Открыть главное меню

Дневник 1825-26/11 (А. И. Тургенев)

9 декабря/27 ноябряПравить

9 декабря/27 ноября. Бассанж-pere, книгопродавец, у которого я был для получения 4-го и 5-го томов Arnault-pere - старого издания, за кои давно уже я заплатил деньги за 5 экз., рассказал мне, сколько он, а особливо сын его потеряли от пересылки книг в П<етер>бург, от - до самых невинных возвращены сюда, яко запрещенные в России. Он дал мне билет на чтение журналов, брошюр в его книжной лавке, где устроены два кабинета, под названием musee encyclopedique et la galerie de Bassangepere (RRichelieu Ќ 60). Стены зеркальные - и все сообразно сей роскоши. В одной комнате все журналы и брошюры политические и литературные, в другой - ученые. Каждый имеет стул - и перед ним журнал и брошюры, и все это - даром!..

Странно! Cousin {49} не хочет нас видеть, будучи уверен, что мы посланы правительством узнавать все, что есть примечательного во Франции, и доносить ему. Мнение сие о нашем путешествии я уже здесь не в первый раз слышу. И Гизо то же думал; но он ничего не опасался. Cousin - пуганая ворона или, может быть, и - орел, но опасающийся своего двуглавого собрата! Мы лишены удовольствия и пользы, которую надеялись <иметь> от его беседы! Я честию уверял Г<изо>, что одна любовь к изящному, к пользе России влечет нас всюду, где надеемся найти или наставлений для себя, или обогащение идей, или указание общеполезных открытий, заведений; от адвокатов до Гумбольдта; от богадельни - до Академии; мы ничего и никого не чуждаемся. Везде ищем пользы; везде ищем извлекать ее для отечества, которое для нас выше и дороже всего...

Вечер провел у m-me Recamier. Кажется, и муж ее был тут. В одно время со мною взошел англичанин, живущий с лордом Голандом. После узнал я, что это Адер, известный по дипломатическим своим миссиям. Он был и в России еще во время вице-канцлера Остермана, а в Швеции, кажется, с гр. Марковым. - Анекдот об известии, полученном в Париже о кончине Павла. "Il est mort d'une maladie de famille", - сказал гр. Марков, выходя из театра, где узнал о сем. Адер представлен в карикатуре, которая напоминает о посольстве Фокса, л<орда> Голанда, между коими и он, к имп<ератору> Наполеону.

Я заметил, что m-me R с удовольствием вспоминает о Шатобриане и всегда кстати и с похвалою. Так, сказала она нам вчера, что статья в "Debats" о Греции с письмами Канариса к сыну его, в Париже воспитывающемуся, им писана. Снова говорили о важности политической для Франции похорон Foy. У меня с языка сорвалось выражение: "Il у a de l'avenir dans c". - M-me R подхватила эту фразу и повторила ее два раза Адеру и другим. Она напомнила ей, конечно, не Шатобриана, но _Chateaubriantisme_, как называют противники его, слабую сторону его слога...

Cuvier, у которого провели мы вечер, показывал мне кабинеты свои и объяснял методу наблюдаемую им в разделении работ или трудов своих. Для каждой главной части его как ученых, так и административных занятий он имеет особый кабинет, в коем, по известному, им составленному плану, поставлена и особая библиотека, относящаяся до того занятия, коему посвящена комната. Так, напр<имер>, в одной все книги, принадлежащие до учебной правительственной части; в другой - исторические книги, в третьей - геологические, в 4-й - ихтиологические (в этой занимается он теперь), в 5-й - о натуральной истории вообще, des generalites, в 6-й - разные постановления, литература и проч. Он провел меня чрез 7 или 8 отдельных библиотек, и в каждой особый столик с бумагами и с раскрытыми книгами, картами и прочим или с препаратами зоологическими и анатомическими, коим также определен особый кабинет. По стенам и по дверям развешены подробные новейшие географические карты, кои облегчают ему также приискание мест и рек и урочищ для справок и трудов его по части натур<альной> истории. Особая стена уставлена лексиконами. Он уверяет, что эта метода, этот порядок облегчают ему чрезвычайно труды его, коих разнообразность многочисленна, ибо он не только академик, но и администратор и, кроме воскресения, каждое утро проводит в исправлении многосложных должностей своих; иначе бы, по словам его, ему недостало бы времени для совершения предпринятых трудов; но, оставляя рукописи и книги в особой комнате, он возвращается к труду и продолжает оный, употребляя на сие каждую свободную минуту.

