Таинственное происшествие в современной Венеции (Коллинз)

Таинственное происшествие в современной Венеции
автор Уилки Коллинз, переводчик неизвестен
Оригинал: англ. The Haunted Hotel: A Mystery of Modern Venice, опубл.: 1878. — Источник: az.lib.ruРусский перевод 1878 г. (без указания переводчика)

    Уилки КоллинзПравить

    Таинственное происшествие в современной ВенецииПравить

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯПравить

    Глава IПравить

    В 1860 году репутация лондонского врача Уайброу поднялась до высшего уровня. Люди сведущие поговаривали, что он выжимает из практики все, что она может дать, и даже больше.

    Однажды после утомительного утреннего приема доктор, плотно позавтракав, отдыхал в своем кабинете, лениво просматривая список дневных визитов к больным. Вошедший внезапно слуга прервал его приятное времяпрепровождение, доложив, что с ним желает переговорить какая-то дама.

    — Что? — удивился доктор. — Без рекомендации?

    Слуга молча поклонился.

    — Посторонних посетителей я принимаю только в отведенные для этого часы. Растолкуйте ей это, Томас, и проводите.

    — Я говорил.

    — Ну?

    — Она не уходит.

    — Не уходит?

    Доктор усмехнулся. Он обладал достаточным чувством юмора. Обстоятельство его позабавило.

    — Дама сказала свою фамилию? — спросил он.

    — Нет, сэр. Дама не захотела назвать себя, но просила передать, что не задержит вас и пяти минут. Дело слишком важное и не может ждать до завтра. Дама в приемной, я не знаю, как ее выпроводить.

    Доктор Уайброу с минуту подумал. Его мнение о женщинах основывалось на зрелом тридцатилетием опыте врачебной практики. Ему приходилось сталкиваться с самыми разнообразными особами, но чаще всего с такими, которые не знают цены чужому времени и при случае, не колеблясь, прячутся за преимущества своего пола. Близилось время визитов к больным. Поэтому доктор решился на единственно благоразумный шаг, который оставался ему в настоящих обстоятельствах. Другими словами, он решился бежать.

    — Карета подана?

    — Подана, сэр.

    — Хорошо. Отворите мне потихоньку дверь, пусть дама ожидает. Когда ей это надоест, вы найдете, что сказать. Спросит, когда вернусь, отвечайте — доктор обедает в клубе, вечер проведет в театре… Тише, Томас! Если ваши сапоги заскрипят, я погиб!

    Врач осторожно выбрался в переднюю, слуга на цыпочках следовал за ним.

    Была ли дама ясновидящей? Или сапоги Томаса скрипнули и легкий звук достиг ее слуха? Как бы там ни было, случилось то, что случилось. Только доктор Уайброу оказался против приемной, дверь распахнулась, дама явилась на пороге, схватила беглеца за руку.

    — Умоляю вас, сэр, прежде чем вы уйдете, позвольте поговорить с вами!

    Иностранное произношение, тихий, но твердый голос; пальцы дамы кротко, но решительно сжали локоть врача.

    Но не тон и не жест дамы заставили доктора повиноваться. Его поразило выражение лица посетительницы. Вернее, контраст между смертельной бледностью щек и жгучим светом больших черных глаз, сверкавших металлическим блеском. Дама была в темном платье, одета со вкусом, среднего роста и, судя по всему, средних лет — так что-то около тридцати двух. Нежные черты лица ее — нос, рот, подбородок — обладали тонкостью и деликатностью линий, которые редко встретишь у англичанок. Она была неоспоримо хороша собой, ее можно было бы счесть красавицей если бы не смертельная бледность и полное отсутствие тепла во взоре. После первых мгновений удивления чувство, возбужденное в докторе посетительницей, следовало бы назвать чувством острого профессионального любопытства. Ее недуг мог оказаться совершенной новостью в его медицинской практике.

    «Пожалуй, стоит задержаться», — подумал Уайброу.

    Дама, удовлетворенная произведенным впечатлением, выпустила его руку.

    — Вы успокаивали много страдающих женщин в вашей жизни, — произнесла она. — Успокойте сегодня еще одну.

    И, не ожидая ответа, вошла в приемную.

    Доктор проследовал за нею и запер дверь. Он усадил посетительницу в кресло для пациентов напротив окон. Солнце даже и в Лондоне в этот летний день сияло особенно ярко. Ослепительный свет залил женщину. Она встретила его неколебимым взглядом немигающих глаз. Матовая белизна ее гладкой кожи показалась еще безжизненней, чем прежде. Доктор с изумлением почувствовал, что пульс его впервые за много лет участился в присутствии пациентки.

    Но овладевшая его вниманием дама, казалось, не собиралась ничего сказать. Необыкновенная апатия вдруг повергла ее в оцепенение. После продолжительной паузы доктор был вынужден заговорить первым.

    — Чем я могу помочь вам?

    Звук его голоса пробудил женщину. Все так же не мигая, не отворачивая глаз от солнечных лучей, она резко сказала:

    — Я хочу задать вам щекотливый вопрос!

    — Какой?

    Дама медленно перевела взгляд на лицо доктора. Без малейшего наружного признака волнения она выразила «щекотливый вопрос» такими словами:

    — Мне надо знать, не нахожусь ли я на грани сумасшествия?

    Некоторые врачи сочли бы ситуацию смешной, возможно, кого-нибудь она бы и напугала. Доктор же Уайброу испытал чувство неприятного разочарования. Так вот в чем заключаются симптомы «редкой болезни», которую он ожидал найти исходя из наружности посетительницы? Неужто его новая пациентка страдает лишь ипохондрией на почве расстройства желудка и слабоумия?

    — Зачем вы обратились ко мне? — спросил он почти грубо. — Для чего не пошли к специалисту, к психиатру?

    Ответ последовал сразу:

    — Специалисты — только специалисты. Они судят обо всем на свете по заранее затверженным канонам. Моя болезнь — вне канонов, вне правил. Я обращаюсь к вам как к нестандартно мыслящему человеку, о котором идет слава целителя тайных недугов, неведомых большинству ваших коллег. Удовлетворены ли вы?

    Доктор Уайброу был более чем удовлетворен. Он был польщен и растроган. Непрошеная гостья имела верные сведения о его квалификации. Действительно, разве способности, обеспечившие доктору славу и богатство, не состояли в профессиональном, граничащем почти с волшебством умении обнаруживать и лечить скрытые людские заболевания, диагностика которых — увы! — все еще недоступна многим светилам нынешней медицины.

    — Я к вашим услугам! — произнес он.

    Доктор подверг даму внимательному профессиональному опросу. Женщина отвечала быстро и ясно. Ответы позволяли прийти к выводу, что пациентка находится в прекрасном умственном и физическом состоянии. Всесторонний медицинский осмотр не обнаружил в организме посетительницы никаких отклонений. Врач с удивительным прилежанием и педантизмом, отличавшим его еще в годы студенчества, продолжал поиск, используя самые различные известные ему методы и способы выявления недугов, — напрасно! У странной пациентки не было не только наклонности к мозговой болезни, но и не обнаруживалось даже малейшего расстройства нервной системы.

    — Ничего не могу найти! — сказал наконец доктор сконфуженно. — Я не могу объяснить даже необыкновенную бледность вашего лица. Вы поставили меня в тупик.

    — Бледность ничего не значит, — сказала дама несколько нетерпеливо. — В молодости я чуть не умерла от отравления. С тех пор у меня никогда не было румянца, а кожа такая нежная, что от румян делается отвратительная сыпь. Впрочем, это неважно. Я ждала помощи. Я вам верила. Вы разочаровали меня.

    Женщина опустила голову.

    — Так все и кончится! — сказала она сама себе с горечью.

    Доктор почувствовал в груди нечто, похожее на угрызения совести. Точнее сказать, его профессиональная гордость была несколько уязвлена.

    — Возможно, мы с вами добьемся результатов, — произнес он, — но вы должны пойти навстречу.

    Женщина сверкнула глазами.

    — В чем же? — воскликнула она. — Говорите начистоту.

    — Скажу прямо, сударыня! Вы поставили передо мной загадку и предоставляете разрешить ее моей проницательности. Я могу многое, но не все. Однако предполагаю, что случилось нечто, впрямую не угрожающее вашему физическому здоровью. И все же происшествие вас так взволновало или напугало, что вам пришлось обратиться ко мне. Так ли?

    Женщина обхватила руками колени.

    — Так! — воскликнула она с жаром. — Я вновь начинаю вам верить.

    — Очень хорошо. Но, сударыня, не можете же вы ожидать, что я назову причину вашего смятения. Я лишь заключаю, что прямой угрозы для вашей жизни нет. И не смогу сказать ничего более, если вы не почтите меня своим доверием.

    Женщина встала и прошлась по комнате.

    — Вы предлагаете мне открыться? — отрывисто проговорила она. — Но я не хочу называть имен!

    — Имен и не требуется. Мне нужны факты.

    — Факты ничего не значат, — возразила дама. — Я хотела бы сообщить вам о своих собственных переживаниях, но, боюсь, они сделают меня в ваших глазах полной идиоткой… Впрочем, что за чушь! Будь по-вашему! Факты так факты… Поверьте, доктор, они вам не много помогут.

    Странная посетительница вновь опустилась в кресло и самым будничным тоном начала излагать одну из самых необычных историй, какие когда-либо приходилось слышать доктору Уайброу.

    Глава IIПравить

    — Вот один факт, сэр, — я вдова, — произнесла дама. — А вот вам и другой — я опять выхожу замуж через неделю.

    Она смолкла и улыбнулась своим мыслям. Доктору Уайброу не понравилась ее улыбка. В ней было нечто неприятное — и печальное и жестокое одновременно. Она медленно осветила лицо дамы и вдруг погасла. Доктор заворочался в кресле. Он стал сомневаться в собственном благоразумии. Мысли его с грустным сожалением обратились к ожидавшим его обыкновенным больным, к их милым, обычным, заурядным болезням.

    — Мой приближающийся брак, — сказала она, — имеет одно неприятное обстоятельство. Человек, за которого я выхожу, был помолвлен с другой, еще до момента нашей с ним встречи за границей; заметьте, что невеста состояла с моим будущим мужем в кровном родстве, происходила из одной фамилии и приходилась кузиной. Я нечаянно лишила ее жениха, чем испортила ее будущность. Я говорю «нечаянно» потому, что ничего не знала об этой помолвке, пока сама не дала слова. Уже в Англии, когда дело могло раскрыться, мне была сообщена правда. Я, разумеется, пришла в негодование. Извинение у него было уж готово; он показал мне письмо прежней невесты, которое освобождало его от данных обязательств. Более великодушного, более благородного письма я не читала никогда. Я плакала — я, не находившая слез для собственных горестей! Если бы письмо давало моему жениху хоть малейшую надежду на прощение, я положительно бы ему отказала. Но твердость, выраженная в письме, без гнева, без тени упрека, даже с сердечным пожеланием счастья, эта твердость, говорю я, не оставляла ему надежды. Он обратился к моему состраданию, к моей любви. Вы знаете женщин. И у меня, как и у всех, мягкое сердце — я сказала: «Хорошо, я согласна!» Тем и кончилось. Через неделю — с трепетом повторяю это — мы венчаемся!

    Дама действительно задохнулась от волнения и была вынуждена прервать рассказ, чтобы успокоиться. Доктор стал бояться, что ему придется выслушать длинную и скучную историю.

    — Простите за напоминание, — сказал он, — но меня ждут больные. Чем скорее вы перейдете к делу, тем будет лучше для них и для меня.

    Прежняя странная улыбка — и печальная, и жестокая — промелькнула на губах женщины.

    — Каждое слово, сказанное мной, относится к делу, — бросила она. — Сейчас вы в этом убедитесь.

    Доктор вздохнул.

    — Вчера — вам нечего бояться длинной истории, сэр, — не далее как вчера я была в числе гостей на вашем английском завтраке в одном доме. Некая дама, совершенно мне незнакомая, приехала поздно, когда мы уже встали из-за стола и прошли в гостиную. Она случайно села возле меня, и нас представили. Наши имена многое сказали друг другу. Передо мной стояла девушка, у которой я отняла жениха, девушка, написавшая такое благородное письмо, отказываясь от своих прав на любимого. Слушайте дальше! Я вижу, вы теряете терпение, мой рассказ вам неинтересен, но я так длинно говорю потому, что мне очень важно, чтобы вы поняли — у меня не было неприязни к этой женщине. Я восхищалась ею, я жалела ее, но мне не в чем было себя упрекнуть. Это очень важно, вы сейчас поймете. С другой стороны, и я была абсолютно уверена в том, что прежняя невеста моего жениха не считает меня перед собой в чем-либо виновной. Теперь, зная подробности объясните мне, если можете, почему, когда я встала и встретилась со взглядом этой женщины, я похолодела с головы до ног, я затрепетала, задрожала и впервые в жизни узнала, что такое панический ужас.

    Доктор наконец проявил интерес к рассказу.

    — Не было ли чего-нибудь особенного в наружности дамы? — спросил он.

    — Решительно ничего! — последовал горячий ответ. — Вот ее описание. Обыкновенная англичанка, ясные, холодные голубые глаза, здоровый цвет лица, безукоризненно вежливое обращение, большой рот, полные щеки и подбородок — больше ничего.

    — Может быть, вас поразило что-нибудь странное в выражении ее лица?

    — На лице ее отражалось весьма естественное любопытство, которое может вызвать у женщины особа, которую ей предпочли; может быть, блуждало легкое удивление — ведь я была нисколько не привлекательнее ее, не лучше; оба чувства сдерживались рамками вежливости и длились, как мне показалось, несколько мгновений. Я говорю «как мне показалось» потому, что сильное волнение помутило мой рассудок. Если бы я могла двинуться с места, я убежала бы, не помня себя от страха. Я опустилась на стул — я не могла держаться на ногах — и с ужасом глядела в спокойные голубые глаза, такие кроткие и чистые. Эти глаза заворожили меня. Я вдруг почувствовала, что душа соперницы смотрит в мою душу из этих зрачков, смотрит, если это только возможно, вне связи с ее смертной оболочкой. Доктор, я пытаюсь передать вам как можно точнее кошмар, охвативший все мое существо! Я почувствовала, что этой женщине предназначено, совершенно бессознательно, сделаться злым гением моей жизни. Светлые невинные глаза обнаружили и поняли во мне скрытую тягу ко злу, тягу, о которой я сама не подозревала, пока она не зашевелилась во мне в эти минуты. Я поняла, что за каждый мой будущий дурной поступок, за каждое возможное преступление это создание навлечет на меня возмездие без всякого усилия с ее стороны, я знала — так будет, будет. Смятение, овладевшее мною, вероятно, отразилось на моем лице. Добрая девушка склонилась надо мной: «Я боюсь, в этой комнате слишком жарко; не угодно ли вам мою скляночку с нюхательной солью?» Услышав ласковые слова, я лишилась чувств. Когда обморок закончился, гости уже разъехались, со мною оставалась только хозяйка. В первую минуту я не могла ничего ей сказать, вместе с жизнью ко мне вернулось и страшное переживание. Обретши наконец дар речи, я стала умолять хозяйку рассказать мне всю правду о девушке, место которой я заняла в сердце мужчины. Втайне я надеялась услышать о ней нечто дурное, я имела надежду, что пресловутое письмо можно будет счесть искусной лицемерной подделкой, словом, что девушка имеет способность хорошо маскировать свои чувства и лелеет ко мне тщательно скрываемую ненависть. Но нет! Хозяйка дома оказалась подругой детства невесты моего жениха, была так коротка с нею, как сестра, и была положительно уверена в ее невинности и неспособности желать зла кому-либо. Моя надежда объяснить происшедшее обычным чувством опасности, возникающим в нас при встрече с обычным недоброжелателем, развеялась как дым. Я могла сделать еще только один шаг, и я сделала, его. Я обратилась к человеку, за которого выхожу, я умоляла освободить меня от моего обещания. Он отказал. Я объявила ему, что сама возьму назад свое слово. Он дал прочесть мне письмо от своих сестер, братьев, дорогих друзей, которые увещевали его подумать, прежде чем жениться на мне. Все письма повторяли сплетни, распространяемые обо мне в Париже, Вене, Лондоне, — самую гнусную ложь. «Если вы откажетесь выйти за меня, — сказал он, — вы признаете, что слухи справедливы. Вы признаете, что боитесь войти в общество моей женой!». Что я могла ответить? Возражать было нечего, — если бы я упорно стояла на своем, репутация моя погибла бы окончательно. Я согласилась пойти под венец в назначенный день и распрощалась с ним. Прошла ночь. Я приехала к вам, доктор, с твердым убеждением, что отныне некоему невинному созданию предназначено оказывать роковое влияние на мою жизнь. Я приехала с единственным вопросом к вам, к единственному человеку, который может на него ответить. И вот я спрашиваю вас, сэр, что я такое? Демон, узревший ангела мести? Или просто бедная сумасшедшая девушка, сбитая с толку игрой расстроенного ума?

