Темной ночью (Любич-Кошуров)

Темной ночью
автор Иоасаф Арианович Любич-Кошуров
Опубл.: 1904. Источник: az.lib.ru • Из сборника «Боевая жизнь. Пять рассказов из Русско--Японской войны».

    Иоасаф Любич-Кошуров.
    Темной ночью
    Править

    IПравить

    За стеной слышался чей-то громкий шопот:

    — Акимов!.. Акимов…

    И через минуту опять:

    — Акимов!..

    Потом заскрипела кровать… Кто-то шмурыгнул рукой по стене с той стороны и зачавкал спросонья губами.

    Опять заскрипела кровать, а другой голос немного испуганно произнес тоже шопотом;

    — А!

    Снова послышалось сонное чавканье, снова скрипнула кровать, и вслед затем Савельев услышал, как Акимов, его денщик, вскочил с кровати.

    — Доложи их благородно, — заговорил все также шопотом незнакомый Савельеву голос. — Слышь, Акимов!..

    — Акимов! — крикнул Савельев.

    За стеной на секунду стало тихо…

    И в комнате Савельева было тоже тихо. Ясно, отчетливо затикали в этой тишине карманные часы Савельева, висевшие над кроватью…

    И сейчас же их тиканье слилось с слабым протяжным скрипом — дверь в комнату Савельева отворилась.

    Между половинками двери просунулась круглая стриженая голова.

    — Ваше благородие…

    Опять скрипнула дверь… В полутьме блеснула железная, обтершаяся от времени скобка двери…

    Акимов осторожно, закусив верхнюю губу, вздернув брови и наморщив лоб, протискался между половинками двери, не растворяя их больше — словно сбоку двери стоял какой-нибудь предмет — стол или шкап, мешавший распахнуть ее шире.

    Он был в рубахе и в сподниках, отдувавшихся на коленях и едва доходивших ему до щиколоток. От сподников вниз висели завязки.

    — Что там? — спросил Савельев.

    — Из секрета человек пришел, ваше благородие.

    — Позови!..

    Должно быть «человек из секрета» слышал, стоя за дверью голос Савельева и, должно-быть, то, зачем он пришел к Савельеву и о чем сейчас должен был объяснить ему, самого его интересовало и интриговало сильно. Он кашлянул как- то по-особенному, словно уже стоял перед Савельевым и собирался ему «докладывать» и затем переминулся с ноги на ногу, скрипя сапогами.

    Акимов чуть-чуть согнул стан и в тоже время нащупывал рукою дверную скобку… Дверь опять тихо отворилась. Фигура Акимова словно провалилась в дверь.

    В комнате, освещенной одной только лампадкой был полумрак и, казалось, Акимов только на секунду ушел за дверь и опять появился на пороге, сразу преобразившись… Теперь он был в сапогах и черных шароварах…

    На черном сукне шаровар смутно белели руки. Смутно белело лицо.

    — Из секрета? — спросил Савельев.

    — Так точно!..

    — Что такое?

    Савельев поднялся на кровати и сел. «Человек из секрета» ответил не сразу. Он поднял руку к лицу и кашлянул в ладонь. И сейчас же быстро опустил руку, словно испугался и замер на мгновение.

    — А? — сказал Савельев.

    — Женщина, — крякнув, будто с трудом выговорил солдат.

    В комнате стало тихо.

    Опять затикали часы.

    — Ихняя, ваше благородие.

    Рука у солдата снова подымаясь кверху, но он задержал это движение и повторил, крякнув, как раньше, тоже словно одернув себя:

    — Японская, ваше благородие… на коне…

    Савельев чуть-чуть шевельнулся в его сторону.

    — Допрашивали? — спросил он через секунду.

    — Так точно…

    — Ну?..

    Солдат развел руками.

    — Нельзя-с понять…

    И быстро добавил:

    — А по-русски, ваше благородие, говорит чисто. И я так полагаю, она не из простых…

    Он снова кашлянул тихонько.

    — Они-с барышня.

    — Где она?..

    — Тут-с… Я, извольте видеть, стоял подчаском…

    — Погоди, — перебил его Савельев и сам замолчал, вставая с постели.

    — Может, ваше благородие, из шпионок?

    Савельев застегнул мундир.

    — Пойдем.

    Он подошел к углу, где стояла шашка, прицепил ее, не торопясь и направился к двери.

    Дверь перед ним распахнулась словно сама собой во всю ширину.

    В сенях он увидел Акимова уже успевшего одеться. Акимов стоял, вытянувшись, держась правой рукой за скобку двери. На левой руке через локоть висела шинель Савельева.

    Савельев прямо прошел к выходной двери.

    Акимов повесил на гвоздь шинель и, быстро забежав вперед, распахнул выходную дверь в тот самый момент, когда Савельев собирался толкнуть ее носком сапога.

    Глубокая тьма глянула на Савельева из двери.

    Когда он переступил порог в лицо ему хлестнул ветер с мелким, как песок дождем.

    Крыльцо было мокро. Прямо перед крыльцом блестела лужа.

    Какая-то темная фигура маячила смутно налево от крыльца, где на земле тоже тускло блестели лужи.

    Савельев обернулся назад и спросил тихо:

    — Где она?

