Через сто лет (Беллами; Зинин)/XXVI

Через сто лет — XXVI
автор Эдвард Беллами, пер. Ф. Зинин
Язык оригинала: английский. Название в оригинале: Looking Backward: 2000—1887. — См. содержание. Опубл.: 1888; рус. перевод 1891. Источник: Беллами Э. Через сто лет / перевод Ф. Зинина — СПб.: Изд. Ф. Павленкова, тип. газ. «Новости», 1891.; Переиздания: 1893, 1897, 1901; az.lib.ru; скан Через сто лет (Беллами; Зинин)/XXVI в дореформенной орфографии

Полагаю, что бывают обстоятельства, при которых надо отнестись снисходительно, если человек теряет всякое представление о днях и неделях. Действительно, если б мне сказали, что теперь не считают время неделями из семи дней, а делят его на 5, на 10, на 15 дней  — я бы ничуть не удивился после всею тою, что я видел и слышал о двадцатом столетии. Я в первый раз спросил о том, какой сегодня день  — на другое утро после разговора, приведенного в последней главе. За завтраком доктор Лит спросил меня, — пойду ли я сегодня слушать проповедь.

— Разве сегодня воскресенье? — воскликнул я.

— Да. В пятницу на прошлой неделе было сделано счастливое открытие подвальной комнаты, благодаря которому мы пользуемся вашим сообществом. В воскресенье, около полуночи, вы проснулись в первый раз  — в воскресенье же около полудня вы проснулись во второй раз уже в полном сознании.

— Мне весьма любопытно будет узнать, насколько у вас церковная система соответствует вашим остальным социальным порядкам. У вас вероятно национальная церковь с официальными духовниками.

Доктор Лит рассмеялся, а миссис Лит и Юдифь по-видимому мое предположение показалось чрезвычайно забавным.

— Что вы, — мистер Вест, — начала Юдифь, за каких странных людей вы нас считаете. Уже в девятнадцатом столетии вы покончили с государственными духовными учрежденьями. Неужели вы думаете мы снова вернулись к ним?

— Как же может быть частная церковь и неофициальное духовенство, когда все здания  — собственность государства и все члены общества обязательно должны служить промышленности? — спросил я.

— В религии, конечно, произошли значительные перемены за это столетие, — заметил доктор Лит, — но предположим, что этих перемен даже не произошло, и тогда, поверьте, наша система чудесно приноровилась бы к ней. Государство снабжает одно лицо или несколько лиц зданиями, гарантируя себя доходом с них, и эти лица владеют ими, пока выплачивают этот доход.

Что касается до духовенства, то оно существует на следующих условиях: если известное число людей желает пользоваться услугами отдельной личности для какого-нибудь специального дела., не входящего в состав общего служения государству, они всегда могут обеспечить материально это лицо, конечно, с личного его согласия. Совершено на том же основании, как мы обеспечиваем наших издателей  — пополняя своими паями убытки, которые несет государство от их неслужония общему делу. Это пополнение убытков государству за отдельное лицо соответствует тому, что в ваше время платилось этому лицу, и самое разнообразное применение этого принципа предоставляет полную свободу частным предприятиям, к которым не прмменястся государственный контроль. Что же касается того, чтобы слушать сегодня проповедь  — то вы можете отправиться для этого в церковь, можете ее слышать и дома.

— Как же я ее услышу, если останусь дома?

— Очень просто: для этого вы своевременно перейдете с нами в концертную залу и выберете себе там удобное кресло. Некоторые до сих пор предпочитают слушать проповеди в церкви, но по большей части наши проповеди говорятся в специальных аккустических, особо приспособленных комнатах, годных и для музыкальных концертов, соединенных посредством проволоки с домами абонентов. Если вы желаете пойти в церковь, я охотно пойду с вами, но вы вряд ли где нибудь лучше услышите проповедь, чем оставаясь дома. Я вижу из газет, что сегодня будет проповедовать мистер Бартон, он проповедует только по телефону. Число его слушателей, иногда достигает до 150,000.

