, вперед!

Нет, не для нищенских кусков
Я тридцать родила сынов,
И не дрова другим носить,
Не камни тяжкие дробить.

Не к жизни вьючного осла
Их мать родная родила,
Не для того, чтоб босиком
Идти в полях, идти путем.

И не кормить нуждой своей
Собак и птиц, и лошадей:
Чтоб притеснителей убить,
Рождая, вот зачем родить! —

И от огня к огню — заре
Они спускались по горе: —
— Оге! оге! Огнем, огнем.
Врагов своих сожжем, сожжем! —

С горы сошли — и кто да кто,
Их всех — три тысячи и сто;
Когда ж вступили в Лангоад,
Их девять тысяч встало в ряд.

[228-229]


Когда в Герранд пришли, — смотри.
Их тридцать тысяч триста три.
Они растут, они идут.
Кадо кричит: — Смелей! Вот тут! —

Еще не выговорил слов,
Как триста подошло возов,
Горит вкруг крепости костер,
Велик огня кипучий хор.

Горюч пылающий упор,
Железо вил течет в костер,
И кости там хрустят в бреду,
Как кости проклятых в Аду.

Пылая, вопит рой врагов,
Как волки, пойманные в ров,
И ночь прошла, заря взошла,
И вместо них, одна зола.



СОЛОВЕЙ

— Скажите юная супруга,
Зачем в ночи встаете вы?
Ища полночного досуга,
Куда в ночи идете вы?

Вставая тайно, от постели
И от меня, к какой вы цели,
Так удаляетесь тайком,
Ступая тихо босиком?

— Коль я встаю, супруг любезный,
И от постели ухожу,
Так это за морскою бездной,
За кораблями я слежу.

— О, верно не за кораблями,
Не за ночными парусами
Следите вы, идя к окну,
И не глядите на Луну.

Зачем вставая от постели,
Следите ночью вы, madame?
— Гляжу, как в тихой колыбели,
Ребенок мой уснул, вон там.

— Не на ребенка вы глядите,
Не за ребенком вы следите,
Не нужно этих сказок мне:
Что́ привлекает вас в окне?

— Ах, старичок мой, не серчайте,
Уж я скажу всю правду вам:
Там соловей есть, примечайте,
Там соловей есть по ночам.

Как только Море затихает,
Там соловей мне распевает,
Не улетит от розы прочь,
Во всю-то ночь, во всю-то ночь. —

Когда сеньёр услышал это,
В своем он сердце так сказал,
Когда сеньёр услышал это,
В своем он сердце приказал:

— Уж это верно, иль неверно,
Наказан будет он примерно,
Он будет пойман, соловей. —
И утром в сад идет скорей. —

— Садовник, вот что сделать надо,
Тут соловей один живет,
Он тут, он где-то, где ограда,
Поет все ночи напролет.

[230-231]


Он лишь поет, да распевает,
Он по ночам мне спать мешает,
Коль будет пойман он тобой,
Получишь тотчас золотой. —

Садовник понял повеленье,
В саду поставил он силок,
И соловей без промедленья,
Неверный совершил прыжок.

Сеньёр схватил его, хохочет,
И умерщвленье в сердце точит,
Певцу он петлю затянул,
И на колени ей швырнул.

— Для вас его поймал, супруга,
Какой прелестный соловей,
Держите ласкового друга,
Храните на груди своей. —

— Увы! сказало сердце милой,
— Увы! сказал другой, унылый,
Уж больше, как блеснет Луна,
Нам не видаться у окна.



ВЛАДЫКА НАНН И ГОРРИГАНА
1

Рано венчалися Нанн и она,
Рано — разлука была суждена.
Нынче супруга как будто больна.

Ночью она родила близнецов,
Белые оба, как свежесть снегов.
Тельце для ласки, и сердце для снов.

Мальчик и девочка. Скрипнула дверь.
— Что ваше сердце желает теперь,
После подобных здоровья потерь?

Вы подарили мне сына. Сейчас
Прихоть скажите, всё будет для вас.
Шепчет ли сердце и ищет ли глаз?

Мяса ль бекаса хотите с прудов,
Мяса ли серны зеленых лесов?
Только скажите, служить я готов.

— Хочется мяса мне серны, но вам
Трудно ведь будет бродить по лесам. —
Нанн лишь услышал, как он уже там.

Тотчас дубовым запасшись копьем,
Прыг на коня вороного, — на нём
В лес, — и уж в лесе он едет глухом.

Вот на прогалине белая лань,
Быстро в погоню, затеялась брань,
Только бесплодно, хоть прямо отстань.

Скачет, земля в этом беге дрожит,
Пот с него градом, измученный вид,
Конь задымился. И вечер глядит.

Светлый ручей. Горригановский грот.
Зелень лужайки, он сходит и пьет,
Там Горригана над зеркалом вод.

Возле воды Горригана пред ним,
Волосы светлые гребнем златым
Чешет, а волосы длинны как дым.

— Как это вы дерзновенны, что вот
Там вы, где мой зачарованный грот?
Воды мутить там, где фея живет?

Или вы в жены берете меня,
Иль на семь лет в ногу — ток вам огня,
Или вам жизни всего лишь три дня.

[232-233]


— В жены вас взять? Я женат уже год.
В ногу мою ток огня не войдет.
В краткой трехдневности Нанн не помрет.

Я не умру через эти три дня,
Бог позовет, и пойду, не стеня.
Брак с Горриганой? то смерть для меня!


2

— Матушка, сделай постель мне мою.
Матушка, матушка, не утаю,
Худо мне, словно отраву я пью.

Не говори лишь супруге моей,
В гроб я войду с истеченьем трех дней,
Сглаз Горриганы, я встретился с ней. —

Только три дня миновали, и вот —
— Мать моя, — речь тут супруга ведет, —
Что это колокол нам так поет?

Что там священники в белом поют?
— Мы приютили несчастного тут.
Ночью отшел он в последний приют.

— Мать моя, где же мой Нанн господин?
— В город, родная, уехал мой сын.
Скоро вернется, скучает один.

— Мать моя, в церковь с тобой мы пойдем,
В платье ли буду я там голубом,
В красном ли буду сиять, как огнем?

— Дитятко, мода такая теперь:
В черное нужно одеться, поверь. —
Вышли. Открылася в кладбище дверь.

— Кто это умер из нашей семьи?
Дочь моя, вдовьи печали твои,
Умер супруг твой, таи не таи. —

Пала скорбящая. Не поднялась.
В той же могиле, в законченный час,
К мертвым с супругом она сопричлась.

Встало два дуба, и ветви — к громам,
Белых два голубя вснежилось там,
Спели зарю, — и в лазурь, к небесам.