Падение царского режима. Том 5/Допрос А. А. Хвостова, 12 июля 1917

Падение царского режима. Том 5
 : Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства

автор (ред.) П. Е. Щёголев (1877—1931)
См. Оглавление. Источник: Commons-logo.svg Падение царского режима / ред. П. Е. Щеголев — Л.: Государственное издательство, 1926. — Т. 5.

[444]
LXII.
ДОПРОС А. А. ХВОСТОВА.
12 июля 1917 года.

Содержание: Назначение на пост министра юстиции. Оставление поста министра юстиции. Дело Сухомлинова. Объяснение со Штюрмером. Письмо Хвостова на имя государя. Ответ государя. Отношения с Распутиным. Штюрмер и Сухомлинов. Дело генерала Драчевского. Дело председателя кутаисского суда Федорова. Дело Мищука, Бурцева и с.-д. фракции 2-й Государственной Думы. Отставка Хвостова как министра внутренних дел. Арест Манасевича-Мануйлова. Отставка Хвостова. Взгляд на политику Штюрмера как министра иностранных дел. Политические группировки в совете министров. Протопопов, его знакомство с Хвостовым и назначение на пост министра внутренних дел. Курлов. Совещание с представителями блока. Отношение к общественным организациям в министерство Горемыкина. Запрещение съезда военно-промышленных комитетов. Закон о присутствовании на съездах представителей министерства внутренних дел. Меры, направленные против свободы печати. О законопроекте об ассигновании средств на содержание особых военно-полицейских команд. Об опубликовании наказа Государственной Думы. Совещание по польскому вопросу. Программа Штюрмера о разделении России на области. Доклад о выборах в Думу. О документах, переданных Хвостовым Протопопову. Записка по поводу доклада Штюрмера. О выборах в Думу. О назначении А. Н. Хвостова министром внутренних дел. О Комиссарове. О перлюстрации писем.

Председатель. — Вы изволили быть министром юстиции с 6 апреля[1] 1915 года по 7 июля 1916 года и министром внутренних дел с 7 июля 1916 г. по 16 сентября того же года?

Хвостов. — Да, но в управление министерством внутренних дел я вступил по получении 11 июля 1916 г. из ставки указа о моем назначении.

Председатель. — Будьте добры изложить вкратце, при каких обстоятельствах состоялось ваше назначение министром юстиции, чем были вызваны ваши перемещения на пост министра внутренних дел и ваш уход с этого поста, а также расскажите об обстоятельствах, при которых вы приняли министерство юстиции от вашего предшественника Щегловитова, как вы получили [445]министерство от вашего предшественника Штюрмера и как вы сдали министерство вашему преемнику Протопопову?

Хвостов. — Я жил в деревне, когда получил из Вильно от возвращавшегося из ставки И. Л. Горемыкина телеграмму, с просьбой приехать в Петроград. Из телеграммы я понял, что меня желают экстренно привлечь в ряды, так сказать, действующей армии, и, думая, что Горемыкин хочет это сделать исключительно по своей инициативе, поехал в Петроград с определенной целью отказаться. По приезде я видел Горемыкина, предложившего мне, как единственному, по его словам, кандидату государя, пост министра юстиции. Считая себя обязанным исполнить высочайшую волю, я хотя и доложил государю, что болен, но сказал, что опасности в том, что через две недели принужден буду выбыть из строя — нет, и государю угодно было меня назначить министром юстиции. Чем была вызвана отставка моего предместника — я не знаю. Почему государь остановился на мне — думаю, что по представлению И. Л. Горемыкина, с которым я знаком еще со времен ревизии сенатором Шамшиным Самарской и Саратовской губернии.

Председатель. — При каких обстоятельствах вы оставили министерство юстиции?

Хвостов. — 28—30 июня я был с последним моим докладом, по должности министра юстиции, в ставке. В виду доходивших до меня сведений о том, что вследствие моего упорства по некоторым делам, против меня, извините за тривиальное выражение, несколько раз создавалась интрига, желавшая меня выкинуть из министерства юстиции, а также в виду того, что мне нужно было представить государю доклад о замещении должностей важнейших моих сотрудников — директоров департаментов, я спросил у государя, могу ли считать себя прочным на посту министра юстиции. Я говорил государю, что мне это нужно не в видах личного интереса, а потому, что, имея в виду просить о назначении моих ближайших сотрудников, я сделаю это только тогда, когда буду считать себя вполне прочным. Если же государю угодно меня заменить, я воздержусь от своего доклада, потому что моему преемнику, может быть, будут нужны другие сотрудники. Государь говорит: «Почему вам это пришло в голову? Конечно, прочно, дайте я подпишу». И государь удостоил мои доклады утверждением. Из этих докладов при мне состоялось только назначение в сенаторы бывшего директора Трегубова; последующие назначения, например, Мордухай-Болтовского и назначение на его место старшего юрисконсульта состоялось уже после моего перехода на пост министра внутренних дел. Что касается до интриги, о которой я уже упоминал, то она началась после того, как состоялось постановление первого департамента государственного совета о назначении предварительного следствия над генералом Сухомлиновым. Это дело возбуждено отчасти по моей инициативе, у меня были секретные [446]рапорты товарища прокурора палаты Жижина, командированного в ставку в распоряжение начальника штаба бывшего верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича и производившего, под наблюдением ставки, расследование по делу Мясоедова, по которому обнаружились некоторые обстоятельства, касающиеся генерала Сухомлинова. Конечно, Жижин должен был соблюдать тайну, но ему было разрешено не скрывать всех перипетий дела от своего непосредственного начальника генерал-прокурора — министра юстиции. Это было еще при моем предместнике и после вступления моего в управление министерством рапорты продолжали поступать ко мне. В виду того, что до меня рапорты, иногда в копии, иногда в подлиннике, представлялись государю и на одном из таких всеподданнейших докладов бывшего министра юстиции было написано государем: «Прошу и впредь доставлять мне эти рапорты», я считал своим долгом продолжать доставлять их государю. Рапорт, касавшийся дела Сухомлинова, я отвез государю лично, при одном из моих всеподданнейших докладов, причем словесно указал на его особую важность. Государь вернул мне рапорт без всякой резолюции. Когда была образована следственная комиссия, под председательством генерала Петрова, из членов Государственной Думы и государственного совета, я испросил высочайшее повеление на препровождение рапортов и всего имевшего отношение к делу Сухомлинова в верховную следственную комиссию. Поэтому я думаю, что вся деятельность следственной комиссии, касающаяся изменнических действий Сухомлинова, началась с материала, представленного мною. Следствие по делу Сухомлинова шло тоже под моим руководством и принятые меры пресечения — содержание под стражей и заключение в крепость — исходили также от меня. Приняты эти меры были не столько в видах безопасности, сколько в видах соблюдения достоинства судебной власти. За неделю до принятия мер я доложил о своих предположениях государю, доказав ему неотложность и необходимость приведения их в исполнение. Государь ничего против этого не сказал, а только заметил: «Да, да, я понимаю, что вы не испрашиваете указаний, я сам и не дал указаний».

Председатель. — Значит, вы были, безусловно, сторонником содержания Сухомлинова под стражей?

Хвостов. — Преступление было такое тяжкое и улики были настолько сильны, что мера пресечения — содержание под стражей — была несомненно необходима. Общество и так крайне недоверчиво относилось к будущему ходу этого дела и до меня доходили слухи, будто правительство и вышестоящая власть хотят всячески его затормозить. Комиссия отчасти оправдывала эти слухи, занятия шли медленно и когда, наконец, было назначено следствие и выбранный, по соглашению со мной, сенатор, перед самым производством следствия, заболел, стали говорить, что он заболел [447]нарочно[2]. Кроме того, Сухомлинов находился в нравственной зависимости от жены, и можно было всегда опасаться, что она поможет ему принять меры к побегу. Если бы такой побег случился, никто бы не поверил, что правительство об этом не знало, и все бы думали, что правительство способствовало побегу. Вот мотивы, побудившие меня остановиться на этой мере.

Председатель. — Все это относится к 1915 году?

Хвостов. — К началу 1916 года, потому что тогда председателем совета министров и министром внутренних дел был Штюрмер, с которым я беседовал перед тем, как принять эту меру. Отношение Штюрмера было, как и всегда на словах, согласное с моим, отчасти, пожалуй, потому, что я несколько напугал его возможностью побега, говорил, что не в силах устранить побег и что за побег он будет отвечать нравственно перед обществом и перед своей совестью.

Председатель. — Вы изволили подчеркнуть, что таковы были слова Штюрмера по отношению к этому вопросу?

Хвостов. — Я это подчеркнул нарочно, потому что на другой или на третей день, как мера пресечения была принята, начали появляться различные лица, между прочим ген. Максимович, которые просили моего заступничества и говорили, что вероятно мне известно, что несчастный старик уже арестован, что они, конечно, не хотят выносить сор из избы, не хотят докладывать государю, но что государь будет огорчен такой мерой. Тогда я сказал, чтобы они не беспокоились и не докладывали государю, потому что я такую меру никогда бы не мог принять, не доложив ему предварительно об этом сам. Для них было сюрпризом, что государю уже известно, и они от меня отстали, но при каждом моем всеподданнейшем докладе я замечал, что на государя кто-нибудь действовал и государь хотя мне ничего не говорил, но интересовался этим делом и всякий раз возбуждал вопрос, нужно ли такое отношение к Сухомлинову, главным образом, на том основании, что он старик и никуда не убежит.

Председатель. — Вам не пришлось беседовать по поводу дела Сухомлинова с бывшей императрицей?