— Новизна способа слушать проповедь при таких условиях заставляет меня присоединиться к числу слушателей мистера Бартона, — заметил я.

Час или два спустя, я сидел в библиотеке и читал, когда Юдифь зашла за мной и мы вместе отправились в концертный зал, где нас уже ожидали мистер и миссис Лит. Мы едва успели удобно усесться, как раздался звонок, а через несколько минут мы услыхали человеческий голос и неведомое лицо обратилось к нам с обыкновенной разговорной речью..

Вот что мы услыхали.

Проповедь мистера Бартона.

«На прошлой неделе среди нас появился критик из девятнадцатого столетия, живой представитель эпохи наших пра-прадедов. Было бы странно, если бы такое необыкновенное событие не повлияло так или иначе на наше воображение; быть может, многие из нас старались представить себе общество  — каким оно было сто лет тому назад и склад жизни того времени. Предлагая на ваше усмотрение некоторые мои личные размышления по этому поводу, я думаю, что не нарушу тем нить ваших собственных мыслей, а скорее буду следовать за нею».

Тут Юдифь что-то шепнула отцу, с чем он, по-видимому, согласился и затем он обратился ко мне с следующими словами:

— Мистер Вест, — начал он, — Юдифь предполагает, что вам может быт не совсем удобно слушать проповедь мистера Бартона, если она касается такого предмета. Не хотите ли послушать другого проповедника мистера Свитсера? Юдифь сейчас соединит нас с помещением, где он проповедует, и я обещаю вам чудесную проповедь.

— Что вы, зачем это, — воскликнул я, — уверяю вас, что я с большим удовольствием послушаю, что имеет сказать мистер Бартон.

— Как желаете, — ответил доктор Лит.

Покуда доктор Лит говорил со мною, Юдифь успела дотронуться до кнопки и голос мистера Бартона моментально смолк. Она снова коснулась его и снова раздался его симпатичный, серьезный голос, который уже с первых слов произвел на меня самое благоприятное впечатление.

«Я полагаю, что все мы, заглянувши в прошлое, одинаково поражены той изумительной переменою, происшедшей в одно стоите в материальных и нравственных условиях человечества. Может быть, разница между бедностью государства и людей в ХИХ-м столетии к их богатством теперь не более того, что уже встречалось в истории человечества  — не более, например, бедности этой страны в ранний колониальный период семнадцатого столетия и сравнительно большего богатства, которого она достигла в конце девятнадцатого, или разница между Англиею при Вильгельме Завоевателе и Англиею при Виктории. Хотя в то время богатства государства не служили верным средством для определения положения массы, тем не менее подобные примеры дают нам возможность провести параллель между разницею материальной стороны в ХИХ-м и в ХХ-м столетиях. Если мы взглянем на нравственную сторону этой разницы, мы очутимся перед явлением, невиданным в истории прошлого, как бы далеко мы ни заглядывали. Пришлось бы извинить того, кто невольно воскликнул бы: «да, это чудеса!» Тем не менее, если мы отрешимся от пустых удивлений и отнесемся критически к предполагаемому чуду, то убедимся, что в этом чуде, в сущности, нет ничего чудесного, сверхъестественного. Зачем предполагать какие то нравственное перерождение человечества или уничтожение всякого зла и торжество добродетели для объяснения видимого нами факта, когда объяснение его кроется попросту в реакции изменившейся окружающей нас человеческой природы. Иначе сказать, общество, построенное на ложных, личных, эгоистических началах, на социальных и грубых сторонах человеческой природы, было заменено началами, в основании которых лежит действительно личный интерес рационального бескорыстия и обращения к социальным и великодушным инстинктам человека.

