Падение царского режима. Том 6/Показания кн. В. М. Волконского, 19 июля 1917 г.

Падение царского режима. Том 6
 : Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства
 — Показания кн. В. М. Волконского, 19 июля 1917 г.
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1926. — Т. 6.


[128]
LXVIII.
ПОКАЗАНИЯ КН. В. М. ВОЛКОНСКОГО.
19 июля 1917 года.

Содержание: Изменение отношений правительства и общества впродолжении войны. Недоверие. Две группировки. «Темные силы», их влияние на отношение правительства к Государственной Думе. Политика Маклакова. Горемыкин и роспуск Государственной Думы 6 сентября 1915 года. Образование блока. Отношение правительства к повышенному настроению Думы. Марков 2-й и Коковцов. Обструкция левых и ее последствия. Назначение кн. Волконского товарищем министра внутренних дел. Мотивы этого назначения. Отставка министра внутренних дел кн. Щербатова и назначение А. Н. Хвостова. Влияние Распутина. Белецкий. Макаров. Замена Горемыкина Штюрмером. Быстрые и необъяснимые смены в кабинете. Министры внутренних дел. Протопопов. Влияние Государственной Думы на смену министров. Трепов, Добровольский, Голицын. Уход кн. Волконского. Дело Драгомирецкого. История чиновника Петрова. Беженцы и циркуляр А. Н. Хвостова. Миллион казенных денег.

Председатель. — Князь Владимир Михайлович, вы уже давали свои показания в начале работ Комиссии. Тогда ваши показания касались, главным образом, Протопопова. Теперь, по ходу наших работ, мы хотели бы услышать от вас об общей политике правительства с начала войны, о смене направлений в связи со сменами определенных лиц, т.-е. обо всем, что вам было известно, не только как товарищу министра, но и как члену Государственной Думы и товарищу председателя Думы. Нас интересуют не политические мелочи, а основные черты политики, как ломалась эта политика, что изменялось в ее линии в связи с переменой лиц в кабинете?

Кн. Волконский. — В самом начале объявления войны, как всем известно, настроение правительства и общества, выражавшееся в речах и отношениях к Государственной Думе, было совершенно одинаковое. Затем начались тревоги в обществе и Государственной Думе по поводу снабжения и снаряжения армии. Правительство отвечало определенно, что эти тревоги ни на чем не основаны, что все имеется. Тогда был председателем совета [129]министров Горемыкин. По мере роста тревоги запросы Государственной Думы становились более резкими, более настойчивыми. Ответы продолжали получаться утешительные, но первоначального успокоительного впечатления они уже не производили, ибо недоверие уже поселилось в обществе.

Председатель. — В думских заседаниях и вне заседаний вам приходилось иметь дело не только с военным министром (тогда Сухомлиновым), но и с другими членами министерства. Скажите, пожалуйста, они тоже поддерживали успокоительную политику Сухомлинова?

Кн. Волконский. — Позвольте сообщить вам по этому поводу следующее: мне лично никогда не приходилось говорить с Сухомлиновым о военных делах. У нас был только один разговор по одному частному назначению, и еще один, который на меня никакого впечатления не произвел. В то время я уже не был товарищем председателя Государственной Думы, так что официальных разговоров с министрами мне иметь не приходилось. Чтобы быть совсем точным, я должен сказать, что несколько раз говорил с Кривошеиным. На втором, по-моему, году войны Кривошеин уже выражал некоторое опасение, но только в совершенно частных разговорах. Больше ни с кем говорить не приходилось. Позднее я говорил уже с отдельными министрами, но не о специально военных делах, а о внутренней политике вообще.

Председатель. — Итак, вы помните, что приблизительно через год после начала войны сложились две группировки в министерстве?

Кн. Волконский. — Да, я считаю, что Кривошеин был совершенно определенным отголоском общества.

Председатель. — Но вы заметили, что эти группировки различались — одна спокойным, а другая неспокойным отношением к войне?

Кн. Волконский. — Как вообще в то время: одни находили, что все есть, и нападки преувеличены; другие считали, нужным прислушиваться к тому, что говорит общество, и разделять его тревоги. К этой второй группе, составляющей оппозицию правительства, относился Кривошеин, Игнатьев и, думаю, хотя наверное сказать не могу, некоторое время Н. Н. Покровский.

Председатель. — Значит признак разного отношения к войне был одним из признаков различия между группами в совете министров?

Кн. Волконский. — Да, общее впечатление у меня такое было, но трудно, очень трудно строго разграничивать.

Председатель. — Скажите, в первый год войны вам не приходилось беседовать с министром внутренних дел Максаковым по поводу отношения его к войне?