Хвостов. — Как же! Это было уже после ареста. Я увидел, что отношение Штюрмера к делу не таково, как мне могло казаться раньше, вследствие его внешнего сочувствия моим действиям. Он говорил, что императрица крайне встревожена тем, что Сухомлинов в крепости, что будь он в тюрьме, она бы больше с этим примирилась. Я говорю Штюрмеру: «Почему же вы не могли доложить императрице, что заключение Сухомлинова в крепость вызвано именно соображением, по возможности, облегчить ему содержание под стражей, потому что судебной власти нужно только, чтобы он содержался в одиночном заключении. Между тем, если бы он был заключен в тюремное здание, он подвергся бы [448]общему тюремному режиму». Штюрмер говорит: «Я не догадался это сказать. Хорошо, если бы вы сами поехали к императрице, она будет очень довольна, она даже высказывала мне, что желала бы с вами повидаться. Если вы будете свободны, поезжайте завтра». Я говорю: «Пожалуйста, отчего же мне не поехать, не повидаться». Тогда по прямому проводу снеслись с Царским Селом. Штюрмер просил доложить императрице, что министр юстиции спрашивает, может ли она его принять, и сейчас же последовал ответ, что императрица приглашает меня на другой день в 11 часов утра. Я был у императрицы больше часу; императрица говорила мне то же самое: «Ну, если бы в тюрьму, а то в крепость, там, где постоянно заключались врага царя». Я докладывал императрице, что она ошибается, что иногда крепость служила местом заключения для лиц других преступных категорий и что, кроме того, содержание старика в крепости для него гораздо легче, чем содержание под стражей. Мне указывалось на полное невероятие самого обвинения. Государыня говорила, что это человек наиболее преданный государю, человек, от которого государь слышал всегда только правду, и, когда я старался рассеять это неверное предположение о правдивости Сухомлинова, государыня даже схватилась за голову и сказала: «Боже мой, боже мой, кто бы мог это подумать». Говорила, не ошибаюсь ли я, что она верит мне, но, что может быть меня обманывают. Я удостоверил, что меня обманывать не могут, что я знаю лиц, которые мне это говорили, кроме того, я этих лиц проверяю фактическими данными. Этим свиданием с императрицей я воспользовался, чтобы при первом моем докладе государю опять осветить обстоятельства, которые ранее были мною мало освещены и которые могли быть освещены неверно в глазах государя путем неточной передачи моих мыслей. Я представил фотографические снимки с различных документов, с писем Сухомлинова, с его дневника, так что доклад был с иллюстрацией и произвел на государя сильное впечатление. Государь был, по обыкновению, очень милостив, просил меня, чтобы я уехал в отпуск недели на две, потому что я сказал, что на более долгое время я не могу покинуть министерство, и говорил: «Когда вернетесь, приезжайте ко мне с докладом, потом опять уезжайте в отпуск, потому что нужно беречь ваши силы, иначе ненадолго хватит».

Иванов. — Когда это было?

Хвостов. — Мой доклад был, кажется, 30 июня 1916 г., а 4 июля, по возвращении из ставки, Штюрмер просил меня приехать к нему и объявил, что он уходит из министров внутренних дел и что будто бы в феврале или марте перед своим назначением он указал на меня, как на единственного кандидата в министры внутренних дел, но тогда государю угодно было остановиться на нем. Теперь, когда государь спросил, кто его кандидат, он сказал: «Мой кандидат остается тот самый, о котором я говорил [449]и раньше, — это министр юстиции». Я помню, до такой степени рассердился, что, вскочив, сказал: «Как же вы смели поднести мне такую пакость, не сказав ни одного слова?». Я сказал ему, кроме того, что хорошо понимаю, что он хочет выжить меня из состава кабинета, чего он и достиг, потому что я не приму это место. Он на это говорил, что государь будет огорчен и т. д. В тот же вечер я написал его величеству, что, «зная бесконечную милость государя, даже по отношению к лицам, впавшим в преступление, я умоляю его величество сжалиться надо мной, оказать мне этот знак милосердия и не налагать бремени выше моих сил и способностей». При этом я докладывал государю, что не имею никакой уверенности в том, что смогу оправдать его доверие на этом посту. В ответ я получил милостивое письмо государя, где было указано, что государь понимает это в смысле особой скромности и, тем более уверен, что я с этим делом справлюсь, так как буду иметь прекрасных помощников, он назвал несколько лиц — Стремоухова, Степанова. Думаю, что эти лица были подсказаны Штюрмером, потому что Штюрмер мне говорил: «Как вы можете сомневаться, когда у вас есть такие помощники?». При чем он говорил и относительно ген. Климовича. Я знал, что он был с ним в скверных отношениях, но так как я говорил, что считаю Климовича порядочным человеком, то он упомянул о Климовиче, что «департамент полиции в руках человека, относительно честности и порядочности которого вы уверены, так что вам и в этом отношении будет легко действовать». Государь мне тогда же говорил, что некоторые наиболее трудные дела, как, например, дело продовольствия, отошли от министра внутренних дел и перешли в особое учреждение.

Председатель. — Скажите, как сложились ваши отношения с Распутиным за время вашего пребывания у власти в качестве министра юстиции?

Хвостов. — Никаких отношений у меня с ним не было, потому что, видел я его всего единственный раз, когда он ко мне явился в бытность мою министром юстиции.

Председатель. — Это было в начале вашего министерства?

Хвостов. — Вероятно в начале, может быть через месяц или два после моего назначения. Помню, приходит курьер и говорит, что звонит по телефону господин Григорий Распутин и спрашивает, когда я его могу принять. Я приказал ответить, что приемный день у министра юстиции четверг от такого-то и до такого-то часа. Тогда меня спросили, могу ли я дать особый прием вечером. Я сказал, что лиц, мне незнакомых, я вечером у себя не принимаю, а в четверг он может ко мне явиться, как всякий другой человек. Он был поставлен об этом в известность тем же курьером и в следующий четверг он ко мне явился с просьбой о переводе какого-то нотаруиса, по фамилии, кажется, Копошинского, из Барнаула[3] в более доходный город. Я сказал, что это не зависит от министра [450]юстиции. Потом он начал говорить об общем положении дел, на что я сказал, что не призван рассуждать с ним на такие высокие темы, встал, и он от меня ушел.

Председатель. — Он ссылался в разговоре с вами на императрицу?

Хвостов. — Нет. Он только сказал, что едет в Царское, я сделал вид, что не обращаю на это никакого внимания.

Председатель. — После этого к вам была обращена просьба императрицы устроить того же нотариуса?

Хвостов. — Как же! Не могу только сказать, была просьба до или после этого. Относительно Распутина могу еще сказать, что мое отношение к нему было заведомо отрицательное. Я несколько подчеркивал это не потому, чтобы хотел приобрести какую-либо популярность, но единственно, чтобы показать, что влияние Распутина в высших сферах не так сильно, как об этом говорили. Некоторым лицам, говорившим, что он заведует всем управлением, я приводил мой пример, потому что, раз я состою в должности министра и так к нему отношусь, то это является доказательством обратного. Делал я это сознательно, потому что считал распутинский вопрос — прескверным, могущим проникнуть в толщу населения и тем подорвать авторитет верховной власти, с которой я связывал благополучие России.

Председатель. — Скажите, вам известно, что около Штюрмера, в первые месяцы 1916 г., была предпринята большая агитация для спасения Сухомлинова, путем изъятия его из ведения гражданской юстиции и передачи военно-полевому суду?

Хвостов. — До меня доходили слухи, что это делается, чтобы скорее подвергнуть его смертной казни. Мне это говорили те, которые были наиболее возмущены и которые находили, что для него мало гражданского суда.

Председатель. — Следовательно, вы не слышали, что военно-полевому суду его хотели предать не за тем, чтобы повесить, а чтобы этим путем вывести исследование за пределы гласного рассмотрения и затем закончить дело?

Хвостов. — Этого я не слыхал.

Председатель. — По поводу вашей отставки вы не убедились в вашей ошибке относительно значения Распутина? Вам не стало известно, при перемещении на пост министра внутренних дел, что г-жа Сухомлинова в это время завязала особенно дружеские отношения с Распутиным?

Хвостов. — Это я знаю.

Председатель. — Вероятно, это стало вам известно post factum?

Хвостов. — Я должен сказать, что я не такой наивный человек, чтобы и тогда не считал Распутина важным фактором той жизни, но я считал своим долгом это отрицать. [451]

Председатель.— Вы изволили выразиться в начале своего объяснения, что ваше упорство по некоторым делам послужило основанием к вашему переходу с поста министра юстиции на пост министра внутренних дел, — вы имели в виду только дело Сухомлинова или было еще какое-нибудь острое дело, отношение к которому министра юстиции кому-нибудь не нравилось?

Хвостов. — Еще было дело генерала Драчевского[4], но тут я не думаю, чтобы принимали участие те же лица, что и в деле Сухомлинова. Мне казалось, что здесь, вследствие своих симпатий к Драчевскому и его жене, были заинтересованы какие-то другие круги. По этому делу у меня тоже был подробный доклад у государя, в котором я, насколько мог, выражал свое полное несогласие на прекращение дела и настаивал на необходимости ведения его правильным судебным порядком.

Председатель. — А было заявлено желание о прекращении этого дела?