«Друзья мои, если бы вы увидали, что люди снопа превратились в тех диких зверей, какими они были в ХИХ-м столетии, вам ничего не оставалось бы другого, как вернуться к их старой промышленной системе, при которой они смотрели на своего ближнего, как ни. естественную добычу, и видели свою выгоду в несчастье другого. Вы, вероятно, не способны даже представить себе положения, которое могло бы вас заставят вырвать кусок из рта другого для своего пропитания. Но вообразите себе такое положение, когда это делается не ради сохранения вашей собственной личной жизни. Я знаю, что между нашими предками было не мало людей, которые скорее отдали бы свою жизнь, чем согласились бы питаться хлебом, отнятым от других. Но они были не в праве умереть. За ними стояла чужая, дорогая жизнь, которая зависела от них. Мужчина тогда, как и теперь  — любил женщину. Одному Богу известно, каким образом мужчины могли решаться быть отцами, но у них, как и у нас, были дети, без сомнения, для них столь же дорогия, как дороги нам наши, которых надо было прокормить, одеть, воспитать. Самая кроткая тварь делается свирепою, когда у неё есть детеныши, которых она выкармливает, и в этом волчьем обществе борьба за насущный хлеб находила себе силу отчаянья именно к лучших, нежных чувствах. Ради лиц, зависящих от вас, приходилось, без разбора решаться на всякое нечистое дело  — на обман, на клевету, на всякие подкупы, на сплетни, на покупку ниже цены и на продажу выше её, на прекращение дела, которое служило другому для пропитания, даже на подстрекательство людей к приобретению того, чего им не нужно, и к продаже того, чего не следовало продавать; приходилось угнетать рабочих, доводить до пота должников, морочить кредиторов. Положил, всё это делалось иногда со слезами на глазах, — но что делать, ведь так трудно было придумать какой-нибудь другой исход для прокормления семьи, что приходилось поневоле давить более слабого и вырывать у него кусок изо рта. Даже представители религии находились в тех же тяжелых условиях нужды. На словах они остерегали людей от любви к деньгам, а наделе сами должны были для того, чтобы прокормить семью, постоянно иметь в виду денежную оценку своего труда. Несчастные, их дело было не легкое, — проповедовать великодушие и бескорыстие, сознавая, что при настоящем положении вещей оно влечет за собою неизбежную нищету и  — таким образом ради закона самосохранения нарушались все нравственные законы. Рассматривая бесчеловечные стороны общества, эти достойные люди оплакивали безнравственность человеческой натуры, тогда как будь человек самим ангелом, то и тогда бы он развратился в такой дьявольской обстановке. Поверьте, друзья мои, что не теперь, в эту счастливую пору, человечество не познает Божества. Оно скорее не познавало его в те мрачные дни, когда в борьбе друг с другом из-за существования ему было чуждо милосердие, когда великодушие и добро были стерты с лица земли.

«Не трудно себе представить отчаяние людей, которые рвали друг друга на части в борьбе из-за наживы, если мы представил себе, что значила в то время нищета  — а может быть, эти самые люди при других условиях были бы полны благородства и истины. Для тела нищета была голодом, холодом; в болезни  — заброшенностью; в здоровом состоянии  — непрерывным. тяжким трудом; для духовной стороны человека она означала угнетение, обиду, выносливость оскорблений, испорченность с детства, утрату невинности в детях, женственности в женщинах, достоинства в мужчинах; для ума с нею соединялось нравственная смерть от невежества, от притупления всех тех сторон, которые отличают нас от зверей; она сводила всю жизнь на круг действий только физических проявлений.

«Если бы вам, друзья мои, или детям вашим пришлось выбирать между последствиями нищеты и погонею за богатством, как вы думаете? — долго ли бы удержались вы на уровне вашей нравственной высоты?