11 декабря/29 ноябряПравить

11 декабря. Какой-то молодой человек Marchais доставил мне знакомство Тальмы. Он принял меня сегодня в 10 часов по утру, и я просидел с ним около часу, и, вероятно, бы долее, есть ли бы не пришли к нему другие. Сначала говорил он о Франции, о господствующем здесь духе, о новейших происшествиях, свидетельствующих образ мыслей нынешних французов и общее стремление к конституционному порядку вещей, которому правительство должно бы только следовать, чтобы привлечь к себе все партии или по крайней мере большую часть народа. Тальма путешествует ежегодно внутри Франции: при кончине Лудвига 18-го был он в Лионе. Там никто не смел надеть траура, и одна дама обратила на себя негодование публики тем, что осмелилась явиться в театр в черном платье, которое надела по причине фамильного траура. Но как скоро в Лионе узнали о первых словах (mots), которые сказал король, ou qu'on lui a fait dire, о цензуре, о свободе книгопечатания, - Лион обратился к королю с любовию. - Оставив политику, я спешил навести разговор с Тальмою на театр. Он спросил меня, видел ли я его в Нероне "Британника"? - "Нет, - отвечал я, - и ожидаю этого с живым нетерпением". {Я забыл, что видел его в сей пиесе.} "Я должен играть Леонида до тех пор, пока пиеса начнет упадать, а потом, вероятно, дадут другую новую пиесу, так что прежде вашего возвращения из Англии вряд ли дойдет очередь до "Брит<анника>" и до других пьес". Я заговорил с ним о его предисловии к запискам Лекеня и сказал, что я постараюсь перевести или заставить перевести его на русский, ибо в самом деле почитаю сие сочинение классическим в своем роде и полезным не только для актеров, но и для драматических авторов. {50} Тальма доказал им, что он ни одною догадкою, ни одним подражанием лучшим актерам превзошел всех их, но и тщательным исследованием действий, изменений голоса, учением древних и - сердца человеческого. - Он не столько говорит о Лекене в сем предисловии, сколько о самом искусстве, и все наблюдения его поражают истиною и даже силою и верностию слога. Он высказывает самого себя и тайну своего таланта и творческого гения; о нем с большою справедливостию можно сказать, то, что он говорит о Лекене. "Lekain n'eut point de maitre".

"Le genie ne s'apprend pas". Тальма постиг всю тайну своего искусства и был собственным своим наставником, следуя указаниям Мольера и Шекспира; но более - своему гению и, может быть, намекам Наполеона и наставительной беседе его. - Рассматривая талант и искусство Лекеня, он раскрывает нам свои собственные глубокие и практические наблюдения. - Кажется, что и эпоха, в которую созрел талант его, много способствовала его развитию и совершенству. Революция воспитала Тальму, {Он сам в тем признается: "Les grands evenements de cette Revolution, les crises violentes dont elle m'a rendu temoin, m'ont souvent servi d'etude".} и воспоминания Рима и Греции оживились в его воображении, воспламененном дружбою Мирабо, Vergniaud, Дюмурье и многих других. - Смерть французского Демосфена сделала Тальму и поэтом. Над воротами дома, где умер Мирабо, поставил он изображения натуры и свободы и над ними написал следующий дистих:

L'ame de Mirabeau s'exhala dans ces lieux:
Hommes libres, pleurez! Tyrans, baissez les yeux!

