Сахалин (Дорошевич)/Наряд/ДО

Yat-round-icon1.jpg

Сахалинъ (Каторга) — Нарядъ
авторъ Власъ Михайловичъ Дорошевичъ
Опубл.: 1903. Источникъ: Дорошевичъ В. М. I // Сахалинъ. — М.: Товарищество И. Д. Сытина, 1903. — С. 32. Сахалин (Дорошевич)/Наряд/ДО въ новой орѳографіи


Тюремная канцелярія. Обстановка обыкновеннаго участка. Темновато и грязно.

Писаря изъ каторжныхъ скрипятъ перьями, пишутъ, переписываютъ безконечныя на Сахалинѣ бумаги: рапорты, отношенія, доношенія, записи, выписи, переписи.

При выходѣ смотрителя тюрьмы, всѣ встаютъ и кланяются.

Старшій надзиратель подаетъ смотрителю готовое уже распредѣленіе на завтра каторжныхъ по работамъ.

— На разгрузку парохода столько-то. На плотничьи работы столько-то. На таску дровъ, бревнотасковъ… Въ мастерскія… Вотъ что, паря, тутъ Иксъ Игрековичъ Дзэтъ просилъ ему людей прислать, огородъ перекопать.

— Людей нѣтъ, ваше высокоблагородіе. Люди всѣ въ расходѣ.

— Ничего. Пошли 6 человѣкъ. Показать ихъ на плотничьихъ работахъ. Да, еще Альфа Омеговна просила ей двоихъ прислать. Отказать невозможно. А тутъ этотъ контроль теперь во все суется: покажи ему учетъ людей. Просто, хоть разорвись! Ну, да ладно, — пошли ей двоихъ, изъ тѣхъ, что на разгрузку назначены…

«Нарядъ» конченъ.

Начинается пріемъ надзирателей.

— Тебѣ что?

— Ивановъ, ваше высокоблагородіе, очень грубитъ. Ты ему слово, онъ тебѣ десять. Ругается, срамитъ!

— Въ карцеръ его. На три дня на хлѣбъ и на воду. Тебѣ?

— Петровъ опять буянитъ.

— Въ карцеръ! Всѣ?

— Такъ точно, всѣ-съ.

— Зови рабочихъ.

Входитъ толпа каторжныхъ, кланяются, останавливаются у двери. Среди нихъ одинъ въ кандалахъ.

— Ты что?

— Подслѣдственный. Приговоръ что ли объявлять звали.

— А! Ступай вонъ къ писарю. Васильевъ, прочитай ему приговоръ.

Писарь встаетъ и наскоро читаетъ, бормочетъ приговоръ.

— Приамурскій областной судъ… Принимая во вниманіе… самовольную отлучку… съ продолженіемъ срока… на 10 лѣтъ! — мелькаютъ слова. — Грамотный?

— Такъ точно, грамотный!

— Распишись.

Кандальный такъ же лѣниво, равнодушно какъ и слушалъ, расписывается въ томъ, что ему прибавили 10 лѣтъ каторги.

Словно не о немъ идетъ и рѣчь.

— Уходить можно? — угрюмо спрашиваетъ кандальный.

— Можешь. Иди.

— Опять убѣжитъ, бестія! — замѣчаетъ смотритель.


Александровская тюрьма.

По правиламъ каторги, «порядочный» каторжникъ всякій приговоръ долженъ выслушивать спокойно, равнодушно, словно не о немъ идетъ рѣчь. Не показывая ни малѣйшаго волненія. Это считается «хорошимъ тономъ». Въ случаѣ особенно тяжкаго приговора, каторга разрѣшаетъ, пожалуй, выругать судъ. Но всякое «жалостливое» слово вызвало бы презрѣніе у каторги. Вотъ откуда это «равнодушіе» къ приговорамъ. Въ сущности же, эти продленія срока за «отлучки» ихъ сильно волнуютъ и мучатъ, кажутся имъ черезчуръ суровыми и несправедливыми. «3а 7 денъ, — да 10 лѣтъ!» Я самъ видалъ каторжника, только что преспокойно выслушавшаго приговоръ на 15 лѣтъ прибавки. Разговаривая вдвоемъ, безъ свидѣтелей, онъ безъ слезъ говорить не могъ объ этомъ приговорѣ: «Погибшій я теперь человѣкъ! Что жъ мнѣ остается теперь дѣлать? Навѣки ужъ теперь». И столько горя слышалось въ тонѣ «канальи», который и «глазомъ не моргнетъ», слушая приговоръ.