    И сейчас же по лужам захлопали лошадиные копыта. Темная фигура подалась вперед, стала определенней, словно выплыла из мрака…

    Савельев разглядел грудь лошади, её лоб и уши и коленные чашки; на груди, на лбу и на коленных чашках лежал слабый отблеск из окна.

    IIПравить

    Савельев зажег лампу и запер дверь своей комнаты.

    Он подал стул этой стройной девушке, с большими карими глазами на немного бледном круглом лице с крупными губами и стал около стола.

    Он стоял, опустив голову, опираясь одной рукой о стол, а другой подергивая усы.

    Он не знал с чего он начнет допрос.

    Несколько раз он взглядывал на девушку исподлобья и сейчас опять отводил глаза в сторону… Брови у него чуть-чуть вздрагивали, слабо обозначались на лбу почти незаметные морщинки, — словно легкая тень набегала на лоб…

    Наконец он заговорил.

    — Вы откуда?

    И блеснул глазами снизу-вверх и немного вкось. (Он стоял к ней боком). Пальцы его левой руки медленно пока он смотрел на нее пристально и внимательно, поползли по усу; полуоткрыв рот он сунул кончик уса между зубами.

    Она смотрела вниз, сложив на коленях руки.

    Казалось, она рассматривала тоненькое золотое колечко у себя на пальце. Потом она подняла голову.

    Она смотрела на него так, как будто бы не слышала, что он сказал или прислушивалась к чему-то, может быть к звуку его голоса, может-быть еще к чему-нибудь.

    И ему казалось, что из её глаз уходить что-то в их темную глубину. Точно тонет в них что-то, какая-то мысль, которая сейчас, когда она сидела так, опустив голову и кругом было тихо, выплыла из души и пугливо опять скрылась, сияя умирающим ясным светом.

    Казалось она сама его не видела и не замечала — по крайней мере в первое мгновенье.

    Он хотел повторить свой вопрос и заметил вдруг, что она вздрогнула слабой дрожью и будто чуть-чуть метнулась назад. Ему показалось даже, что губы у неё полуоткрылись немного, будто она хочет говорить.

    Но она не сейчас заговорила.

    Секунду или две она сидела молча и совсем неподвижно.

    — Что вы? — произнесла она тихо.

    Глаза широко открылись.

    — Я спрашиваю вас, откуда вы?

    Она назвала какой-то незначительный городишка на одном из южных островов Японии.

    Название города казалось ему совсем неизвестным. Но он порылся в памяти и вспомнил, что, кажется, встречал где-то это мудреное слово, может быть в газетах, может-быть на карте.

    — Так, — сказал он и наклонил голову. Потом опять поднял голову.

    — А зачем вы сюда прибыли?

    Он ей смотрел пристально прямо в глаза, по-прежнему теребя ус концами пальцев.

    — В «Красный Крест…»!

    Он невольно вздрогнул и выпрямился. Его точно шатнуло.

    Он говорил уже с ней несколько минуть, но, казалось, он только сейчас поймал тон её голоса. Как и тогда, в глазках, когда она подняла их на него, в её голосе теперь словно вспыхнуло что-то и быстро вдруг погасло…

    И это то, что было в её голосе словно толкнуло его в грудь.

    И, опустив опять голову, он постарался возобновить в памяти эту её фразу, произнесенную немного картаво (он только в эту минуту заметил, что она картавить). И когда он мысленно повторял слово за словом, что она сказала, ему чудилось, будто он слышит какой-то крик, или стон, или вопль…

    Он взглянул на нее.

    Она сидела перед ним, высоко подняв голову.

    Она точно хотела ему показать себя всю.

    Он видел, как нервно дрогнули её губы и веки. Из-под век сверкнули глаза горячим широким светом.

    И постепенно все лицо осветилось… Точно блеснуло извнутри что-то ясное и светлое. Точно солнце взошло в душе и брызнуло огнем.

    Он сказал неровным голосом:

    — Вы что сказали?

    Она поднялась.

    — В «Красный Крест»!

    Голос её зазвенел…

    — Да ведь вы японка… Вы наш враг!

    Она ответила словно заученным ответом, вся трепеща:

    — Для страданий нет родины!..

    Может быть это было несколько книжно, но слова у ней рвались из души, — он это видел, чувствовал сам своей душою…

    Свет лился широкой зорей из её души, горел в глазах, звенел в голосе и вместе с ним вырвался из души этот крик…

    Через полчаса ее нужно было отправить дальше по начальству…

    Ее увезли.

    А он не мог потом уснуть до самого утра. Кругом был мрак и тишина. Мрак на всем необъятном пространстве великой степи… Может быть, она — шпионка, может быть…

    А если нет?

    И ему стало необыкновенно легко, почти весело.

    Кругом мрак, темная ночь. Ночь окутала эту дикую страну. А что-то светит в ней. Блестят кое-где искорки.

    Словно колыхало ему что-то душу…

    «Для страдания нет родины!»


    Источник текста: Боевая жизнь. Пять рассказов из Рус. —Япон. войны / И. А. Любич-Кошуров. — Москва: Д. П. Ефимов, 1904. — 81 с.; 19 см.