Я напомнил ему слова, сказанные им в его предисловии и, соглашаясь в главной мысли, изъявил желание, чтобы он прочел, хотя в слабом переводе, то, что Шиллер говорит в прологе к "Валленштейну" об участи театрального искусства, обещал принести ему литературный перевод стихов Шиллера, кои кончаются следующими:

Denn wer den Besten seiner Zeit genug
Getan, der hat gelebt fur alle Zeiten.

Напротив того, Тальма, как бы соболезнуя о судьбе актеров и о скоротечности славы и влияния их на современников, говорит: "Un des grands malheurs de notre art, c'est qu'il meurt, pour ainsi dire, avec nous, tandis que tous les autres artistes laissent les monumens dans leurs ouvrages; le talent de l'acteur quand il a quitte la scene n'existe plus que dans le souvenir de ceux qui l'ont vu et entendu".

Так, конечно, - ваше бессмертие в наших восторгах, в сих движениях души и сердца, в сих порывах воображения, кои, конечно, скоро утихают; но разве не оставляют они во всем нравственном существе нашем следов возвышенного, пламенного чувства, которое не остывает совершенно, а переходит из рода в род, как семя добра, падшее на хорошую землю? Разве молитва, сие дыхание души (да простится мне сие сравнение!) не подобное же минутное действие на нас производит и разве сие умягчение сердца, сия теплота душевная, коею согреты мы в минуты священного recueillement, не оставляет следов на весь день, на всю жизнь нашу? Есть ли бы в минуту опасности и гибели отечества Тальма возбудил в нас священный трепет к памяти Леонида, с каким бы чувством полетели мы умереть за отчизну. Есть ли бы, вопреки закону государственному, здешний трибунал угрожаем был изгнанием, казнию, за смелый, но законный приговор, оправдывающий журналистов, с каким чувством положили бы они голову свою на плаху, из повиновения к словам закона. - Слушая Тальму, кажется, учишься читать Историю и постигать характеры ее героев. - Говоря о скоротечности действия искусства мимического, Тальма едва ли не противоречит сам себе или по крайней мере приведенному им же анекдоту о Лекене. Однажды Лекень играл в присутствии Лудвига 15-го. По окончании пиесы король сказал: "Cet homme m'a fait pleurer, moi qui ne pleure jamais". Вот действие таланта и на кого же? На короля, который никогда не плакал! - Пусть теперь поднесут королю, по выходе из театра, приговор несчастному, не столько правотою, как пристрастием и кровию написанный, и увидим, подпишет ли его в первый раз прослезившийся самодержец?! - Нежное предстательство титловой любовницы вряд ли более Лекеня подействовало бы на сердце королевское! Наконец, можно образовать эстетическое чувство публики, которая в свою очередь может иметь и на него влияние, есть ли вкус ее достиг некоторого совершенства и чистоты. Le theatre doit offrir a la jeunesse en quelque sorte un cours d'histoire vivante. И в этом случае актер разве не профессор истории? Он или Гаттерер, усыпляющий учеников своих, или Шлецер, оживляющий их.

А молодые художники - разве актер не может быть теперь наставником так, как некогда скульпторы и живописцы снимали костюмы свои с картин Давида?..

Ганц приходил с Журданом ко мне в то время, как я был у Тальмы. Первый - профессор юрисп<руденции> в Берлине - возвратился, говорил много и хорошо об Англии, о состоянии юрисп<руденции> в особенности и наук вообще в Англии. В Оксфорде 22 colleges, кои суть гимназии. Проф<ессор>ы унив<ерситет>а редко преподают сами лекции...