— Тутъ еще приговоръ есть. Ѳедоръ Непомнящій кто?

— Я! — отзывается подслѣповатый мужиченка.

— Ты хлопоталъ объ открытіи родословія?

— Такъ точно.

— Ну, такъ слушай!

Писарь опять начинаетъ бормотать приговоръ.

— Областной судъ… заявленія Ѳедора Непомнящаго… осужденнаго на четыре года за бродяжество… признать его ссыльно-поселенцемъ такимъ-то… принимая во вниманіе несходство примѣтъ… глаза у Ѳедора Непомнящаго значатся голубые… а у ссыльно-поселенца сѣрые… носъ большой… постановилъ отклонить… Слышалъ, отказано?

— Носомъ, стало-быть, не вышелъ? — горько улыбается Непомнящій. — Выходитъ теперь, что и я не я!..

— Грамотный?

— Такъ точно, грамотный. Только по вечерамъ писать не могу. Куриная слѣпота у меня. Меня и сюда-то привели.

— Ну, ладно! Завтра подпишешь! Ступай.

— Стало-быть, опять въ тюрьму?

— Стало-быть!

— Эхъ, Господи! — хочетъ что-то сказать Непомнящій, но удерживается, безнадежно машетъ рукой и медленно, походкой слѣпого, идетъ къ толпѣ каторжныхъ.

Ни на кого ни приговоръ ни восклицаніе не производятъ никакого впечатлѣнія. На каторгѣ «каждому — до себя».

— Вы что? — обращается смотритель къ толпѣ каторжныхъ.

— Срокъ окончили.

— А? На поселеніе выходите? Ну, паря, до свиданья. Желаю вамъ. Смотрите, ведите себя чисто. Не то опять сюда попадете.

— Покорнѣйше благодаримъ! — кланяются покончившіе свой срокъ каторжане.

— Опять половина скоро въ тюрьму попадетъ! — успокоиваетъ меня смотритель. — Тебѣ чего?

Толпа разошлась. Передъ столомъ стоитъ одинъ мужиченка.

— Строкъ кончилъ сегодня, ваше высокоблагородіе. Да не отпущаютъ меня. Съ топоромъ у меня…

— Топоръ у него пропалъ казенный, — объясняетъ старшій надзиратель.

— Пропилъ, паря?

— Никакъ нѣтъ. Я не пью.

— Не пьетъ онъ! — какъ эхо, подтверждаетъ и надзиратель.

— Украли у меня топоръ-отъ.

— Кто же укралъ? Вѣдь знаешь, небось?

Мужиченка чешетъ въ затылкѣ.

Арестантскія работы. Составленіе плотовъ.

— Нешто я могу сказать, кто. Сами знаете, ваше высокоблагородіе, что за это бываетъ, кто говоритъ.

— Вѣдь вотъ народецъ, я вамъ доложу! — со злостью говоритъ смотритель, — воровать другъ у друга — воруютъ, а сказать — не смѣй! Что жъ, братъ, не хочешь говорить, — и сиди, пока казенный топоръ не найдется. Большой срокъ-то у тебя былъ?

— Десять годовъ!

— Позвольте доложить, — вступается кто-то изъ писарей, — деньги тутъ у него есть заработанныя, немного. Вычесть, можетъ, за топоръ можно.

— Такъ точно, есть, есть деньги! — какъ за соломинку утопающій хватается мужиченка.

На лицѣ радость, надежда.

— Ну, ладно! Такъ и быть. Зачтите за топоръ. Освободить его! Ступай, чортъ съ тобой!

— Покорнѣйше благодаримъ, ваше высокоблагородіе!

И «напутствованный» такимъ образомъ мужиченка идетъ «вести новую жизнь».

Его мѣсто передъ столомъ занимаетъ каторжникъ въ изорванномъ бушлатѣ, разорванной рубахѣ, съ подбитой физіономіей.

