Сахалин (Дорошевич)/Отъезд

Сахалин (Каторга) — Отъезд
автор Влас Михайлович Дорошевич
Опубл.: 1903. Источник: Новодворский В., Дорошевич В. Коронка в пиках до валета. Каторга. — СПб.: Санта, 1994. — 20 000 экз. — ISBN 5-87243-010-8. Сахалин (Дорошевич)/Отъезд в дореформенной орфографии


Пароход готов к отплытию.

По Корсаковской пристани, заваленной мешками с мукой, движется печальная процессия.

На носилках, в самодельных неуклюжих креслах, несут тяжких хирургических больных, отправляемых для операции в Александровск.

Страдальческие лица… А впереди ещё путешествие по бурному Татарскому проливу…

Тут же, на пристани, разыгрывается трагедия-комедия… трагикомедия…

Агафья Золотых уезжает с Сахалина на родину и прощается со своим сожителем, ссыльнопоселенцем из немцев.

Историю Агафьи Золотых, — всю можно охарактеризовать двумя строками поэта:[1]

Мало слов, — а горя реченька,
Горя реченька бездонная…
[1][2]

«Агафья Золотых», — это её «бродяжеское», не настоящее имя, — попала на Сахалин добровольно.

Её друг сердца был сослан в каторгу за подделку монеты.

Чтобы последовать за ним на каторгу, она назвалась бродягой.

Её судили, как не помнящую родства, сослали на Сахалин, — здесь её ждало новое горе.

Тот, ради кого она пошла на каторгу, умер.

«Агафья Золотых» открыла своё «родословие» и просила возвратить её на родину.

А пока «ходили бумаги», — ведь есть-то что-нибудь надо!

Агафье пришлось сойтись с поселенцем, пойти в «сожительницы».

Понемногу она привыкла к сожителю, полюбила его, как вдруг приходит решение возвратить «Агафью Золотых» на родину, в Россию.

— Прощай, Карлушка! — говорит, глотая слёзы, Агафья. — Не поминай лихом. Добром, может, не за что!

— Прощайте, Агашка! — отвечает немец, молодой парень.

Катер отчаливает, через полчаса приходит обратно, и на пристань выходит… «Агафья Золотых».

На пароходе появление «Агафьи Золотых» произвело целую сенсацию.

— Как, Агафья Золотых? Какая Агафья Золотых? Да ведь мы в прошлом году ещё увезли Агафью Золотых! Отлично помним! Из-за неё даже переписка была. Как только пришли в Одессу, Агафья Золотых, не ожидая, пока за ней явится полиция, сбежала с парохода!

Оказывается, что Агафья Золотых, не желая уезжать от человека, которого она успела полюбить, «сменялась именами» — и под её именем уехала и гуляет себе по Руси какая-то ссыльно-каторжная[3].

Теперь «Агафью Золотых» решительно отказываются принять на пароход.

— Да ведь это настоящая «Агафья Золотых»! Её все здесь знают! То была какая-то ошибка! — говорит тюремная администрация.

— А нам какое дело! Станем мы по два раза одну и ту же «Агафью Золотых» возить!

Агафью возвращают на берег.

— Ну, Карлушка, видно, судьба уж нам вместе жить, — говорит Агафья. — Идём домой!

— Зачем же я с вами пойду, Агашка? — рассудительно отвечает немец. — Я буду брать себе другую бабу, Агашка!

В ожидании отъезда сожительницы, немец успел присмотреть себе другую, условился, договорился.

Агафья качает головой.

— Был ты, Карлушка, подлец, — подлецом и остался. Тьфу!

— Агафья! Агафья! Куда ты? Стой! — кричит ей кто-то из «интеллигенции». — Садись в катер! Я попрошу капитана, может, и возьмёт!

Агафья поворачивается на минутку.

— А идите вы все к чёрту, к дьяволу, к лешману! — со злобой, с остервенением говорит она и идёт.

Куда?

— А чёрт её знает, куда! — как говорят в таких случаях на Сахалине.

Ещё раз, — в третий раз уже жизнь разбита…

Пора, однако, на пароход.

— Всё готово! — говорит… персидский принц.

Настоящий принц, которому письма с родины адресуются не иначе, как «его светлости».

Он осуждён вместе с братом за убийство третьего брата.

Отбыл каторгу и теперь что-то вроде надзирателя над ссыльными.

Он распоряжается на пристани, очень строг и говорит с каторжными тоном человека, который привык приказывать.

— Алексеев, подавай катер! Пожалуйте, барин! — помогает бывший принц сойти с пристани.

Последняя баржа, принимающая остатки груза, готова отойти от парохода.

— Так не забижают, говорили, надзиратели-то? — кричит с борта один из наших арестантов, — из тех, которых мы везём.

— Куды им! — хвастливо отвечает с баржи старый, «здешний» каторжанин.

Баржа отплывает.

Гремят якорные цепи. С мостика слышны звонки телеграфа. Раздаётся команда.

— Право руля!

— Право руля! — как эхо вторит рулевой.

— Так держать!

— Так держать!

«Ярославль» даёт три прощальных свистка и медленно отплывает от берегов.

Прощай, Корсаковск, такой чистенький, весёлый, «не похожий на каторгу» с первого взгляда, так много горя, страданий и грязи таящий внутри.

«Ярославль» прибавляет ходу.

Берега тонут в туманной дали.

А впереди «настоящая каторга», Александровск, где содержатся все наиболее тяжкие, долгосрочные преступники, Рыковск, Онор, тайга, тундра, рудники…

— Корсаковск, это ещё что! Рай! — говорит один из едущих с нами сахалинских служащих. — Разве Корсаковск каторга? Это ли Сахалин?

Всё, что я вам рассказал, это только прелюдия к «настоящей» каторге.

ПримечанияПравить

  1. а б Выделенный текст присутствует в издании 1903 года, но отсутствует в издании 1905 года.
  2. Н. А. Некрасов «Орина, мать солдатская»
  3. Вот вам доказательство, что, несмотря на фотографические карточки, «смены» бывают и до сих пор.