Кн. Волконский. — Никак нет. Если не ошибаюсь, я разговаривал с ним в последний раз, когда он был назначен министром. [130]Я был в то время товарищем председателя Государственной Думы. По моему прежнему знакомству, по Тамбову, где он служил чиновником казенной палаты, я заехал к нему перед открытием сессии: я знал, что для него Государственная Дума — полная неизвестность, и хотел, по старому знакомству, переговорить с ним о некоторых делах. Но со второго раза я уже не возобновлял разговора, а затем вскоре прекратил всякое с ним сношение. Виделись мы в течение какого-нибудь месяца.

Председатель. — Можно сказать, что с первых шагов не только существования Думы, но даже с первых моментов войны вам приходилось в Государственной Думе учитывать те безответственные влияния, которые впоследствии формулировались как влияние темных сил.

Кн. Волконский. — Я шесть лет был товарищем председателя Государственной Думы, затем товарищем министра, но на себе этих темных сил никогда не испытал. Позвольте вам повторить то, что я уже сказал: ни знаменитого Григория, ни знаменитого Андроникова, ни всей этой клики я никогда не видел. Андроникова если, как говорят, я где-то и видел, то с ним знаком не был, слава богу. Григория, этого самого Распутина, никогда не видел; телефонов от него никогда не имел и никому не позволил показать мне записки. Я имею определенное убеждение, что об этих темных силах говорили слишком много, что там наверху они не пользовались тем влиянием, которое им приписывали; но что ими пользовались и их провоцировали, это для меня совершенно ясно.

Председатель. — Я задаю вам этот вопрос не в личном смысле: мне ваши показания известны, и Комиссия вас знает, но, задавая этот вопрос, я желаю знать, не приходилось ли вам в Государственной Думе, поскольку она встречалась с работой правительства, учитывать влияния этих темных сил на деятельность правительства?

Кн. Волконский. — За восемь лет моего пребывания в Государственной Думе я ни разу не встретился ни с одним фактом, о котором я мог бы сказать, что тут играют роль темные подпольные силы. Мне никогда не пришлось встретить ни одного члена Государственной Думы, о котором я лично мог бы что-нибудь подобное сказать.

Председатель. — Ну, а в том, как относилось к Думе правительство, вы не замечали влияния темных сил? Нас интересует собственно это.

Кн. Волконский. — Об этом я что-то слышал после, но опять-таки «что-то», т.-е. слух какой-то, «городские разговоры». Говорили, что, в конце концов, эти силы сыграли роль в смысле перемены отношений некоторых правительственных лиц к Думе. [131]

Председатель. — Т.-е. вы имеете в виду кого из правительственных лиц?

Кн. Волконский. — Я наверное не знаю, но называли Протопопова, Алексея Хвостова и Штюрмера; это и в моих показаниях имеется.

Председатель. — Скажите, пожалуйста, как вы можете охарактеризовать политику Н. А. Маклакова по отношению к Думе за время его управления министерством?

Кн. Волконский. — Детски необдуманной и даже вредной. Это человек, который не имел никакого понятия о том, что такое Государственная Дума, также и о государственном деле, о значении государственного своего поста имел самое детское понимание.

Председатель. — Вам не пришлось в вашей думской работе наблюдать и констатировать тот раскол, который обнаружился в министерстве, когда некоторые лица кабинета, в том числе и Маклаков, повели политику по основным вопросам момента за пределами совета министров?

Кн. Волконский. — Лично я этого констатировать не могу, но я об этом слышал безусловно, — и Маклаков на это способен.

Председатель. — Теперь мы уже многое знаем по документам. Но нам интересно знать, что вы с вашего поста тогда замечали?

Кн. Волконский. — Я думаю, что Маклаков за спиною совета министров делал «доклады» или, вернее, освещал вопросы не так, как это было нужно. Я не знаю, какую сторону он освещал, но допускаю, что вне совета министров подобное освещение было.

Председатель. — Прямых жалоб на это со стороны членов кабинета вам не приходилось слышать?

Кн. Волконский. — Да, приходилось, от Кривошеина.

Председатель. — Князь, под каким знаменем шла политика Горемыкина с самого начала, когда он принял пост от Коковцова, и в первый год войны?

Кн. Волконский. — С одной стороны, совершенная неприспособленность к тому строю, который был, т.-е. к Думе и к реформированному государственному совету, а с другой стороны — безусловное желание добра стране, при полном непонимании того, что кругом делается, полное незнание Думы, полное незнание, с какой стороны к ней подойти, и какая-то вообще непривычка говорить человеческим языком с Думой.

Председатель. — Желание добра стране через народное представительство или без народного представительства — лучше, чем с народным представительством?