Хвостов. — Да, в виду того, что в настоящее время подобное дело может произвести неблагоприятное впечатление. Но я тогда докладывал и сумел доложить, что прекращение дела должно как раз породить те неблагоприятные последствия, о которых говорилось, как о последствиях его ведения. Государь совершенно согласился с моим докладом. Я помню, что, когда я увидел остроту положения, я начал искать выхода и представил его величеству, что неоднократно и раньше были случаи, когда временно дело приостанавливалось до окончания войны. Я высказал государю, что если ему угодно, то я бы просил сделать именно это, потому что если генерал Драчевский окажется более храбрым, чем он оказался честным, то быть может во время войны он совершит геройский подвиг, и, наконец, если будет убит, то дело само собою прекратится. Когда, после доклада, я спросил государя, какова будет его воля, государь сказал: «Пусть дело идет по закону».

Председатель. — Вы не замечали, когда вам пришлось бороться за суд и судебное течение процессов, что, в сущности говоря, аргументы были одни и те же и в деле генерала Драчевского и в деле генерала Сухомлинова, т.-е. пытались дела самых недобропорядочных людей связать с устоями монархии?

Хвостов. — Мне казалось, что тут скорее было чувство сожаления, особенно относительно Драчевского. Ему покровительствовала императрица Мария Федоровна и, конечно, без всяких политических соображений. Если не ошибаюсь, он был почетным опекуном. Следующее дело — это дело председателя кутаисского суда Федорова, которое тоже, по всей вероятности, вызвало некоторое недовольство. Когда я только что назначил расследование по этому делу и следователь Руднев приступил на месте к следствию, я получил записку от государя, без всякой его резолюции, только с подчеркнутыми некоторыми местами, заставившими понять, что [452]государь изволил обратить на дело Федорова внимание. По всей вероятности, это была записка от самого Федорова или от его родных, представленная государю и адресованная государем ко мне. В следующий мой всеподданнейший доклад я взял эту записку и, кроме того, к этому времени я получил телеграмму или письмо, хорошо не помню, от Руднева. Это мне очень помогло, потому что оказалось, что на записке должна была последовать резолюция, но ее не последовало. Государь мне сказал: «Я забыл написать свою резолюцию».

Председатель. — Она должна была быть какая?

Хвостов. — По всей вероятности согласная с запиской Федорова, просившей приостановить разбор дела до окончания войны. Когда государь сказал, что забыл поставить резолюцию, я говорю: «Ваше величество, если ваша резолюция должна быть согласная с ходатайством записки, то я счастлив, что вы изволили забыть, так как я вам должен доложить, что обнаружено то-то и то-то». Тогда государь сказал: «Как будет огорчен Сергей Петрович», т.-е. лейб-хирург. Когда было получено расследование и я его представил государю, то тут было новое ходатайство о том, чтобы опять отложить это дело, потому что Федоров хочет заняться благотворительностью под руководством принца Ольденбургского. Я тогда доложил государю, что от этого кутаисский суд очень пострадает, что необходимо приняться за очищение этого суда, потому что Федоров растлил этот суд. Мои доводы не вызвали сочувственного отношения, и я принужден был доложить государю: «Если бы вы разрешили мне переговорить с Сергеем Петровичем, я думаю, что и он признал бы, что убрать его брата из кутаисского суда необходимо». Я получил разрешение и, вызвав Сергея Петровича, все предъявил ему, и он согласился, что брат его остаться не может.

Председатель. — Чем кончилось дело Федорова?

Хвостов. — Он подал прошение об отставке и государь соизволил на это прошение согласиться.

Председатель. — Вы считали правильным прекращение течения судебного процесса?

Хвостов. — Тут не было судебного процесса, Федоров не был предан суду, было только назначено следствие и дело было в первичной стадии административного секретного дознания для руководства и для ознакомления одного министра юстиции.

Председатель. — Но предварительное дознание констатировало несомненное преступление данного лица?

Хвостов. — Вымогательства не было, а были излишние путешествия, которые иногда происходили только в воображении г. Федорова. На путешествия он получал прогоны; потом было усиленное расходование телеграфного кредита; им самим были представлены в контроль телеграммы совершенно частного характера, поздравительные и т. д. Так что, в сущности говоря, ничего [453]особенно резко преступного там не было, он просто производил на меня впечатление Хлестакова, любившего помпу, любившего окружать себя каким-то восточным престижем.

Председатель. — То, что вы изволили изложить, имеет на языке закона определенное название: представление в оправдание расходов частных телеграмм и выписка из казначейства сумм за мнимые поездки называются служебными подлогами и расхищениями казенных денег.

Хвостов. — Я руководился соображением, что иначе кутаисский суд не был бы скоро приведен в благополучное состояние, а здесь дело кончалось сразу.

Председатель. — Почему же? Ведь человек, которому грозят арестантские отделения, должен был быть отставлен от должности?

Хвостов. — Тогда эта должность не будет никем занята. А для меня было самым важным возможно скорее убрать его, тем более, что говорили, что он брат лейб-хирурга, что это дело совершенно пропавшее, и я рад был, когда смог добиться хоть такого результата. Если бы я был прокурор, для меня, быть может, была бы важнее другая сторона, в качестве же министра юстиции для меня важнее правильное положение суда.

Председатель. — Но вы были также и генерал-прокурором — это с одной стороны, а с другой стороны, правильное течение суда и правосудие, несомненно, требуют равенства и для писца полицейского участка и для председателя суда.

Хвостов. — Это непременно так. Если вы поставите вопрос о моей виновности, я скажу, что виновен, но так мне было легче достигнуть цели, к которой я стремился.

Председатель. — Скажите, не выдвигали ли вы в ваше министерство вопрос о помиловании, по двум или даже трем делам, лиц, которые были осуждены, и вы считали, что они были осуждены не вполне правильно? Я имею в виду дело Мищука, дело Бурцева и дело с.-д. фракции 2-й Государственной Думы?

Хвостов. — Все эти дела я помню. Дело Бурцева и 5 депутатов было выдвинуто в совете министров и в виду различных политических соображений, по мнению некоторых членов совета министров, необходимо было испросить помилование.

Председатель. — Кто из состава совета министров выдвигал этот вопрос, не вы?

Хвостов. — Нет, не я. Может быть Кривошеин. Я даже не мог выдвигать, потому что дела не знал.

Председатель. — Чем же было решено?

Хвостов. — Бурцев возвратился добровольно и за последние свои преступные деяния подвергся суду и был осужден. Тогда я испросил высочайшее соизволение на то, чтобы заменить ему присужденное судом наказание, кажется, пятилетним надзором [454]полиции в выбранном им месте жительства, или удалением за границу, смотря по тому, что он сам выберет. Он выбрал первое. Относительно дела 5 депутатов я не соглашался на представление его величеству всеподданнейшего доклада об их помиловании, или даже о смягчении им наказания. Во-первых, я рассмотрел это дело и признал, насколько можно судить по данным, которые были, что то преступление, за которое они осуждены, было действительно ими совершено. Кроме того, теперь перед моим отъездом, когда я был у бывшего министра юстиции Керенского, он мне напомнил о своем приходе ко мне с этим ходатайством. Тогда я лишен был возможности что-либо сделать, потому что всеподданнейшее ходатайство о снисхождении и смягчении наказания возможно только в форме всеподданнейшего прошения. Я просил Александра Федоровича, который ходатайствовал за этих членов Думы, что не может ли он побудить их подать всеподданнейшее прошение о снисхождении к их участи, и обещал, что не премину представить об этом его величеству. А. Ф. Керенский сказал, что он не надеется, чтобы эти лица подали всеподданнейшее прошение, а я не признал возможным, без подачи прошения, поднять вопрос о снисходительном к ним отношении.

Председатель. — Разве в совете министров не был поставлен вопрос о необходимости известного отношения к этим делам с точки зрения публично-правовой и может быть с точки зрения политической? Ведь поднимался вопрос о том, что в основе дела с.-д. фракции 2-й Государственной Думы лежит провокация? Так что уже интересы общественной справедливости, интересы правосудия требовали пересмотра.

Хвостов. — Относительно правосудия вопрос не поднимался и до меня не доходил, а относительно того, действительно ли они совершили деяние, которое им приписано, я вынес положительное заключение из производства по этому делу.

Председатель. — Вам не показывали переписку, относящуюся ко времени министра юстиции Щегловитова, с министром внутренних дел, где был констатирован факт укрывательства министром внутренних дел, главным образом департаментом полиции, провокаторши г-жи Шорниковой? Эта переписка возникла по доносу другого провокатора Бродского.

Хвостов. — Я впервые слышу это от вас. Я знал дело единственно по делам следствия и суда.

Председатель. — Что касается дела Мищука, то обвинение его последовало после кассации и оправдательного приговора, в результате небеспристрастного вмешательства в это дело киевской судебной власти и прокурорского надзора. Вы не рассматривали вопроса о необходимости обеспечения участи Мищука с точки зрения восстановления справедливости? [455]

Хвостов. — Мне кажется, что тут главным образом подействовало на меня состояние его здоровья и его злосчастная судьба, ведь он скитался и нищенствовал.

Председатель. — При каких обстоятельствах произошла ваша отставка, как министра внутренних дел?

Хвостов. — Отставка моя последовала для меня совершенно неожиданно.

Председатель. — Вы имели высочайший доклад?