13/1 декабряПравить

13/1 декабря... По приглашению Жюльена мы отправились обедать a la Revue Encyclopedique, Rue Dauphine, Ќ 24. Нашли там еще немногих, но мало-помалу начали съезжаться, и в числе особ замечательных назову: Тальму, Alexandre Лаборда, автора известной книги "Sur l'esprit dissociation" и других, сына Ланженя, Villenave, англ<инского> адмирала Смита, Lemercier, автора нескольких трагедий, самого Жюльена и многих молодых людей, не без почетного имени в малой франц<узской> словесности. Меня посадили подле Тальмы, брата - подле Лаборда; я обратил разговор на Наполеона, и Тальма рассказал нам несколько анекдотов, весьма любопытных и замечательных; засвидетельствовал мне полуистину тех, о коих упомянуто в 2 биографиях Тальмы о Наполеоне и о его сношениях с ним. Анекдот о том, что Нап<олеон> поправлял Тальму в роли Нерона, не совсем таков, как его рассказывает биограф Тальмы; но замечание Нап<олеона> о роли Кесаря еще любопытнее, и Тальма последовал оному и играет с тех пор Кесаря по указанию Наполеона. Он говорил о нем с чувством и с некоторым фанатизмом, который питает к нему еще со времени республики. Он угадывал, что Наполеон имел в голове своей замысел дальней экспедиции, и просил его взять с собою, не зная, куда буйная голова Н<аполеон>а устремит свое направление; но Нап<олеон> имел в виду Египет и не хотел жертвовать верною стезею, которою шел его фанатик, удовольствию иметь с собою умного и приятного собеседника и отговорил Тальму следовать за ним. Мало-помалу начали вслушиваться в наш разговор соседи, обратили его на другой предмет - на театр и сделали почти общим; но главным оратором был Тальма - ибо он говорил умно и живо о своем искусстве, но говорил для меня знакомое, ибо повторял замечания свои об искусстве театральном, кои объяснил в предисловии к Лекеню. После обеда Тальма говорил с Лемерсье о Дюсисе, о милом, честном его характере, об остроте ума его, о том, что он, несмотря на бедность свою и на убеждения всей семьи своей, отказал Наполеону принять сенаторство, а с тем вместе и 36 тысяч франков дохода. Однажды упрекал он Тальме его беспорядок в издержках. Тальма показал ему свою расходную книгу, в которой записана была каждая издержка. "Oui, c'est du desordre en registre", - возразил Дюсис. - Он был друг и неразлучен с Bernardin de St-Pierre. За обедом было много греков: мы упросили Тальму произнести несколько стихов из "Леонида". - Он с таким жаром, с таким, смею сказать, вдохновением прочел тираду, в которой Леонид пророчествует славу греков и особенно Спарты, что мы все были тронуты, а один из греков плакал - и по окончании монолога начал целовать руку Тальмы!

    До 10 часов пробыл Тальма: много говорил о революции.  О  Робеспьере  и

Дантоне в театре; о неудовольствии Робес<пьера> за игру Тальмы в "Нероне". Он признался, что страшился исчислять злодейства Нерона и едва помнил, что говорил. Дантон был в театре и при каждом стихе, который напоминал злодейство Робеспьера, сидевшего в ложе, вспрыгивал и провокировал рукоплескания, но, повстречавшись взглядом с Роб<еспьером>, робко опустился в кресла и не смел более приподнять мятежническую, но робкую свою голову. {51}

Я познакомился и с Лабордом, говорил с ним о здешних тюрьмах (он был членом комитета тюремного) и о пользе, которую может принести его книга России и Франции.

Он воспитывал сына своего в Геттингене и теперь едет с ним путешествовать в Италию, на север, в Германию и заключит Англиею.

Получил письмо от Сережи из Милана.

Тальма исчислял славных людей, в разных родах, живущих в его соседстве, в новом квартале: m-lle Mars, прекрасный дом в новейшем вкусе, Maret, фельдъмаршал <пропуск>, Vernet, Арно, Изабе.

