Падение царского режима. Том 6/Допрос А. А. Рейнбота (Резвого), 17 июля 1917 г.

Падение царского режима. Том 6
 : Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства
 — Допрос А. А. Рейнбота (Резвого), 17 июля 1917 г.
автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1926. — Т. 6.


[120]
LXVII.
ДОПРОС А. А. РЕЙНБОТА (РЕЗВОГО).
17 июля 1917 года.

Содержание: О московском «союзе истинно-русских» и его союзе с охранным отделением. О покушении на Витте и убийстве Иоллоса. О съезде союза русского народа. О провокации, в частности, о Жученко. Об аресте Фрумкиной. Вопрос о допустимости участия секретных сотрудников в организации убийства. Расследование покушения на Витте.

Председатель. — Анатолий Анатолиевич, вы изволили быть московским градоначальником по какое время?

Рейнбот. — Я был назначен в январе 1906 г. и был по конец ноября 1907 г. Я даже точно скажу число: я подал рапорт об отчислении 29 ноября 1907 г.

Председатель. — Мы имеем к вам два вопроса. Позвольте начать с более специального: что вам известно о прикосновенности или об участии московского охранного отделения и некоторых лиц, которые стояли во главе охранного отделения, — в деятельности «союза русского народа» и, в частности, в террористической деятельности этой организации?

Рейнбот. — Собственно говоря, о «союзе», как таковом, я не могу дать вам никаких указаний, в том смысле, что охранное отделение шло с ним в каком-нибудь контакте… Но до меня доходили слухи о том, что некоторые лица из московского «союза» якобы участвовали в охране лично меня, ген. Гершельмана, адмирала Дубасова. Затем я знаю, что он имел соприкосновение с петроградским союзом, с доктором Дубровиным, с фон-дер-Лауницом… Затем являлся лично ко мне, кажется, Торопов и говорил: «Мы знаем такую-то бомбовую мастерскую…». Я на это говорил: «Отправляйтесь в охранное отделение, так как это меня не касается…». Могу сказать относительно гр. Буксгевдена, который состоял чиновником особых поручений при ген.-губернаторе, что он очень активно шел всегда за указанием различных сведений, за организацией охраны… Кроме того, я имел сведения об одном лице, именно о Богданове, который был [121]впоследствии убит на кладбище на Выборгской стороне и который состоял управляющим при гр. Буксгевдене. Затем, я слышал кое-что лично от гр. С. Ю. Витте, который, как вам, вероятно, не безызвестно, производил дознание частным образом о покушении, которое было произведено на него: так он говорил мне, что якобы Буксгевден замешан в эту историю… Потом — еще относительно Буксгевдена: когда был убит в Москве Иоллос, который был, кажется, членом редакции, то мною были получены сведения относительно того, что это организовано будто бы Богдановым, который служил у гр. Буксгевдена в качестве управляющего… Гр. Витте говорил, что этот Богданов был якобы секретным сотрудником охранного отделения петроградского, но не московского. Витте показал свою переписку со Столыпиным, по поводу покушения на него, и там эти фамилии фигурировали: Богданов и Буксгевден. Затем, сейчас мне вспоминается такой факт: когда было убийство Иоллоса, я был в Петрограде, и так как я всегда был страшный враг убийств — и справа и, конечно, слева — и так как мне казалось, что тут что-то неладное, то я сейчас же послал г-же Иоллос сочувственную телеграмму; а приехав в Москву, потребовал от начальника охранного отделения Климовича самого строжайшего расследования. Я очень интересовался этим, делом и меня это страшно возмущало… На моей памяти было несколько таких фактов: убийство Герценштейна, покушение на гр. Витте, и, наконец, убийство Иоллоса… Я, может быть, несвязно рассказываю, но я это делаю, чтобы не забыть некоторые подробности… По делу Герценштейна мне пришлось производить некоторые расследования, так как сведения об убийстве появились накануне самого убийства. По этому делу было произведено дознание, и в департаменте полиции должен был сохраниться протокол этого дознания. Черновик же есть у меня дома и, если бы вам понадобилось, я бы мог его дать… У меня на этой почве со Столыпиным были очень крупные недоразумения и кончилось большой травлей. По этому вопросу мы с ним совсем разошлись.