Кн. Волконский. — Нет, в частных беседах я не слышал от Горемыкина ни одного слова о том, что нужно уничтожить Государственную Думу, этого я никогда не слышал.

Председатель. — Но в их действиях это сказывалось? [132]

Кн. Волконский. — От Горемыкина я никогда не видел никаких явных шагов. Правда, была сделана одна крупнейшая политическая и государственная ошибка, это — знаменитый роспуск Государственной Думы. Помню, я даже сказал тогда его сыну: «Передайте, что больше и вреднее этой государственной ошибки ничего быть не может. Это мое мнение». Но это делалось не в укор и не в пику, не из желания сделать вред стране.

Председатель. — Не было желания сделать вред, я с этим не спорю, но в этот момент благо России понималось именно в том, чтобы отделаться от Думы и от народного представительства?

Кн. Волконский. — Может быть, он желал распустить Думу на короткий срок, опасаясь, что Дума не примет того или иного государственного акта, безусловно необходимого с его точки зрения.

Родичев. — Князь, вы помните, что этот роспуск совпал с отъездом государя в ставку в качестве главнокомандующего и с отставкой кн. Щербатова и Кривошеина? В какой же мере этот роспуск связан с образованием блока, в который вошли и некоторые члены государственного совета? Вы помните, в августе в Государственной Думе образовался блок и наметил программу частей министерства? Я думаю, роспуск Думы имел несомненную связь с составлением этого блока: вы составили блок, а мы вас за это распустим.

Кн. Волконский. — Нет, я этого не думаю. По крайней мере, в памяти не осталось по этому поводу никаких подозрений.

Председатель. — Князь, позволю себе спросить, чем по вашему мнению объясняется, что в момент разрухи, отступления из Галиции, смены министерства (здесь уступка), образования блока, в такой момент вдруг роспуск Думы? Вам с вашего поста не представлялось, что в роспуске Думы Горемыкин выразил, как вы говорите, «желание принести благо стране», но принести его своеобразным путем, путем без Думы?

Кн. Волконский. — А, нет, я не могу сказать, чтобы у Горемыкина была цель создавать благо страны без Думы. Я категорически заявляю, что после Столыпина (когда все-таки большинство правительства сознавало, что такое Государственная Дума, и, по-моему, шло правильным путем), после этого периода, у нас, в правительстве, понимание представительного строя было совершенно неудовлетворительно. Совершенно не понимали и не знали ни земской России, ни Государственной Думы, и свыкнуться с этим не могли. По поему мнению, против Государственной Думы была какая-то затаенная обида: «Ах, что-то у нас отняли». Это непонимание и создавало все последующие неправильности.

Председатель. — Так что вы отмечаете резкое понижение государственного смысла тогдашнего кабинета?

Кн. Волконский. — Безусловно. [133]

Председатель. — Вы изволили сказать, что может быть роспуск Думы объяснялся желанием Горемыкина издать новый государственный акт. Если это так, то где же этот государственный акт и точно ли он его издал, распустив Думу до февраля месяца следующего года?

Кн. Волконский. — Как мне помнится, нет такого акта, но может быть у него в голове что-нибудь было. Я думаю, что все мы, бывшие в Думе, помним, как обыкновенно к известному периоду настроение повышалось. Разговоры становились резче, многие фразы звучали с кафедры чрезвычайно резко. Правительство к этому времени всегда начинало нервничать, начинались переговоры с председателем, с фракциями: «Пожалуйста, нельзя ли как-нибудь потише», — и затем Дума доходила в своем повышенном настроении до известного пункта, который нужно было терпеливо переждать; потом шло на понижение, и затем начинались деловые заседания. Тут-то правительство Горемыкина, не учтя момента, испугалось и распустило Думу, повысив настроение в стране.

Председатель. — Вы были товарищем председателя в какой период?

Кн. Волконский. — Я был все пять лет 3-й Думы и первый год 4-й Думы, всего шесть лет.

Председатель. — Первый год 4-й Думы, значит, с 1912 по 1913 год?

Кн. Волконский. — Горемыкина при мне еще не было, был Коковцов.

Председатель. — Скажите, в связи с этими «нельзя ли потише» и т. д., как член президиума того времени, не помните ли вы во время выступлений крайних левых и, в частности, бывшего члена Государственной Думы Малиновского, из министерства приходили указания на нетерпимость такого поведения, на то, что если президиум останется пассивным, могут быть неприятности и т. д.?