— Ваше высокоблагородіе! Явите начальническую милость! Не дайте погибнуть! — не говоритъ, а прямо вопіетъ онъ.

— Что съ нимъ такое?

— Опять побили его! — докладываетъ старшій надзиратель.

— Вотъ не угодно ли? — обращается ко мнѣ смотритель. — Что мнѣ съ нимъ дѣлать, — куда ни переведу, вездѣ его бьютъ. Прямо смертнымъ боемъ бьютъ.

— Такъ точно! — подтверждаетъ и надзиратель. — Въ карцеръ, какъ вы изволили приказать, въ общій сажалъ, будто бы за провинность[1]. Не повѣрили, — и тамъ избили. На работы ужъ не гоняю. Того и гляди, — совсѣмъ пришьютъ.

Человѣкъ, заслужившій такую злобу каторги, заподозрѣнъ ею въ томъ, что донесъ, гдѣ скрылись двое бѣглыхъ.

— А полезный человѣкъ былъ! — потихоньку сообщаетъ мнѣ смотритель. — Черезъ него я узнавалъ все, что дѣлается въ тюрьмѣ.

И вотъ теперь этотъ «полезный человѣкъ» стоялъ передъ нами избитый, безпомощный, отчаявшійся въ своей участи.

Каторга его бьетъ. Тѣ, кому онъ былъ полезенъ, — что они могутъ подѣлать съ освирѣпѣвшей, остервенившейся каторгой?

— Наказывай ихъ, пожалуй! А они еще сильнѣе его бить начнутъ. Уходятъ еще совсѣмъ!

— И уходятъ, ваше высокоблагородіе, — тоскливо говоритъ доносчикъ, — безпремѣнно они меня уходятъ.

— Да хоть кто билъ-то тебя, скажи? Зачинщикъ-то кто, по крайней мѣрѣ?

— Помилуйте, ваше высокоблагородіе, — да развѣ я смѣю сказать? Будетъ! Довольно ужъ! Да мнѣ тогда одного дня не жить. Совсѣмъ убьютъ.

Бревнотаски.

— Вотъ видите, вотъ видите! Какіе нравы! Какіе порядки! Что жъ мнѣ дѣлать съ тобой, паря?

— Ваше высокоблагородіе! — и несчастный обнаруживаетъ желаніе кинуться въ ноги.

— Не надо, не надо.

— Переведите меня куда ни на есть отсюда. Хоть въ тайгу, хоть на Охотскій берегъ пошлите. Нѣтъ моей моченьки побои эти неистовые терпѣть. Косточки живой нѣтъ. Лечь, сѣсть не могу. Все у меня отбили. Ваше высокоблагородіе, руки я на себя наложу!

Въ голосѣ его звучитъ отчаяніе, и, дѣйствительно, рѣшимость пойти на все, на что угодно.

Смотритель задумывается.

— Ладно! Отправить его завтра во 2-й участокъ. Дрова изъ тайги будешь таскать.

Это одна изъ самыхъ тяжелыхъ работъ, — но несчастный радъ и ей, какъ празднику, какъ избавленью.

— Покорнѣйше васъ благодарю. Ваше высоко…

— Что еще?

— Дозвольте на эту ночь меня въ карцеръ одиночный посадить! Опять бить будутъ.

— Посадите! — смѣется смотритель.

— Покорнѣйше благодарю.

Вотъ человѣкъ, вотъ положеніе, — когда одиночный карцеръ, пугало каторги, и то кажется раемъ.

— Все?

— Такъ точно, все.

— Ну, теперь идемте въ тюрьму, на перекличку, молитву, — да и спать! Поздно сегодня люди спать лягутъ съ этой разгрузкой парохода! — глядитъ смотритель на часы. — Одиннадцать. А завтра въ четыре часа утра прошу на раскомандировку.

ПримѣчаніяПравить

  1. Это дѣлается часто; доносчиковъ, «для отвода глазъ», подвергаютъ наказанію, будто онъ въ немилости у смотрителя. Часто доносчики, заподозрѣнные каторгой, просятъ даже, чтобы ихъ подвергли тѣлесному наказанію, «а то убьютъ».