    Доктор Уайброу решил прекратить разговор, резко поднявшись со своего места. Услышанное произвело на него сильное и тягостное впечатление. Чем дольше он слушал, тем непреодолимее укреплялось в нем убеждение в дурных качествах собеседницы. Напрасно старался он пересилить себя, напрасно пытался думать о ней как о женщине с болезненно-чувствительным воображением, как о человеке, осознающем в себе тягу ко злу, что дремлет во всех нас, и старающемся раскрыть сердце лучшим сторонам своей натуры, — ничего не выходило. Внутренний голос шептал: «Не верь! Берегись!»

    — Я уже высказал свое мнение, — раздумчиво произнес он. — Медицина не может найти в вас никакого признака внутреннего умственного расстройства, во всяком случае, насколько я в этом смыслю. О переживании вашем скажу одно: если вы и больны, то ваша болезнь, по моему мнению, скорее нуждается в помощи духовной, чем в совете врача. Будьте уверены в одном. Все, что вы мне сказали в этой комнате, не выйдет отсюда. Ваше признание будет бережно храниться мною.

    Женщина выслушала его с какой-то угрюмой безропотностью.

    — И это все? — спросила она.

    — Все, — ответил он.

    Она положила на стол небольшую пачку денег.

    — Благодарю вас, сэр. Вот вам за труды.

    С этими словами женщина встала. Ее дикие черные глаза выражали такое отчаяние, презрение, ужас и безмолвную тоску, что доктор, не выдержав, отвернулся. Однако мысль, что ему надобно взять от нее деньги, даже не деньги, а вообще что бы то ни было, неожиданно возмутила его. Не оборачиваясь, врач произнес:

    — Возьмите назад, ничего не нужно.

    Женщина, казалось, не слыхала его. Глаза ее все еще были воздеты к небу. Медленно, сама себе она прошептала:

    — Пусть придет конец. Я устала бороться. Я покоряюсь.

    Она закрыла лицо вуалью, поклонилась врачу и вышла.

    Доктор позвонил и вышел в переднюю следом. Внезапное любопытство, совершенно недостойное и совершенно непреодолимое, возникло в его душе. Покраснев как мальчишка, он сказал закрывавшему дверь слуге:

    — Проследите за дамой до дома и узнайте, как ее зовут.

    Слуга посмотрел на господина, сомневаясь, не обманывает ли его слух. Доктор хмуро глянул в ответ. Слуга торопливо схватил шляпу и выбежал на улицу.

    Доктор вернулся в приемную. Странный переворот свершился в душе его. Что если незваная гостья оставила в доме после себя некие флюиды? Что, если и сам он уже отравлен ими? Какое дьявольское наваждение позволило ему так унизиться в глазах собственного слуги? Как мог он заставить человека, служившего ему верой и правдой в течение стольких лет, сделаться на старости лет шпионом? Эти мысли уязвили доктора, он вновь выскочил в переднюю, распахнул входные двери — поздно! Слуги нигде не было видно. Оставалось лишь одно средство, обычно избавлявшее врача от досадных ощущений. Он велел подавать карету и отправился объезжать пациентов.

    Если бы репутация доктора Уайброу не была столь незыблемой, она бы рухнула в этот день. Никогда медик не был так нелюбезен со своими подопечными, никогда не был так брезглив и неприятен. Он вернулся домой ранее обыкновенного, крайне недовольный собой.

    Слуга, не дожидаясь расспросов, смущенный удрученным видом хозяина, заявил:

    — Имя дамы — графиня Нарона. Она живет…

    Доктор, не дослушав, безмолвно наклонил голову и прошел в приемную. Плата за труды, от которой он отказался, еще лежала на столе. Доктор вложил ее в конверт, запечатал, адресовал в «Кружку для бедных» ближайшего полицейского участка и вызвал слугу, которому велел наутро отнести конверт по указанному адресу. Верный своим обязанностям, слуга задал обычный вопрос:

    — Обедаете дома, сэр?

    После минутного колебания, доктор ответил:

    — Нет, сегодня я обедаю в клубе.

    Наиболее покладистое из человеческих нравственных качеств — совесть. В зависимости от расположения духа хозяина она то строго судит его, вынося суровые приговоры, то находится с ним на короткой ноге и в наилучших отношениях, словно сообщница. Поэтому, когда доктор Уайброу вторично выехал из дому, он даже и не пытался скрыть от себя, что направляется в клуб с единственной целью — узнать, что болтают в свете о графине Нароне.

    Глава IIIПравить

    Бывали времени, когда мужчина, чтобы собрать сведения о ком-либо, отправлялся в дамское общество. Теперь он отправляется за тем же самым в курительную своего клуба.

    Доктор Уайброу вынул сигару и оглядел собратьев. Комната была полна, но разговор шел вяло. Доктор самым невинным образом внес в него недостававшее оживление. На его простодушный вопрос, не знает ли кто из присутствующих графиню Нарону, курительная ответила воплем изумления. Никогда (с этим согласился весь конклав) и никто не задавал здесь более нелепого вопроса. Всякая сущая душа, имеющая хоть малейшее притязание на место в обществе, знает графиню Нарону. Искательница приключений с самой черной репутацией в Европе — вот на каком мнении о женщине со смертельной бледностью лица и сверкающими глазами сходились члены клуба. К этой характеристике каждый добавил свою порцию злословия. Все сведения, касающиеся графини, подвергались сомнению. Сомневались, действительно она была по национальности далматкой, за каковую себя выдавала. Сомневались, действительно ли она состояла в браке с графом, чьею вдовой себя называла. Сомневались, действительно ли человек, сопровождавший ее в путешествиях под именем барона Ривера, является ее братом. Ходили слухи, что упомянутый барон является завсегдатаем всех крупных картежных домов за границей. Ходили слухи, что его так называемая сестра чуть было не была замешана в знаменитый венский процесс об отравлении, что ее знавали в Милане как австрийскую шпионку, что ее квартира в Париже была объявлена притоном и разгромлена полицией и что, наконец, ее появление в Англии является естественным следствием парижской авантюры. Только один член собрания высказался в защиту графини, заявив, что ее доброе имя несправедливо и жестоко оклеветано. Но человек этот имел адвокатскую контору, и вмешательство его приписали духу противоречия, свойственному его профессии.

    Его спросили насмешливо, что он думает об обстоятельствах, сопровождающих помолвку графини. Адвокат невозмутимо отвечал, что эти обстоятельства делают честь жениху и невесте и что он считает будущего мужа графини человеком, которому можно позавидовать.

    Услышав об этом, доктор вновь возбудил всеобщее удивление, спросив, как зовут господина, который женится на графине. Одноклубники единодушно решили, что милейший доктор есть не кто иной, как второй Рип-ван-Винкль [Имя одного из голландских колонистов Нью-Йорка, приключения которого описаны Вашингтоном Ирвингом. Как-то в окрестностях Катскиллских гор Рип-ван-Винкль встретил незнакомца с бочонком и помог ему донести ношу до пещеры в скалах, где обнаружил группу странных людей, игравших в кегли с самыми серьезными лицами и в самом таинственном молчании. Поначалу Рип очень испугался, но, когда страх развеялся, потихоньку отведал напитка, который он помогал нести незнакомцу. После этого он впал в глубокий сон и проспал четверть века, хотя ему это время показалось одной ночью. За четверть века жена его умерла, дочь вышла замуж, друзья или умерли, или разъехались, или переменились, а главное — произошла революция, колонии сбросили английское иго и стали известны как Американские Соединенные Штаты. (Прим. перев.).], и только что очнулся от двадцатипятилетней спячки. Правда, окружающие снизошли к профессии мистера Уайброу, к тому, что он конечно же не имеет ни времени, ни наклонностей слушать болтовню на обедах и балах. И все-таки тот, кто не знает, что графиня Нарона заняла у лорда Монтберри в Гамбурге крупную сумму, а затем завлекла его в свои сети, заставив сделать предложение, тот, вероятно, и о самом лорде Монтберри никогда не слыхал. Клубная молодежь, разыгравшись, послала одного из слуг за «Книгой пэров», и, забавляясь, молодые люди прочли доктору родословную этого вельможи, прибавляя к ней известные им подробности:

    — Герберт Джон Вествик, первый барон Монтберри из королевского графства Монтберри в Ирландии. Пожалован званием пэра за военные подвиги в Индии. Родился в 1812 году. Доктор, заметьте, ему теперь сорок восемь лет. Не женат. Женится на будущей неделе, доктор, на восхитительном создании, о котором мы только что говорили. Наследник титула, второй брат его сиятельства Стивен-Роберт женат на Элле, младшей дочери Сайласа Мордена, реннигетского ректора, имеет трех дочерей. Младшие братья его сиятельства, Фрэнсис и Генри, — не женаты. Сестры его сиятельства: леди Барвилль — замужем за сэром Теодором Барвиллем, баронетом, — и Анна — вдова покойного Питера Норбери, эсквайра, владельца Норбери-Кросса. Запомните хорошенько родню его сиятельства, доктор. Три брата: Стивен-Роберт, Фрэнсис и Генри; две сестры: леди Барвилль и миссис Норбери. Никто из этих членов семьи не будет присутствовать на свадьбе, и каждый из пятерых употребит все силы, чтобы помешать этому браку, если только графиня предоставит им хоть малейшую возможность. Прибавьте к враждебным членам семьи еще одну оскорбленную родственницу, не упомянутую в «Книге пэров», молодую девицу…

    Возгласы протеста, раздавшиеся из разных углов комнаты, остановили шутников.

    — Не упоминайте имени бедной девушки!..

    — Тут глумиться не стоит!..

    — Она поступила благородно…

    — У Монтберри есть только одно извинение, нет — два: он либо сумасшедший, либо дурак!

    Шквал возражений умерил пыл молодых людей, избавив доктора от их опеки, становившейся докучной. Поговорив с соседом, доктор выяснил, что особа, о которой зашла речь, уже известна ему из исповеди графини — эта та самая девушка, от которой отказался лорд Монтберри. Ее звали Агнесса Локвуд. Говорили, что она затмевает графиню личной привлекательностью и моложе ее несколькими годами. Даже приняв к сведению все сумасбродства и глупости, которые мужчины совершают ежедневно во имя женщин, следует признать, что и на их фоне выходка лорда Монтберри выглядит неприличной. С этим мнением согласились все присутствующие, даже адвокат. Мужчины словно переродились. Никто и не упоминал о сплошь и рядом встречающихся в жизни случаях, когда половой магнетизм делает неодолимо притягательными женщин, отнюдь не претендующих на роли красавиц. Громче всех корили лорда те, в чью сторону графиня, при всей своей непривлекательности, даже бы и не взглянула.

    Обсуждение предстоящего брака продолжалось, когда в курительную комнату вошел новый посетитель. При его появлении в помещении воцарилась мертвая тишина. Ближайший сосед доктора Уайброу шепнул ему:

    — Брат лорда Монтберри — Генри Вествик!

    Вошедший печально улыбнулся.

    — Здесь, видимо, говорили о моем брате, — произнес он. — Не обращайте на меня внимания. Никто из присутствующих не может презирать его так искренне, как я. Продолжайте, господа, продолжайте!

    Только один человек последовал приглашению говорившего. Им оказался адвокат, уже защищавший графиню.

    — Может быть, мое мнение покажется кому-то спорным, — сказал он, — но я не стыжусь повторить его при ком бы то ни было. Я нахожу, что с графиней Нароной поступают несправедливо. Почему бы ей не стать женою лорда Монтберри? Кто может утверждать, что к браку с ним ее побуждает корысть?

    Брат лорда круто повернулся к нему.

    — Я утверждаю! — резко ответил он.

    Такой ответ мог бы поколебать многих. Однако адвокат не смутился.

    — Мне кажется, — возразил он, — я не ошибусь, если замечу, что дохода его сиятельства лорда Монтберри достаточно едва лишь для поддержания его звания. Замечу также, что доход этот идет весь с поземельной собственности в Ирландии, где каждая десятина закреплена за прямыми наследниками.

    Брат лорда сделал знак, что не собирается оспаривать этих утверждений.

    — Если его сиятельство умрет, — продолжал адвокат, — мне известно, что он может обеспечить свою вдову только доходом с принадлежащего лично ему имения, который не превышает четырехсот фунтов в год. Пенсия лорда, пособия и привилегии прекращаются, как известно, с его смертью. Следовательно, графине достанется, если она овдовеет, только четыреста фунтов в год.

    — Нет, не только! — последовал ответ. — Мой брат застраховал свою жизнь в пользу графини на сумму десять тысяч фунтов.

    Сообщение произвело сильное впечатление. Все переглядывались, повторяя: «Десять тысяч! Десять тысяч фунтов!» — и пожимали плечами. Поставленный в тупик адвокат сделал последнюю попытку отстоять свою точку зрения.

    — Могу я спросить, кто поставил это условием брачного контракта? Надеюсь, не сама графиня?

    — Брат графини, — ответил Генри Вествик, — а это одно и то же.

    Говорить на эту тему было нечего. По крайней мере, в присутствии брата лорда Монтберри. Разговор перешел на другие предметы, и доктор уехал домой.

    Но его болезненное любопытство к этой истории не утихало. В свободную минутку доктор задумывался, сумеют ли родственники лорда Монтберри расстроить свадьбу. Мало того, он стал чувствовать все возрастающее желание увидеть этого одурманенного любовью человека.

    Каждый день доктор бывал в клубе, надеясь разузнать что-нибудь новенькое. Клубные сплетни подтверждали прежнее положение вещей. Будущее графини обеспечено, намерение Монтберри сделаться ее мужем неколебимо. Оба католики, они назначили для венчания капеллу на Испанской площади.

    В день свадьбы, после слабой внутренней борьбы, доктор поддался искушению и, отменив прием, отправился на свадьбу. До конца своей жизни доктор впоследствии сердился на всякого, кто смел напомнить о его сумасбродном поступке.