Кн. Волконский. — Нет, единственный случай по этому поводу произошел лично со мной, поэтому я и говорю. Это было при Коковцове, когда была произнесена знаменитая фраза Маркова 2-го — «красть нельзя», — и после этого знаменитая забастовка правительства, переставшего ездить в Думу[1]. Об этом на другой день Коковцов говорил мне по телефону: «Такие речи недопустимы, нельзя подобное оскорбление допускать», и т. д. Я сказал, что заеду к нему на дачу и с ним переговорю. Во время нашего разговора я высказал, что не могу просить Думу что-либо по этому поводу предпринимать, так как считаю недопустимым вмешивать ее в возгласы отдельных членов. На следующую сессию я подтвердил на деле свой взгляд, когда Марков 2-й сказал (точных слов не помню), что он считает свои фразы неправильными. [134]и кем-то был поднят вопрос о том, чтобы я, как председательствующий, сказал несколько слов о недопустимости подобных выражений, и я сознательно, как только об этом упомянули, объявил перерыв, потому что не хотел своим замечанием и как председательствующий вмешивать Государственную Думу в какую-то фразу одного из членов, на которую обиделся председатель совета министров; это был просто конфликт между двумя лицами, в который вмешивать Государственную Думу я счел неправильным. Разговоры о том, что вообще нужно умерить свободу выражений, бывали и между нами и между членами Государственной Думы, и в президиуме, но требований об этом со стороны правительства я не помню. Это единственный раз, и это было со мною.

Председатель. — Не будем говорить о требованиях, будем говорить о сношениях правительства с президиумом. Разве вы не помните этой обструкции левых, весной 1913 года, когда получилось впечатление большого скандала, и в связи с этим разговоры о совершенной недопустимости и даже вредности Думы?

Кн. Волконский. — Это было при Горемыкине, когда целый ряд…

Родичев. — «Выставили».

Кн. Волконский. — Ведь это не при мне было.

Председатель. — Т.-е. в том смысле «не при вас», что не под вашим председательством?

Кн. Волконский. — Только так я и могу говорить.

Председатель. — А как вы представляли себе происшедшую летом 1915 года смену министров и, в частности, обращение к вам, к члену думского президиума, с предложением принять портфель товарища министра внутренних дел?

Кн. Волконский. — Я тогда думал, что это определенный поворот на приглашение общественных деятелей; не скажу, чтобы я радовался за себя, но радовался самой идее этого поворота. За себя далеко не радовался, так как предвидел, что это может кончиться полным крахом.

Председатель. — Как вам представлялось, какие были основания для сделанного вам предложения?

Кн. Волконский. — Я думаю, это было личное желание государя.

Председатель. — Вы относительно себя говорите?

Кн: Волконский. — Нет, относительно обращения к общественности вообще: у меня определенных данных нет, но я думаю, что тут было настойчивое желание государя привлечь общественных деятелей.

Председатель. — Почему же такое желание явилось именно в этот момент?

Кн. Волконский. — Не могу этого сказать.

Председатель. — Вы не ставите этого в связь с отступлением и галицийскими неудачами? [135]

Кн. Волконский. — Нет; мысль, которую вы сейчас не договариваете, — что когда на войне бывало хуже, обращались к общественности, — эту мысль я слышал много раз, но я этого не ставлю в связь.

Председатель. — Как же объяснить это желание итти навстречу общественности; — в июле и, с другой стороны, недоверие и нежелание итти с ней, выразившееся в роспуске Думы в сентябре?

Кн. Волконский. — Неправильным освещением положения дел в докладах.

Председатель. — В чьих докладах?

Кн. Волконский. — Правительства; Горемыкина, который не мог этого знать, потому что был человек другого века и других взглядов, неправильным освещением других министров, министра внутренних дел князя Щербатова.

Председатель. — Скажите, разве доклады изменились, или же доклады дали разные результаты? Не можете ли вы объяснить разницу этих результатов и причину перемены в докладах или в результатах?

Кн. Волконский. — Я думаю, причина в перемене самих докладов.

Председатель. — Чем это объясняется?

Кн. Волконский. — Непониманием положения.

Председатель. — Князь, вы даете слишком индивидуальное объяснение, разве не было общих причин в борьбе политических течений?

Кн. Волконский. — Лично я думаю, что все это зависело от формы данного доклада. Причины индивидуальные.

Председатель. — Вы не помните, чем и как Дума объяснила выход в отставку Маклакова?

Кн. Волконский. — Мне помнится, разговоры были такие: «Слава богу, наконец-то поверили нашему голосу», голосу общественности, голосу земства, голосу губернских и уездных предводителей, которые являлись с докладами. Я думаю, что в этом случае в деле Маклакова сыграли очень крупную роль некоторые члены правительства. Я боюсь назвать точно, кто именно, но я об этом знаю, так как мне лично приходилось говорить со многими, с Игнатьевым, с Сазоновым, с Кривошеиным, и все относительно политики Маклакова. Все они были одного мнения с нами,

Председатель. — Может быть, вы, как товарищ министра внутренних дел, несколько ближе изложите нам обстоятельства выхода в отставку министра внутренних дел кн. Щербатова?