Тальма намерен чрез два года, когда минет 40 лет его театральному поприщу, ехать путешествовать в Италию, в Вену, на север - и в Петербург и в Москву! - Т<альма> рассказывал также, что он играл Кесаря и лицо его было так сходно с Нап<олеоном>, что многие плакали, а один - вышел из театра, не в силах будучи удержаться от горестных воспоминаний - незабвенного!.. {52}

15/3 декабряПравить

15/3 декабря... Был в Атенее и слышал две лекции. Первую лекциюВильнева о французской словесности, в которой он говорил обо всем, кроме словесности, беспрестанно льстил господствующему ныне расположению умов во Франции, направленных снова против духовенства, укорял друидов в кровожадности и в корыстолюбии и вместе с тем уверял, что греки и римляне заняли философию у друидов, что первые философы и ораторы в Греции и в Риме были - галлы! и что сим новым открытием ученый свет и история Франции обязаны ему, Вильневу. Исчислял все смешные или ругательные наименования, данные историею французским королям, как-то: debonnaire, le simple, le faineant и проч., так что и во время революции могли бы некоторые фразы и намеки его понравиться (и это теперь, после 30-летней утомленной сими плоскими нападениями литературы!). Напомнил и les requisitoires и генерала Foy - и все это в истории словесности, и наконец слова два о классиках и романтиках, и в пример два или три стиха, кажется, из Маршанжи. - Слушатели были в восхищении. Безмозглый поляк, по окончании лекции, с миною знатока, сказал сыну своему: "Cela sappelle parler!".

Галь произвел во мне подобное впечатление и в продолжение его лекции не раз приходило мне в голову, что в Германии он бы себе не позволил таких противоречий, таких нападений на философов и такого самохвальства. Материализм системы его, на наблюдениях основанный, ощутительнее его органов, коих он считает от 27 до 30, полагая, что могут быть открыты еще и другие; ибо места порожнего на черепе, т. е. не занятого найденными и определенными им органами, еще довольно. - Пять или шесть раз с презрением говорил он о заблуждениях философов, и есть ли можно употребить его терминологию, то я бы сказал, что ему именно органа философии, qui generalise et etablit des categories la ou le simple naturaliste, comme Gall par ex ne voit que des faits isoles - недостает. Оттого беспрестанные его противоречия самому себе. Сперва сказал, что животные имеют все органы, кроме органа религии или богопочитания, предоставленного одному человеку, а потом вычислял и другие органы, коих лишены животные: например du juste et de Tin juste и проч. - Разительная мысль и выражение не ему принадлежат: Les animaux sont des fragmens de ГЬотте. Это я давно где-то читал; да и он сам нашел эту мысль в св. отцах, например в св. Григории. Только во Франции - и то вряд ли в нынешней - можно позволить себе говорить с такою самонадеянностию...

16/4 декабряПравить

16/4 декабря... В Cour Royale адвокат <пропуск> защищал содержателей борделя для игры карточной в заплате по контракту за дом, который нанят был на Вольтеровой набережной для игры, по определению полиции, выведенной оттуда. Генекень защищал владетеля дома и между прочим доказательствами выгод и преимуществ дома сего упомянул и о том, что он некогда принадлежал Вольтеру, что в зале его был устроен им театр. Странная участь домов! В салоне Вольтера игра, следовательно, разврат; в доме И. Л. Лопухина - церковь евангелическая!

Ввечеру был в центральном комитете Географического общества. Прочли письмо от нашего Крузенштерна, в котором, кажется, он дает отчет о некоторых путешествиях, нашими соотечественниками предпринятых. Потом выбирали президента, и вице-президентов, и генерального секретаря центральной комиссии. Первым избран Эйриес, вторым - Girard, с коим я говорил о _большом чертеже_; de la Renaudiere - секретарем.

Геогр<афическое> общество учреждено для споспешествования успехам географии: оно посылает путешественников в земли неизвестные; предлагает и назначает призы; учреждает переписку с учеными обществами, путешественниками и географами; издает не вышедшие еще в свет путешествия и другие до географии относящиеся сочинения и карты.

