Чочара (Жаботинский)

Чочара : Рассказ
автор Владимир Евгеньевич Жаботинский (18801940)
Опубл.: газета «Одесский листок», 3.12.1898. Источник: Жаботинский (Зеэв) Владимир, СОЧИНЕНИЯ В ДЕВЯТИ ТОМАХ, ТОМ II, Минск, 2008, стр.88
 
Википроекты: Wikidata-logo.svg Данные


Третьего дня вечером нам, собравшимся по обыкновению в caffè Greco на via Condotti[1], было особенно скучно. Дождь хлестал упорнее, чем когда-либо. Кроме нас, в кафе никого не было.

Мы только что окончили разговор о натурщицах. Больше говорить было не о чем. Идти домой под проливным дождем тоже не хотелось…

Вдруг старший из художников, полуседой импрессионист М., поднял голову и проговорил:

— Я вам расскажу историю о натурщице — в этой истории я был одним из действующих лиц. Ладно? Мы сразу оживились. Александр принес кофе, мы уселись поудобнее; М. начал свой рассказ.

*  *  *

— Было это десять лет тому назад, здесь же, в Риме. Я задумал картину «Купающаяся Джульетта» и подыскивал подходящий оригинал. Это было трудно.

Дело не в том, конечно, что моя Джульетта должна была быть почти подростком. Дело в идее этой картины. Она должна была выражать полную, настоящую невинность. Купающаяся Джульетта должна была любоваться своею красотой и сознавать ее, но в то же время быть совершенно чистой духовно и даже не подозревать, что в ее красоте есть что-нибудь грешное, запретное. Она должна была любоваться своим телом с той же невинной простотой, с какой любовалась бы хорошенькой игрушкой или свежим, румяным яблочком. Понимаете? А такого выражения «из головы» не напишешь. Надо было найти его в натуре. Изволь, ищи, в нынешние дни, когда у людей воображение до того развращено, что матери считают неприличным кормить грудью своих детей при мужчинах.

Я каждое утро проходил по нескольку раз по piazza di Spagna и искал свою Джульетту. Эта площадь была и тогда местом сборища крестьянок из округа Рима, среди которых мы, художники, находили себе натурщиц. Вы, может быть, не знаете, что народ называет их le ciociare[2].

Я долго искал и не находил. Наконец, в одно воскресенье я невольно обратил внимание на красоту молоденькой, лет пятнадцати, чочары, которая пила воду у каменной лодки, служащей бассейном фонтана на piazza di Spagna.

Только завидя ее, я сейчас же подумал: Eccola! [3]

Я позвал ее к себе в студию, сговорился с нею, и с того же дня она начала позировать. Когда она снимала с головы уродливый убор, который носят чочары, что-то вроде пледа, сложенного вчетверо, она казалась еще лучше.

Звали ее Анджолита. Она была очень разговорчива, и во время работы мы постоянно болтали с нею.

— Анджолита, — спросил я ее однажды, — в моей стране, в России, очень трудно найти оригинал для картины. Там девушки стыдятся позировать. Я бы хотел знать, отчего это? Ведь ты не стыдишься?

Вопрос был неосторожный, но я не раскаялся, что предложил его.

Она расширила глаза, словно удивилась, и ответила:

— Стыдиться? Но ведь синьор сам понимает, что это глупо. Как я могу стыдиться того, что я хорошенькая и что синьор нашел, что с меня стоит написать картину? В прошлое воскресенье il tata (отец) повел меня в галерею; там масса картин, где изображены раздетые женщины, и если сам папа велит сохранять эти портреты, то нечего стыдиться. Ecco![4] Il tata прочел в каталоге и сказал мне, что для многих из таких картин позировали графини и принчипессы[5]

Клянусь честью, тут я поверил в могущество древнеитальянской крови и в живучесть итальянского духа!

У этого народа было столько любви к красоте, что графини и принчипессы соглашались во имя этой красоты позировать перед художниками, и народ сохранил в себе эту древнюю черту до нашего хмурого fin-de-siècle[6]. Но это в скобках.

По ответу Анджолиты вы можете судить о том, насколько она подходила к характеру моей картины. И действительно, работа подвигалась вперед быстро и удачно.

Черт побери! Я не окончил ее и не окончу никогда!

*  *  *

Однажды утром, выходя из этого самого caffè Greco, я встретил на улице молодого человека, лицо которого показалось мне знакомым.

Пройдя пять шагов, я вспомнил, что это был Генрих Потоцкий, мой бывший однокашник, чудный, душевный малый, но мистик, оставивший гимназию после пятого класса и поступивший потом в какую-то клерикальную школу в Кракове.

Я бросился за ним, и он сейчас же узнал меня. Мы встретились очень радушно. На радостях я чуть было не позвал его в caffè Greco, но вовремя вспомнил направление его мыслей и воздержался. Я повел его в свою студию, которая была тут же, на via Corso; квартира моя была далеко, на Транстеверинской стороне[7].

Оказалось, что Генрих жил уже вторую неделю в Риме. Видеть Священный город было его мечтой, и осуществить ее помогли ему какие-то краковские отцы, выдававшие ему пособие. Он собирал здесь материалы для работы по истории папского престола.

Я показал ему свои картины и, конечно, Джульетту. Увидев ее, он покраснел, быстро отвернулся и сказал:

— Мой бедный друг, ты все еще не поправился?

— Подожди, Генрих, — ответил я, — я рассчитываю на то, что именно ты одобришь идею этой картины.