Кн. Волконский. — Это довольно неясная страница. Я в этот момент был единственный раз в отпуску, на две недели, и просил кн. Щербатова, в случае чего, сообщить мне в деревню. Проездом уже из деревни в Петроград, утром, в Москве, когда я еще не читал газет, мне кто-то говорит: «Поздравляю вас с новым [136]министром». Я говорю: «Быть не может, потому что только сегодня выехал из деревни, и у меня никаких сведений не было, а Щербатов дал слово телеграфировать». Смотрю, действительно портрет А. Н. Хвостова. Приехав, пошел к кн. Щербатову и говорю: «Что же вы мне не дали знать?», он говорит: «Я и сам, в сущности, не знал». Какие причины были, прямо, не знаю. Думаю, он и сам не знал определенно.

Председатель. — Во всяком случае ему предложили передать портфель А. Н. Хвостову.

Кн. Волконский. — Он сам несколько раз просил, в случае малейшего колебания, его освободить.

Председатель. — Вы не можете объяснить, почему колебания наступили как раз в этот момент, не можете связать это с определенной политической борьбой?

Кн. Волконский. — Не могу.

Председатель. — Под каким знаком проходил и получил портфель А. Н. Хвостов, как это представлялось президиуму Думы?

Кн. Волконский. — Когда А. Н. Хвостов был назначен, я приехал в Петроград и поехал к нему просить освободить меня от поста товарища министра; я говорю ему: «Очевидно, у вас есть кто-нибудь другой», а он говорит: «Очень прошу вас остаться до 1-го января». Он, кажется, в сентябре был назначен. Я говорю: «Хорошо, но имейте в виду, я член Государственной Думы и не могу этого упускать из вида». Хвостова я лично совсем не знал и никогда с ним никаких дел не имел.

Председатель. — Разве вы не были товарищами по фракции?

Кн. Волконский. — Я ни в какой фракции не был, у меня даже в справочнике написано: «вне фракции».

Председатель. — Потом вы в какую фракцию вступили?

Кн. Волконский. — Ни в какую.

Председатель. — А. Н. Хвостов принадлежал к крайним правым?

Кн. Волконский. — Да. Первое время, когда я поступил, я был в той фракции, которая теперь называется «националистами», а потом я стал в центр, где был В. Н. Львов, но в списках не числился. А. Н. Хвостова я не знал, познакомился с ним, когда он был выбран в 4-ю Государственную Думу, и, кажется, только один раз с ним говорил. А когда он был министром, я виделся с ним всего 5—6 раз.

Председатель. — В Думе полагали, что Хвостов получил власть через Распутина?

Кн. Волконский. — Точно я этого не знаю, потому и обвинений этих делать не могу, но разговоры были.

Председатель. — Как объяснял себе президиум Думы назначение Белецкого товарищем министра внутренних дел через два дня после назначения А. Н. Хвостова? [137]

Кн. Болконский. — Мнение о Белецком (должен сказать откровенно) было первоначально такое, что это человек очень умный и очень знающий. Я изменил свое мнение о нем гораздо позже. Почему он был назначен и кем назначен, какими ходами — я не знаю. Но от А. Н. Хвостова я узнал об этом, кажется, через неделю после того, как он был назначен. Он говорит: «Я взял товарища министра по делам полиции, Белецкого». Недели через две у меня начали появляться другие мысли по поводу Белецкого.

Председатель. — Относительно его ума и знаний или в другом отношении?

Кн. Волконский. — Нет, просто прежде человек мне казался — ничего себе: знающий, умный, а потом я стал относиться несколько подозрительно.

Председатель. — Почему? Вероятно, у вас были данные для перемены отношений к вашему сотоварищу по министерству?

Кн. Волконский. — Он моим товарищем не был. По личному впечатлению и по разговорам, которые велись кругом: знакомство с Бадмаевым и со всей этой кликой, — все это было мне поперек горла.

Председатель. — И с Распутиным?

Кн. Волконский. — Говорят. Это я слышал потом от людей знающих, что отношения с Распутиным были. К сожалению, все это я узнал позже, когда ушел. Если бы знал это раньше, может быть, и отношения были бы иные.

Председатель. — Как президиум Думы объяснял себе замену Щегловитова Хвостовым?

Кн. Волконский. — Я думаю, что это было сделано под влиянием общественного мнения.

Председатель. — А через год замена Хвостова Макаровым?

Кн. Волконский. — Тут, я думаю, никто никаких объяснений дать не мог, хотя об этой штуке были разные толкования. Но по поводу назначения Макарова я слышал от юристов: «Человек порядочный, пускай будет».