    Свадьба проходила чрезвычайно тихо. У дверей церкви стояла только одна карета, да и в церкви было не много народу, основную часть которого составляли люди низшего слоя общества и старухи. Кое-где порой мелькали лица членов клуба, видимо, привлеченных сюда тем же любопытством, что и доктор. Четыре человека стояли перед алтарем: жених, невеста и два свидетеля. Одним из свидетелей была пожилая женщина, казавшаяся компаньонкой или горничной графини, другим — ее брат, барон Ривер. Группа эта (включая и невесту) была одета в обыкновенные утренние костюмы. Лорд Монтберри выглядел как мужчина средних лет, военной выправки, ни в его лице, ни в наружности не было ничего замечательного. Барон Ривер представлял собой противоположный Монтберри, но также общеизвестный тип мужчины. Такие тонкие усы, нагловатый взгляд, курчавые волосы, ухарская посадка головы сотни раз встречаются на парижских бульварах. Единственной замечательной чертой в нем было то, что он нисколько не походил на свою сестру. И священник, совершавший обряд, был также обычным смиренным старичком, безропотно исполнявшим свои обязанности и, по-видимому, страдавшим от ревматической боли в суставах, когда ему приходилось преклонять колени. Единственная замечательная особа, сама графиня, подняла вуаль только в начале обряда, костюм же ее был прост и не заслуживал внимания. Словом, свет не видывал менее зрелищной, менее романтической свадьбы. Время от времени доктор поглядывал в сторону церковных дверей, ожидая смутно появления представителя некоей силы, способной воспрепятствовать венчанию. Но… не произошло ровным счетом ничего, не вышло ни драмы, ни комедии. Связанные супружескими узами муж и жена со свидетелями буднично прошли в конторку, чтобы расписаться в церковной книге, и лишь доктор Уайброу все еще томился, все питал надежду на то, что вот-вот произойдет нечто из ряда вон выходящее.

    Новобрачные направились к выходу. Доктор отступил в тень при их приближении. К его замешательству и удивлению, графиня узнала его. Он расслышал, как она сказала мужу:

    — Одну минуту, я вижу друга.

    Лорд Монтберри остановился и поклонился. Графиня взяла доктора за руку и крепко сжала ее. Доктор чувствовал, как сквозь вуаль сияли ему навстречу черные всепроникающие глаза.

    — Видите, еще одним шагом больше на пути к концу!

    Графиня шепнула эти странные слова и вернулась к мужу. Прежде чем доктор сумел опомниться, лорд и леди Монтберри сели в ожидающую их карету и уехали.

    На улице возле дверей церкви стояли три-четыре члена клуба, как и доктор Уайброу явившиеся на свадьбу из любопытства. Чуть поодаль прогуливался брат невесты. Он, видимо, хотел рассмотреть получше при ярком дневном свете человека, с которым говорила его сестра. Смелый взгляд устремился в лицо доктора. В нем мерцали отблески подозрения и угрозы. Вдруг тучи рассеялись. Барон улыбнулся с очаровательной вежливостью, приподнял шляпу, поклонился доктору, как другу, и ушел.

    Члены клуба составили на ступенях церкви совещание. Начали с барона.

    — Чертовски безобразный негодяй!

    Затем перешли к лорду Монтберри.

    — Неужели он повезет с собой в Ирландию эту вульгарную женщину?

    — Невозможно. Он не сможет взглянуть в глаза своим арендаторам — они знают историю с Агнессой Локвуд.

    — Куда же они поедут?

    — В Шотландию.

    — По вкусу ли это ей придется?

    — Всего на две недели. Затем вернутся в Лондон — и за границу.

    — А в Англию больше не вернутся?

    — Как знать? Видели, какой взгляд она бросила на Монтберри, когда подняла вуаль? На его месте я бежал бы без оглядки. Вы видели, доктор?

    Но доктор был уже далеко. Он вовремя вспомнил о своих больных и последовал примеру барона Ривера. За эту неделю он и так наслушался досыта клубной болтовни.

    — Видите ли, одним шагом больше на пути к концу! — бормотал он себе под нос по дороге. — Интересно бы знать, к какому концу?

    Глава IVПравить

    В день свадьбы Агнесса Локвуд сидела одна в маленькой гостиной своей лондонской квартиры и жгла письма лорда Монтберри.

    Графиня Нарона, описывая соперницу в разговоре с доктором Уайброу, намеренно не упомянула об одной черте ее внешности, привлекавшей каждого, кто хотя бы раз встречался с ней. От нее исходили волны доброты и нравственного здоровья, веяло спокойствием чистой души. Агнесса Локвуд выглядела моложе своих лет. Свежий цвет лица, легкая застенчивость в манерах, ясные глаза делали ее похожей скорей на молодую девушку, чем на женщину, приближающуюся к тридцати летнему возрасту. Она жила одиноко со старенькой няней, пользуясь скромным небольшим доходом, едва достаточным для существования обеих.

    На лице Агнессы не было видимых признаков волнения. Она медленно разрывала тонкие листы и бросала в огонь, словно нарочно разведенный для этого в камине. К несчастью для нее самой, Агнесса принадлежала к числу женщин, чувства которых столь глубоки, что не могут быть облегчены рыданиями. Бледная и спокойная, холодными, чуть дрожащими пальцами она рвала письма и предавала пламени, не перечитывая.

    Последнее письмо трепетало в руках девушки. Агнесса никак не могла заставить себя отправить вслед за остальными последнее свидетельство, оборвать последнюю ниточку, связывающую ее с любимым, когда вошла няня и спросила, примет ли она мистера Генри, то есть младшего отпрыска фамилии Вествиков, столь громогласно объявившего о своем презрении к брату в курительном салоне клуба.

    Агнесса колебалась. Слабый румянец разлился по ее лицу. Когда-то в давние времена Генри Вествик признался ей в любви. Девушка в свою очередь открыла ему, что сердце ее принадлежит его брату. Генри Вествик покорился судьбе, и с тех пор молодые люди поддерживали только родственные и дружеские отношения, в которых никогда не возникало никакой неловкости. Но сейчас, в день бракосочетания ее возлюбленного с другой женщиной, свидание с Генри было Агнессе чем-то неприятно. Старая нянюшка заметила нерешительность девушки и, сочувствуя молодому человеку, которого знавала еще в колыбели, замолвила за него словечко.

    — Он говорит, что уезжает, девочка моя. Он просит разрешения проститься.

    Такой оборот событий возымел действие. Агнесса решилась принять кузена.

    Генри вбежал в комнату столь стремительно, что успел заметить догоравшее в камине письмо. Агнесса торопливо заговорила.

    — Вы уезжаете так неожиданно, Генри. По делу? Для развлечений?

    Не отвечая, он указал на пылающие листки и груду черного пепла.

    — Вы уничтожаете письма?

    — Да.

    — Его письма?

    — Да.

    Молодой человек осторожно взял ее за руки.

    — Простите, я не хотел вам помешать в такую минуту. Вы хотите побыть одна. Я ухожу, Агнесса. Увидимся по возвращении.

    Она со слабой улыбкой сделала ему знак сесть на стул.

    — Мы знаем друг друга с детства, Генри! Чего же мне стесняться в вашем присутствии? Зачем мне иметь от вас тайны? Несколько дней назад я отослала вашему брату все его подарки. Мне посоветовали пойти дальше, не оставить ничего, чтобы напоминало о нем, — словом, сжечь письма. Я приняла совет, но, признаюсь, колебалась, прежде чем уничтожить последнее послание. Нет, не потому, что оно было последним, но вот почему!

    Девушка разжала пальцы и показала юноше прядь волос Монтберри, перевязанную золотым шнурком.

    — Ну, да все равно! Пусть отправляется туда же.

    Она швырнула волосы в огонь и некоторое время молча стояла у камина спиной к Генри, глядя на вспыхнувшее пламя. Генри сидел на предложенном ему стуле со странным выражением лица: глаза его застилали слезы, но брови были угрюмо сдвинуты.

    — Будь он проклят! — пробормотал про себя юноша.

    Девушка справилась с волнением и заговорила.

    — Зачем вы едете, Генри?

    — Я расстроен душевно, Агнесса. Мне нужна перемена.

    Девушка промолчала. Лицо Генри ясно говорило ей, что лишь она сама была причиной его душевного расстройства, что он думал и думает только о ней, но мысли Агнессы были не с ним, а с тем человеком, который бросил ее. Она опять повернулась к огню.

    — Правда ли, — возобновила девушка разговор после продолжительного молчания, — что они венчались сегодня?

    Молодой человек ответил нелюбезно, одним словом:

    — Да.

    — Вы были в церкви?

    Генри удивленно взглянул на нее.

    — Был ли я в церкви? Я скорее отправился бы в…

    Юноша удержал себя.

    — Как вы можете спрашивать? — прибавил он тихим тоном. — Я больше не говорил с Монтберри, я даже не виделся с ним! Брат поступил с вами как последний негодяй и дурак.

    Девушка молча взглянула на него. Генри осекся и взглядом попросил прощенья. Но лицо его оставалось суровым.

    — Некоторые люди получают наказание еще и на этом свете, — пробормотал он. — Брат еще не раз раскается, что женился на этой даме.

    Агнесса с кротким удивлением заглянула в глаза юноши.

    — Справедливо ли так сердиться на графиню только за то, что брат предпочел ее мне? — спросила она.

    Генри круто повернулся.

    — И это вы, вы, защищаете ее?

    — Почему же нет? — ответила Агнесса. — Я ничего худого о ней не знаю. Мы встречались только однажды, она показалась мне необыкновенно робкой, нервной, страшно болезненной: и она действительно была так больна, что лишилась чувств от духоты в комнате. Почему мы должны быть к ней несправедливы? У нее не было намерений повредить мне, она не знала о помолвке…

    Генри нетерпеливым жестом прервал Агнессу.

    — Нехорошо быть слишком справедливым и слишком снисходительным! — произнес он. — Простите, Агнесса! Постарайтесь забыть о них обоих. Одному Богу известно, как хотел бы я помочь вам в этом!

    Агнесса взяла его за руку.

    — Вы очень добры ко мне, Генри, но не совсем понимаете меня. Последние дни я много размышляла о случившемся. Я спрашивала себя: может ли то, что до такой степени наполняло мое сердце, что вызывало к жизни все лучшее и справедливое во мне, исчезнуть без следа, как будто никогда не существовало? Я уничтожила последние предметы, напоминавшие мне о вашем брате. На этом свете я не увижу его более. Но разве связь, когда-то соединявшая нас, совсем оборвалась? Разве я стала совершенно отделена от радостей и горестей его жизни, будто мы не встречались никогда и не любили друг друга? — Она помолчала. — Я в это не верю. Что скажете, Генри?

    — Если связь, о которой вы говорите, навлечет на брата заслуженную кару, я готов признать ее существование! — сурово отвечал Генри Вествик.

    Едва затих звук резких слов, произнесенных молодым человеком, дверь в комнату отворилась и на пороге показалась старая нянюшка.

    — Мне жаль тревожить вас, дорогие мои, но миссис Феррари желает знать, не примете ли вы ее теперь же?

    Агнесса обернулась к Генри.

    — Помните ли вы Эмилию Бидвелл, мою любимую ученицу из деревенской школы. Она несколько лет была моей горничной и вышла замуж за курьера, итальянца Феррари. Боюсь, правда, что брак ее не очень удачен. Позвольте, я приглашу ее минуты на две.

    Генри поднялся.

    — Я был бы рад повидать Эмилию во всякое другое время, — сказал он, — но теперь мне лучше уйти. Мысли мои расстроены, если я задержусь, то могу заговорить о том, о чем сейчас лучше не… — Юноша вздохнул. — Я сегодня уеду. Посмотрим, так ли помогает человеку перемена места.

    Он взял девушку за руку.

    — И все же, не могу ли я для вас что-нибудь сделать?

    Агнесса покачала головой, стараясь высвободиться. Генри удержал ее.

    — Господь да благословит вас, Агнесса! — произнес он, опустив глаза. Голос его дрожал.

    Лицо девушки вспыхнуло, но через миг сделалось бледнее прежнего, она читала в сердце молодого человека, как в своем собственном, и в смятении не могла вымолвить ни слова. Генри поднес ее руку к губам, горячо поцеловал и, не поднимая глаз, выбежал из комнаты.

    Няня дотащилась за ним до лестницы. Старуха сочувствовала юноше. Генри всегда был ее любимцем.

    — Выше нос! — шепнула она ему с лукавинкой, присущей простым людям. — Когда вернетесь, начнете все сызнова!

    Оставшись одна, Агнесса прошлась по комнате, пытаясь успокоиться. Она остановилась у стены перед небольшою акварелью. Рисунок достался ей в наследство от матери и представлял собой портрет Агнессы, когда она была еще ребенком.

    «Насколько счастливее были бы мы, — подумала девушка, — если бы всегда оставались детьми!»

    Вошла жена курьера — маленькая, кроткая, печальная женщина, с белыми ресницами и слезливыми глазами. Она почтительно поклонилась и зашлась в приступе тихого хронического кашля.

    Агнесса ласково пожала ей руку.

    — Ну, Эмилия, что я могу сделать для вас?

    Жена курьера ответила несколько странно:

    — Боюсь сказать вам об этом, мисс.

    — Разве это так уж трудно? Впрочем, садитесь, поболтаем. Может, в разговоре все само собой и выяснится. Как вы поживаете? Как с вами обращается муж?

    Белесые глаза Эмилии совсем намокли. Она покачала головой и вздохнула.

    — Не могу пожаловаться, мисс. Но, боюсь, он нисколько меня не любит и не интересуется своим домом, точнее сказать, ему уже надоела семейная жизнь. Было бы лучше для нас обоих, если бы он куда-нибудь уехал на время, не говоря уже о деньгах, которых опять не хватает…

    Она приложила к глазам платок и вздохнула горше прежнего.

    — Что-то не пойму, — сказала Агнесса, — я слышала, ваш муж подрядился сопровождать каких-то дам по Италии и Швейцарии.

    — Уж такое невезенье, мисс! Одна дама занемогла, а вторая не хочет без нее ехать. Они вознаградили мужа за беспокойство месячным жалованием, да ведь нанимался-то он к ним на полгода — потеря немалая.

    — Очень сожалею, Эмилия. Но будем надеяться, что подвернется другой случай…

    — Не его черед придет, мисс, когда какое-нибудь требование поступит в контору. Видите ли, сейчас так много курьеров без должности. Если бы его можно было рекомендовать частным образом…

    Агнесса тотчас все поняла.

    — Вам нужна моя рекомендация? Что же вы сразу не сказали?

    Эмилия покраснела.

    — Это было бы просто счастьем для нас, — произнесла она смущенно. — Сегодня утром в контору пришло письмо, господа нуждаются в хорошем сопровождающем на шесть месяцев. А наша очередь прошла, и секретарь рекомендует другого… А если бы мой муж той же почтой отправил господам свой аттестат с несколькими словами мисс… говорят, в таком случае мы могли бы перевесить… Частная рекомендация много значит для знатных людей…

    Эмилия вновь запнулась, смолкла и потупилась, как будто имела причины стыдиться.

    Агнессу стала несколько раздражать вся эта таинственность и слезливость.

    — Вам нужна рекомендация к моим знакомым? — спросила она. — Так назовите мне их!

    Жена курьера расплакалась.

    — Мне совестно, мисс!

    — Что за глупости, Эмилия! — прикрикнула на нее Агнесса. — Или назовите мне их, или бросим говорить об этом — как хотите!