«Два или три столетия назад в Индии было совершено одно варварское деяние  — хотя счетом погибло немного людей, но смерть произведена при таких ужасных условиях, что воспоминание о ней не изгладится во веки веков. Известное число английских пленных было заключено в помещение, в котором не обреталось достаточно воздуха и для десятой доли этого числа. Всё это были храбрые люди, на деле преданные товарищи, но когда они начали задыхаться от недостатка воздуха  — всё было забыто, началась отчаянная борьба. Каждый, думая только о себе, совершенно забывая другого, старался добраться до ничтожного отверстия, чтобы втянуть в себя воздух. В этой борьбе люди превратились в зверей и рассказы о пережитых ужасах теми немногими, которые остались в живых, произвели такое страшное впечатление на наших прадедов, что через целое столетие мы находил в их литературе сохранившийся отчет об этом событии, как доказательство, до чего отчаяние может довести людей в нравственном и физическом отношении, Вряд ли они могли предполагать, что для нас эта «Черная Яма» в Калькутте с обезумевшими от давки людьми, ради глотка воздуха, будет характеристикою общества их времени. Наконец, в этой «Черной Яме» не было ни нежных женщин, ни малых детей, ни стариков, ни старух, ни калек  — страдали там всё сильные, выноеливые мужчины.

«Если представить себе, что те старые порядки, о которых я упоминал, относятся к концу XIX столетия, тогда как для нас порядки и последующих времен являются древними, так как даже отцы наши не знали иных, кроме наших, то нельзя не удивляться, с какою быстротою свершались все эти перемены. Однако, если мы рассмотрим несколько ближе состояние умов в последней четверти ХИX-го столетия, то увидим, что особенно удивляться не чему. Хотя развития, в современном смысле, ни в какой отрасли в то время не существовало, но, по сравнению с прошлыми поколениями  — на одну степень развитие это всё-таки было выше; неизбежным последствием даже этой сравнительной степени развития являлось сознанию дурных сторон общества, чего прежде не было. Правда, что эти дурные стороны были прежде несравненно хуже, но, с возрастающим развитием массы, они выяенидись, подобно тому, как при свете деляется видимой всякая грязь, которая во тьме оставалась незаметной. Основною нотою литературы этого периода было сострадание к бедному и несчастному и негодование на несостоятельность общественных мер к устранению человеческих бедствия. Понятно, что эти стоны не оставались без влияния на лучших людей того времени, которые изнемогали под бременем сочувствия.

«Хотя они были далеки от нашей нравственной аксиомы, от единства человеческого рода, от действительности братства, но тем не менее это нельзя объяснять отсутствием всякого чувства. Я мог бы привести вам чрезвычайно красивые цитаты из авторов как доказательство, что для немногих это было вполне ясно; большинство же, хотя смутно, всё-таки сознавало это. Кроме того, не следует забывать, что XIX столетие считалось столетием христианства и факт, что вся промышленная и торговая система были проникнуты антихристианским духом, должен был иметь значение  — хотя я предполагаю, что число истинных последователей Христа было весьма незначительно. Невольно является вопрос, где причина того, что в то время, когда большинство людей возмущается существующим порядком вещей, они выносят его или довольствуются незначительными изменениями? И тут мы наталкиваемся на один удивительный факт. Искренним убеждением даже лучших людей того времени было, что единственные, неизменные элементы человеческой природы, на которых социальная система может быть непоколебимо основана, это дурные свойства человека. Им говорили и они верили, что только жадность и себялюбие соединяют людей между собой и что все человеческие ассоциации, не основанные на этих чертах человеческой натуры, должны непременно рухнуть. Одним словом, даже те, которым следовало бы думать иначе, думали совершенно обратно тому, что нам является столь очевидным  — они полагали, что анти-социальные свойства, а не социальные качества могут служит связующею силою общества. Им казалось вполне естественным, чтобы люди существовали только для того, чтобы обманывать и давить друг друга. Общество, которое давало полную свободу такого рода наклонностям, которое состояло из обманутых и угнетенных, понятно, не могло задаваться целью общего благополучия. С трудом верится, чтобы подобные убеждения могли серьезно поддерживаться, тем не менее это установившийся факт в истории. Такие убеждения не только поддерживались нашими прадедами, но именно благодаря им только так долго держался старый порядок вещей, несмотря на то, что большинство давно уже сознавало все его злоупотребления. Ищите в этом объяснения глубокому пессимизму литературы последней четверти ХИХ-го столетия, той ноты меланхолии, которая звучит в её поэзии и цинизму в юморе.