Председатель. — Пожалуйста, изложите дело по существу…

Рейнбот. — Наблюдал за этим делом прокурор Арнольд. И тогда выяснилось, что Богданов жил по паспорту, — сейчас боюсь сказать, какому, но этот паспорт был получен в одном из пригородных участков, кажется, в Симоновском участке… Этот паспорт был передан в охранное отделение и из охранного отделения передан Богданову: в этот момент меня это нисколько не удивило, потому что иногда сотрудникам давали паспорта, а ему под его собственной фамилией было неудобно ездить… Я знаю, что прокурор Арнольд добивался узнать, каким образом этот паспорт попал в охранное отделение и, затем, как он попал к Богданову… Потом, когда получились сведения об убийстве Богданова, то, я помню, ко мне пришел Климович, очень взволнованный, [122]и говорит: «Я от вас не могу скрыть, что я лично этот паспорт передал»… Я спрашиваю: «Для чего же вы это сделали? Вы знаете, что это служащий Буксгевдена?» Он говорит: «Под его фамилией нельзя было, я и дал паспорт»… А взволновался он потому, что, кажется, в «Петроградской газете» появились сведения со всеми номерами телефонов, которые нашлись в кармане Богданова, и были секретные телефоны, которые могло получить только лицо, бывшее в соприкосновении с охранным отделением… Тогда я Климовичу сказал: «Я требую, чтобы Арнольду было сообщено, каким образом все было, и если тут явится вопрос о каких-нибудь провокационных убийствах, то я, — имейте в виду, — вас не пощажу!»… Вскоре пришел вопрос из министерства, насколько справедливы сведения, которые появились в газетах? Была исповедь убийцы Федорова. Я этим очень встревожился: все это составило картину — что что-то не ладно… Я доложил Гершельману. Гершельман рассердился и говорит: «Вы не понимаете!»… Я говорю: «Я покрывать не буду!»… В департаменте полиции должен быть мой рапорт: там должна быть моя собственная приписка, что, по-моему мнению, слухи, появившиеся в газетах, имеют основание… Тогда я лично докладывал Столыпину о необходимости расследования, — насколько здесь причастен или не причастен Буксгевден и компания…

Председатель. — Вы изволили уйти с поста московского градоначальника в ноябре. Что группа союза русского народа и, в частности, ее боевая дружина, существовали в момент вашего ухода?

Рейнбот. — Относительно боевой дружины я совершенно не знаю. Я слышал от фон-дер-Лауница, что у него в Петрограде была боевая дружина, якобы, на Путиловском заводе… Но я не допускал никаких боевых дружин и, если они существовали, то — в тайне от меня. Как я лично к этому относился? — я скажу: меня как-то зондировали, как я к этим убийствам отношусь и как, вообще, отношусь к убийствам справа… Я сказал, что в законе не предусмотрены ни правые, ни левые убийства, а предусмотрены просто убийства, и, следовательно, будет ли оно справа или слева, — оно совершенно одинаково карается законом! Кстати, в одной газетной заметке этот разговор приписывается Климовичу… Я не помню, с кем был, но могу утверждать, что это было не с Климовичем: он меня бы никогда не спросил! У меня был взят человек, который шел против провокаторских выступлений, Н. А. Макаров, который ушел из департамента полиции именно потому, что он совершенно разошелся с Рачковским по поводу его политики и по поводу погромных воззваний: я тогда переговорил с Дурново, и взял его, чтобы поставить розыскное дело в Москве без провокационных приемов. Категорически утверждаю, что мне неизвестно о существовании какой-нибудь боевой организации союза русского народа в Москве… Может быть, она [123]существовала, но я говорю: так как они знали мой взгляд, то они, может быть от меня скрывали…

Председатель. — Скажите, пожалуйста, ваша точка зрения по отношению к союзу русского народа была разделяема центром, т.-е. министерством внутренних дел, департаментом полиции и т. д.?

