Том Соуер за границей (Твен; Воскресенская)/СС 1896—1899 (ДО)/Глава X

Томъ Соуеръ заграницей — Глава X
авторъ Маркъ Твэнъ (1835—1910), пер. Софья Ивановна Воскресенская
Оригинал: англ. Tom Sawyer Abroad. — Перевод опубл.: 1894 (оригиналъ), 1896 (переводъ). Источникъ: Собраніе сочиненій Марка Твэна. — СПб.: Типографія бр. Пантелеевыхъ, 1896. — Т. 3.

[236]
ГЛАВА X.

Томъ говорилъ, что произошло это вотъ такъ:

По степи тащился пѣшкомъ, въ страшно знойный день, одинъ дервишъ. Онъ прошелъ уже тысячу миль, былъ голоденъ, одинокъ, измученъ, но повстрѣчалъ, именно около той мѣстности, въ которой мы находились теперь, одного человѣка, гнавшаго сотню верблюдовъ, и попросилъ у него милостыни. Но владѣлецъ верблюдовъ извинился передъ нимъ своей бѣдностью. Тогда дервишъ спросилъ:

— Эти верблюды твои? [237] 

— Да, мои.

— У тебя долги?

— У меня? Никакихъ.

— Я полагаю, что человѣкъ, у котораго сотня верблюдовъ, а долговъ нѣтъ, можетъ назваться богатымъ, и не только просто богатымъ, а даже очень богатымъ. Правду я говорю?

Владѣлецъ верблюдовъ долженъ былъ сознаться, что оно такъ. Тогда дервишъ сказалъ:

— Господь далъ тебѣ богатство, мнѣ далъ въ удѣлъ нищету. У Него свои цѣли и онѣ всегда благія… да будетъ благословенно имя Его. Но Онъ же повелѣваетъ богачу помогать бѣдному, а ты отвергъ меня, брата своего, и Господь этого не забудетъ; ты поплатишься за свой отказъ.

Верблюдовожатый смутился, но онъ былъ страшно жаденъ до денегъ и не любилъ разставаться ни съ однимъ центомъ, поэтому онъ началъ жаловаться, объяснять, что времена были трудныя.

Онъ говорилъ, что хотя взялъ подрядъ на доставку большого груза въ Бальсору, за что и получилъ хорошую плату, но назадъ ему пришлось возвращаться порожнемъ, и потому барышъ отъ всей сдѣлки былъ очень не великъ. Дервишъ тронулся тогда далѣе въ путь, говоря:

— Ну, что дѣлать, твои разсчеты… Только я тебѣ скажу, что промахнулся ты на этотъ разъ, потерялъ случай.

Понятно, что верблюдовожатому захотѣлось узнать, какой такой случай онъ пропустилъ? Могло быть, что дѣло шло о возможности зашибить деньгу… Онъ побѣжалъ за дервишемъ и сталъ такъ слезно и настойчиво просить его сжалиться и сообщить, про какой случай онъ говорилъ, что дервишъ согласился, наконецъ, и сказалъ:

— Видишь ты этотъ холмъ въ далекѣ? Въ немъ скрываются всѣ сокровища міра и я искалъ человѣка съ особенно доброй душою и благородными чувствами, потому что, если бы мнѣ удалось повстрѣчать такого, я смазалъ бы ему глаза однимъ бальзамомъ, съ помощью котораго онъ увидалъ бы эти сокровища и могъ бы взять ихъ себѣ.

Того даже въ жаръ бросило. Онъ сталъ плакать, просить, мучился, валялся въ ногахъ у дервиша, увѣрялъ, что онъ именно такой хорошій человѣкъ и что онъ можетъ представить тысячу людей, которые засвидѣтельствуютъ, что никто и никогда не описывалъ его еще такъ вѣрно, какъ онъ самъ теперь.

— Ну, хорошо, — сказалъ дервишъ, — если мы навьючимъ твою сотню верблюдовъ, отдашь ты мнѣ половину ихъ? [238] 

Верблюдовожатый былъ почти внѣ себя отъ радости и отвѣтилъ:

— Вотъ это дѣло!

Они ударили по рукамъ. Дервишъ вынулъ коробочку съ бальзамомъ, натеръ имъ правый глазъ вожатаго, холмъ разверся передъ ними, они вошли и имъ представились безчисленныя груды золота и драгоцѣнныхъ каменьевъ; все это сверкало, какъ будто всѣ звѣзды небесныя свалились сюда.