Хвостов. — Единственный раз, и этот высочайший доклад не давал мне основания предполагать, что моя отставка будет очень ускорена. Государь мне писал: «Я смотрю на ваше назначение, как на временное». В первый же мой доклад я докладывал государю, что благодарю его за милостивую надежду, которая мне дана, но что эту надежду я должен скрывать, по возможности, как от себя, так и от моих сослуживцев и подчиненных, потому что если я буду только думать о ней, то у меня не будет сил и решимости вести дальше дело; если я знаю, что я сейчас же ухожу, так стоит ли мне что-нибудь делать. Если я скажу об этом моим подчиненным, то невольно, по-человечески, у них будет другое отношение к моим требованиям, как к требованиям калифа на очень короткий час. Тогда государь мне сказал: «Конечно, это так, я это написал на тот случай, если состояние вашего здоровья, по вашему мнению, далее вам не позволит занимать эту должность, я даю вам право мне об этом сказать, и тогда я постараюсь найти вам заместителя». В том же письме государя было написано: «Не могу (хотя я об этом не просил) оставить вас на прежнем посту». С самого первого дня моего назначения министром внутренних дел у меня происходили разногласия со Штюрмером как по принципиальным, так и по частным вопросам. Первый вопрос был по поводу требования Штюрмера убрать Климовича. Это требование было предъявлено мне еще, как министру юстиции, чтобы я представил всеподданнейший доклад о назначении его в сенат. Я докладывал об этом государю и говорил, что не могу не сказать, что, как сенатор, Климович едва ли будет полезен. Кроме того, для сената слишком близка его служба в охранном отделении и хотя, по настоянию бывшего министра внутренних дел, когда он попал в директора департамента, ему и было объявлено о принципиальном согласии государя, чтобы он в будущем получил должность сенатора, но я предполагал, что это будущее должно было быть после многих лет его службы. Кроме того, я считал, что едва ли бы было полезно лишиться его знаний и его порядочности (как я его считал), главным образом, в департаменте полиции. Государь тогда сказал мне: «Да я и сам думаю и совершенно несогласен со Штюрмером, что полезно его убрать и нужно назначить в сенат». По всей вероятности Штюрмеру, вследствие такого моего доклада, выгнать Климовича не удалось. Когда был решен принципиальный [456]вопрос о моем уходе из министерства юстиции, но еще не был получен указ, Штюрмер обращается ко мне в заседании совета министров и говорит: «Когда же вы представите о назначении Климовича в сенат? Нужно воспользоваться последними днями вашего пребывания министром юстиции». Я говорю: «Разве ваше предположение о моем назначении министром внутренних дел отпало?». — «Нет, говорит, не отпало». — «Почему же вы думаете, что, только что вступив в министерство, я буду лишаться такого директора, которого я считаю порядочным и знающим человеком, в особенности в департаменте полиции. Я ни за что на это не соглашусь». С этого все и началось. Были различные эпизоды по поводу того, что якобы Климович его оскорбил публично на Троицком мосту, что жена Штюрмера не может спать, потому что боится, что Климович совершит покушение на жизнь Штюрмера. Наконец как-то Штюрмер мне сказал: «Я не могу больше жить — или я, или Климович». Я говорю: «Для чего же решаться на такие экстренные меры? У вас есть вернейший способ убрать Климовича, если вам так хочется, — перемените министра внутренних дел. Раз вы перемените министра, перемените и Климовича, а пока я министр внутренних дел, до тех пор Климович останется директором департамента. Когда я был у государя, я ему докладывал, что ко мне пристают, и докладывал государю, почему я не хочу увольнения Климовича, государь со мной согласился и говорит: «Я не знаю, что Штюрмеру нужно, почему он ему так ненавистен?». Я говорю: «Я не знаю. Когда он был министром внутренних дел — он мог менять, а пока я министр внутренних дел — я прошу, ваше величество, Климовича не менять». Я думаю, что это подействовало на Штюрмера в смысле моей отставки от должности министра внутренних дел. Кроме того, главным образом подействовало некоторое мое участие в аресте Манасевича-Мануйлова, о котором я 10-го апреля давал подробное показание в 27-м отделении, так что может быть можно ограничиться показанием, которое я уже дал.

Председатель. — Будьте добры повторить вкратце.

Хвостов. — Штюрмер ничего не знал об аресте Манасевича-Мануйлова, когда я ему сказал, что хочу сообщить интересную вещь, которая сначала его напугает, потом вероятно обрадует: «Сейчас арестован Манасевич-Мануйлов и арестован мертвой хваткой». Он действительно побледнел, потом бросился ко мне на шею и начал меня благодарить, и говорит, что он так доволен, что это негодяй и шантажист, и что как он смел уверять о своей близости с ним. Я сказал: «Я раньше вам не говорил об этом, зная, что вы робеете перед этим именем, и боялся, чтобы вы на меня не повлияли во всех моих предприятиях». Я думаю, главным образом, это послужило поводом к моей отставке, потому что Манасевич-Мануйлов, кроме связи со Штюрмером, имел отношения с [457]Распутиным. Он считался его ангелом хранителем, считалось, что при Манасевиче-Мануйлове жизнь Распутина будет сохранена, и на этом основании, вероятно, Штюрмер приобрел больших союзников и союзниц сбоку, которые и могли подействовать на государя в смысле необходимости моего удаления. Я забыл вам сказать, что когда я предоставил Штюрмеру уволить Климовича путем смены меня, как министра внутренних дел, то мы вместе с ним обсуждали вопрос о моем преемнике и даже остановились на одном лице. Он говорит: «Мне очень совестно, что я с вами об этом говорю, но вы ничего не будете иметь против того, чтобы я доложил?». Я говорю: «Вы только меня обрадуете». Штюрмер возил государю одного предполагаемого преемника. Это не был Протопопов, а другой — военный человек. Когда все важные дела кончились, я сказал Штюрмеру: «Борис Владимирович, что же вы меня мучаете, привезли ли вы мое освобождение?». Он замахал руками и говорит: «Как же в такое время можете вы об этом думать, мы все должны служить, и т. д.». Это было до ареста Манасевича-Мануйлова или, может быть, до возвращения Распутина, приехавшего через неделю после ареста Манасевича из Сибири, вместе с Вырубовой и комп. Вначале Штюрмеру не удавались походы против меня, даже на посту министра внутренних дел, а после Манасевича-Мануйлова это ему удалось к моему величайшему благополучию. Когда он объявил мне, что государю угодно было найти мне заместителя, я сказал: «В первый раз ухожу от вас с чувством искреннего удовольствия».

Председатель. — Он сказал (читает): «Правда, раньше был с ним в сношениях, но затем совершенно эти отношения прекратил, потому что считал Манасевича человеком низким».

Хвостов. — Да это раньше, много лет тому назад.

Председатель. — Потом вы, из осмотра служебной переписки по департаменту общих дел, обнаружили, что…

Хвостов. — Что он состоял при нем до самого последнего времени. Из разговора со Штюрмером мне пришло в голову, в особенности после моего доклада государю и после различных милостивых слов самого его величества, а что не передал ли Штюрмер мое ходатайство об увольнении, сказав, что я нездоров, и государь соблаговолил, тем более, что государь говорил, что это назначение временное, и т. д. Я тогда спрашивал Штюрмера: «Значит, надо мной не каплет, я могу надписать прошение через неделю?». «Нет, говорит, раз там загорелось, так хотелось бы, чтобы было скорее. Прошу вас, сегодня же напишите Танееву прошение об увольнении». Я говорю: «Борис Владимирович, так никогда не делается, я Танееву ничего писать не буду, и сегодня же напишу государю». — «Зачем беспокоить его величество, напишите Танееву». Я говорю: «Разрешите, я сделаю так, как найду нужным». Мне казалось, он хотел, чтобы я написал Танееву, чтобы перед [458]государем не открылся какой-нибудь из выкинутых им фортелей. Тут я написал государю и тонко намекнул, что я государя не просил и что после его милостивых слов я бы сам не решился ни непосредственно, ни через кого-либо иного просить об увольнении до получения на это прямых указаний государя. Письмо я получил обратно с надписью государя: «Благодарю за верную службу и испытанную преданность, от души желаю здоровья на многие годы».

Председатель. — Что вы можете сказать про политику Штюрмера, как министра иностранных дел, в частности, в чем выражались его германофильские симпатии?

Хвостов. — Я довольно низко ставил способности Штюрмера и думал, что он с этим делом не справится, сделает какие-нибудь опрометчивые шаги и нарушит добрые отношения с союзниками, но до меня не доходило чего-либо подозрительного в смысле его изменнических поступков или предположений. При мне он всегда выражал самые патриотические чувства, ярую ненависть к немцам и Германии и полную симпатию к союзникам. Если он иногда и говорил, то я не видел ничего позорного, потому что и мне приходило в голову, что нас платонически не могут любить ни англичане, ни французы, и что они любят нас (я и теперь думаю так же) настолько, насколько им выгодно. И когда были различные переговоры, при которых я присутствовал при докладах бывшего министра Барка, относительно соглашения с ними по денежному вопросу, они своих выгод не забывали и довольно сильно на нас нажимали в некоторых отношениях. Да это вполне и естественно.

Председатель. — Каким человеком вы считали Штюрмера по вашему общению с ним в качестве министра?

Хвостов. — Я считал его всегда человеком фальшивым, двуличным, не особенно умным, хитрым, не верил ни одному его слову и мои присутствования в совете министров, в особенности после первого заседания, когда им был испрошен 5-миллионный кредит, на меня производили самые тягостные впечатления. Это была совершенная противоположность тому времени, когда председательствовал Горемыкин, которого я считал и считаю за безусловно порядочного и честного человека.

Председатель. — До вас доходили сведения о том, что он не особенно надежный человек и в делах имущественного характера?

Хвостов. — Да, сведения доходили, но я никогда их не проверял и теперь даже их позабыл.