Рейнбот. — Как вам сказать? Как вам известно, я с Петром Аркадиевичем очень разошелся по многим взглядам — и именно, по поводу этих политических партий, — потому что я считал, что я не могу опираться ни на союз русского народа, ни на кого: я должен опираться только на закон! И ко мне из партии союза русского народа так же ходили, как ходили с.-р. или с.-д. Так что единственный только раз, я помню, мне пришлось несколько, собственно говоря, политиканствовать: это, когда вопрос шел о выборах в Гос. Думу (я, так сказать, отвечаю вам на вопрос). Мне пришлось по поручению П. А. составлять блок союза русского народа с октябристами и сводить у себя в доме двух представителей — союза русского народа и — октябристов. Вот единственно, собственно говоря, что было…

Председатель.-—Т.-е. кого: А. И. Гучкова и…?

Рейнбот. — Если можно, я просил бы фамилий не называть…

Председатель. — Здесь их называют.

Рейнбот. — Мне не хотелось… Но, если требуется, я могу: протоиерей Восторгов и А. И. Гучков.

Председатель. — Второй вопрос заключается вот в чем: что вам известно о провокации?

Рейнбот. — Видите, относительно союза русского народа я помню очень характерный эпизод. Это было на Пасхе 1907 г. Был разрешен всероссийский съезд союза русского народа и одновременно, тогда же был разрешен (несмотря на мой личный протест против этого) Пироговский съезд: — как вам известно — два съезда, совершенно диаметрально - противоположных по своему политическому направлению! И вот, на этом съезде союза русского народа неистовствовал тогда Илиодор, который дошел, в конце-концов до того, что начал ругать губернаторов чуть ли не площадными словами… И лично мне пришлось вести большую борьбу с Гершельманом, чтобы не допустить каких-либо шествий со знаменами, потому что я считал — особенно в такие тревожные дни — такие шествия недопустимыми… Если допустить шествия союза русского народа, то отчего же не допустить и шествия других партий, которые тогда считались легальными? .. И тогда, со стороны Столыпина, была одобрена такая точка зрения, которая, правда, послужила порчею моих отношений с Гершельманом… Но Столыпин одобрил тогда мою точку зрения.

Председатель. — Что вам известно, по вашей должности московского градоначальника, — о провокации, о провокационных [124]убийствах, может быть, отчасти об Азефе и о точке зрения на провокацию департамента полиции и Столыпина?

Рейнбот. — Вот это такой… очень уж общий вопрос! Дело в том, что я могу только, так сказать, свои воспоминания по беседам со Столыпиным передать, относительно провокации, потому что лично мне на провокацию, собственно говоря, не пришлось так натолкнуться… Но мне было известно…

Председатель. — Позвольте, а разве вы не знаете Жученко? Ведь, Фрума Фрумкина на вас должна была покушаться, а ей карман пришивала Жученко!

Рейнбот. — Я хочу выяснить, что я понимал под провокацией. Я понимал под провокацией всегда вот что: например, одно время жандармские офицеры получали Владимирский крест за открытие типографий: и бывали случаи, — в лучшем виде! — что поставят типографию, сорганизуют, затем ее откроют и хвастаются, что они получили крест… Вот, как я считал, что такое, собственно, провокация… Но Жученко-Гернгросс была секретный сотрудник, шпион, которая доносила о готовящихся преступлениях…

Председатель. — Иногда, доносила после совершения преступления, принимая при этом участие в его организации…

Рейнбот. — Лично мне она два раза сохранила жизнь от Фрумы Фрумкиной, — потому что Фрума Фрумкина, как известно, два раза на меня покушалась, а Жученко меня предупредила… Это я вам скажу сейчас. Было убийство в университете и ограбление университетской кассы. Так как я всегда на похоронах бывал, то поехал и сюда на похороны убитого (было убийство околоточного). Покушаться должны были на меня, — об этом сказал Климович. Об агентуре я не знал — не знал, что Жученко-Гернгросс была: обо всем этом я узнал впоследствии, когда ушел, что была такая агентура женская… Я знал: какая-то есть; а какая? — меня совершенно не касалось, потому что это дело совершенно охранного отделения… Фамилии никогда не говорили, потому что фамилии прямо сообщались департаменту полиции. Это первое покушение на мою жизнь. А второй раз, она же должна была покушаться на меня в театре. И то же самое: меня Климович предупредил, чтобы я в театр не ехал, что он собирается арестовать ее там, при входе (это был какой-то торжественный спектакль)… Действительно, она была арестована при входе…