«Сознавая, что при этих условиях человечество не может существовать, мы видим, что у них вместе с тем не было надежды на лучшее будущее. Им казалось, что развитие человечества уже совершилось, попав в глухой проулок, из которого нельзя выбраться. Образ мыслей людей того времени ясно изложен в сочинениях, дошедших до нас. Желающие могут их найти до сих пор в библиотеках; в них приводятся доводы в пользу того, что, несмотря на дурное положение людей, жить всё-таки лучше, чем умереть. Не признавая себя, они не признавали Создателя. Был общий упадок религии. Бледные, слабые лучи её скользили через небеса, подернутые густым покрывалом сомнений и страхов, и освещали собой хаос земли. Нам представляются безумием, достойным сожаления, сомневаться в том, кто вдохнул в нас жизнь, или страх перед Тем. Кто нас создал. Но не забудем, что на детей, которые бывают храбры днем, ночью порою находят безумные страхи. Настал свет. В двадцатом столетии так легко верить в Бога, нашего Отца небесная.

«Я упомянул вкратце о причинах, подготовивших умы людей к перемене старого порядка вещей на новый, точно так же как упомянул и о консерватизме отчаяния, задержавшем этот процесс, когда для него уже настало время. Быстрота, с какого эта перемена совершилась, после того как она была вначале замедлена, объясняется опьяняющим действием надежды на умы, привыкшие отчаиваться. Солнечный свет после такой долгой, темной ночи должен был показаться ослепительным. С той минуты, как люди постигли, что рост человечества бесконечен, что ему нет предела, реакция явилась неизбежной и поразительной. Понятно, что ничто не могло противустоять тому энтузиазму, который внушала новая вера.

«Люди постигли, что перед этим процессом все другие исторические процессы  — ничто. И без сомнения, потому только, что на него могло быть затрачено миллион мучеников, дело обошлось совсем без них. Перемена династии в ничтожном королевстве Старого Света часто стоила больше жизней, нежели переворот, направивший человечество на верный путь.

«Без сомнения тому, кто имеет счастье существовать в наш блестящий век, не подобает желать себе иной судьбы, но мне не раз приходило в голову, что я променял бы мое участие в этих светлых, счастливых днях на участие в бурной, переходной эпохе, когда перед безнадежным человечеством разверзлись врата грядущего и его воспаленным очам, вместо белой стены, которая заслоняла собою его пут, предстал ослепительный вид прогресса, поражающего нас и до сих пор силою своего света. Ах, друзья мои, кто не согласится со мной, что жить в то время, когда рычагом общественной деятельности являлись самые дурные наклонности, от соприкосновения с которыми содрогались столетия, было не завидною долею.

«Что я буду есть и пить, во что оденусь? постоянный ужасающий вопрос, который представлял собой тогда начало и конец всего. Но когда к этой самой задаче отнеслись по братски  — что мы будем ест, что мы будем пить, во что жы оденемся? — то все затруднения исчезли.