Председатель. — Что вы помните о моменте, когда Горемыкин уступил свое место Штюрмеру? Какие действовали влияния и что нового в политику внес с собой Штюрмер?

Хвостов. — До меня доходили росказни более или менее правдоподобного свойства: об участии в этом деле Распутина, Питирима и т. д., но проверять эти сведения у меня не было ни времени, [459]ни охоты. Что до внешнего влияния, то, из-за перемены одного лица на другое, ничего нового не произошло, все, как катилось по наклонной плоскости, так и продолжало катиться. Ни в каких совещаниях я не участвовал, во-первых, мне было некогда и, во-вторых, я всемерно, насколько мог, старался от них отстраниться. Я не помню, чтобы у Штюрмера было какое-нибудь чисто политическое совещание, больше были совещания по поводу расстройства транспорта, продовольствия и в них я участие принимал.

Председатель. — Какие были у вас группировки по разным вопросам, внутри совета министров при Горемыкине и Штюрмере?

Хвостов. — Это мне очень трудно сказать. Вначале я был малоопытен, мало знаком с деятельностью министров. Может быть я ошибаюсь, но мне казалось, что при вступлении моем на пост министра юстиции была какая-то старая рознь между Горемыкиным и Кривошеиным и поэтому около Кривошеина сплачивались лица, бывшие против Горемыкина.

Председатель. — Пожалуйста, расскажите о сдаче вами должности министра внутренних дел Протопопову.

Хвостов. — Протопопова я видел по своем увольнении два раза. После состоявшегося указа о нем он просил меня, чтобы я остался на квартире сколько захочу и чем больше, тем лучше, потому что он тогда будет каждый вечер приходить ко мне и поучаться. Я тогда сказал, что, к сожалению, лишен возможности это сделать, потому что на другой день переезжаю к себе. Таким образом я только два вечера пользовался обществом А. Д. Протопопова. В первый день была просто беседа, при чем говорил больше он, на второй день я передавал ему министерство, знакомил его с личным составом, передал различные записки, которые хотел передать лично и которые не мог передать в департаменты.

Председатель. — Как вы себе представляете, каким образом Протопопов получил портфель министра внутренних дел?

Хвостов. — По сведениям, до меня доходившим, я думал, что это не без влияния того же самого пресловутого Распутина, хотя Протопопов и говорил, что он его не знает. Он многое говорил из того, что я знал наверное, что это неверно. Как-то в заседании государственного совета я с ним встретился, он бросился ко мне с обычным радушием и говорит: «Какой ад я испытываю, в особенности теперь стало еще труднее с департаментом полиции, там открылись новые различные революционные организации». Тогда я сказал: «Пожалуйста вы мне об этом не говорите, потому что все ваши затруднения с департаментом полиции меня нисколько не могут тронуть. Я вас очень жалел, когда без вашего согласия у вас вырвали опытного директора департамента полиции Климовича, но после того, как вы сами себя лишили, по требованию Штюрмера, опытного товарища министра, который ведал [460]департаментом полиции, — Степанова, человека вполне порядочного, и когда вы вместо Климовича пустили (я выразился не особенно одобрительно об умственных качествах преемника Климовича) Васильева, а вместо Степанова пустили обер-провокатора Курлова, то у меня нет к вам никакого чувства сожаления». Он говорит: «Курлов? Даю вам слово, что он за 5 верст не подходит к делам департамента полиции», а у меня были связи с министерством и мне было известно о всеподданнейшем докладе, который возлагал на Курлова эти обязанности.

Председатель. — Говорил он вам что-нибудь о своей программе, как министр внутренних дел?

Хвостов. — Нет, напротив, он говорил, что это назначение упало ему, как снег на голову, что если у него и было какое-нибудь стремление, то — чтобы я взял его к себе в товарищи, что это была его мечта, а чтобы заменить меня — он даже не думал об этом. Это такая роковая для него участь и такое бедствие, что он представить себе не может, как он из них выплывет.

Председатель. — Почему у вас о Курлове составилось мнение, как об обер-провокаторе?

Хвостов. — По газетным сведениям и по словам лиц, близко его знавших, — он ведь давно стал общеизвестен в этом отношении по делу Богрова. Кроме того, я раз видел его, когда он занимал пост товарища министра внутренних дел — заведывающего департаментом полиции.

Председатель. — В начале вашего вступления в должность министра юстиции, в августе 1915 г., у вас не было какого-либо совещания с представителями блока?

Хвостов. — У меня не было, но я принимал некоторое участие. Это было на квартире покойного П. А. Харитонова. Кроме Харитонова и меня, я не могу точно сказать, кто был из министров, кажется, Кривошеин, может быть был Шаховской, потом были члены Государственной Думы Милюков и С. И. Шидловский, кажется, был член государственного совета Гримм, но точно я не могу сказать. Главным образом, Харитонов вел разговор с некоторыми представителями Думы.

Председатель. — Какая была цель совещания, какие были выставлены взаимные требования или пожелания?

Хвостов. — Помню, что было высказано желание относительно допущения евреев в присяжные поверенные, потом говорилось о деле пяти депутатов. Было только одно совещание, так что подробности выпали у меня из памяти.

Иванов. — Разве не было перед этим совещанием программы блока?

Хвостов. — Только по отдельным пунктам.

Председатель. — Что же, вы сошлись или разошлись с представителями блока? [461]

Хвостов. — В конце концов мы разошлись.

Председатель. — Какое было отношение к общественным организациям министерства Горемыкина в тот период, который вы застали?

Хвостов. — Что вы называете общественной организацией — земские союзы?

Председатель. — Союзы, сложившиеся в связи с войной, затем городские и земские самоуправления, профессиональные союзы. Кажется, несколько раньше до вас, весной 1915 г., этот вопрос был поставлен в совете министров?

Хвостов. — Вопрос был поставлен при Маклакове, а во время моего пребывания в составе совета, мы если и обращали внимание на необходимость земского и городского Союзов, то в смысле отчетности, потому что все союзы не давали никакой отчетности в требуемых ими миллионах казенных денег. С этой точки зрения почти каждое заседание совета министров обращалось к этому вопросу и принимались некоторые меры к побуждению их давать эти отчеты, но, кажется, они и до сих пор ничего не дали.

Иванов. — Очевидно, совет сокращал кредиты. Была ли эта тенденция в смысле стремления ограничить деятельность союзов этим путем, или это было просто в зависимости от непредставления отчетности, потому что отчеты все-таки, представлялись.

Хвостов. — Нет, отчетов не было. Нужно сказать, что все требования шли в совет через комиссию Веденяпина и обыкновенно совет соглашался с заключениями Веденяпина, потому что он очень добросовестно относился к вверенному ему делу. Так что большинство сокращений было без всяких тенденций, просто потому, что комиссия Веденяпина находила, что эти траты излишни.

Иванов. — При рассмотрении в совете вопросов об отпуске кредитов и о сокращении Веденяпинской комиссией возбуждался вопрос, нужно ли отпускать кредиты или нет, так как были случаи сокращения уже в совете министров?

Хвостов. — Иногда государственный контроль или министр финансов находили, что требования излишни. Иногда, когда были ходатайства развить какой-нибудь лазарет сверх размеров, военный министр говорил, что нет надобности, потому что нет боев на том или другом фронте.

Председатель. — Вы сказали, что принимались меры к отчетности, но в бытность вашу министром внутренних дел 31 августа 1916 г. был запрещен съезд военно-промышленных комитетов, который предполагалось созвать в связи с бывшим тогда лекарственным голодом. Какие были соображения в пользу запрещения такого съезда?

Хвостов. — Нужно сказать, что весь этот вопрос был изъят из ведения министра внутренних дел и вообще всякого министра. Этот съезд мог зависеть и от министра внутренних дел и от принца [462]Ольденбургского. Я теперь могу ошибиться, но мне кажется, что созыв съезда был запрещен, в виду прямого категорического указания принца Ольденбургского.

Председатель. — Но принц Ольденбургский не был диктатором России.

Хвостов. — Принц Ольденбургский издавал, как верховный санитар, повеления, а все его распоряжения имели силу высочайших. В данном случае против этого повеления совет министров сделать ничего не мог, если бы даже и захотел.

Председатель. — Это входило в его область?

Хвостов. — Да, этот лекарственный съезд входил, так как принц Ольденбургский считал своим все, что только затрагивает вопросы лекарственные или санитарные.

Иванов. — Когда вопрос о съезде рассматривался вторично, не был ли он поставлен так, что можно было разрешить этот съезд при условии, если ответственность за него возьмет на себя принц Ольденбургский?

Хвостов. — Я этого не помню. Помню, был случай, совет министров не разрешил какого-то съезда, а принц Ольденбургский этот съезд разрешил.

Председатель. — В последний момент вашего пребывания на посту министра внутренних дел был издан закон о присутствовании представителей министерства внутренних дел на съездах?

Хвостов. — Как же, он был издан не только по моей инициативе, но и по моему предложению. Я пришел к необходимости принять эту меру вот почему: еще до бытности моей министром внутренних дел вопрос о созыве съездов был отнесен к ведению совета министров и вследствие этого оказалось, что ни одного съезда нельзя было созвать. Это еще ничего, если совет министров заблаговременно обсудит и признает, что нельзя, — что же делать? Но иногда бывало так, что, вследствие сложности процедуры представления в совет министров этого дела, совет министров рассматривал это дело тогда, когда уже было нельзя созвать съезда, если бы совет министров на это согласился. Но так как совет министров твердо стоял на том, что эти съезды вообще нежелательны в военное время и что разрешать их можно только в случаях совершенно несомненных, когда эти съезды не могут быть опасны или когда они могут быть полезны, то совет министров решил передать вопрос о разрешении съездов министру внутренних дел, но, по условиям того времени, этого можно было достигнуть только в случае, если принята мера, что министр внутренних дел командирует или уполномачивает лицо своего ведомства к присутствованию на этих съездах. Так что мною указанная мера была принята только для того, чтобы иметь возможность допускать самые съезды и чтобы этот вопрос не остался на мертвой точке. Если бы я эту меру не принял, едва ли совет министров согласился предоставить право [463]разрешений съездов министру внутренних дел, и тогда, значит, это никогда не осуществилось бы. Между тем, они были до крайности необходимы и желательны.