Французы и иностранцы могут быть членами общества, и натурально! ибо все части света должны содействовать в сем деле. Гр<аф> Орлов, также член Геогр<афического> общества, предложил на сей год сумму для медали, а центральная комиссия избрала следующую задачу: "Analyser les ouvrages de geographic publies en langue russe et qui ne sont pas encore traduits en frangais. On desirera que l'auteur s'attache de preference aux statistiques du Gouvernement les plus recentes, et qui ont pour objet les regions les moins connues, sans neanmoins exclure aucun autre genre de travail et notamment les memoires relatifs a la geographic russe du moyen-age".

Изданы также Questions proposees aux voyageurs. 1824.

Писал к Сереже во Флоренцию и послал письма Крейсига и Пушкиной.

Оттуда к m-me Recamier, которая принимала в постели. Я сел у ног ее и не отходил во весь вечер. К<нязь> Тюф<якин> тараторил о театре, Keratry - о религии; я мало слушал, еще меньше говорил - и весь был в созерцании. Племянница ее показала мне кабинет, где копия с портрета m-me Recamier, который Gerard сделал. Теперь он у пр<инца> пр<усского> Августа.

    17/5 декабря. В 8-м часу утра отправился я  сегодня  в  дом  Парижского

архиепископа и в его капелле видел посвящение около 200 поддьяконов, дьяконов и священников. Лица, набожные ужимки сих служителей церкви, напомнили мне Тартюфа. При посвящении, кажется, дьяконов, все они, около 60 человек, повалились ниц на землю и лежали около 20 минут, в продолжение коих архиепископ читал молитвы. Не зная обряда каждого посвящения, я не могу заметить разницы между простым посвящением в первый сан церковника и рукоположением в священники. Первая степень (les 4 points) не налагает еще неразрешимого обета; но другие все - неразрешимы. После посвящения, более двух часов продолжавшегося, должна была быть обедня; но я ушел.

И тут, как и у нас, прислужники архиерейские важничают перед посвящаемыми, поправляют им ризы; но не колотят их в шею, как наших бедных деревенских священников и дьяконов, громогласные архиерейские протодьяконы, - и при слове: Аксиос - отзывается у наших оно и в ушах и под затылком!

Был у посла, у Сея на лекции.

Сегодня читая, кажется, "Les Debats" я заметил нечто сходное с тем, что я думал, слушая Вильнева в Атенее: "La litterature devrait etre le refuge de la veritable independance. Pourquoi les gens des lettres se plient-ils sous le joug des partis? Quel serait en France le refuge des esprits fatigues des discussions haineuses et envenimees de la politique, si les musees, les academies et les theatres (прибавлю et les athenees) n'etaient plus que de nouvelles lices ouvertes aux fureurs des passions? - La litterature n'est done souvent qu'un pretexte". За нею скрывается политика. Tout est allusion. О чем ни говорят - все об одном думают. В лекции, которой цель должна быть разбор поэмы или мадригала, говорят о друидах и иезуитах и о заслугах генерала Foy. Обыкновенное убежище посредственности, особливо в Париже, минутное господствующее мнение. И это направление умов называют les moeurs severes d'un pays constitutionnel. В Англии не так: Скотт и Байрон принадлежали к разным политическим партиям, но ils sont confondus dans une meme gloire par l'admiration nationale, le laurier n'a qu'une couleur!

Что-то грустно. По кому, или по чем - не знаю:


Est-ce un regret? Est-ce un soupir?


Разогнал грусть в обществе Гизо с Минье, автором "Истории французской революции" (которую я читал в Карлсбаде), с Bourgeois и с умною женою Гизо. Говорили о состоянии умов во Франции, о степени просвещения до и после революции в некоторых классах народа. О правительствах. M-me Guizot как-то кстати сказала: "Се sont des grenouilles mortes". На другой день после приговора, произнесенного par la Cour Royale в пользу "Курьера", король спросил одного из своих приближенных: может ли он перевести Seguier в Корсику председателем? - К счастию, он попал на человека благоразумного. Когда многие возражали, Seguier утверждал, что les congregations не имеют никакого влияния и что это одна химера, которую создали либералы; а <1 нрзб> отвечал со слезами: "В моем семействе есть доказательство, что это не химера". В воскресение, на другой день после оправдания "Курьера", дочь и зять его не пришли к нему обедать и расстались с ним, по убеждению приходского попа св. Сюльпиция.