Оба они принялись за дѣло, навьючили верблюдовъ насколько тѣ могли только стащить, и затѣмъ каждый пошелъ въ свою сторону съ своей полусотней животныхъ. Но не прошло долгаго времени, а верблюдовожатый воротился, догналъ дервиша и сказалъ ему:

— Послушай, тебѣ не съ кѣмъ дѣлиться и ты получилъ болѣе, чѣмъ тебѣ требуется. Будь же добръ, отдай мнѣ еще десять верблюдовъ.

— Хорошо, — отвѣтилъ дервишъ, — не стану спорить; то, что ты говоришь, похоже на дѣло.

Онъ выполнилъ просьбу вожатаго, они разстались и дервишъ снова отправился въ путь съ своими сорока верблюдами. Но скоро тотъ нагналъ его снова, съ криками и воплемъ рыдая и выпрашивая еще десятокъ верблюдовъ; онъ говорилъ, что тридцати животныхъ, навьюченныхъ сокровищами, слишкомъ достаточно для дервиша, потому что, какъ извѣстно, дервиши живутъ очень скромно, своего хозяйства не ведутъ, а продовольствуются гдѣ придется и платятъ за то по своему усмотрѣнію.

Но и этимъ не кончилось. Этотъ безстыжій песъ возвращался еще нѣсколько разъ, до тѣхъ поръ, пока не выклянчилъ обратно всѣхъ верблюдовъ, завладѣлъ всею ихъ сотнею. Тутъ онъ уже успокоился, выразилъ свою благодарность, говорилъ, что не забудетъ дервиша во всю свою жизнь, потому что ни отъ кого не видывалъ онъ такого добра, такой щедрости. Они пожали руки другъ другу на прощанье, разстались и пустились снова въ путь.

Но, можете себѣ представить, не прошло и десяти минутъ, какъ верблюдовожатому уже снова засвербило, — былъ онъ самая подлая гадина въ цѣлыхъ семи графствахъ, — и онъ прибѣжалъ уже снова. Въ этотъ разъ онъ просилъ дервиша помазать ему бальзамомъ и другой глазъ.

— Это зачѣмъ? — спросилъ дервишъ.

— О, ты понимаешь! — отвѣтилъ вожатый.

— Что я понимаю? — спросилъ опять дервишъ.

— Ну, меня не одурачишь! — возразилъ тотъ. — Ты хочешь утаить отъ меня кое-что… самъ знаешь это. Если бы ты смазалъ [239]мнѣ оба глаза, я увидалъ бы тамъ еще большую груду цѣнностей, не такъ-ли? Ну, прошу тебя, помажь мнѣ глазъ.

Дервишъ отвѣтилъ:

— Я не утаилъ ничего отъ тебя. И я не скрываю, что случится, если я помажу тебѣ и другой глазъ: ты ничего болѣе не увидишь, останешься совершенно слѣпымъ на всю свою остальную жизнь.

Но этотъ глупецъ не хотѣлъ ему вѣрить. Онъ просилъ и просилъ, плакалъ и вылъ, такъ что, наконецъ, дервишъ открылъ свою коробку и сказалъ ему, что пусть самъ онъ беретъ себѣ бальзама, если хочетъ. Вожатый намазалъ себѣ глаза и тотчасъ же сталь слѣпымъ, какъ кротъ.

Тогда дервишъ засмѣялся, осыпалъ его насмѣшками, всячески надругался надъ нимъ и сказать:

— Теперь, прощай! Слѣпому ни къ чему драгоцѣнныя украшенія.

И онъ удалился со всею сотней верблюдовъ, предоставивъ слѣпцу скитаться нищимъ, безпомощнымъ и безпріютнымъ въ пустынѣ на весь остатокъ его дней.

Джимъ сказалъ, что это было тому урокомъ.

— Да, — замѣтилъ Томъ, — урокомъ, подобнымъ многимъ изъ получаемыхъ человѣкомъ. Но они ни къ чему не ведутъ, потому что одно и тоже никогда не повторяется… и повториться не можетъ. Когда Генъ Сковиль свалился съ трубы и искалѣчилъ себѣ спину навѣки, всѣ говорили, что это послужитъ ему урокомъ. Какимъ же? Какъ могъ онъ воспользоваться имъ? Вѣдь онъ былъ уже не въ состояніи болѣе лазить по трубамъ и не было у него еще другой спины, чтобы ее изломать.

— Все-таки, масса Томъ, собственный опытъ къ чему-нибудь да ведетъ. Даже въ Писаніи сказано, что ребенокъ, обжегшись, огня боится.