Но когда я разъяснил ему, в чем моя идея, он ужаснулся.

— Это ты называешь невинностью?! — спросил он взволнованно. — Это? Господи! Да ведь твоя Джульетта не знает, в чем добро и в чем зло, и именно из этого неведения надо выводить человека, чтобы он не совершал зла, принимая его за добро!

В эту минуту дверь моей студии отворилась. Это Анджолита явилась позировать.

Генрих взглянул на нее и остолбенел.

— Ты с нее пишешь свою картину? — почти закричал он.

— Да, — ответил я, — а что?

— Да ведь это еще дитя! И ты взял ее в натурщицы? Ты учишь ее этому ужасному ремеслу? Господи! Да ведь ты честный человек?!

Я не успел ему ответить. Он схватил свою широкополую шляпу и ушел.

— Что с этим синьором? — спросила Анджолита.

Она не поняла ничего: мы говорили по-русски.

Я сердито ответил:

— Этот синьор просил у меня денег, а я сказал, что он не получит ни одного сольдо!..

*  *  *

Прошло две недели. Но теперь моя работа плохо подвигалась вперед, потому что Анджолита стала хандрить. У нее появилось выражение задумчивости, совершенно не подходившее к Джульетте. Болтливость с нее как будто соскочила. Я стал было ее расспрашивать, но ничего не добился.

Наконец, в один прекрасный день она не пришла. На следующий сеанс тоже не явилась, и я увидел ее только на четвертый день.

— Что с тобой сталось, Анджолита?

— Niente. Ничего. Я не могла.

Я заметил, что она за эти дни побледнела и осунулась. И руки у нее заметно дрожали, когда она стала расстегивать свой корсаж. И вдруг, представьте, она упала на кушетку, закрыла лицо руками и залилась слезами:

— Что такое?

— Я не могу больше! Это стыдно, стыдно!..

— Что стыдно, Madonna ti guardi?[8] Позировать?

— Да…

Я остолбенел.

— О, черт побери! — и меня осенила вздорная, но верная мысль: — Да уж не сошлась ли ты с тем синьором?

Она сразу перестала плакать и вскочила.

— Да это он мне объяснил. Вы солгали мне: тот синьор не просил у вас денег; синьор упрекал вас за ваши отношения ко мне, и вот почему вы так гневались!

— Побойся Бога, ciociarina, какие это «отношения»?!

Она опять заплакала.

— Это правда, что вы мне ничего дурного не сделали; я сама согласилась стать вашей натурщицей… Но ведь это ужасно! Я только теперь поняла, как это ужасно!

— Да где ты с ним встречалась?

Оказалось, что он назначал ей свидания в via Albani, где-то у черта на куличках.

Мне хотелось сказать ей: «Моя дорогая, почтенный синьор просто-напросто влюбился в тебя!» — но что-то непонятное удерживало меня. Однако эта история мне надоела: я не выношу женских слез. Я сказал ей:

— Знаешь, fanciulletta[9], я не могу принуждать тебя. Если ты не хочешь позировать, вот твой расчет, и ты свободна. А когда ты очнешься, приходи опять ко мне, и мы окончим нашу картину.

Я настолько хорошо знал этого веселого котенка, что был уверен в скоротечности такого «затмения». Но прошла целая неделя, и она не являлась.

Наконец — было это, как теперь помню, в четверг — я увидел ее снова. Я сидел в своей студии, смотрел на неоконченную картину и злился, что не могу дописать ее. Увидев Анджолиту, я радостно кинулся ей навстречу. Но ликовать было нечего.

— Я пришла к синьору, — заявила она мне почти с первого слова, — с великой просьбой. Я хочу… Я буду умолять его, чтобы он уничтожил эту бесстыдную картину — codesto quadro impudico!

Моя злость сразу вернулась.

— Ты с ума сошла? — раскричался я.

— Я не сошла с ума. Но я умоляю! Умоляю!..

Я холодно ответил:

— Ни за что.

Анджолита бросилась передо мной на колени. Но я уже не помнил себя от досады. Я схватил «Джульетту» с мольберта, запер ее в соседней комнате и ушел из студии, крикнув на прощанье:

— Скажи своему синьору, что он не только большой дурак, но и большой грешник!

Больше я уже не видел моей Анджолиты.

*  *  *

Через четыре дня ко мне пришла пожилая, но еще красивая чочара, мать девочки, и спросила, не видал ли я за последнее время ее дочери, которая куда-то исчезла. Я предложил ей тот же вопрос, и она ушла. А через полчаса я получил городское письмо, в котором прочел:

«Ради Бога! Ты не знаешь, где она? Генрих».

Прошел день.

Вечером дверь моей студии отворилась. Вошел Генрих.

Не снимая шляпы, он сел у стола, опустил голову на руки и словно задумался.

— Ну? — спросил я.

Он глухо ответил:

— Утопилась.

ПримечанияПравить

  1. кафе Греко на рим. ул. Кондотти было местом встреч художников, писателей, композиторов со всего мира.
  2. Крестьянка (итал.).
  3. Вот она! (итал.).
  4. Вот (итал.).
  5. Принцессы (итал.).
  6. fin-de-siècle Конец века (фр.).
  7. Трастеверинская сторона — рим. заречье, «простонародный» р-н на правом берегу Тибра.
  8. Бог с тобой; букв.: «храни тебя Матерь Божья» (итал.).
  9. маленькая девочка (итал.).
PD-icon.svg Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.