    Эмилия сделала отчаянное усилие. Она судорожно сжала коленями носовой платок, глянула с мольбой на девушку, вздохнула и выпалила:

    — Лорд Монтберри!

    Агнесса медленно встала.

    — Я обманулась в вас, — произнесла она очень спокойно. — Вы должны знать, что я с некоторых пор не имею никаких сношений с лордом Монтберри. Я прежде предполагала в вас деликатность. Теперь вижу, что ошиблась.

    Эмилия никогда не видела такого выражения на лице Агнессы, как в эту минуту. Сгорбившись, она побрела к выходу и, обернувшись в дверях, проговорила сквозь слезы:

    — Простите меня, мисс!.. Я, конечно, простая женщина и многого не понимаю… Прошу вас, не держите на меня зла… Мой муж…

    Сердце Агнессы сжалось. Рыдания несчастной женщины тронули ее и заставили на мгновение забыть о собственном горе.

    — Мы не должны так расстаться, Эмилия! — воскликнула она; — Присядем, и растолкуйте как следует, что же вам все-таки от меня нужно?

    У Эмилии на этот раз достало благоразумия изложить без обиняков свою просьбу.

    — Мой муж, мисс, собирается предложить свои услуги лорду Монтберри, ибо это он прислал сегодня заявку в контору. Муж намерен отправить в Шотландию по указанному адресу пакет с документами и письмом от себя лично, потому что контора рекомендует лорду другого курьера. Мы хотели испросить вашего разрешения упомянуть в этом письме, что вы знаете меня с детских лет и потому принимаете в нас участие. Еще раз прошу простить меня, теперь я понимаю, как все это дурно.

    Так ли уж все это дурно? Воспоминания о прошлом и переживания настоящих дней всколыхнулись в душе Агнессы с новой силой и побудили ее к сочувствию, ибо доброта всегда являлась наиболее сильным качеством ее натуры.

    — Дело-то действительно небольшое, — раздумчиво проговорила она, — правда, не знаю, могу ли я теперь дозволить, чтобы мое имя упоминалось в письме вашего мужа к лорду? Объясните-ка мне еще раз, чего вы хотите?

    Эмилия добросовестно повторила свои слова и простодушно сказала:

    — Прошу прощения, мисс, не поглядеть ли нам, как это получится на бумаге?

    Агнесса рассмеялась наивности предложения, имеющего, впрочем, большой вес в глазах людей, непривычных к письму, затем беспечно сказала:

    — Если я позволю вам упомянуть обо мне, то мы, по крайней мере, должны сообразить, как это будет выглядеть.

    Она взяла лист бумаги, перо и, немного подумав, написала:

    «Осмеливаюсь заявить, что моя жена была известна с детства мисс Агнессе Локвуд, которая поэтому принимает во мне участие».

    По этой фразе никак нельзя было судить о действительном участии Агнессы в этом деле и даже предполагать, что ей что-либо о нем известно. После некоторого колебания девушка протянула бумажку Эмилии.

    — Ваш муж должен переписать все в точности, не изменив ни буквы, — сказала она строго. — Иначе я не дам вам своего согласия.

    Эмилия кинулась к ней с изъявлениями бурной благодарности. Она до того растрогалась, что слезы вновь хлынули потоком из ее белесых глаз. Агнесса поспешила выпроводить маленькую женщину.

    — Ступайте, я могу передумать! — сказала она.

    Эмилия исчезла.

    — Разве связь, когда-то соединявшая нас, совсем оборвалась? Разве я теперь совершенно отделена от радостей и горестей его жизни, как будто мы никогда не встречались и не любили друг друга!

    Агнесса посмотрела на каминные часы. Не прошло и десяти минут, как эти серьезные мысли занимали ее и эти горькие слова сорвались с ее уст. Вопрос был задан. И ей было почти неприятно думать, в какой пошлой форме получен ответ. Вечерняя почта доставит Монтберри воспоминание о ней. В письме по поводу выбора слуги!

    Два дня спустя Агнесса получила несколько признательных строк от Эмилии. Ее муж получил место. Феррари был нанят на шесть месяцев курьером к лорду Монтберри.

    ЧАСТЬ ВТОРАЯПравить

    Глава VПравить

    После недельного путешествия по Шотландии милорд и миледи неожиданно вернулись в Лондон. Мельком оглядев горы и озера Верхней Шотландии, ее сиятельство решительно отказалась познакомиться с ними короче. Когда ее спросили о причинах, ответила с римской краткостью:

    — Я видела Швейцарию.

    Неделю новобрачные провели в Лондоне в строгом уединении.

    Однажды старушка няня вернулась к Агнессе из похода по лавкам в страшном волнении. Возле дома известного дантиста она встретила — кого бы вы думали? — самого лорда Монтберри, выходившего из дверей. Добрая женщина с коварным удовольствием описывала эту встречу:

    — Щеки впали, милочка моя, а борода седеет. Надеюсь, зубодер не сделал ему больно!

    Зная, какую искреннюю ненависть питает нянюшка к человеку, бросившему ее, Агнесса понимала, что описание вряд ли можно считать объективным. И все же весть встревожила девушку. Она перестала выходить на улицу, опасаясь случайной встречи, и провела дома дня три, пока не узнала из газет, что лорд и леди Монтберри благополучно отбыли в Италию через Париж.

    Миссис Феррари явилась к ней в тот же вечер и сообщила, что муж расстался с ней с подобающей супружеской нежностью, что характер его несколько улучшился от перспектив заграничной поездки, что из прислуги молодых сопровождает только горничная леди Монтберри — молчаливая, нелюдимая женщина, что брат ее сиятельства барон Ривер уже на континенте и встречает сестру с мужем в Риме.

    Одна за другой тянулись скучные недели. Агнесса переносила свое положение с удивительным мужеством, видалась с друзьями, занималась в свободные часы чтением и рисованием, пытаясь отвлечься от грустных воспоминаний. Но она любила слишком преданно и была оскорблена слишком глубоко, чтобы чувствовать в соизмеримой степени действие нравственных лекарств, употребляемых ею. Люди, встречавшиеся с ней постоянно, обманутые внешним спокойствием, говорили в один голос, что «мисс Локвуд преодолела разочарование». Но одна верная подруга и школьная приятельница, видевшаяся с ней во время кратковременного визита в Лондон, была невыразимо огорчена переменами, произошедшими в Агнессе. Старинная подруга Агнессы звалась миссис Вествик и была женой второго брата лорда Монтберри, упомянутого в «Книге пэров» наследником титула. В настоящее время он находился в отсутствии, по своим делам на рудниках, которыми владел в Америке. Миссис Вествик настоятельно уговаривала Агнессу ехать с ней в Ирландию.

    — Поживите со мной, пока муж в отъезде. Мои дочурки с вами подружатся. У нас в доме нет никого из чужих, кроме гувернантки, которая, вот увидите, вам понравится, в этом я ручаюсь заранее. Укладывайте-ка вещи, я наутро заеду за вами по пути к поезду.

    Агнесса с признательностью приняла приглашение, сделанное в таких сердечных выражениях, и провела три счастливых дня в доме друзей. Когда она уезжала, дочки миссис Вествик уцепились за нее со слезами, младшая собралась вместе с Агнессой в Лондон. Полушутя, полусерьезно она сказала им на прощанье:

    — Если гувернантка от вас уйдет, возьмите меня.

    Миссис Вествик засмеялась. Дети восприняли все серьезно и обещали Агнессе дать знать.

    Мисс Локвуд вернулась в Лондон в хорошем расположении духа, но в тот же день ей пришлось вернуться и к воспоминаниям, от которых она пыталась уйти. После поцелуев и приветствий старушка няня сообщила ей новость:

    — Приходила, милочка моя, миссис Феррари, спрашивала, когда вы вернетесь. Она в ужасном расстройстве. Ее муж оставил лорда Монтберри, не предупредив, и теперь никто не знает, куда он девался.

    — Это правда? — изумленно спросила Агнесса.

    Няня всплеснула руками.

    — Господи помилуй! Да эти новости пришли прямо из курьерской конторы на Голденской площади — от секретаря, мисс Агнесса, прямо от секретаря!

    Агнесса была удивлена и взволнована услышанным и тотчас послала к миссис Феррари сообщить о своем возвращении.

    Жена курьера явилась тут же в полном расстройстве чувств. Ее рассказ полностью подтвердил слова няни.

    Эмилия регулярно получала весточки от мужа из Парижа, Рима, Венеции и сама аккуратно отвечала на его письма. Все шло хорошо. Но в течение последнего месяца миссис Феррари дважды писала мужу и дважды не дождалась ответа. Чувствуя некоторое беспокойство, она отправилась в контору на Голденской площади разузнать, в чем дело. По счастливому или несчастливому совпадению в контору с утренней почтой было доставлено письмо из Венеции от служившего там коллеги мужа. Письмо содержало поразительные сведения, касающиеся Феррари. Миссис Феррари, как жене, позволили снять с него копию, которую она дрожащей рукой протягивала сейчас Агнессе.

    Автор письма уведомлял, что, прибывши в Венецию и находясь в этом городе впервые, он решил расширить свои представления о нем, заручившись поддержкой давно находящихся здесь служащих конторы. Будучи приятелем Феррари, новичок отправился на его розыски. Лорд и леди Монтберри сняли на время один из роскошных старинных венецианских дворцов, курьеру удалось легко разыскать это здание. Малый долго звонил в парадные двери, выходящие на канал, по никто не отворил ему. Он обошел вокруг дворца и обнаружил в переулке боковую дверцу, которая была распахнута. На пороге, будто поджидая кого-то, стояла бледная красивая дама с великолепными черными глазами. Она спросила по-итальянски, что ему нужно. Автор письма отвечал, что желал бы, если возможно, повидать курьера Феррари, который, как ему известно, здесь служит. Дама сообщила в ответ, что Феррари покинул этот дом, не назвав причины и даже не оставив адреса, по которому можно было бы отослать месячное жалованье, еще ему не выплаченное. Удивленный ответом, курьер спросил, не оскорбил ли кто Феррари или, может быть, поссорился с ним. Дама отвечала, что ей об этом ничего не известно.

    «Я — леди Монтберри, — сказала дама, — и могу вас уверить: с Феррари здесь обращались чрезвычайно ласково. Мы сами удивлены его внезапным нсчезнованием. Если вы услышите что-либо о нем, пожалуйста, дайте нам знать».

    Уточнив, когда и в какое время Феррари покинул дворец, а также задав еще несколько вопросов, на которые ему охотно ответили, курьер ушел.

    Он тотчас принялся наводить справки, но о Феррари решительно ничего не узнал. Никто не видел его. Никто, по-видимому, не пользовался его доверием. Никто не знал ничего, — то есть ничего сколько-нибудь важного, — даже о таких знатных особах, как лорд и леди Монтберри. Ходили, правда, слухи, что пожилая горничная ее сиятельства оставила ее еще до исчезновения Феррари и вернулась к родным, а леди Монтберри никого не взяла на ее место. О его сиятельстве говорили, что он слаб здоровьем, что живет в самом строгом уединении и к нему не допускают никого, даже соотечественников.

    Дотошный курьер узнал, что какая-то выжившая из ума старуха ходит во дворец заниматься домашней работой. Однако она никогда не видела пропавшего курьера, более того, она никогда не видела лорда Монтберри, который не выходит из своей комнаты. Ее сиятельство, «премилостивейшая и предобрая госпожа», сама ухаживает за своим благородным мужем. Никаких других слуг в доме нет. Завтрак и обед присылают из ресторации. Говорят, что милорд не любит иностранцев. Шурин милорда, барон, почти всегда запирается в отдаленной части дворца, занимаясь, «как говорит добрая барыня», химическими опытами. Опыты иногда производят отвратительный запах.

    Последнее время к его сиятельству приглашают доктора — итальянца, недавно поселившегося в Венеции, врача искусного, пользующегося уважением. Осведомлялись и у него, — оказалось, что он никогда не видел Феррари, потому что приглашен во дворец уже после его исчезновения. Лорд же Монтберри, по отзыву доктора, страдает воспалением бронхов. Опасности пока нет, но болезнь протекает тяжело. Как только возникнет необходимость, доктор тут же соберет консилиум. Миледи — выше всяческих похвал — день и ночь проводит у постели больного мужа.

    Этими сведениями заканчивалось письмо коллеги Феррари из Венеции. Единственным утешением для жены Феррари была приписка, что розысками ее мужа занимается венецианская полиция.

    — Что вы думаете об этом, мисс? — с жаром спрашивала бедная женщина. — Что вы мне посоветуете?

    Агнесса не знала, что отвечать, да она и плохо вслушивалась в бессвязную речь Эмилии. Едва затянувшаяся душевная рана ее вновь раскрылась. Она не могла думать о пропавшем, все помыслы девушки были устремлены к постели больного.

    — Право, не знаю, что сказать, — рассеянно говорила она жене курьера. — У меня нет никакого опыта в делах такого рода.

    — Но, может быть, мисс, — не отставала Эмилия, — вы прочтете письма моего мужа? Вдруг из них вам что-нибудь станет ясно? Их только три — проглядеть недолго…

    Агнесса из сострадания взяла бумаги.

    Эти письма вряд ли можно было назвать нежными. «Милая Эмилия» и «любящий тебя» — такими условными обозначениями выражалось чувство Феррари к жене.

    «Мы завтра уезжаем из Парижа. Я не в восторге от милорда. Он горд, холоден и, между нами говоря, скуп. Мне уже приходилось несколько раз спорить в гостиницах из-за пары сантимов, а новобрачные постоянно обмениваются колкостями, и ее сиятельству не всегда удается приобрести в местных лавчонках понравившиеся ей безделушки. „Я не могу этого позволить, ты должна ограничиться назначенным“ — такие фразы часто приходится выслушивать бедной леди. Она — мне по нраву. У нее непринужденные манеры, и она разговаривает со мной как с человеком».

    Второе письмо получено из Рима.

    «Капризы милорда заставляют нас беспрестанно переезжать с места на место. Он все не может угомониться. Я подозреваю, что у него растревожена душа, в отсутствие ее сиятельства он постоянно перечитывает какие-то письма. Мы должны были остановиться в Генуе — он погнал нас дальше. То же вышло и во Флоренции. Лишь здесь, в Риме, миледи настояла на передышке. Нас встретил барон Ривер, брат ее сиятельства. Горничная сказала мне по секрету, что лорд и барон уже успели повздорить. Последний хотел занять у первого денег, но лорд отказал в таких оскорбительных выражениях, что брат миледи обиделся. Миледи заставила их пожать друг другу руки».

    Третье и последнее письмо пришло из Венеции.

    «Еще одно доказательство скупости милорда! Вместо того чтобы остановиться в гостинице, мы наняли сырой, пропитанный плесенью дворец. Дворец, оказывается, дешевле, чем среднее номера в гостиницах. Милорд хочет нанять его на длительный срок. Он говорит, что тишина полезна для его нервов. Однако сейчас в дело замешался какой-то делец — иностранец. Он покупает наш дворец, чтобы выстроить гостиницу. Барон все еще с нами, и опять были неприятности по поводу денег. Мне барон не по нраву, и миледи в его присутствии становится хуже. Милорд скуп, но в платежах аккуратен, держит слово. Жалованье я получаю точно в срок в конце месяца. Но сверх уговора мне не выдают ни одного франка, хотя, помимо своих прямых обязанностей, я выполняю много различных поручений.