— Я не спорю, что иной случай пойдетъ впрокъ, если онъ повторится въ томъ же самомъ видѣ. Такихъ случаевъ не мало и они поучаютъ человѣка, это говорилъ всегда и мой дядя Абнеръ, но на одинъ такой случай найдется сорокъ милліоновъ другихъ, — то есть, такихъ, которые не повторяются, — и отъ нихъ нѣтъ уже никакой пользы; они также мало поучительны, какъ натуральная оспа. Когда она приключится, то не пособишь уже тѣмъ, что пожалѣешь о томъ, что не предохранилъ себя отъ нея прививкою; а обращаться къ прививкѣ потомъ уже незачѣмъ, потому что натуральная оспа не повторяется. Но, съ другой стороны, дядя Абнеръ говорилъ, что человѣкъ, схватившій быка за хвостъ, знаетъ потомъ въ шестьдесятъ или семьдесятъ разъ болѣе того, который [240]не производилъ такого опыта, и что тотъ, кто вздумаетъ относить домой кошку, тоже держа ее за хвостъ, пріобрѣтетъ тоже познанія, которыя ему пригодятся, и не потухнутъ, не станутъ казаться ему сомнительными никогда. Но могу тебя увѣрить, Джимъ, что дядя Абнеръ страшно нападалъ на людей, которые стараются извлечь урокъ изъ всякаго случая, каковъ бы онъ ни былъ…

Но Джимъ спалъ. Тому стало стыдно, какъ будто, потому что, сами знаете, человѣку дѣлается всегда не по себѣ, когда онъ высказываетъ отборныя вещи и думаетъ, что другой слушаетъ его съ восхищеніемъ, а тотъ, вмѣсто этого, спитъ. Разумѣется, Джиму не слѣдовало засыпать, потому что это невѣжливо, но чѣмъ изысканнѣе рѣчь, тѣмъ вѣрнѣе нагоняетъ она сонъ, такъ что, если разобрать дѣло хорошенько, нельзя винить только кого-нибудь одного: обѣ стороны бываютъ виноваты.

Джимъ началъ храпѣть: сначала тихонько, слегка подвывая, потомъ съ протяжнымъ свистомъ, потомъ еще посильнѣе, издалъ съ полдюжины страшныхъ звуковъ вродѣ послѣднихъ струй воды, прорывающихся сквозь проводы въ ванну, повторилъ это еще съ большею силою, какъ-то фыркая и мыча, точно корова, подавившаяся до смерти. Когда человѣкъ доходитъ до такой степени, то уже достигъ высшей точки и можетъ разбудить всякаго спящаго въ сосѣднемъ домѣ, даже если тотъ принялъ сильную дозу лауданума; но онъ не можетъ разбудить себя самого, хотя страшные звуки производятся всего въ какихъ-нибудь трехъ дюймахъ отъ его собственныхъ ушей. Это самая удивительная вещь въ мірѣ, кажется мнѣ, потому что чиркните только спичкой, чтобы зажечь свѣчу, и этотъ ничтожный шорохъ заставитъ его открыть глаза. Мнѣ очень хотѣлось бы знать причину этого, но, кажется, ее такъ и не доискаться. Такъ и теперь, Джимъ распространялъ тревогу по всей степи; звѣри сбѣгались изъ-за нѣсколькихъ миль, чтобы узнать, что тутъ происходитъ; между тѣмъ, самъ Джимъ, находившійся ближе всѣхъ къ источнику шума, былъ единственнымъ существомъ, котораго шумъ этотъ не безпокоилъ. Мы окликали его, кричали надъ нимъ во все горло, но это не вело ни къ чему, а лишь только раздался самый легкій, крохотный звукъ изъ числа непривычныхъ, это разбудило его. Да, я много раздумывалъ объ этомъ, также какъ и Томъ, но мы такъ и не могли найти той причины, по которой храпящій не слышитъ своего собственнаго храпа.

Джимъ сказалъ, что онъ вовсе не спалъ: онъ только зажмурилъ глаза, чтобы лучше слышать.

Томъ замѣтилъ ему, что никто и не обвиняетъ его.