«Бедность и рабство для большинства были последствием того, что человечество думало разрешить задачу пропитания индивидуальным трудом; но как только государство сделалось единственным капиталистом и вместе работником, не только бедность сменилось благосостоянием, но и всякая возможность рабства исчезла с лица земли. Средства к существованию перестали выдаваться мужчинами женщинам, одним служащим  — другому, богатым  — бедному, все стали получать их из одной общей кружки, точно дети за родительским столом. Пользоваться другим для своих личных выгод сделалось невозможным. Всё, на что ложно рассчитывать для себя от другого, это  — на его уважение. В взаимных отношениях людей исчезли и надменность, и подобострастие. Первый раз от сотворения мира человек стоял непосредственно перед Богом. Страх нужды и жажда наживы стали забытыми побуждениями, когда все получили средства в жизни, а приобретение чрезмерных имуществ сделалось невозможным. Не стало нищих, не стало и подавателей. Благодаря справедливости, благотворительность осталась без дела. Заповеди сделались почти ненужными людям мира, в котором нет искушения для воровства, нет поводов для лжи ни из страха, ни из лести, нет места для зависти, так как все равны; нет повода для насилия, так как отнята власть оскорблять друг друга. Давнишняя мечта человечества о свободе, о равенстве, о братстве, осмеиваемая впродолжении стольких столетий, наконец осуществилась.

«При старых порядках люди добрые, великодушные, справедливые платились за свои хорошие свойства, а в настоящее время люди злые, жадные, корыстные исключаются из общества. Теперь, когда условия жизни в первый раз перестали способствовать развитию дурных сторон человеческой природы, когда себялюбие и эгоизм не вознаграждаются, впервые стало ясно, на что человечество действительно способно, если оно не развращено. Развращенные наклонности, которые разрастались точно грибы в каком нибудь темном, сыром погребе, погибли от света и свежего воздуха; их заменили собою благородные свойства с такою силою, что самые отчаянные циники превратились в панегиристов. Впервые в истории человечества появляется влюбленность человеческого рода в себя. Скоро выяснилось то, чему бы никак не поверили прежние философы старого времени, а именно: что главные свойства человеческой природы  — хорошие а не дурные; по природе человек добр, великодушен, бескорыстен, сострадателен, симпатичен; он стремится к подобию божию с присущими божеству доброте и самоотвержению. Находясь, в продолжении многих поколений, под гнетом таких условий жизни, которые способны были развратить самих ангелов, эти присущие человеческой натуре свойства всё-таки сохранились, подобно тому, как пригнутое дерево  — лишь только условия изменились  — снова выпрямляется во весь свой естественный рост. Говоря иносказательно, человечество старого времени можно сравнить с кустом роз, выросшим на болоте, питавшимся грязною водою, миазмами и глохнувшим от ядовитых ночных испарений. Бесконечное число поколений садовников всячески старались, чтобы оно цвело, но, кроме одного полураскрывшегося бутона с червем в сердцевине, все усилия их не могли вырастить ничего более. Многие приходили к убеждению, что это совсем не розовый куст, но сорное растение, которое следует выкопать и сжечь. Большинство же садовников утверждало, что хотя куст принадлежит к семейству розовых кустов, по одержим какою-то неизлечимой болезнью, мешающей его цвету и вообще делающей его слабым и хилым. Находились и такие, — их было положим немного  — которые находили, что всё зло кроется в грунте, что дерево здорово и при других условиях могло бы оправиться. Но это были не настоящие садовники, а люди, слывшие за теоретиков или фантазеров. С этим взглядом соглашалась и масса. Кроме того, многие знаменитые философы-моралисты, соглашаясь с предположениями, что самому кусту при других условиях было бы лучше, в тоже время находили полезным для бутонов  — необходимость расцветать в болоте и при неблагоприятных условиях. Весьма может быть, — говорили они  — что бутоны будут редки и распустившиеся цветы бледны и без запаха, но их нравственное усилие окажется выше, чем при цветении в саду.

«Патентованные садовники и философы-моралисты брали верх. Куст по прежнему сидел глубоко в болоте и старая система ухода продолжала существовать. Корни беспрестанно поливалась новыми микстурами с целью уничтожить плесень и ржавчину. Каждый стоял за свое средство. Это продолжалось очень долго. Случайно кто-нибудь замечал, что куст как будто начинает оживать, другие же находили, что ему хуже прежнего. В общем заметного улучшения не было; наконец, все стали приходить в отчаянье и тут снова взялись за мысль пересадить куст. На этот раз с предложением все согласились.