    Представь себе, барон пытался занять денег у меня! Он — закоренелый картежник. Горничная говорила мне об этом. Я не верил, пока сам не стал кой-чего подмечать. Кроме того, я подметил и еще некоторые вещи, которые — так и быть, скажу! — не увеличивают моего уважения к миледи и барону. Хотя мне это и все равно. А горничная хочет отказаться от места. Она — женщина порядочная и не может так легко со всем мириться, как я. Жизнь здесь скучная. В гости не ездят, гостей не принимают. Милорд не видится ни с кем — даже с консулом, даже с банкиром. Если и выходит, то один и, почти всегда, к ночи. Днем запирается в комнате с книгами.

    Мне кажется — дело здесь идет к кризису. Если глаза милорда наконец раскроются — последствия будут ужасны. Выведенный из себя лорд Монтберри не остановится ни перед чем.

    Однако жалованье все-таки хорошее — и я не могу думать об отставке, как горничная миледи».

    Агнесса возвратила письма. Наказание за ослепление уже постигло любимого ею человека. Чувство стыда и горечи охватило девушку, и она едва сумела сказать несколько ободряющих слов всхлипывающей Эмилии.

    — Вот что, — предложила Агнесса, прощаясь, — нужно посоветоваться с людьми, которые опытней нас. Завтра ко мне должен приехать поверенный в моих делах, он же мой попечитель и старинный друг. Мне кажется, он поможет нам разобраться в этой запутанной истории.

    Эмилия с жаром приняла предложение и, оставив письма мужа у Агнессы, ушла.

    Утомленная и унылая, Агнесса прилегла на диван, чтобы немного успокоиться и отдохнуть. Заботливая няня принесла ей чашку освежающего чаю. Ее незатейливая старушечья болтовня о том о сем развлекла девушку. Некоторое время женщины продолжали мирно беседовать, как вдруг под окнами послышались торопливые шаги, раздался громкий стук во входную дверь, заскрипели ступени старенькой лестницы. Жена курьера вбежала в гостиную с безумным криком:

    — Он умер! Его убили!

    Она рухнула у дивана на колени, протянула Агнессе руку, в которой был зажат какой-то предмет, и погрузилась в глубокий обморок.

    Няня, сделав Агнессе знак отворить окно, захлопотала вокруг бедной Эмилии.

    — Что это? — воскликнула она. — Письмо! У нее в руке письмо! Взгляните, мисс!

    На распечатанном конверте неестественно круглым, видимо поддельным, почерком было выведено: «Миссис Феррари» и стоял почтовый штемпель «Венеция». Из конверта выпали два листка.

    «Чтобы утешить вас в потере вашего мужа», — гласил текст одного листка, исполненный той же рукой, что и адрес на конверте.

    Агнесса развернула вторую бумажку.

    Это был билет английского банка на тысячу фунтов стерлингов.

    Глава VIПравить

    Мистер Трой, друг и поверенный Агнессы Локвуд, приехал к ней на следующий день, как и было условлено, к вечеру.

    Миссис Феррари, твердо убежденная в насильственной смерти мужа и глубоко по этому поводу страдающая, все же оправилась настолько, что могла присутствовать на совещании. С помощью Агнессы она рассказала джентльмену то немногое, что ей было известно об исчезновении мужа, и предъявила все письма, включая последнее с вложенным в него банковским билетом.

    Мистер Трой был не только человек сведущий и опытный в своей профессии, он был также человеком, хорошо знавшим общество как в Англии, так и за границей. Он умел распознавать характеры, обладал юмором и добродушием, которое не смогла умерить даже его профессия юриста. Несмотря на все эти замечательные качества, все-таки вызывало сомнение, годился ли он в советчики в подобных обстоятельствах. Маленькая миссис Феррари, обладающая бесспорно замечательными достоинствами домохозяйки, все же была несколько вульгарной женщиной. Мистер Трой менее кого-либо на свете мог возбудить ее симпатии именно потому, что в нем не было ничего вульгарного.

    — Она, кажется, очень больна, бедняжка!

    Такими словами поверенный начал деловую часть совещания, говоря о миссис Феррари так бесцеремонно, как будто ее в комнате и не было.

    — Она вынесла страшный удар, — ответила Агнесса.

    Мистер Трой обернулся к миссис Феррари и взглянул на нее с тем участием, которого заслуживает жертва страшного удара. Он рассеянно побарабанил пальцами по столу и наконец заговорил с ней:

    — Так вы действительно полагаете, сударыня, что ваш муж умер?

    Миссис Феррари поднесла к глазам носовой платок. Слово «умер» недостаточно отвечало ее чувствам.

    — Убит! — сказала она сурово из-за носового платка.

    — Зачем? И кем? — спросил мистер Трой.

    Миссис Феррари заколебалась.

    — Вы ведь читали письма мужа, сэр, — начала она. — Я думаю, он узнал…

    Маленькая женщина запнулась.

    — Что узнал? — не отставал мистер Трой.

    Человеческому терпению есть границы — даже терпению осиротевшей жены. Хладнокровный допрос раздражал миссис Феррари и побудит ее открыть карты.

    — Он узнал, каковы они — эта леди Монтберри и барон! — воскликнула она запальчиво. — Барон — такой же брат этой гнусной женщине, как я. Мой бедный муж раскусил этих негодяев. И был убит. Горничная миледи оставила место, чтобы не потакать мерзостям. Если бы Феррари ушел вслед за нею, он был бы жив. Говорю вам, они убили его, чтобы не допустить раскрытия своей мелкой интрижки…

    Короткими резкими фразами, все более и более взвинчивая себя, миссис Феррари продолжала говорить в том же духе еще некоторое время, пока полностью не высказала свою точку зрения. Мистер Трой выслушал ее тираду с выражением иронического одобрения на лице.

    — Весьма сильно, миссис Феррари, — произнес он. — Весьма сильно. Вы мастерски строите фразу. И доходите совершенно по-женски до совершенно изумительных заключений. Будь вы мужчина, из вас вышел бы хороший адвокат, вы так бы и ухватили за шиворот всех присяжных. Идите же дальше, сударыня, дальше! Объясните нам теперь, кто послал вам это письмо с банковским билетом? «Два негодяя», убившие вашего мужа, конечно, не сунули бы руки себе в карманы и не вытащили бы оттуда специально для вас тысячу фунтов! Кто же этот благодетель? А? Я вижу на конверте штемпель «Венеция». Есть у вас в этом городе какой-нибудь друг с великодушным сердцем и туго набитым кошельком, которому сообщили страшную тайну, и он пожелал безымянно утешить вас?

    Отвечать что-либо на такие вопросы было трудно. Миссис Феррари почувствовала, что в ней закипает ярость.

    — Не понимаю вас, сэр, — сухо сказала она. — Как можно шутить при таких обстоятельствах?

    Однако Агнесса Локвуд по-настоящему заинтересовалась происходящим. Она даже поближе придвинулась к своему поверенному и другу.

    — Каковы же ваши предположения? — живо спросила девушка.

    — Миссис Феррари может обидеться, если я изложу их, — пробормотал мистер Трой.

    — Нет, сэр, я не обижусь, нет! — вскричала миссис Феррари и почувствовала, что решительно ненавидит язвительного крючкотвора.

    — Очень хорошо, — самым добродушным тоном начал мистер Трой. — Разберем факты. Заметьте, сударыня, я не оспариваю вашего взгляда на положение дел в Венецианском дворце. Вас поддерживают письма мужа, и на вашей стороне также то значительное обстоятельство, что горничная леди Монтберри оставила место. Следовательно, по всей вероятности, лорд Монтберри действительно сделался жертвой опасной интриги, а мистер Феррари разгадал ее. В таком случае, виновные могут, прознав об этом, бояться не только того, что он откроет глаза лорду, но и того, что он будет главным свидетелем против них, если дело дойдет до суда. Теперь заметьте! Опираясь на ваш вариант развития событий, я прихожу к выводу, противоположному вашему. Итак! Ваш муж остается один в странном семействе, состоящем из трех человек, при весьма неблагоприятных для него обстоятельствах! Что он делает, чтобы оградить себя от возможных неприятностей? По логике вещей, удаляется при первом удобном случае в секретное место, пережидая грозу. Деньги, присланные вам из Венеции, меняют дело. Без денег я утверждал бы, что ваш муж — скрывается, теперь же заявляю — ему за это платят. И банковский билет, лежащий на столе, не что иное, как стоимость его отсутствия, выплаченная злоумышленниками его жене.

    Глаза миссис Феррари вдруг засверкало, бледное лицо покрыли пятна румянца.

    — Наглая ложь! — закричала она. — Не смейте так отзываться о моем муже!

    — Ну вот! Я же говорил, что вы обидитесь! — пробормотал мистер Трой.

    Агнессе пришлось выступать в роли миротворца. Она ласково обняла миссис Феррари за плечи, успокаивающе поглаживая ее, и сделала мистеру Трою страшные глаза.

    В это время в комнату бесшумно вошла служанка и подала девушке визитную карточку. Агнесса узнала ее. Карточка принадлежала Генри Вествику. Ее наискось пересекала размашистая карандашная надпись:

    — «Я привез дурные известия. Прошу вас повидаться со мной внизу».

    Агнесса, извинившись, немедленно покинула комнату.

    Оставшись наедине с миссис Феррари, мистер Трой, человек, в сущности, добродушный и незлобивый, попытался помириться с ней.

    — Вы имеете полное право, добрая душа, — начал он успокаивающе, — гневаться на малейшее обвинение против вашего супруга. Я могу сказать, что даже уважаю вас за то, что вы так горячо встали на его защиту. В то же время поймите, что в таком серьезном деле я, как профессионал, обязан высказать все, что может прийти мне на ум, проанализировать все обстоятельства. Я не имел намерения никого оскорбить, я ведь не знаю близко ни вас, ни мистера Феррари. Что говорить, тысяча фунтов — сумма большая, бедный человек может ею прельститься и согласиться на время уехать куда-нибудь. Моя единственная цель, для вашей же пользы, добраться до истины. Я не вижу причины для отчаяния, и, если вы дадите мне время, я найду вам вашего мужа…

    Миссис Феррари слушала его, упрямо сжав узкие губы. Вся ее маленькая фигурка, казалось, была пропитана обидой и неприязнью.

    — Я очень обязана вам, сэр, — только и сумела она произнести.

    Глаза же ее прибавили на своем языке: «Можете говорить, что хотите, я до смерти вам этого не прощу!»

    Мистер Трой отказался от надежды на примирение. Он с достоинством развернул кресло, сунул руки в карманы и демонстративно уставился в окно.

    После непродолжительной паузы дверь в гостиную отворилась. Мистер Трой повернулся к столу, ожидая увидеть Агнессу. К его удивлению, посреди гостиной стоял совершенно незнакомый ему человек с выражением смущения и печали на красивом лице. Он серьезно посмотрел на юриста и поклонился.

    — Я имел несчастье привести мисс Агнессе известие, очень огорчившее ее, — медленно произнес он. — Она прошла в свою комнату и просила меня извиниться за нее.

    Объяснившись таким образом, молодой человек приметил в углу гостиной миссис Феррари и ласково протянул ей руку.

    — Давно мы не виднелись, Эмилия, — сказал он. — Я боюсь, вы почти забыли прежнего «мастера Генри».

    Эмилия с некоторым замешательством улыбнулась молодому человеку и спросила, не может ли она быть чем-нибудь полезна мисс Локвуд.

    — С ней старушка няня, — ответил Генри. Им лучше пока побыть вдвоем.

    Он тотчас повернулся к мистеру Трою.

    — Мне следовало бы представиться. Мое имя — Генри Вествик. Я младший брат умершего лорда Монтберри.

    — Умершего лорда Монтберри! — воскликнул юрист.

    — Мой брат умер в Венеции вчера вечером. Вот телеграмма.

    Он протянул мистеру Трою депешу, которая заключалась в следующих словах:

    «Леди Монтберри, Венеция. Стивену-Роберту Вествику, в гостиницу „Ньюбери“ в Лондоне. Нет нужды в приезде. Лорд Монтберри умер от воспаления бронхов без двадцати минут девять часов сегодня вечером. Все необходимые подробности будут сообщены в письме».

    — Вы ожидали этого? — спросил адвокат.

    — Не могу сказать, чтобы это известие было для нас неожиданным, — ответил Генри. — Брат мой Стивен, теперь глава фамилии, получил три дня назад телеграмму о том, что у лорда Монтберри появились опасные симптомы и к нему приглашен другой врач. Он послал обратную телеграмму с уведомлением, что едет из Ирландии через Лондон в Венецию и чтобы все известия пересылались в его отель. Ответная телеграмма из Венеции гласила, что лорд Монтберри находится в бесчувственном состоянии и что в те краткие промежутки, когда приходит в себя, никого не узнает, Брату посоветовали ждать в Лондоне дальнейших сведений" Третья телеграмма в ваших руках. Вот все, что я знаю.

    Случайно взглянув в сторону жены курьера, мистер Трой был поражен выражением ужаса на ее лице.

    — Миссис Феррари? Вы слышали, о чем сейчас говорил мистер Вествик?

    — Каждое слово, сэр.

    — Хотите спросить о чем-нибудь?

    — Нет, сэр.

    — Но вы, кажется, испугались? — настаивал адвокат. — Вы все еще боитесь за вашего мужа?

    — Я никогда не увижу мужа, сэр. Я и прежде так думала, как вам известно, а теперь убеждена в этом.

    — Ваша убежденность связана со случившимся?

    — Да, сэр!

    — Можете объяснить, почему?

    — Нет, сэр. Я только чувствую это.

    — А! Только чувствуете? — повторил юрист тоном сострадательного пренебрежения. — Когда дело доходит до чувств, моя добрая леди… когда дело доходит до чувств…

    Не кончив фразы, мистер Трой поднялся из-за стола и стал откланиваться. Милейший юрист, надо заметить, и сам пришел в состояние некоторого замешательства, но не хотел показать этого миссис Феррари.

    — Примите выражение моего искреннего сочувствия, сэр, — обратился он к Вествику. — Желаю вам всего доброго.

    Когда за адвокатом закрылась дверь, Генри обернулся к миссис Феррари.

    — Я слышал от Агнессы о вашем горе, Эмилия. Не могу ли я помочь вам чем-нибудь?

    — Ничем, сэр, благодарю вас. Пожалуй, мне лучше сейчас пойти домой. Я забегу завтра и посмотрю, не смогу ли я быть чем-нибудь полезна мисс Локвуд. Мне очень ее жаль.

    Она ушла, церемонно поклонившись, исполненная самых мрачных предчувствий по поводу исчезновения своего мужа.

    Оставшись один в маленькой гостиной, Генри Вествик сел свободней и огляделся. Нужно было идти, ничто не задерживало его, однако уходить не хотелось. Ему доставляло особую отраду находиться поблизости от Агнессы, видеть вещи, ей принадлежащие и разбросанные по комнате в милом беспорядке. В кресле возле журнального столика валялось ее вышивание. В небольшом мольберте у камина стоял ее рисунок, не совсем еще оконченный. Книга, которую она читала, лежала на диване, и место, где она остановилась, было заложено крошечным рейсфедером. Генри рассматривал вещи, вдыхал их запах, все более проникаясь очарованием к маленькой вселенной, где обитала его любимая. Она находилась рядом и была так далека, так недостижима для него!

    «Она никогда не забудет Монтберри, — подумал он, взяв шляпу. — Никого из нас так не потрясло известие о его смерти, как ее. Презренный, презренный негодяй — как она любила его!»

    На улице Генри задержал проходивший мимо знакомый — пустой, болтливый субъект, особенно неприятный молодому человеку в эти минуты.