Это заставило его, повидимому, пожалѣть о томъ, что онъ [241]вздумалъ сказать что-нибудь, и онъ постарался отклонить разговоръ въ другую сторону, начавъ ругать всячески верблюдовожатаго, — какъ то дѣлаютъ всегда люди, которые попались и желаютъ свалить вниманіе на другого. Онъ осуждалъ этого человѣка, какъ только умѣлъ, и мнѣ приходилось съ нимъ соглашаться, потомъ расхваливалъ дервиша до-нельзя, и я долженъ былъ ему поддакивать тоже. Но Томъ сказалъ:

— Я смотрю иначе. Вы называете этого дервиша такимъ щедрымъ, добрымъ, безкорыстнымъ; я этого не вижу. Онъ не искалъ другого, подобнаго ему, бѣднаго дервиша, не такъ-ли? Нѣтъ, онъ такого не искалъ. Если онъ былъ безкорыстенъ, то почему онъ не удовольствовался пригоршней драгоцѣнностей и не ушелъ съ этимъ? Нѣтъ, онъ искалъ человѣка съ сотней верблюдовъ: онъ хотѣлъ уйти, забравъ возможно больше сокровищъ.

— Но, масса Томъ, онъ хотѣлъ подѣлиться честно, поровну. Онъ потребовалъ только полсотни верблюдовъ.

— Потому что онъ зналъ, что ему удастся завладѣть и всѣми.

— Масса Томъ, онъ предупреждалъ того человѣка, что онъ ослѣпнетъ.

— Да, потому что онъ зналъ его характеръ. Онъ искалъ именно подобнаго человѣка; такого, который не довѣряетъ ничьему слову, ничьей честности, потому что самъ безчестенъ. Я знаю, что есть много людей, похожихъ на этого дервиша. Они надуваютъ другихъ направо и налѣво, но умѣютъ налаживать это такъ, что тѣ полагаютъ, что сами захотѣли полѣзть въ петлю. Они придерживаются буквъ закона и нѣтъ возможности ихъ уличить. Они не смажутъ васъ бальзамомъ, но одурачутъ васъ такъ, что вы сами имъ намажетесь, стало быть, сами ослѣпите себя. По моему, и дервишъ, и вожатый, стоили другъ друга: одинъ былъ ловкій, хитрый, себѣ на умѣ мошенникъ, другой — тупой, грубый, невѣжественный, — но оба они мошенника, пара какъ разъ.

— Масса Томъ, а водится теперь еще на свѣтѣ такой бальзамъ?

— Да, дядя Абнеръ говоритъ, что есть. Онъ говоритъ, что его завели въ Нью-Іоркѣ и смазываютъ имъ глаза деревенскому люду, причемъ народъ видитъ всѣ желѣзныя дороги въ свѣтѣ, идетъ и заполучаетъ ихъ, а когда ему вотрутъ бальзамъ и въ другой глазъ, то пожелаютъ дураку счастливо оставаться и исчезаютъ вмѣстѣ съ тѣми желѣзными дорогами… Но вотъ и холмъ. Опускайтесь!

Мы пристали къ землѣ, но вышло оно не такъ занимательно, какъ я предполагалъ, потому что мы не нашли того входа, черезъ который пробрались за сокровищами тѣ двое. Но все же было [242]очень любопытно видѣть уже хотя самый холмъ, въ которомъ происходили такія чудеса. Джимъ говорилъ, что онъ не взялъ бы и трехъ долларовъ за то, чтобы отказаться отъ этого; я былъ такого же мнѣнія.

Мы съ Джимомъ очень дивились тому, какъ могъ Томъ, очутясь въ незнакомой и такой громадной странѣ, какъ эта, направиться такъ прямо и отыскать подобную незначительную кучку земли, отличивъ ее сразу среди милліона другихъ, совершенно съ нею схожихъ, и это безъ всякаго другого руководства, кромѣ его собственныхъ познаній и природной смѣтливости. Мы много разсуждали объ этомъ, но не могли угадать, какъ онъ тутъ изловчился. Правду сказать, я другой такой головы и не встрѣчалъ. Ему не доставало только лѣтъ, чтобы завоевать себѣ такую же славу, какъ капитанъ Кидъ или Уашингтонъ. И я скажу, что даже этимъ двумъ, при всѣхъ ихъ дарованіяхъ, было бы мудрено отыскать этотъ холмикъ, между тѣмъ какъ это было плевое дѣло для Тома Соуера: онъ перелетѣлъ черезъ Сахару и отличилъ это возвышеніе также легко, какъ вы отличили бы негра среди кучки ангеловъ.

Мы нашли тутъ же, по близости, небольшое соленое озеро, наскребли соли съ его береговъ и пересыпали ею наши львиную и тигровую шкуры, для сохраненія ихъ до той поры, когда Джиму было бы удобно ихъ продубить.