— «Попробуемте, — был общий голос. — Может быть, в другом месте он и будет роста, здесь же все наши старания напрасны».

«Таким образом, розовый куст человечества был пересажен в теплую, мягкую, сухую землю, солнце согревало его своими лучами, теплый южный ветер ласкал его. Тут стало ясно, что это действительно розовый куст. Плесень и ржавчина исчезли, куста, покрылся великолепными, румяными розами, от которых благоухало на весь мир Как залог нашего счастья, Создатель вложил в сердца людей бесконечный пример совершенства, при сравнении с которым всё, чего мы достигли в прошлом, кажется ничтожным, а стремление остается всегда недостижимым. Если бы праотцы ваши могли себе представить общественный строй, при котором люди жили бы как братья  — в согласии, без ссор, без зависти, без насилий, без обмана; где, в награду за труд по выбору, в размере нужном только для здоровья, люди избавлялись от забот о завтрашнем дне; где им так же мало приходилось бы заботиться о средствах пропитания, как деревьям, которые орошаются неизсякаемыми источниками; если бы только они могли себе представить существование человека при таких условиях, — они бы назвали его раем. В их представлении оно соединилось бы с понятием о небе, и им казалось бы немыслимым желать большего и стремиться к лучшему.

«Но что ощущаем мы, добравшись до той высоты, на которую они тоже устремляли свои взоры? Мы совсем забыли и без особого случая, например вроде теперешнего, не вспомнили бы даже, что людям жилось когда то иначе. Нашему воображению нужно большое напряжение, чтоб представить себе социальные условия наших ближайших предков. Мы находим их странными и смешными. Разрешить задачу относительно материальных средств таким образом, чтобы искоренить заботы и преступления, не кажется нам конечною целью, но только первым шагом к действительному человеческому прогрессу. Мы только избавили себя от сильных и бесполезных мучений, которые мешали нашим предкам отдаться настоящим целям существования. Нас можно сравнить с ребенком, который начинает стоять и ходить. С точки зрения ребенка это удивительное событие. Ему, быт может, представляется, что дальше этого успеха ничего не может быть, но через год он забудет, что не всегда ходил. Когда он встал на нога  — горизонт его стал только виден, с его движением он расширился. Положим, его первый шаг  — важное событие, но только, как начало, а не как конец. Он только вступил на свое поприще. Освобождение человечества, за последнее столетие, от нравственного и физического угнетения в труде и разных измышлениях ради материальных требований следует признать за нечто вроде второго рождения человечества. Без этого второго рождения первое рождение его, с которым было связано такое тяжелое существование, не имело смысла, тогда как в настоящее время для человечества наступит новый фазис духовного развития, развития высших сторон его, о существовании которых наши предки даже не мечтали. Вместо безнадежного отчаяния ХИX-го столетия, его глубокого пессимизма относительно будущности человечества, воодушевляющая идея нашего времени заключается в восторженном сознании нашего земного существования и усовершенствование человеческого рода с каждым поколением физически, нравственно и умственно признано за дело, достойное всяких стараний и жертв. Мы думаем, что человечество впервые приблизилось к идеалу Бога, и каждое поколение должно быть шагом к достижению этого идеала.

«Вы спросите меня, на что можем мы рассчитывать, когда миновало столько поколений? Я отвечу вам, что путь наш нам далеко виден, но конец его теряется в лучах света. Возвращение человека к Богу  — двоякое: он возвращается к Нему, как отдельная личность посредством смерти и как целое человечество, исполнившее свое назначение, когда божественная тайна, сокрытая в зародыше, сделается явною. Пророним слезу над мрачным прошлым, взглянем на яркий свет и, прикрывая глаза, двинемся вперед. Длинная, унылая зима кончилась для человечества. Настало лето. Человечество вышло из своей скорлупы. Небеса разверзлись перед ним».