    — Печальный, печальный случай, Вествик! Смерть вашего брата наступила подозрительно скоро! Мы в клубе что-то никогда не слыхали, что легкие Монтберри были слабы. Как теперь поступят страховые общества?

    Генри вздрогнул, он и думать забыл, что жизнь брата была застрахована. Что будут делать страховые общества, как не платить? Смерть от воспаления бронхов, засвидетельствованная двумя врачами, вряд ли могла быть оспариваема.

    — Как бы я хотел, чтобы никто никогда больше не напоминал мне об этом! — пробормотал он раздраженно.

    — Ба! — воскликнул клубный приятель. — Вы вспомнили, что вдова получит денежки?! И я вспомнил! И я!

    Глава VIIПравить

    Несколько дней спустя два страховых общества Лондона получили официальные уведомления о смерти лорда Монтберри от лондонских поверенных ее сиятельства. Жизнь лорда Монтберри была застрахована в каждой из контор в пяти тысячах, а взносы поступили только за год. Имея в виду крупный расход, директора обществ сочли нужным обдумать свои действия. Доктора обоих обществ, обследовавшие лорда Монтберри и рекомендовавшие страхование его жизни, были вызваны на специальную комиссию, которая подвергла внимательному изучению и анализу медицинские карты, свидетельствующие о состоянии здоровья знатного клиента до страхования. Выводы комиссии возбудили любопытство публики.

    Не отказываясь прямо от выплаты страховых сумм, оба общества, действуя согласно, решили провести в Венеции дополнительное следствие «для получения более подробных сведений».

    Мистер Трой узнал об этом прежде всех. Он тотчас сообщил Агнессе в подробном послании о происшедшем событии, прибавив следующее:

    «Я знаю, что вы коротко знакомы с леди Барвилль, старшей сестрой лорда Монтберри. Поверенные ее мужа являются одновременно и поверенными интересующих нас страховых контор. Возможно, в донесениях следственной комиссии будет упомянуто что-либо и об исчезновении господина Феррари.

    Разумеется, людям посторонним такие документы не могут быть предъявлены. Но сестра покойного лорда, как близкая родственница, может составить исключение из общего правила. Если сэр Теодор Барвилль сошлется на это обстоятельство, поверенные, даже если и не позволят его жене просмотреть донесения комиссии, все же, по крайней мере, ответят на все разумные вопросы, касающиеся нашего дела».

    Юрист получил ответное письмо со следующей почтой. Агнесса отказывалась принять предложение адвоката:

    «Мое вмешательство, как ни невинно оно было, — писала девушка, — уже произвело такие печальные последствия, что я не смею сделать более ни малейшего шага в этой истории. Если бы я не позволила Феррари сослаться на меня, лорд Монтберри никогда бы не нанял его, а его жена была бы избавлена от мук неизвестности. Даже если бы доклад комиссии оказался в моих руках, я не раскрыла бы его, я уже достаточно наслышана об отвратительных подробностях жизни в Венецианском дворце. Если же миссис Феррари захочет — с вашей помощью — обратиться к леди Барвилль, это другое дело. Но и в таком случае я должна поставить непременным условием, чтобы мое имя не упоминалось. Простите меня, любезный мистер Трой! Я слабая женщина, и вы не должны требовать от меня многого».

    Не получив поддержки со стороны мисс Локвуд, мистер Трой посоветовал безутешной жене курьера Феррари, несмотря на твердую антипатию осаждавшей его контору, постараться разузнать адрес бывшей горничной Монтберри. Этот превосходный совет имел одну невыгодную сторону, он требовал вложения средств, которых не было. Миссис Феррари гнушалась деньгами, присланными из Венеции. Тысячный билет был отдан на сохранение в банк. Если кто-нибудь нечаянно упоминал о нем при супруге пропавшего курьера, она вздрагивала, поднимала глаза к небу и произносила трагическим шепотом:

    — Этими деньгами оплачена кровь моего мужа!

    Таким образом раскрытие тайны продажи курьера было на время отложено.

    Стоял последний месяц 1860 года. Шестого декабря комиссия из Лондона приступила к расследованию. Десятого декабря истекал срок аренды Венецианского дворца по чекам лорда Монтберри. Страховые общества были у ведом" лены телеграммой, что леди Монтберри собирается прибыть в Лондон. Полагали, что ее будет сопровождать барон Ривер, но в Англии не задержится, если только ее сиятельству не потребуются особые услуги. Барон — «известный поклонник химических наук», прослышав о недавно произведенных открытиях в этой области, собирается посетить Соединенные Штаты, чтобы проделать «личные изыскания».

    Эти обрывочные сведения мистер Трой сообщил миссис Феррари, которая была столь обеспокоена судьбой несчастного мужа, что чересчур часто, пожалуй, навещала доброго адвоката. Полученной информацией обездоленное существо пыталось делиться с миссис Локвуд, но Агнесса накрепко запретила ей даже упоминать о леди Монтберри в своем присутствии.

    — Вы пользуетесь советами мистера Троя, — сказала девушка, — и я охотно снабжу вас деньгами из тех немногих средств, которыми располагаю, если они понадобятся. В свою очередь я прошу только одного — не огорчайте меня. Я стараюсь отстраниться, — тут голос ее задрожал и она на секунду смолкла, чтобы перевести дыхание, — отстраниться от воспоминаний, которые мучают меня все больнее со дня смерти лорда Монтберри. Помогите мне оправиться, если это только возможно, и не говорите ничего до тех пор, пока я не буду в состоянии радоваться вместе с вами возвращению вашего мужа.

    Время шло. Тринадцатого декабря мистер Трой получил известие о том, что труды следственной комиссии пришли к концу и отчет о проделанной работе из Венеции прибыл в Лондон.

    Глава VIIIПравить

    Четырнадцатого декабря директора страховых обществ в присутствии поверенных собрались при закрытых дверях. Секретное и конфиденциальное донесение следственной комиссии содержало следующие сведения:

    «Имеем честь сообщить директорату — мы прибыли в Венецию шестого декабря 1860 года. В тот же день члены комиссии отправились во дворец, арендуемый лордом Монтберри и явившийся местом его болезни и смерти.

    Нас принял со всей возможной вежливостью брат леди Монтберри барон Ривер.

    — Моя сестра одна ухаживала за мужем, — сообщил нам барон. — Ока приняла бы вас лично, но слишком подавлена горем и усталостью. Чего изволите, господа? Чем я могу вам служить, как доверенное лицо ее сиятельства?

    Сообразно инструкциям, мы ответили, что смерть и похороны лорда Монтберри на чужбине делают желательным получить более подробные сведения о его болезни и обстоятельствах, сопутствующих ей, чем те, что сообщены письменно. Мы пояснили, что закон допускает некоторый промежуток времени между смертью клиента и выплатой страховой суммы его родственникам. Мы заверили барона, что следствие наше будет проводиться с самым почтительным внимание к чувствам ее сиятельства и к удобствам других членов ее семьи, проживающих в доме.

    — Я — единственный член семьи ее сиятельства, — ответил барон. — И я и весь дворец к вашим услугам.

    В тот же день мы осмотрели все комнаты дворца, за исключением покоев ее сиятельства, — дворец громаден и только отчасти меблирован. Мы посетили спальню, в которой умер лорд и смежную с ней комнату, служившую ему кабинетом. Возле кабинета расположена зала, двери которой лорд обыкновенно запирал, чтобы — как нам объяснили — проводить свои занятия в полном уединении. На другой стороне залы помещается спальня ее сиятельства и уборная комната, в которой спала горничная миледи до отъезда в Англию. Далее следуют столовая и приемная комнаты, выходящие к большой дворцовой лестнице. Описанные помещения занимают первый этаж здания.

    На втором этаже располагаются гостиная и спальня барона Ривера, а также довольно удаленная от них комнатушка, в которой проживал курьер лорда Монтберри — некий Феррари.

    Комнаты третьего этажа не меблированы и ужасно запущены.

    Барон предложил нам спуститься в подвалы дворца, на что мы с готовностью согласились, чтобы не оставлять ни один уголок здания необследованным. Полагаем, что эти мрачные помещения несколько столетий назад использовались как темницы. Воздух и свет только отчасти проникают сюда сквозь толстые каменные стены посредством двух узких каналов, перекрытых прочными железными решетками. Вход в подземелье надежно закупоривается люком в виде тяжелой каменной плиты с вделанным в нее кованым кольцом, которая поднимается с помощью механической системы. Спускаясь по крутой каменной лестнице, кто-то из нас заметил, что, если плита захлопнется за нами, мы можем оказаться в довольно затруднительном положении. Барон, сопровождавший нас, улыбнулся.

    — Не беспокойтесь, господа, — сказал он, — люк надежен. Я лично позаботился об этом, когда мы въехали во дворец. Химические опыты очень занимают меня в часы досуга, и тут — внизу — устроена моя лаборатория.

    Слова барона объяснили нам причину странного запаха, витавшего под угрюмыми сводами. Он был, если можно так выразиться, двойного рода и превратился из ароматно-приторного поначалу в неприятно-удушливый к концу осмотра. Действительно, в подвале была устроена настоящая лаборатория. Об этом говорили размещенные тут и там горнила, реторты, колбы, склянки, а также коробки различных снадобий и реактивов с четко означенными на них именами и адресами поставщиков.

    — Не очень-то приятное место для занятий, — заметил барон, — но сестра моя строга. Она терпеть не может химических запахов и порой сопутствующих опытам взрывов, — вот и прогнала меня сюда, чтобы избавить себя от неприятных ощущений.

    Барон рассмеялся и показал нам руки в перчатках, которые были, впрочем, нами примечены ранее.

    — Неприятности случаются иногда, — сказал он, — как ни осторожен человек. Недавно я сильно обжег руки, и они теперь только заживают.

    Мы упоминаем о столь мелких обстоятельствах для того, чтобы показать, что нам нисколько не мешали при осмотре дворца и ничего не пытались утаить. Нас даже провели в комнату ее сиятельства, когда леди вышла подышать.

    Инструкции предписывали нам тщательный осмотр местопребывания лорда Монтберри, так как необыкновенно уединенная жизнь его в Венеции и внезапный отъезд слуги и служанки могли возбудить некоторые подозрения о не совсем естественных причинах его смерти. Мы не обнаружили ничего, что могло бы подтвердить подобные подозрения.

    Относительно уединенной жизни его сиятельства мы имели беседы с английским консулом и банкиром — единственными лицами, имевшими с ним сообщение. Лорд Монтберри только раз наведался в банк, получить деньги по аккредитиву, и не принял приглашения банкира посетить его на дому, сославшись на слабое здоровье. Ту же причину лорд указал в письме английскому консулу, у которого просил прощения за неотданный визит. Мы читали письмо, прилагаем копию:

    „Несколько лет, проведенных в Индии, повредили моему здоровью. Я перестал бывать в обществе, теперь единственное занятие моей жизни составляет изучение восточной литературы. Итальянский воздух для меня здоровее английского, а то бы я не оставил родины. Прошу принять извинение труженика и больного. Деятельная часть моей жизни кончилась“.

    Уединение его сиятельства, нам кажется, вполне объясняется этими строками.

    Что же касается отъезда горничной миледи, мы видели ее собственноручную расписку о получении жалования, в которой она объясняет, что оставляет леди Монтберри не потому, что ей не по душе служба у нее, а только потому, что ей не по нраву жизнь за границей. Такое нередко происходит с английской прислугой в чужих краях. Леди Монтберри сообщила нам, что не наняла другой горничной вследствие чрезвычайного отвращения его сиятельства к посторонним в связи с его состоянием здоровья.

    Исчезновение курьера Феррари — само по себе обстоятельство, конечно, подозрительное. Ни ее сиятельство, ни барон не могут его объяснить, и все наши розыски не пролили и капли света на это происшествие. Ничто не дает нам повода, впрочем, связать его прямо или косвенно с предметом наших изысканий. Мы даже обыскали чемодан Феррари, оставленный им во дворце. В нем нет ничего, кроме платья и белья, — ни денег, ни даже клочка бумажки в карманах. Чемодан Феррари находится в полиции.

    Мы также нашли случай побеседовать наедине со старухой, убирающей комнаты, занимаемые его сиятельством и бароном. Ее рекомендовал на это место содержатель гостиницы, откуда семейство Монтберри получало провизию, пока проживало во дворце. Старуха имеет отличную репутацию, но слабоумие делает ее никудышной свидетельницей. Мы терпеливо и старательно расспрашивали ее, она много и охотно нам отвечала, и все же мы не сумели выудить из нее ничего такого, о чем стоило бы упоминать в настоящем докладе.

    На второй день следствия мы имели честь видеться с леди Монтберри. Ее сиятельство была, по-видимому, сильно изнурена и больна и никак не могла взять в толк, чего, собственно, мы от нее хотим. Барон Ривер, представивший нас, объяснил ей суть нашей миссии, уверил миледи в том, что деятельность наша не более чем формальность, и вышел.

    Вопросы, которые мы задавали леди Монтберри, относились главным образом к болезни его сиятельства. Полученные ответы, несмотря на то, что нервы ее сиятельства казались расстроенными, позволили составить следующую хронологическую картину течения болезни нашего клиента. Считаем нужным отметить, что во время беседы леди Монтберри не дала ни малейшего повода упрекнуть ее в какой-либо скрытности.

    Лорд Монтберри продолжительное время находился не в духе, был раздражителен, взвинчен. Тринадцатого ноября он впервые пожаловался на простуду, провел бессонную и лихорадочную ночь и весь следующий день лежал в постели. Ее сиятельство предложила послать за врачом. Милорд не согласился на это, сказав, что сам может вылечить себя от такой безделицы. По его просьбе ему дали горячего лимонада, чтобы его сиятельство как следует пропотел. Горничной во дворце в то время не было, курьер Феррари купил на рынке лимонов, и ее сиятельство собственноручно приготовила снадобье. Горячий лимонад вызвал обильный пот, и лорд Монтберри уснул на несколько часов. Несколько позже, имея надобность в услугах Феррари, леди Монтберри позвонила, но курьер не явился на вызов. Барон Ривер отправился на поиски нерадивого слуги, но нигде не мог его обнаружить. С тех пор о Феррари никто ничего не слышал. Это случилось четырнадцатого ноября.

    Вечером того же дня лихорадка, сопутствующая простуде его сиятельства, вернулась. Лихорадочное состояние лорда Монтберри усугублялось исчезновением курьера. Больной постоянно спрашивал о нем, звонил, требовал, чтобы слуга сменил у его постели барона и миледи, короче, скрыть странного происшествия от милорда не сумели.

    Пятнадцатого ноября — в этот день была нанята старуха — его сиятельство пожаловался на боль в горле и стеснение в груди. Шестнадцатого состояние больного не улучшилось. Все это время ее сиятельство и барон упрашивали его посоветоваться с врачом, лорд Монтберри не соглашался.

    — Я не хочу видеть чужих лиц, а простуда возьмет свое и без врача, — отвечал он.

    Семнадцатого числа ему сделалось хуже настолько, что решили послать за доктором, невзирая на мнение больного. Барон Ривер, наведя справки у консула, пригласил доктора Бруно, пользовавшегося в Венеции репутацией искусного врача, с тем еще преимуществом, что он долгое время жил в Англии и был знаком с обычаями английской медицинской практики.