Председатель. — При вас или при Протопопове в министерстве внутренних дел было сделано представление о вознаграждении некоего Тарасова за победу стародумцев на выборах петроградской городской думы?

Хвостов. — В мое время никаких представлений не было. Но я помню разговор о том, что Тарасов не был удовлетворен тем вознаграждением, которое ему дали или хотели дать.

Председатель. — Не было ли принято вами такой меры в бытность вашу министром внутренних дел, не дополняли ли вы перечня сведений, не подлежащих оглашению с точки зрения военной, пунктом, запрещавшим оглашать о переменах и работах по законопроектам в совете министров?

Хвостов. — Этого при мне не было.

Председатель. — Это дополнение было внесено 3-го августа 1916 года, что как раз совпадает с вашим пребыванием.

Хвостов. — Вы мне не можете указать, кто вносил, и разве, наконец, это зависело от министра внутренних дел?

Председатель. — По крайней мере это шло по главному управлению по делам печати. Скажите, вы не принимали участия в создании законопроекта об ассигновании средств на содержание особых военно-полицейских команд? Этот проект выдвигался правительством против требования и пожелания Думы о призыве полицейских в армию.

Хвостов. — Это было при Протопопове, но возбудил этот вопрос я.

Председатель. — Что вас заставило возбудить этот вопрос в порядке чрезвычайном?

Хвостов. — Штаты полиции лежали в Думе много лет. Они были представлены туда Маклаковым, и мне говорили чины моего ведомства, что против этих штатов в Думе особых возражений нет. Я не знаю, в виду ли неблагоприятных отношений к Маклакову они не проходили, или в виду того, что были другие дела, более спешные, по мнению Думы, но только они там застряли, и я застал министерство внутренних дел в таком положении, что полиции почти не существовало. В виду дороговизны и в виду того, что заработок в различных других профессиях очень возрос, многие чины полиции прямо убегали. Некоторые убегали и по другим причинам, но всюду полиция была в половинном составе или еще того меньше. Если не ошибаюсь, в Петрограде чуть ли не 60% городовых было в отлучке. Исходя из этого, я пришел к заключению, что вся полиция может разбежаться, так как оклады действительно ничтожны, и что нужно, в виду экстренной меры, ввести новые штаты полиции. Так как это можно было [464]ввести только по 87-й ст., то я и предпочел внести по 87-й ст. Таким образом, разработка этого законопроекта была сделана по моему указанию.

Председатель. — Вы находили правильным внесение проекта по 87-й ст. накануне открытия сессии Думы?

Хвостов. — Когда я об этом думал, это было не накануне. Но я считал, что этот вопрос до такой степени спешный, что нельзя ожидать собрания Думы, которая может его, не рассмотрев, отложить; кроме того, я даже и не мог вносить вопрос в Думу, потому что он уже лежал в Думе, а внесение этого вопроса по 87-й ст. только заставило бы Думу рассмотреть дело, поставить его на очередь, и потом мне казалось, что эти штаты должны быть введены немедленно. Я нисколько не буду отрицать, если бы я имел несчастье и дальше быть министром внутренних дел, может быть я накануне Думы распубликовал бы этот закон по 87-й ст., чтобы заставить Думу приняться за него, и, конечно, я не стал бы ожидать, чтобы прошел 2-месячный срок.

Председатель. — И вы предпочли провести этот закон по 87-й ст.?

Хвостов. — По моему убеждению, положение полиции было отчаянное, а так как мне не приходило в голову заменить полицию милицией, которая приведет к таким отрадным последствиям, то я и решился на это.

Председатель. — Вы заняли какое-нибудь положение по отношению к опубликованию наказа Государственной Думы или это прошло помимо вас?

Хвостов. — Это было очень давно, я даже не могу сказать, рассматривал ли я этот наказ, в качестве сенатора 1-го департамента. Кажется, рассматривал.

Председатель. — Какое было совещание при участии Штюрмера по польскому вопросу в августе 1916 г.?

Хвостов. — По всей вероятности это был проект готовившегося высочайшего манифеста. Если мне память не изменяет, бывший министр иностранных дел Сазонов привез из ставки нечто в роде проекта манифеста и по высочайшему повелению его предположения были переданы для редактирования бывшему государственному секретарю Крыжановскому, который составил проект манифеста, внесенного на совещание совета министров, где по этому поводу были высказаны различные соображения. Мне помнится, что проект этот был до крайности неудачен и невразумителен. Неудачен не только по своей редакции, но я даже затруднялся соглашаться с некоторыми его положениями. Тогда были высказаны различные мнения и, кажется, было поручено, если не ошибаюсь, Трепову и Макарову разработать на тех же основаниях новую редакцию проекта манифеста. Потом эти две редакции рассматривались и были изменены — часть взята из одной, [465]часть из другой, и уже после этого было представлено на воззрение государя.

Председатель. — Манифеста все-таки не последовало?

Хвостов. — Да. Я имел случай во время одного из моих докладов у государя коснуться этого вопроса, и, насколько я понял, государь отложил опубликование манифеста до момента вступления русских войск в пределы бывших губерний Царства Польского. Действительно, трудно было издать манифест, гласивший, что наши войска вступили в пределы Польши, когда они еще не вступали. Для меня это было понятно.

Председатель. — Дело не в этих словах, а в том, чтобы в противовес политики Германии издать государственный акт, направленный к дарованию польскому народу некоторых свобод, и противопоставить меру государственной важности мере, принятой Германией…

Хвостов. — С этим все соглашались. Возражали против подробностей, против излишних определений или уточнений свобод, которые предполагалось дать в будущем.

Председатель. — Что вы знаете от Штюрмера, в связи с внесением им программы о разделении России на области и об устройстве областных управлений с несколькими 10—12—15 наместниками?

Хвостов. — Относительно наместников я не помню. Вообще, сколько мне помнится, доклад был сумбурный: из него нельзя было понять, каким образом и что именно подразумевал Штюрмер под областным устройством. В совете министров при мне этот проект никогда не рассматривался, а лично мне о нем говорил Штюрмер, но не могу точно сказать, когда он сказал, тогда ли, когда передал мне свой кабинет и вместе с тем всякие бумаги, в том числе и этот доклад, или в другое время. На докладе была высочайшая резолюция о том, чтобы законопроект был внесен к созыву Думы.

Председатель. — Этот доклад датирован 7 июля (показывает).

Хвостов. — Совершенно верно. Но 7 июля ровно ничего не значит, потому что он мог доклад оставить у государя. В моем показании, вероятно, неверна дата.

Председатель. — Вы изволили сказать, что при передаче министерства Протопопову передали ему записки, которые не могли передать в виду их важности иным путем. Какие это были записки?

Хвостов. — Я передавал доклад, который вы мне только что показывали. Когда я докладывал государю, я доложил и об областной реформе. В докладе было изложено, что законопроект разработан Штюрмером еще в бытность его ярославским губернатором. Я спрашивал, где же этот законопроект? Был ли он на заключении ведомства? В совет министров он не вносился, [466]разработаны ли, наконец, материалы? Я справлялся и в министерстве, при чем оказалось, что ни материалов, ни законопроекта нет. Я снесся с Ярославлем, там тоже ничего не оказалось. Тогда я затруднился, как я могу взять на себя внести в Думу законопроект такой большой важности, который касается всех сфер управления, всех ведомств. Тут я узнал от автора доклада Гурлянда, что так как цель его была занять внимание Государственной Думы и интересными разговорами отвлечь от других, более важных предметов, то для доклада и не требовалось материалов. Я признал, что на эту игру я не согласен, и доложил государю. Государь разрешил не исполнять его резолюции, но все же заняться этим делом. Поэтому я даже не отметил в резолюции разрешения государя, а сообщил об этом на словах Протопопову при передаче доклада. Второй доклад, который я передал, был тоже Штюрмера о выборах в Думу. Я только не помню, как он был подписан — министр внутренних дел или председатель совета министров.

Председатель. — «Председатель совета министров Борис Штюрмер». Итак, вы передали Протопопову доклад о производстве выборов в лето нынешнего года в 5-ю Государственную Думу?

Хвостов. — Кажется, там было написано: «согласен».

Председатель. — Вам Штюрмер так и сказал, что он не придает значения этому докладу об областном устройстве и что нужно внести его в Думу, чтобы отвлечь внимание?

Хвостов. — Это сказал не Штюрмер, а Гурлянд. Когда я ему сказал: «Как же можно решиться на такое легкомыслие, не имея никаких материалов, никакого законопроекта, решиться до такой степени исказить слова государя, что можно получить резолюцию, возлагающую на министра внутренних дел обязанность внести законопроект?», он ответил: «Да это и не требовалось, особых материалов ведь не нужно. Главная цель — отвлечь Думу».

Председатель. — Вам известно, что таков был смысл записки, при которой он представил законопроект?