Председатель. — Мы здесь установили такую точку зрения, что провокация есть участие секретного сотрудника в активных действиях, т.-е. в преступлении, и одновременное состояние его на службе в охранном отделении, при чем это действие его может сводиться к участию в партийной организации или в отдельных актах, например, террористических. Ведь, вам известно, может быть, post factum, что было довольно легко открыть покушение на вас Фрумы Фрумкиной, так как Жученко даже сама пришивала [125]Фрумюиной карман, куда револьвер клала, отправляя ее в театр, и т. д.

Рейнбот. — Я говорю: это узнал по докладу Климовича… Вообще охранное отделение знало, что готовится такое-то покушение, например, на Гершельмана, что получены сведения от агентуры о том, что должны приехать такие-то и такие лица…

Председатель. — И это покушение происходило, кажется, тоже с участием Жученко, во-первых, и при косвенном участии Азефа, во-вторых…

Рейнбот. — Я должен сказать, повторяю, что я не знал, какая агентура… Я знал, что они ходят на какие-то свидания (потому что на конспиративных квартирах были свидания) и что есть целая система шпионажа, целая система — как они называли — этих сотрудников, попросту, шпионажа… И Климович мне все докладывал сведения: что вот готовится, положим, покушение на такого-то, что он поставил наружное наблюдение, собирает сведения и т. д. И затем, — арест или предупреждение тем или иным способом этого преступления… Но, конечно, возможно, — и не только возможно, а это было не иначе как если эта Жученко сама участвовала в этой штуке! Относительно Азефа скажу, что во время пребывания моего градоначальником я о нем ни разу ничего не знал…

Председатель. — И вы не знали о существовании Азефа?

Рейнбот. — Совершенно не знал.

Председатель. — Т.-е. о существовании секретного сотрудника в боевом центре партии с.-р.?

Рейнбот. — Совершенно не знал об Азефе. Я впервые узнал из газет, когда был запрос в Думе… Вообще, я от этого дела старался держаться дальше, потому что это дело их — покупать себе шпионов… А какой то шпион был — я не интересовался… Только, когда докладывали, я всегда требовал от них, чтобы давались основания для того или другого ареста, потому что нельзя так себе арестовать… Когда я приехал в Москву у меня сидело шесть тысяч, и когда я вызвал начальника охранного отделения, он мог поставить только скобку и написать: «по забастовке»! Нельзя держать людей под арестом за то, что они были — «по забастовке»… Я требовал: почему такой-то арестован?.. Но лично, кто из шпионов докладывал, я обыкновенно не знал. Я узнал об этой самой Жученко в самом конце службы в градоначальстве; а относительно Азефа, я повторяю, узнал только из газет, когда был запрос в Думе. Затем, позвольте еще: когда было покушение на меня на Тверской, то, должно быть, через неделю, через две, я из агентуры узнал, что покушение было при участии, кажется, Рысса. Потом, я знаю, этот самый Рысс покушался на Коттена в Париже… [126]

Председатель.— И оказался сотрудником охранного отделения.

Рейнбот. — Он поехал на свидание к нему туда именно как сотрудник охранного отделения.

Председатель. — Т.-е. Коттен поехал к нему?

Рейнбот. — Когда он к нему поехал, тот на него покушался; вероятно, он был разоблачен партией, и вот, чтобы реабилитировать себя…

Председатель. — Но послушайте: перед вами, перед министром, перед департаментом полиции вставал вопрос о допустимости участия секретных сотрудников в самой организацию убийства?