Villele, сказывают, утверждает, что король в первый раз думает иметь в нем нужду.

18/6 декабряПравить

18/6 декабря. Сердце вещун: вчера в 7-м часу вечера я записал в сем журнале, что мне было очень грустно и что какая-то неизвестная мне самому причина тоски волновала грудь мою. Я выразил это стихом, что на обороте сего листа. Сегодня, по условии с аб<батом> Николем в 9-м часу утра отправился к нему, вхожу в его комнату. Он был не один. Сажая меня у камина, он повторял слова: "C'est terrible! Quelle nouvelle!". Я спросил, что такое? - "Разве вы не читали газету?", - отвечал он."Нет". - "L'Empereur de Russie est mort! Вот читайте". Сперва я не понял слов его, хотя и слышал их, спросил снова и все слушал как остолбенелый, начал читать статью dans "Les Debats" и не дочитал. Хотел уйти, чувствовал что-то необыкновенное в душе моей. Николь хотел освежить меня стаканом воды, но я отказал; уехал к послу. Здесь все узнал. Еще не могу опомниться. Россия! И надежды твоей не стало! Забываю его политику - помню и люблю человека. Сердце не переставало верить в него, любить его, не переставало надеяться. Надежды с ним во гробе. Душа стремится к России, обожаемой России! Может быть, при нем - Россия! Ты не забудешь его. Мы жили спокойно. Он у себя отнял славу быть твоим благодетелем, народ в рабстве! Но не отнимал у нас надежды быть твоим восстановителем! В сердце моем бьется к нему чувство привязанности, которое таилось в последние годы его жизни и открывалось только в некоторые минуты, читая иногда решение советское, {53} где обнажалась душа его, близкая к справедливости и к милосердию. Тогда и у нас воскрешала любовь, оживлялись надежды. Здесь, примечая негодование к его политике, страдало сердце и народная гордость, с бытием его, с именем Александра, спасителя Парижа, неразлучная. Теперь смерть примиряет и либералов с Александром-человеком; вспомнят его - память его не с шумом погибнет, но в сердцах народа сохранится...

Вечер. Мысль о русской потере не покидает меня: она представляется воображению беспрестанно, и чем более с нею знакомишься, тем она становится мрачнее, ужаснее, неизмеримее. Я открыл в себе какую-то нежность к государю, которой не знал _в его время_. Теперь, когда для него настала вечность, я сделался не судьею его; но нежным другом, прощающим слабости в кладущим на весы - и самое намерение добра. Есть ли он оставил 14 миллионов еще в рабстве, то да примет благодарность России хотя за три _примерные_ губернии. Да успокоится тень его наградою за желание блага, а мы будем думать, что он носил в сердце язву России и надеялся довершить и для нее то, что сделал для остзейских провинций.

Вспоминаю, где в последний раз видел его: в Царском селе, в 7-м часу утра, на большой аллее, ведущей чрез парк из Царскосельского дворца. Он скакал в коляске, за ним фельдъегерь. Увидев меня на дороге, остановил коляску, подозвал фельдъегеря, послал его зачем-то во дворец - и ускакал в П<етер>бург. Я не увижу его более.

Завтра сбирался я к m-me Recamier, где должен был встретить и лорда Голанда. При жизни государя я не упрекал себя в желании видеть его пасквилянта. Теперь и не желаю его видеть и увидел бы с чувством неприятным. Не раз вспомнил и думал о Карамзиных. Они лишились друга на престоле - и теперь это украшает государя в глазах моих. - При жизни его я ему не верил!