Хвостов. — Записка только одна и есть, другой я не знаю. Кажется, в этой записке ничего не было, иначе я не поразился бы сообщением Гурлянда.

Председатель. — Значит, вторая записка, которую вы передали Протопопову, была о выборах? Что еще вы передали ему?

Хвостов. — Затем различные документы по интересующему меня делу об израсходовании кредита — 1.300.000 руб. б. министром внутренних дел А. Н. Хвостовым. Мне была представлена справка о расходовании секретных сумм департамента полиции, вложенная, но уже не мною, в один из всеподданнейших докладов Хвостова. Я не помню, требовал ли я эту справку или нет. Но раз она оказалась в этих бумагах, то очень может быть, что она и была передана в бумагах Протопопову. Справку эту я мог требовать потому, что искал денег и не мог найти их в департаменте, [467]где шло производство отчетности по этого рода деньгам. Так как я требовал отчетность по департаменту полиции, то может быть, они и дали эту справку, чтобы я указал, те ли это деньги, о которых я домогался сведений.

Председатель. — Пожалуйста, посмотрите, это вашей рукой написана записка от 26 августа 1916 г. в связи с областным устройством (показывает). Это резюме вашего доклада бывшему государю?

Хвостов. — Да, это я тоже передал Протопопову. Эта записка, несомненно, моя, хотя я о ней забыл. Но нужно сказать, что редакция высочайшего указания, которая мне была дана, конечно, не в том, чтобы отложить до окончания войны, а в том, что я иной редакции не мог придумать. Я не мог сказать, что государь взял назад свою резолюцию, потому что он признал, что измышления Штюрмера — занять Думу разными разговорами — совершенно немыслимы, я должен был облечь в более приличную форму — что нужно прежде разработать законопроект, а потом уже представлять.

Председатель. — Вы не помните, при передаче Штюрмером этого доклада, вам была передана другая записка, при которой доклад был представлен бывшему государю (показывает)?

Хвостов. — Эта, наверно, мне не была передана.

Председатель. — Последние слова этой записки я позволю себе огласить (оглашается копия записки за подписью председателя совета министров от 7 июля 1916 г. на имя государя). (Читает): «Если бы оказалось осуществимым закончить разработку проекта к началу занятий Государственной Думы, правительство имело бы возможность выступить с предложением об областной реформе, в виде ответа на разрабатываемые Думою, в порядке ее почина, проекты о земской и волостной реформе, не говоря уже о значении областного вопроса по существу его. Внесение такого проекта, несомненно, отвлекло бы общественную мысль несколько в иную сторону и, во всяком случае, острота положения была бы значительно смягчена. Об изложенном имею счастье представить на монаршее вашего императорского величества благовоззрение». Таким образом это должно было быть ответом на серьезный проект Думы о земской и волостной реформе.

Хвостов. — Если бы мне эта записка была известна, тогда был бы совершенно праздным мой разговор с Гурляндом и вопрос — «Как же вы решились искажать слова государя и получить высочайшее повеление, чтобы без всяких материалов был изготовлен проект?» Из этого я заключаю, что этой записки я не имел.

Председатель. — Вы изволили изложить точку зрения Штюрмера на необходимость производства выборов в 5 Государственную Думу. А как относился к этому вопросу, в связи с докладом Штюрмера, бывший государь? [468]

Хвостов. — Об этом я уже давал довольно подробные показания г. Вильце[5]. Штюрмер дал мне оба доклада вместе. Прежде всего я обратил самое серьезное внимание на доклад об областном устройстве, потому что он обязывал министра внутренних дел произвести совершенно непосильную работу. Относительно другого доклада, который вероятно у вас тоже имеется, то он в свою очередь поразил меня легкомыслием и очень односторонним изложением соображений, по которым Штюрмер находил весьма желательным производить выборы как можно скорее и во всяком случае не далее того срока, который предопределен законом, т.-е. летом 1917 года. По первому вопросу мне было довольно нетрудно добиться согласия государя относительно неисполнения его резолюции, а по отношению ко второму вопросу, несмотря на то, что я излагал его весьма подробно и всесторонне, я не встретил сочувствия у государя, и мне показалось, что как будто бы государем вопрос был уже предрешен. Зная, что вопрос не находится на обсуждении совета министров, — потому что для меня было это неожиданностью, — я хотел спасти положение и не хотел, чтобы государь подтвердил свою резолюцию; мне удалось испросить высочайшее соизволение не считать этот вопрос окончательно решенным, а приступить к обсуждению его, в связи с мнениями известных деятелей, как правительственной службы, так и общественной, и внести мои соображения в совет министров.

Председатель. — Почему вы изволили в своем показании, в связи с вашим отношением к выборам, выразиться, что «думали с отвращением о том, что принуждены будете принять в заведывание дело, обычно грязное, соединенное с подкупами и другими нечистоплотными приемами»?

Хвостов. — Я думаю, это понятно, так как выборы не только у нас, но и за границей без этих приемов не обойдешься. Мне было, например, известно, что в прошлые выборы эти приемы употреблялись. За границей употребляются, быть может, худшие приемы. Но принимать участие в этих приемах едва ли желательно. Я даже не знал, кого мне взять помощником. Чуя, что, может быть, меня не минет беда, я говорил с моим помощником, товарищем министра Бальцем, он даже подпрыгнул от ужаса, что ему придется принять в этом участие. Когда я говорил со Штюрмером, то Штюрмер сказал: «Если вас это так озабочивает, так вам противно, я возьму это на себя». Тут моя совесть мне воспретила, и я подумал: может быть, я могу как-нибудь устроить лучше, чем устроит Штюрмер.

Председатель. — Но почему вы считали неизбежным следовать образцу худших стран Западной Европы? В Германии ряд последних выборов был без подкупов. Этим и объясняется победа соц.-дем. [469]

Хвостов. — Вы более осведомлены, чем я, впрочем, я не стремился к господству социал-демократов и теперь не особенно этим утешаюсь.

Председатель. — Вы не беседовали с бывшим государем о том, нельзя ли эти выборы произвести без всяких давлений?

Хвостов. — Я не имел случая беседовать, потому что этот вопрос не был решен. Если бы он был решен, может быть и был бы случай беседовать, но государь согласился не считать этот вопрос решенным и, быть может, вопрос этот был бы решен в смысле продления полномочий нынешнего состава.

Председатель. — При назначении министром внутренних дел Хвостова[6] спрашивали у вас отзыв?

Хвостов. — Да, но мои заключения были совершенно противоположны. Я отнесся к этому отрицательно. Когда Горемыкин вернулся с всеподданнейшего доклада и сказал, что государем намечен на пост министра внутренних дел А. Н. Хвостов, он сообщил мне, что сослался государю на то, что хорошо было бы в виду моего родства и ближайшего с А. Н. Хвостовым знакомства спросить меня об этом. Таким образом, Горемыкин меня предупредил, чтобы я подготовился, что могу быть вызван. Действительно, кажется, на другой день я был вызван скороходом Александровского дворца, который по телефону сказал, что его величество просит меня прибыть, во внедокладный день, в Царское Село и что самое удобное мне выезжать с таким-то поездом, так как государь примет меня в таком-то часу. Я немедленно отправился в Царское. Государь меня принял и сказал: «Вам говорил что-нибудь И. Л. Горемыкин о моем предположении назначить А. Н. Хвостова министром внутренних дел? Я хотел бы знать ваше мнение об этом». Я высказал свое совершенно отрицательное мнение. Сказал, что это человек безусловно несведущий в этом деле, человек и по характеру совершенно неподходящий, что никакой пользы я от этого не ожидаю, а в иных отношениях ожидаю даже вред. Что человек это весьма неглупый, но не умеющий критиковать свои собственные побуждения и мысли, а такого человека я не считаю достаточно разумным, чтобы занять столь важный пост. Потом говорил, что человек этот не чужд интриг и что я полагаю, что он не ограничится этим, столь для него желательным возвышением, а по всей вероятности будет стремиться к дальнейшему возвышению, будет стремиться стать председателем совета министров и, во всяком случае, вся служебная деятельность его на посту министра будет посвящена не делу, а чуждым делу соображениям. Государь очень благодарил меня за откровенные мнения. При чем, я просил государя помнить, что я нахожусь с А. Н. Хвостовым в родстве, и если будет ему известно от государя такое мнение, то едва ли ему будет приятно.

Председатель. — Знаете ли вы Комиссарова? [470]

Хвостов. — Я знал, как и Курлова, по той репутации, которая шла, а когда я сделался министром внутренних дел, то до меня дошли сведения, — я не помню, была ли это жалоба или газетная статья, — что он совершенно неистовствует в Ростове на Дону, где он был градоначальником, пьет без просыпа, производит самые циничные действия, совершенно нагло развратничает. Я признал, что такого человека немыслимо держать на том посту, который он занимал. Но я привык не доверять словам, их не проверив. Я просил Степанова указать на кого-нибудь из жандармских генералов, которому можно было бы довериться; он назвал генерала Петрова или Попова[7], которого я и командировал туда, чтобы он произвел негласное дознание и сообщил бы, верно это или нет. Генерал Попов представил письменный доклад, в котором не только подтвердил, но представил такую иллюстрацию, что я ни на минуту не усомнился, взял этот доклад, доложил государю, и Комиссаров был немедленно уволен без прошения.

Председатель.— Вам впоследствии не встретилось какое-нибудь обстоятельство, которое бы заставило вас изменить эту точку зрения?