Председатель. — Ну, а политические причины этой замены какие?

Кн. Волконский. — Логических объяснений, я думаю, нет, никто не задавался исканием этих объяснений.

Председатель. — Но иногда и без исканий эти причины прямо лезут в политический центр, каким являлся президиум Государственной Думы.

Кн. Волконский. — Я этих причин не улавливал и об этом не слышал.

Председатель. — Князь, позвольте задать вам один вопрос: разве президиум Думы не ставил этого в зависимость от отношения Хвостова к делу Сухомлинова? [138]

Кн. Волконский. — Ах да, уборка Хвостова из-за дела Сухомлинова! Теперь вы мне напомнили. Намеки на это были, но так ли это, я не знаю. Не думаю.

Председатель. — Почему вы не думаете?

Кн. Волконский. — Потому что данных никаких нет, ведь это все-таки обвинение.

Председатель. — Из крупных политических событий того времени в январе 1916 года можно отметить замену Горемыкина Штюрмером. Как объяснялась у вас в президиуме эта замена?

Кн. Волконский. — В то время в президиуме я уже не был, так что разговоров этих не мог знать.

Председатель. — А в Думе среди ваших ближайших друзей как к этому относились?

Кн. Волконский. — Назначение Штюрмера на меня наводило ужас, скажу откровенно. Я находил тогда, что Штюрмер столько же подходящ, сколько я не знаю кто. Почему Штюрмер мог быть председателем совета министров, я этого не могу понять. Я думаю, что одни удивлялись мирно, другие удивлялись с ужасом. Я удивлялся с ужасом.

Председатель. — Вам это представлялось случайностью? Вам казалось, что среди политических течений нет отгадки? Ведь вы были в Думе, Дума — орган государственной власти, центр политической жизни страны. Мне кажется, некоторое политическое объяснение вы этому давали?

Кн. Волконский. — В этот момент я не мог учесть того, что делалось в Думе, так как ни в Думе, ни в президиуме я уже не состоял. Я был товарищем министра внутренних дел.

Председатель. — Тогда с правительственной точки зрения?

Кн. Волконский. — Никто определенно ничего не понимал; почему он был назначен, никто не знал. Мне приходилось встречаться с людьми из Думы, со всевозможными обществами России, с земством, и никто этого объяснить не мог.

Председатель. — А когда, с 3-го марта, Штюрмер сделался министром внутренних дел, как вы объясняли себе это назначение и что нового внесла в министерство внутренних дел эта перемена?

Кн. Волконский. — Обо всех этих переменах в министерстве я сказал в виде шутки, что около моего кабинета надо было вывесить объявление «Пикадилли» — «по субботам новая программа», — в самом деле так было — не успеет человек усесться, как уже новая программа. Что внес Штюрмер? — Преследование таких-то, похваливание таких-то. Министерство внутренних дел я тогда считал наиразвалившимся, это было что-то невероятное. Никто ничего установить не поспевал. Щербатов совершенно ведомства не знал, к администрации готов не был, пробыл всего-на-всего 2 месяца и ушел, не успев ничего сделать, даже познакомиться [139]не успел. Затем был А. Н. Хвостов, который, я не знаю, что он делал.

Председатель. — Может быть, он ничего не делал?

Кн. Волконский. — У меня с ним даже разговоров не было. Затем идет Штюрмер, который ни с кем не говорил, все делал в секрете. Затем было действительно два светлых месяца — Александр Хвостов: общая работа, общее желание делать дело, но это продолжалось всего полтора месяца, и опять-таки никакой программы он не успел пустить в ход. Так что, в сущности, за эти полтора года я исстрадался и даже подойти к тому, что хотелось сделать, не успел. Почему А. Н. Хвостов был назначен, я не знаю; почему после него был Штюрмер, — опять никто объяснить не может; почему после Штюрмера оказался Александр Хвостов, диаметральная его противоположность, — тоже неизвестно. По поводу Протопопова можно было найти объяснение: тут возвращение к тем принципам, которые существовали при назначении кн. Щербатова: общественный деятель, предводитель дворянства, член Государственной Думы и товарищ председателя Государственной Думы.

Председатель. — Князь, так можно объяснять, но фактически это объяснялось иначе.

Кн. Волконский. — Это объяснение было сделано после посещения ставки, после возвращения из-за границы, — это я знаю.

Председатель. — Разве вам и доныне неизвестны те пружины, которые были пущены в ход для назначения Протопопова?

Кн. Волконский. — Даю вам честное слово, что я не знаю. Разговор был, что будто Распутин, но, честное слово, я этого не знаю.