    До этих пор доклад относительно болезни его сиятельства заимствован из рассказа леди Монтберри. Доклад с этого места нам кажется целесообразным дополнить показаниями доктора Бруно:

    „В моем дневнике записано, что я в первый раз увиделся с английским лордом сэром Монтберри семнадцатого ноября. Он страдал сильным воспалением бронхов, Много драгоценного времени было потеряно по причине упорного несогласия больного встретиться с врачом. И вообще лорд Монтберри казался внешне — физически и психически — очень ослабленным. Нервная система его находилась в полном расстройстве, в одно и то же время он был и робок и сварлив. Когда я заговорил с ним по-английски, он отвечал мне по-итальянски, когда я продолжил по-итальянски, он перешел на английский. Впрочем, это не имело уже значения, болезнь продвинулась так далеко, что он мог с трудом произнести несколько слов, и то шепотом.

    Я тотчас прописал необходимые лекарства. Копни моих рецептов, переведенных на английский язык, прилагаются.

    Следующие три дня я постоянно навещал пациента. Лекарства возымели действие, больной стал медленно, но верно поправляться. Я с чистой совестью уверил леди Монтберри, что опасаться нечего. Ее сиятельство была действительно преданной женой. Напрасно старался я уговорить ее взять опытную сиделку — она не позволяла никому ухаживать за лордом. И день и ночь мужественная женщина не отходила от его постели. В краткие минуты отдыха ее подменял барон Ривер. Должен сказать, что барон был приятным собеседником, сведущим во многих областях различных наук, особенно химии. Несколько раз приглашал он меня спуститься в подвалы дворца, где у него лаборатория, чтобы продемонстрировать некоторые опыты, но химия мне надоела еще в университете, и я отказался.

    Впрочем, я отступил от главного предмета. Вернемся к лорду Монтберри.

    До двадцатого ноября все шло довольно хорошо, и я никак не ожидал бедственной перемены, когда навестил больного двадцать первого утром. Ему сделалось хуже, гораздо хуже. Осмотрев пациента, я обнаружил у него симптомы пневмонии, говоря не медицинским языком — воспаления легких. Он дышал с трудом и едва был способен облегчить себя кашлем. Я расспросил ее сиятельство, она уверила меня, что лекарства давались ему так же старательно, как и прежде, и что он не подвергался никаким температурным перепадам. Я вынужден был усугубить горе леди Монтберри, объявив ей о серьезных переменах в состоянии лорда. Когда ее сиятельство предложила пригласить к постели больного второго врача, я сказал, что также считаю это необходимым.

    Ее сиятельство поручила мне, не считаясь с издержками пригласить лучшего доктора Италии. Лучший доктор, по счастию, был у нас под рукой. Первый и искуснейший врач Италии — господин Торелли — находился в Падуе. Я послал нарочного к знаменитому медику. Он приехал в тот же вечер и подтвердил диагноз. Синьор Торелли одобрил методы моего лечения, дал несколько драгоценных советов и, по просьбе леди Монтберри, согласился отложить свое возвращение в Падую до утра.

    Мы оба навещали больного время от времени в течение ночи. Болезнь быстро подвигалась в сторону ухудшения, не считаясь с нашими усилиями. Утром доктор Торелли уехал.

    — Я ничем не могу быть здесь полезен, сказал он мне на прощанье. — Больному нельзя помочь — и он должен знать об этом.

    Чуть позднее, оставшись с милордом наедине, я настолько деликатно, насколько мог, уведомил его, что дни его сочтены.

    Мне сказали, что по весьма важным причинам я должен в подробностях восстановить наш разговор. Исполняю эту просьбу.

    Лорд Монтберри выслушал известие о приближающейся смерти с приличествующим спокойствием, впрочем, глаза его выражали сомнение. Он знаком попросил меня приложить ухо к его губам и еле слышно шепнул:

    — Вы уверены?

    На благой обман не оставалось времени. Я сказал:

    — Положительно уверен.

    Милорд перевел дух и опять шепнул:

    Пошарьте под подушкой.

    Я выполнил его повеление и нашел там письмо, приготовленное к отправлению. Последующие слова его сиятельства едва можно было расслышать:

    — Сами сдайте на почту.

    Я уверил больного, что все будет исполнено в точности, и через час послание находилось в пути. Я запомнил, кому оно предназначалось, потому что фамилия на конверте была итальянской, Поскольку материалы настоящего отчета строго секретны и не назначены к огласке, считаю возможным назвать адресата, Это дама. Ее зовут миссис Феррари.

    В следующую ночь милорд чуть не умер от приступа удушья. Я спас его на этот раз. Когда наутро я сообщил его сиятельству об отправке письма, он глазами дал знать, что понял меня, Это усилие было последним сознательным движением в его жизни. Больной впал в прострацию и не приходил в себя более. Он протянул, поддерживаемый возбуждающими средствами, до двадцать пятого ноября и умер на руках супруги вечером того же числа.

    Иных причин смерти милорда искать — прошу извинить за выражение — просто нелепо, В том, что воспаление бронхов, перешедшее в двустороннюю пневмонию, свело больного в могилу, так же мало сомнений, как в том, что дважды два — четыре. Записка доктора Торелли приложена к моему свидетельству.

    Как я понимаю, эти сведения будут представлены дирекциям обществ, в которых была застрахована жизнь его сиятельства. Должно быть, эти общества основаны Фомой неверующим!“

    Сообщение доктора Бруно на этом заканчивается.

    Возвращаясь к нашей беседе с леди Монтберри, мы должны заметить, что она ничего не могла нам сообщить о письме, которое доктор Бруно отнес на почту по просьбе лорда Монтберри. Когда его сиятельство написал его? Что заключалось в нем? Зачем скрывал он его от своей жены? От барона? Какие у него могли быть дела с женой своего курьера? На эти вопросы мы не можем получить ответов, Так же как и не можем здесь чего-либо заподозрить, ибо подозрение основывается на некоем предположении, а письмо под подушкой милорда фактом своего существования опрокидывает все мало-мальски разумные предположения. Быть может, миссис Феррари прольет свет на эту тайну? Ее адрес легко найти в конторе итальянских курьеров на Голденской площади.

    Дойдя до конца отчета, мы хотим привлечь ваше внимание к заключению, вытекающему из материалов следствия.

    Здесь нам представляется целесообразным поставить такой вопрос:

    „Открыло ли следствие какие-либо странные обстоятельства, делающие смерть лорда Монтберри подозрительной?“

    Ответ: „Несомненно!“

    Это — таинственное исчезновение Феррари, полное отсутствие прислуги во дворце и секретное письмо лорда супруге исчезнувшего курьера.

    Но — имеются ли доказательства, что какое-либо из перечисленных обстоятельств, косвенно или прямо, имеет отношение к единственно интересующему следствие вопросу — к смерти лорда Монтберри?

    Таких доказательств нет.

    Следовательно, указанные обстоятельства отметаются, как не имеющие отношения к сути дела.

    Таким образом, принимая во внимание вышеизложенное и опираясь на свидетельства двух известных врачей, следствие приходит к выводу, что для сомнений в естественной смерти лорда Монтберри нет никаких оснований, а значит и не имеется препятствий для выплаты суммы, на которую была застрахована жизнь нашего клиента.

    Мы отошлем материалы следствия в Лондон завтра, десятого декабря, и будем ждать инструкций, если таковые поступят, с ответом на телеграмму, в которой уведомляем вас об окончании следствия».

    Глава IXПравить

    — Ну, сударыня, если вы хотите сообщить мне что-то, говорите поскорее! Я не тороплю вас, но время идет, а у меня есть дела и помимо вашего.

    Обратившись в таких выражениях к миссис Феррари, мистер Трой глянул на часы и стал ожидать, что ему скажет клиентка.

    — Я насчет письма, в которое была вложена тысяча фунтов, — робко произнесла посетительница, — мне известно, кто прислал его.

    Юрист вздрогнул.

    — Действительно, интересные новости, — пробормотал он. — Так кто же это?

    — Лорд Монтберри, сэр!

    Адвоката нелегко было удивить. Но миссис Феррари это, по-видимому, удалось. Некоторое время мистер Трой глядел на маленькую даму с безмолвным изумлением.

    — Вздор! — наконец воскликнул он, придя в себя. — Этого не может быть! Тут какая-то ошибка!

    — Ошибки никакой нет! — возразила безмятежно Эмилия. — Сегодня утром у меня побывали два господина из страховых обществ, чтобы взглянуть на письмо. Они очень удивились, узнав, что в нем было, и тут же рассказали, кто выложил денежки. Доктор его сиятельства сам отправил их по личной просьбе его сиятельства! Да-да! Спросите сами, если не верите! Они были очень вежливы со мной и очень деликатно спросили, зачем бы это лорд Монтберри выкинул такую штуку? Я тотчас же высказала все, что я думаю! Я сказала, что его сиятельство сделал это по доброте душевной!

    — По доброте душевной?

    Мистер Трой был совершенно ошарашен.

    — Да, сэр! Лорд Монтберри знал меня, как, впрочем, и все члены его семейства, еще девочкой — я ведь училась в школе в его поместье. Если бы он был в силах, он бы защитил моего бедного, несчастного мужа! Но он ничего не мог поделать, находясь в руках миледи и барона! И тогда он поступил как истинный вельможа — он обеспечил меня во вдовстве моем!

    — Очень милое объяснение! — пробормотал мистер Трой. — А что эти двое господ? Они согласились с вами?

    — Они спросили, есть ли у меня доказательства смерти мужа.

    — А вы что ответили?

    — Я ответила: господа, я представлю вам кое-что получше доказательств, я скажу вам, что я положительно в этом убеждена!

    — Это, разумеется, удовлетворило их?

    — Они так не сказали, сэр! Они только переглянулись и пожелали мне всего доброго.

    — Ну-с, миссис Феррари, если у вас в запасе нет еще каких-нибудь сногсшибательных новостей, то и я хочу пожелать вам всего доброго. Я приму к сведению ваше известие — известие воистину потрясающее! — но все же никак не доказывающее факт убийства вашего супруга, — и тут уж я ничего не могу поделать…

    — Я доставлю вам доказательство, сэр, если оно так уж сам нужно, — произнесла миссис Феррари с большим достоинством. — Я только хочу действовать по закону. Может, вы знаете из газет, что леди Монтберри прибыла в Лондон и остановилась в Ньюберийской гостинице? Я намерена навестить ее.

    — Вот как?! Могу я спросить, для чего?

    Миссис Феррари отвечала, понизив голос:

    — Для того, чтобы поймать ее в ловушку! Я себя не назову — велю доложить, что пришла по делу, а потом так прямо и скажу: «Миледи, деньги, посланные вдове Феррари, получены!» А! И вы вздрогнули, мистер Трой! И вы почти поразились?! Так? Будьте покойны, сэр! Я все прочту на ее преступном лице! Только бы она изменилась, хоть на крошечку, глаза бы опустила на секундочку, — я тут же ее уличу! Но мне хочется знать, дозволяет ли это закон?

    — Закон-то дозволяет, — ответил мистер Трой серьезно. — Дозволит ли ее сиятельство, вот вопрос. И достанет ли у вас мужества, миссис Феррари, чтобы привести в исполнение ваш замечательный план? Мисс Локвуд говорила мне, что вы робкая и нервная особа, и, насколько я могу судить, вы оправдываете эту характеристику.

    — Если бы вы жили в деревне, а не в Лондоне, сэр, — ответила миссис Феррари, — вы бы знали, что даже овца иногда бросается на собаку. Я не говорю, что я женщина смелая — совсем нет. Но когда в присутствии этой злодейки я вспомню о моем убитом муже, то, конечно, бояться буду не я. Я иду к ней, сэр! Вы увидите, чем все кончится! Желаю вам всего доброго!

    С этими словами храбрая маленькая дама плотней закуталась в свою накидку и вышла из кабинета.

    Мистер Трой усмехнулся, но усмешка его была совсем не иронической.

    «Вот дуреха! — подумал он. — Если хоть половина из того, что говорят о леди Монтберри, правда, то миссис Феррари с ее ловушкой может не поздоровиться. Желал бы я знать, к чему все это приведет?»

    Весь обширный опыт юридической практики не помог бы мистеру Трою предсказать того, к чему все это привело на самом деле.

    Глава XПравить

    Между тем миссис Феррари приводила в исполнение намеченный план. Прямо из конторы адвоката сна направилась в Ньюберийскую гостиницу.

    Леди Монтберри была дома и одна. Но персонал гостиницы не решался беспокоить ее, узнав, что посетительница не желает назвать себя. Новая горничная ее сиятельства, пробегая через вестибюль, услышала разгоревшийся спор. Поскольку она была француженка, то решила вопрос чисто по-французски.

    — Мадам одета как порядочная женщина. Возможно, у нее есть причины не называть себя, которые миледи одобрит. Распоряжения не пускать посторонних не было. Значит, дело касается только миледи и мадам. Не угодно ли вам пожаловать за мной наверх?

    Несмотря на всю свою решимость, миссис Феррари немного струсила. Сердце ее билось так сильно, будто хотело выскочить из груди. Но, как ни странно, в жизни люди нервные и чувствительные зачастую совершают поступки отчаянной храбрости, добиваясь усилием воли концентрации всех психических сил организма.

    Горничная подвела маленькую женщину к высоким дверям и постучала. Тихий серьезный голос откликнулся:

    — Войдите.

    Горничная отворила дверь, доложила: «К вам дама, по делу» — и немедленно исчезла.

    Одолевая робость, миссис Феррари переступила порог с прыгающим сердцем, потными ладонями, сухими губами и горячей головой.

    Стояло ясное утро, но в покоях миледи Монтберри царил полумрак. Шторы на окнах были опущены. Миледи сидела спиной к ним, как будто даже приглушенный солнечный свет был ей неприятен. После памятного визита к доктору Уайброу внешность ее очень изменилась. Красота ее исчезла, на лице остались кожа да кости, контраст между смертельной бледностью лица и металлическим блеском глаз стал поразительней прежнего. В мрачной черной одежде, угрюмство которой подчеркивала белизна вдовьего чепца, раскинувшись на зеленом диванчике с томной грацией пантеры, миледи с минуту разглядывала вошедшую, затем отвела глаза.

    — Я вас не знаю. Что вам угодно?

    Миссис Феррари напряглась, но первый порыв ее мужества исчез. Приготовленные слова застряли в горле. Она смолчала.

    После минутной паузы леди Монтберри вновь посмотрела на непрошеную гостью.

    — Вы глухонемая?

    Наступила новая продолжительная пауза. Леди Монтберри опять опустила глаза и безразличным тоном спросила:

    — Вам нужны деньги?

    — Деньги!

    Одно это слово всколыхнуло маленькую женщину. К ней вернулись и мужество и злость.

    — Сделайте одолжение, посмотрите на меня, миледи, — сказала она с пробудившейся яростью.

    Миледи в третий раз подняла глаза.

    Роковые слова сорвались с губ миссис Феррари:

    — Я пришла, миледи, сообщить вам, что деньги, посланные вдове Феррари, получены!

    Блестящие черные глаза леди Монтберри остановились с пристальным вниманием на женщине, бросившей ей в лицо обличающую фразу. Ни испуга, ни замешательства, ни даже малейшего проблеска любопытства не мелькнуло в ее взоре. Черты ее были мертвенно неподвижны. Она полулежала так же спокойно, как прежде. В руке ее чуть подрагивал роскошный китайский веер. Ловушка миссис Феррари явно не сработала.

    В комнате вновь повисло тягостное молчание. Леди Монтберри, казалось, что-то обдумывала. Блуждающая улыбка, улыбка одновременно печальная и жестокая, появилась на ее тонких губах. Она сложила веер и указала им на стул в дальнем конце комнаты.