Рейнбот. — Безусловно, разговор был… Я лично сказал, что сотрудник участия ни в какой организации принимать не может. Это дело совести или, я бы сказал, вернее, дело его безнравственности — шпионить и доносить… Но допускать, чтобы он принимал участие!.. Я могу указать вам один факт, который, может быть, осветит перед вами мой личный взгляд на это дело. Был однажды вопрос относительно того, что один из сотрудников получил приказание перевезти бомбы… И вот был приказ тогда как-нибудь его отстранить, чтобы не было обвинения в том, что сотрудник участвует в подготовке убийства. Я не помню, это было покушение на какого-то губернатора…

Председатель. — Это, кажется, на Гершельмана.

Рейнбот. — Только не на Гершельмана: это куда-то в провинцию из центрального комитета, из Москвы, — куда-то везли бомбы, — так, я помню, Климович докладывал… Я говорю: «Пожалуйста, устройте так, чтобы сотрудник не участвовал!»… — Я считал, что сотрудник не может участвовать.

Председатель. — Вы не можете вспомнить из ваших докладов Столыпину что-либо, относящееся к этого рода политике?

Рейнбот. — Относительно Столыпина… Я знаю, он был недоволен моим взглядом на дело Иоллоса — это раз (я требовал, во что бы то ни стало дело вести самым энергичным образом, т.-е. расследование)… Затем, по поводу покушения на гр. Витте: Столыпин говорил таким образом, что Витте — сам на себя устроил…

Председатель. — А вы какое к этому имели отношение?

Рейнбот. — А просто шел разговор, что будто какой-то москвич участвует в этом деле, — что будто Богданов участвует там… Вот почему я и говорил со Столыпиным: я имел сведения, что будто Богданов участвует в этом деле… И потом, Витте не свой счет устроил расследование (это расследование вел Мануйлов). Когда они дошли до фамилии Богданова, я через Витте узнал об этой фамилии и говорил с Петром Аркадьевичем, — что это, собственно говоря, недопустимая вещь… Но мне сказали, что [127]я не понимаю, потому что тогда следователь точно установил, что это сделал сам гр. Витте…

Председатель. — Вы не знаете, где теперь находятся гр. Буксгевден?

Рейнбот. — Нет, не имею сведений…

Председатель. — Вы не помните его имя, отчество?

Рейнбот. — Нет, не помню.

Председатель. — В пределах этих общих вопросов вы сами, может быть, вспомните что-либо, сюда относящееся?..

Рейнбот. — Знаете: так трудно! — целый громадный период был…

Родичев. — Вы называли фамилию убитого Богданова, и говорили, что ему был дан паспорт. Сколько я помню, здесь в Петрограде произносилась фамилия Казанцева. Может быть, я путаю фамилии? Но помните, здесь, в Петрограде, Казанцев найден был? Я этот вопрос задал с тем, что, может быть, настоящая фамилия убитого была Богданов, а паспорт был ему выдан московским охранным отделением с фамилией Казанцева…

Рейнбот. — Я не могу точно ответить… Если бы я был предупрежден, я бы подготовил материал. Я только могу предложить сейчас Комиссии, что, если ей будет угодно, то у меня остались черновики в Москве, — и я могу вам их доставить…

Председатель. — Я прошу вас, если можно, доставить нам два документа: протокол дознания об убийстве Иоллоса и рапорт ваш с вашей заметкой.

Рейнбот. — Да! например, относительно Герценштейна: тогда была возмутительная вещь… Появились сведения накануне убийства в газетах, и я поручил производство этого расследования не охранному отделению, а поручил непосредственно Макарову. Макаров являлся в роли следователя, а я — наблюдающего за следствием…

Председатель. — А что вас заставило так сделать?

Рейнбот. — До меня доходили, слухи, что тут далеко не ладно.

Председатель. — В смысле охранного отделения?

Рейнбот. — Нет, не в смысле охранного отделения, а в смысле того, чтобы не было, как тогда, — помните? погромные воззвания Комиссарова… Мне хотелось искоренить это в Москве. Тогда вызывался Оловенников, и пришлось его, в конце концов, одного допросить… (Оловянников был редактором газеты «Вече».) И он тогда признался, что у них намечен целый ряд лиц к убийству… Я обо всем сейчас же сообщил Петру Аркадьевичу.

Председатель. — На этом мы сегодня кончим.