Хвостов. — Нет, до меня дошли сведения, что у Комиссарова нет никаких денег, что ему нечем жить — он все пропил. Потом мне говорили, что этот человек опасный в смысле знания скандальных тайн, близких ко двору, и т. д., что нельзя ли что-нибудь сделать в виду его несчастного положения, в смысле материальном, и чтобы он не был опасным человеком для разоблачения неприятных подробностей, которого я совсем не желал и считал долгом по возможности избегать. Повидавшись предварительно с Комиссаровым, который принес покаяние и говорил, что он погибнет, я испросил ему высочайшим докладом пенсию, кажется, в 3.000 руб. из сумм департамента полиции, и, кажется, потом он меня упросил еще, чтобы я испросил разрешения считать его уволенным, согласно его прошению.

Председатель. — Так что вы руководились в этом отношении побочными соображениями, а не тем, что вы ошиблись относительно его личности?

Хвостов. — Я не мог этим руководиться, потому что, придя ко мне гоголем, он просил потом прощения и признал сам, что, будь на моем месте, себя бы прогнал.

Председатель. — Что вам известно о перлюстрации частной переписки?

Хвостов. — Мне известно, что такая лавочка тайного советника Мардариева существовала в Петрограде. Раньше, еще будучи правителем канцелярии министра, я знал, что этим занимается тайный советник Фомин. Но я не обратил внимания на это дело, потому что меня поразила совершенно глупая постановка дела. Каждый день или каждое утро я получал пакет от [471]Мардариева с 5-ю перлюстрированными письмами, не имевшими никакого государственного значения. На меня это производило впечатление чего-то подлого, что мне было совестно читать. Но в интересах охранения спокойствия государства я там ничего не получал, разве иногда получал интересные сведения, касавшиеся какого-нибудь злоупотребления — жалобы на губернатора и т. д., но таких сведений было очень мало. В числе перлюстрированных писем я нашел и свои письма. Когда я был министром юстиции, я узнал[8], что это стоит довольно много денег, и нашел, что это слишком большая роскошь иметь г. Мардариева, чтобы перлюстрировать письма министра юстиции или других сановников. Я несколько раз говорил товарищу министра, заведующему полицией, что перед началом будущего года необходимо войти в обсуждение этого вопроса и что мне хочется этого Мардариева упразднить. Но приступить к этому вопросу я не успел.

Председатель. — Как вы относились к денежным тратам и ассигновкам на эту часть?

Хвостов. — Ассигновка была по смете департамента полиции на содержание этого Мардариева. Очень было трудно заняться этим делом, так как у меня было много более важных с государственной точки зрения вопросов.

Председатель. — Я позволил себе задать этот вопрос потому, что вы, кажется, исхлопатывали ассигновку на Мардариева?

Хвостов. — Есть письмо за моей подписью? Я этого не помню.

Председатель. — Да, есть.

Хвостов. — Очень трудно было брать на себя ряд вопросов, не познакомившись с делом. Нужно было подробно изучить дело и войти со всеподданнейшим докладом. По более острому делу каждый министр, прежде чем пойти, должен был окопаться. Сам я Мардариева уничтожить не мог. Я должен был войти с всеподданнейшим докладом и, если бы я вошел со всеподданнейшим докладом, я бы мог похоронить дело.

Председатель. — 107.000 рублей — это была стоимость перлюстрации ежегодно. На известные его императорскому величеству управления вы предлагали департаменту общих дел отпустить под расписку тайного советника Мардариева 13.000 рублей.

Хвостов. — Значит, тайный советник Мардариев кушал из этих 107.000 рублей? Когда это было?

Председатели. —17 сентября 1916 года. Так что к вам, изо-дня в день, на квартиру приносили от Мардариева несколько писем?

Хвостов. — Мой служебный кабинет и квартира — то же самое. Всегда вся почта, которая непосредственно отправлялась к министру внутренних дел, направляясь на квартиру, при чем секретные пакеты вскрывались самим министром, в числе этих пакетов был и пакет Мардариева. [472]

Председатель. — Что же вы делали с этими письмами? Ведь они были в двух экземплярах?

Хвостов. — В двух — потому, что бывший министр внутренних дел Штюрмер непременно просил меня вторые экземпляры препровождать ему. Я запечатывал их в пакет и отправлял Штюрмеру, а другой экземпляр или уничтожал, или передавал директору канцелярии Писаренкову, который спрашивал, что с ними делать, и я говорил: «уничтожьте».

Председатель. — Вы не делали никаких распоряжений в связи с этими письмами?

Хвостов. — Нет. Может быть, одно только и было. Мне помнится, что это было о каких-то не особенно красивых поступках симбирского губернатора. Это письмо я мог передать в департамент общих дел для сведения.

Председатель. — Вы не знаете, ваши экземпляры передавались в департамент полиции?

Хвостов. — Этого я не думаю. Я был уверен, что они не передавались.

Председатель. — Скажите, когда в первый раз пришел к вам Мардариев, был некоторый, так сказать, ритуал в представлении его министру внутренних дел?

Хвостов. — Как представлялся он, я не помню. Я только помню, что он некоторое время ко мне не являлся, тогда я его вытребовал и спросил его, почему он не появляется. Оказывается, он продолжал носить письма к Штюрмеру. Желая познакомиться с этим делом и желая знать, какая тут важная надобность иметь эту перлюстрацию, я напомнил ему, что со дня состоявшегося указа он должен был меня считать министром внутренних дел и мне приносить все то, что он представлял прежнему министру. На это он сказал, что он не получал указаний от его высокопревосходительства Штюрмера. Я ему говорю: «Вам и не нужно указаний, а вам нужен только указ».

Председатель. — Каким образом, относясь отрицательно к перлюстрации, вы все-таки сделали некоторый выговор чиновнику за то, что он слишком поздно к вам явился?

Хвостов. — За то, что он представлял Штюрмеру, а не мне. Я думал — не хочет ли Штюрмер совсем от этого меня избавить; я бы, конечно, был ему благодарен, если бы был вправе от этого избавиться.

Председатель. — Мардариев не предъявлял указа о перлюстрации, не оставлял вам копии или подлинника?

Хвостов. — Нет, я больше его не видел.

Председатель. — Посмотрите, пожалуйста, эти два документа (показывает). Как вы представляли себе законность укоренившегося порядка? [473]

Хвостов. — Я слишком был ошеломлен моим назначением, чтобы думать об этом. Я думал, что это как-нибудь пройдет. Я не ожидал, что мое пребывание будет (слава богу) так кратковременно.

Председатель. — Ваши товарищи знали о перлюстрации? Пользовались ею?

Хвостов. — Я думаю, что нет. Я не слыхал, чтобы они получали. Некоторые вещи рассылались по департаментам самим Мардариевым, потому что я вспоминаю, что там, где был вопрос о каком-нибудь преступном деянии, там иногда на некоторых перлюстрациях было написано: «Копия препровождена в департамент полиции».

Председатель. — Так что для вас было совершенно ясно, что перлюстрация никакого государственного значения не имела?

Хвостов. — Никакого. Я выражал полное мое негодование и поражался, что производится такая глупая вещь.

Председатель. — Вам не приходилось говорить со Штюрмером и Протопоповым и выяснять их точку зрения на перлюстрацию?

Хвостов. — Со Штюрмером не надо было говорить, потому что раз он этим интересовался, то, значит, он придавал этому важное значение, а с Протопоповым не стоило об этом говорить. Я нашел некоторые перлюстрованные письма моего брата — сенатора Алексея Алексеевича Хвостова, где он писал о Штюрмере своему зятю Волжину. Я это передал моему брату.

Председатель. — А в ваш единственный доклад, как министра внутренних дел, вы не привозили бывшему царю перлюстрированные письма?

Хвостов. — Нет. Я бы мог, конечно, привезти, чтобы посмешить государя.

Председатель. — Какое было отношение к перлюстрации товарища министра, заведывавшего департаментом полиции?

Хвостов. — Никакого. Они получали. Но я не знаю, где им было отведено помещение.

ПримечанияПравить

  1. «с 6 апреля», надо: «с 6 июля».
  2. «и выбранный, по соглашению со мной, сенатор, перед самым производством следствия, заболел, стали говорить, что он заболел нарочно». — Сен. И. А. Кузьмин действительно заболел воспалением легких при самом начале предв. следствия, по делу Сухомлинова. В виду этого производство предв. следствия было временно передано сенатору Богородскому, который и произвел у С. обыск, привлек его в качестве обвиняемого, избрав мерою пресечения содержание под стражей. По выздоровлении К. продолжал и окончил следствие.
  3. «Копошинского из Барнаула», надо: «Патушинского из Ялуторовска».
  4. дело генерала Драчевского. — Бывш. петрогр. градоначальник ген. Драчевский и редактор «Ведомостей Спб. градоначальства» Кривошлык обвинялись в растрате свыше 150.000 руб. и в совершении должн. подлогов с целью сокрытия этой растраты. Сторонники и покровители ген. Драчевского принимали меры к прекращению этого дела до суда путем выс. повел., но успеха не имели. Последовало определение 1-го д-та сен. о предании Д. суду, — но до революции не успели поставить дело на суд, и оно сгорело 27 февр. 1917 г. при пожаре здания Спб. окр. суда.
  5. «Вильце» — вероятно Борис Яковл. Вильц, прис. пов. окр. Харьк. суд. пал., прикомандир. к Чрезв. комиссии.
  6. «Хвостова» — А. Н. Хвостова.
  7. «Петрова или Попова», — «Попова».
  8. «я нашел и свои письма. Когда я был министром юстиции, я узнал»… надо: «я нашел и свои письма, когда я был м-ром юстиции. Я узнал»…


PD-icon.svg Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.