Председатель. — А новые перемены — замена Штюрмера Треповым на посту председателя совета министров? Это на каких основаниях было сделано?

Кн. Волконский. — Я не знаю. Думаю, что уборка Штюрмера была сделана под влиянием общественного мнения. Должен сказать, что во всех этих уборках Дума имела большое влияние.

Председатель. — Так что в замене Протопоповым Хвостова тоже играла роль общественность?

Кн. Волконский. — Я говорю об уборках министров, а не о назначении.

Председатель. — А декабрьские перемены: Добровольский вместо Макарова, кн. Голицын вместо Трепова — чем вы объясняли это?

Кн. Волконский. — В этот момент я был очень далек от всего, потому что тут был мой собственный уход.

Председатель. — Вы ушли 3 января?

Кн. Волконский. — 23 декабря я подал в отставку, а что я ухожу — мне было известно с 18 ноября; так что тут я ничего сказать не могу. [140]

Председатель. — Если «темные силы», т.-е. безответственные влияния были далеки от вас (лично они всегда были от вас далеки — я не об этом говорю), то в качестве движущих пружин разве не проявляли они свои действия на ваших сотоварищах по Думе, по министерству, по кабинету, хотя бы в последние месяцы 1916 года?

Кн. Волконский. — Об этом я могу говорить только по слухам, лично у меня никаких документов нет. Были у них эти разговоры с Григорием и Бадмаевым или не были, я не знаю.

Председатель. — Но вы сами до некоторой степени документ, вы сами живой свидетель.

Кн. Волконский. — Я был бы свидетелем, если бы видел и слышал, но этого ни разу не было. Единственный случай, на который я могу указать, это дело вице-директора департамента духовных дел Драгомирецкого. Это уже определенный факт.

Председатель. — Тут кн. Андроников?

Кн. Волконский. — Да, и вся эта клика.

Председатель. — И этот человек был назначен?

Кн. Волконский. — Не то что назначен, а потом, когда велено было его уволить, это увольнение очень долго тянули, все смягчали: «уволить не совсем», «предоставить такое-то место», все в этом духе. По поводу этих увольнений и назначений мне вспомнилось одно назначение в сенат. Был маленький чиновник, которого я хотел назначить на пост вице-директора департамента духовных дел, некто Петров. Этот Петров был преподавателем у наследника, очень хороший и порядочный человек. Его родной брат, служивший в департаменте духовных дел, как-то в разговоре упомянув о нем, сказал, что он находится в очень тяжелом положении, без места: нельзя ли ему помочь, и при этом он написал, какие имеются места, и подал записку. Но, очевидно, как-нибудь в разговоре, при докладе его величеству, он упомянул, между прочим, и сенат, и, как в таких случаях бывало, — последовал ответ: «Ну, хорошо». О назначении Петрова, которого я думал облагодетельствовать, делая его вице-директором департамента[2], была подана записка. Было это, помнится, при Протопопове; когда я сказал ему про Петрова, он говорит: «Нет, этого нельзя; его приказано сделать сенатором». А накануне Петров уже у меня был, и я говорил ему: «Я приготовил вам место, как раз для вас подходящее, вот такое-то». Он отвечает: «Очень благодарен, но дело в том, что мне уже обещано сенаторство». — «В таком случае, — до-свиданья». Проходит еще несколько дней, он опять ко мне является. Я спрашиваю его: «Зачем, в сущности, вы ко мне пришли?» Тогда он тоже обращается ко мне с вопросом: «Вы кажется чем-то недовольны? Верно по поводу моего назначения?» Я говорю: «Да, по поводу назначения». — «А что?» — «Более, чем недоволен». Он говорит: «Такая милость, в чем же дело?» Я отвечаю: «Вы, который всегда выставляли себя таким преданным, что вы [141]делаете? Вы не имеете ни малейшего права на сенаторское место и все-таки принимаете его, возбуждаете зависть и совершенно нормальное недовольство тех, кого вы хотите обвинять в фаворитизме. Вы приняли сенаторское место, получив его нехорошим способом, и мое отношение к этому отрицательное».

Председатель. — Что же, он получил это место?

Кн. Волконский. — Указ был; не помню, был ли он объявлен, но министру юстиции было уже написано. На другой день я получаю от него письмо, которое меня в высшей степени тронуло. Я не стану говорить, что он писал, это дела не касается, но кончается оно так: «После моего разговора с вами я написал письмо и просил меня сенатором не делать». Я тоже ответил ему письмом, — просил извинения за резкость. Конечно, многое зависело от окружающей компании и вовсе не в том смысле, чтобы делать что-нибудь несправедливое, нехорошее, а окружающая клика действовала; пользовалась этими самыми «темными силами», которым то или другое назначение было нужно.

Председатель. — А третьим лицом являлся тот или другой министр, который склонял свой слух…

Кн. Волконский. — Да, который склонял свой слух к этим темным силам, а до верха это даже и не доходило.

Иванов. — Мне, князь Владимир Михайлович, хотелось бы выяснить один вопрос. 30 марта 1915 года вы были назначены заведующим делами о беженцах?

Кн. Волконский. — Я заменял тогда министра. Это было временно. Ознакомившись с делами о беженцах, я просил, чтобы меня избавили и назначили для этого специальное лицо.

Иванов. — При вас был циркуляр Хвостова, радикально изменявший закон, проведенный 30 сентября через законодательные учреждения, закон о беженцах? Здесь попечение о беженцах предоставлялось земским и городским самоуправлениям, а Хвостов подчинил это дело губернаторам. Вы принимали в этом участие? При вас это происходило?

Кн. Волконский. — Не помню. Может быть, да, может быть, нет, боюсь сказать.

Председатель. — Князь, вы вероятно это помните. У вас с Протопоповым был обмен письмами. Ваше письмо было напечатано. В этом письме вы, кажется, высказывали точку зрения, близкую к отношению назначения этого Петрова.

Кн. Волконский. — Напечатано было так, но с Протопоповым мы обменялись письмами только перед уходом, когда я написал о причинах своего ухода.

Председатель. — Вы как мотивировали эту причину?

Кн. Волконский. — Считаю невозможным продолжать службу, когда все идет вразрез с общественными организациями, с земской Россией, Государственной Думой и государственным советом. [142]

Председатель. — Вам не приходилось высказываться вообще о холопстве власти?

Кн. Волконский. — С Протопоповым (это в моих первых показаниях написано) я советовал ему не опираться на записочки и не делать себе бумажного фундамента из получаемых записок.

Председатель. — Но в смысле вывода, в смысле общей формы вы не высказывались?

Кн. Волконский. — Я думаю, в каждом разговоре приходилось об этом упоминать. Это настолько естественно, что как-то и не помнишь.

Председатель. — Не известно ли вам чего-нибудь относительно 1.300.000 р., полученных в конце 1915 г. бывшим министром внутренних дел А. Н. Хвостовым?

Кн. Волконский. — По этому поводу могу сказать только следующее, что при назначении Алексея Хвостова министром внутренных дел товарищем министра, заведующим департаментом общих дел, был сенатор Бальц. Они с А. Н. и вели эти дела. И я слышал по этому поводу, что Александр Хвостов был в отчаянии от деятельности своего племянника. Затем, от Протопопова я слышал, что тут бог знает что было наделано: около миллиона неизвестных денег в бытность Хвостова и Белецкого было взято. Я теперь припоминаю, было именно так сказано.

Председатель. — Когда вам говорил Протопопов?

Кн. Волконский. — Протопопов мне это говорил, если не ошибаюсь, дня через 4 или 5 после своего назначения. Помню более точно, он мне сказал это минут через 10 после того, как вышел от него Хвостов. Они долго сидели и говорили. Тут и я приехал, и Протопопов сказал мне об этом.

Иванов. — Вы не знаете, на какой предмет эти деньги были взяты?

Кн. Волконский. — Этого я совершенно не знаю.


ПримечанияПравить

  1. «знаменитая фраза Маркова «красть нельзя» — после этого знаменитая забастовка правительства, переставшего ездить в Думу» в мае 1913 г. Марков 2-й, обращаясь к министерской ложе, бросил фразу: «красть нельзя», после чего все министры, с Коковцовым во главе, перестали посещать Думу до 1 ноября того же года, когда М. принес извинения, и инцидент был признан исчерпанным.
  2. «Был маленький чиновник, которого я хотел назначить на пост вице-дир. д-та дух. дел, некто Петров. Этот Петров был преподавателем у наследника… Его родной брат, служивший в д-те дух. дел., как-то в разговоре, упомянув о нем…, подал записку… О назначении Петрова, которого я думал облагодетельствовать, делая его вице-директором…» и т. д. Волконский несколько путает. А. В. Петров был не «маленьким чьновником», а членом сов. м-ра вн. дел, проведшим всю свою службу в д-те дух. дел, где долгое время был нач. катол. отд. и где приобрел репутац. очень знающего и способного чиновника, в виду чего и отнюдь не с целью его облагодетельствовать, возникла мысль о назначении его вице-дир. этого д-та. Преподават. у наследника был не он, а его брат, П. В. Петров, исходатайствовавший ему назначение в сенат, что, по тогдашним чиновным обычаям, представлялось, действительно, несколько исключительным назначением, так как члены сов. м-ров обычно не назначались прямо сенаторами.