    — Пожалуйста, присядьте!

    Ошеломленная неудачей предприятия, не зная, что говорить, что делать, миссис Феррари машинально повиновалась. Леди Монтберри, привстав с дивана, впервые оглядела ее с нескрываемым интересом и прилегла снова.

    — Нет, — сказала она себе спокойно, — эта женщина ходит твердо, она не пьяна. Остается только предположить, что она — помешана.

    Миледи говорила громко, не стесняясь присутствия миссис Феррари. Оскорбленная Эмилия выпалила в ответ:

    — Я так же мало пьяна и помешана, как вы!

    — Да? — произнесла леди Монтберри. — Стало быть, вы только дерзкая? Неотесанные англичане, как я заметила, способны на дерзости, пользуясь необузданной английской свободой. Это особенно бросается в глаза нам — иностранцам. Разумеется, я не могу отвечать вам тем же. Но… я в затруднении. Горничная поступила неблагоразумно, впустив вас сюда. Должно быть, ваша порядочная наружность обманула ее. Что ж, объяснитесь, кто вы? Вы назвали имя курьера, который покинул нас в несчастье странным образом. Уж не был ли он женат? Уж не вы ли его жена? И не знаете ли вы, где он находится?

    Негодованию миссис Феррари не стало границ. Вспышка гнева и ярости сорвала ее с места и бросила к дивану, на котором возлежала миледи.

    — Я — его вдова! — вскричала Эмилия страшным голосом. — И тебе это известно, злодейка! Ах! Мой несчастный муж! Будь проклят тот час, когда мисс Локвуд рекомендовала его в курьеры лорду!..

    Прежде чем она успела произнести еще хоть слово, леди Монтберри, выгнувшись как кошка, соскочила с дивана и, схватив миссис Феррари за плечи, стала трясти ее-,с безумным неистовством повторяя:

    — Ты лжешь! Лжешь! Лжешь!

    Внезапно оттолкнув насмерть перепуганную женщину, она воздела руки к небу:

    — О! Господи Иисусе Христе! Святая Дева Мария! Возможно ли это? Может ли быть, что этого человека послала ко мне эта женщина?

    Миссис Феррари, дрожа от страха, попыталась выскользнуть в дверь. Миледи метнулась к ней, как черная молния.

    — Стой, дура! Стой где стоишь и отвечай! Если ты поднимешь крик, клянусь, я задушу тебя собственными руками! Сядь… Сядь, успокойся, не бойся ничего. Глупая! Это я дрожу от ужаса! Это я чуть не схожу с ума! Признайся, ты солгала! Ты все придумала? Да? Отвечай! Ты сдуру произнесла это имя? Нет! Нет! Я тебе не верю! Всю правду я смогу узнать только у нее! Где она живет? Где? Ответь, мерзкая гадина, и я отпущу тебя!

    Как ни напугана была миссис Феррари, она стиснула зубы и решилась молчать, но все существо ее сотрясала крупная дрожь. Миледи зашипела и угрожающе вскинула руки с длинными желтыми крючковатыми пальцами. Что было делать Эмилии? Охнув, она отшатнулась к стене и… назвала адрес.

    Презрительно усмехнувшись, миледи выпрямилась и резким жестом указала на дверь. Эмилия на ватных ногах побрела к выходу. Но леди Монтберри уже пришла в голову другая мысль.

    — Нет! — воскликнула она. — Нет! Ты выдашь меня! Ты предупредишь ее! Она не примет меня, она успеет скрыться. Мы поедем к ней вместе. Успокойся! Сядь! Ты к ней не войдешь! Мы только доедем до места, а там… Сейчас я позову горничную. Повернись спиной к двери — страшно смотреть на твою перепуганную рожу.

    Она требовательно позвонила. Влетела горничная.

    — Что угодно, мадам?

    — Плащ и шляпку! Живо!

    Девушка принесла плащ и шляпку.

    — Кэб, прежде чем я сосчитаю до десяти!

    Служанка исчезла. Леди Монтберри, постояв у зеркала, с кошачьей гибкостью обернулась к миссис Феррари.

    — Краше в гроб кладут, не правда ли? — произнесла она с угрюмой вспышкой иронии. — Дайте вашу руку.

    Взяв Эмилию под руку, она повлекла ее к выходу.

    — Вам нечего бояться, если вы будете послушны, — шептала миледи, спускаясь по лестнице. — Доставьте меня к мисс Локвуд, и мы расстанемся навсегда.

    В вестибюле милая парочка столкнулась с владелицей гостиницы.

    — Моя добрая приятельница миссис Феррари, — любезно представила спутницу леди Монтберри. — Я так рада встрече.

    Хозяйка проводила их до дверей. Кэб ждал.

    — Усаживайтесь, добрая миссис Феррари, — сказала ее сиятельство, — и назовите кучеру адрес.

    Они тронулись. Настроение леди Монтберри вновь переменилось. Она со стоном откинулась на подушки и погрузилась в мрачные мысли, не обращая никакого внимания на маленькую женщину, чью волю она подчинила себе. Всю дорогу женщины провели в тягостном молчании. Когда кэб замер возле дома мисс Локвуд, миледи оживилась. Она легко выскочила на мостовую и захлопнула за собой дверцу, прежде чем миссис Феррари успела пошевелиться.

    — Отвезите даму домой! — повелительно бросила кучеру леди Монтберри. Через мгновение она уже стучала в двери. Ей отворили.

    — У себя мисс Локвуд?

    — У себя, — был ответ.

    Леди Монтберри вошла в дом.

    — Куда ехать, сударыня? — обратился извозчик к Эмилии.

    Миссис Феррари приложила ладони к вискам, пытаясь сосредоточиться. Могла ли она оставить свою подругу и благодетельницу на произвол страшной женщины? Что сейчас можно предпринять? К кому обратиться? Тревожные мысли тщетно метались в ее маленькой головке. Проходивший мимо молодой человек случайно бросил взгляд в окно кэба и подошел к дверце. По-видимому, он узнал миссис Феррари.

    — Добрый день! Вы тоже собираетесь навестить мисс Локвуд? — дружелюбно спросил молодой человек.

    Эмилия всплеснула руками. Сама судьба протягивала ей руку помощи. Перед ней стоял Генри Вествик.

    — Ступайте к ней, сэр! — вскричала Эмилия. — Немедленно ступайте к ней! Эта негодяйка вошла к мисс Агнессе! Ступайте и защитите ее!

    — Какая негодяйка? — изумленно спросил Генри.

    Ответ буквально поверг его в остолбенение. Он не поверил своим ушам, когда миссис Феррари, скорбно закатив глаза, выдохнула:

    — Леди Монтберри!

    Через секунду Генри пришел в себя. Самообладание всегда было отличительной чертой его натуры.

    — Я обо всем позабочусь, — просто сказал юноша.

    Он постучался в дверь дома, и его также впустили.

    Глава XIПравить

    — К вам леди Монтберри, мисс!

    Агнесса писала письмо, когда служанка вошла к ней с этим поразительным известием. Первым побуждением девушки было отказать непрошеной гостье. Но леди предвидела подобную реакцию хозяйки и вошла следом за служанкой.

    — Прошу извинить меня, мисс Локвуд. Мне необходимо задать вам один вопрос. На него никто, кроме вас, не может ответить.

    Леди Монтберри произнесла эти слова тихим, почти нерешительным тоном.

    Агнесса молча указала посетительнице на кресло. Вихрь образов охватил ее существо, когда фигура в черном платье возникла на пороге ее комнаты. Все, что она читала о скрытной и мрачной жизни Венецианского дворца, все, что она слышала о печальных похоронах лорда Монтберри на чужбине, все, что она знала о таинственном исчезновении Феррари, отдавалось в ней болью и было связано с вошедшей к ней женщиной. Перед ней стояла знаменитая искательница приключений, чья репутация в европейских столицах была печально и широко известна, чье вмешательство в жизнь Агнессы причинило ей столько страданий, чье дыхание в дальней стороне однажды смешалось с последним вздохом лорда Монтберри. Каким образом это низкое существо, эта фурия, эта мрачная демоническая натура могла преобразиться в робкую испуганную женщину, которая едва стоит на ногах, держась за спинку кресла, не смея поднять глаз?

    Действительно, леди Монтберри стояла перед Агнессой, опустив голову, в той позе, в какой стоит не имеющий надежды на снисхождение преступник перед безжалостным судьей.

    — Позвольте мне… подождите минуту… мне надо успокоиться.

    Леди Монтберри произнесла эти слова хриплым, срывающимся голосом и замерла, вцепившись в спинку кресла. В маленькой гостиной воцарилась тишина. Тишина, наполненная страхом, флюиды которого исходили от обеих женщин.

    Дверь бесшумно отворилась и в комнату вошел Генри Вествик. Он пристально посмотрел на леди Монтберри, церемонно ей поклонился и молча двинулся в сторону мисс Локвуд. При виде брата мужа миледи переменилась. Ее согбенный стан распрямился, во взгляде, скрестившемся со взглядом Генри, сверкнул вызов. Она ответила на поклон молодого человека холодной улыбкой презрения.

    Генри подошел к Агнессе.

    — Леди Монтберри здесь по вашему приглашению? — спросил он спокойно.

    — Нет.

    — Вы желаете говорить с ней?

    — Мне тягостно ее видеть.

    Генри обернулся к своей невестке.

    — Вы слышите? — спросил он холодно.

    — Слышу, — ответила та еще холоднее.

    — Ваше посещение некстати, чтобы не сказать более.

    — А ваше вмешательство, сэр, неуместно, чтобы не сказать более.

    С этим возражением на устах леди Монтберри приблизилась к Агнессе. Присутствие Генри Вествика, как ни странно, придало ей сил и облегчило задачу.

    — Позвольте предложить вам, мисс Локвуд, один вопрос, — произнесла она с ледяной вежливостью, — он нисколько не затруднит вас. Когда курьер Феррари просил места у моего покойного мужа, вы…

    Силы изменили ей, она не могла продолжать. Вся дрожа, леди Монтберри опустилась в ближайшее кресло и, после минутной внутренней борьбы, продолжила:

    — …вы позволили Феррари сослаться на вас?

    Агнесса, казалось, утратила присущую ей прямоту. Слово «муж», означавшее в устах этой женщины лорда Монтберри, смутило ее.

    — Я давно знала жену Феррари, — начала девушка, — и принимаю участие…

    Леди Монтберри воздела руки.

    — Ах, мисс Локвуд, при чем тут его жена. Отвечайте прямо на мой вопрос!

    — Позвольте мне ответить ей, — шепнул Генри. — Я ей отвечу — прямей некуда!

    Агнесса сделала отрицательный знак. Прервав ее, леди Монтберри пробудила в ней сознание собственного достоинства. Она взглянула твердо в глаза миледи и произнесла:

    — Когда Феррари писал к покойному лорду Монтберри, он действительно сослался на меня.

    Даже теперь, по своей наивности, девушка не сумела понять, что имеет в виду непрошеная гостья. Нетерпение леди Монтбери сделалось непреодолимым. Она встала с кресла и подошла к Агнессе.

    — Вы все знали и позволили Феррари сослаться на вас? Вся суть моего вопроса сводится к этому! Ради Бога, ответьте — да или нет?

    — Да!

    Это слово поразило леди Монтберри. Свирепая энергия, одушевлявшая ее минуту назад, вдруг исчезла, и женщина словно бы превратилась в памятник самой себе. Она стояла, глядя на Агнессу, но не замечая ее, стояла так тихо и неподвижно, что даже дыхания не было заметно в ее застывшей фигуре.

    Генри грубо обратился к миледи:

    — Проснитесь, — сказал он. — Вам ответили.

    Леди Монтберри вздрогнула и взглянула на молодого человека.

    — Ошибаетесь, — медленно произнесла она. — Меня приговорили.

    Повернувшись, она двинулась к выходу.

    Агнесса остановила женщину.

    — Подождите, леди Монтберри, — сказала девушка. — Я тоже хочу задать вам вопрос.

    Леди Монтберри тотчас замерла на месте, как будто получив приказание свыше. Генри отвел Агнессу в другой угол комнаты.

    — Напрасно вы удерживаете эту даму, — произнес он.

    — Нет, — шепнула Агнесса, — я вспомнила.

    — О чем?

    — О жене Феррари. Леди Монтберри, может быть, знает что-нибудь о ее муже.

    Может быть, и знает, да не скажет.

    — Ну что ж, Генри. Я все-таки должна попытаться.

    Генри уступил.

    — Ваша доброта неистощима, — буркнул он, однако глаза его потеплели. — Вы всегда думаете о других и никогда о себе.

    Между тем леди Монтберри ожидала. Поза ее выражала бесконечную покорность. Агнесса подошла к ней.

    — Простите, что заставила вас ждать, — сказала она с кроткой вежливостью. — Вы только что упоминали Феррари, и я хочу поговорить о нем.

    Леди Монтберри молча наклонила голову. Ее рука дрожала. Она вынула платок и отерла лоб. Агнесса приметила странную дрожь и отступила на шаг.

    — Разговор неприятен для вас? — спросила она сочувственно.

    Леди Монтберри знаком попросила ее продолжить беседу. Генри подошел ближе, внимательно разглядывая невестку.

    — В Англии не сыскалось никаких следов несчастного, — продолжила Агнесса. — Нет ли у вас известий о нем? Скажите же хоть что-нибудь, хотя бы из сострадания к его жене!

    На тонких губах леди Монтберри заиграла печальная и жестокая улыбка.

    — Зачем вы меня спрашиваете об этом Феррари? Вы все о нем узнаете, мисс Локвуд. В свой час.

    Агнесса вздрогнула.

    — Я не понимаю, — произнесла она. — Как узнаю? Откуда?

    — Вам скажут.

    Генри не мог молчать долее.

    — Может быть, это будете вы, ваше сиятельство?

    Миледи ответила с презрительной непринужденностью:

    — Возможно, вы и правы, мистер Вествик. Может быть, это я расскажу мисс Локвуд, что сталось с Феррари, если…

    Она запнулась и поглядела на Агнессу.

    — Если что? — спросил Генри.

    — Если мисс Локвуд заставит меня сделать это.

    Агнесса слушала с возрастающим изумлением.

    — Я заставлю вас? — повторила она. — Как я могу вас заставить? Разве моя воля сильнее вашей?

    — А вы что — хотите сказать, что свеча не сожжет бабочку, если та налетит на нее? — возразила леди Монтберри. — Вы слушали о чарах ужаса. Так вот — меня влекут к вам чары ужаса. Мне нельзя приходить к вам, я не хочу встречаться с вами — вы мой враг. Первый раз в жизни я против моей воли покоряюсь врагу. Посмотрите! Я жду, потому что вы велели мне ждать, и ужас — я клянусь вам! — бежит по моему телу. О! Не заставляйте меня возбуждать ваше любопытство и сострадание! Следуйте примеру мистера Вествика. Будьте жестоки, грубы, неумолимы, как, он. Освободите меня. Велите мне уйти.

    Откровенная натура Агнессы поняла из тирады леди Монтберри только первую часть смысла.

    — Вы ошибаетесь, считая меня вашим врагом, — сказала она. — Горе, которое вы причинили мне, отдав свою руку лорду Монтберри, было неумышленным. Я простила вам мои страдания еще при его жизни. И прощаю вам сейчас, когда его уже нет на свете.

    Генри слушал девушку с восторгом и печалью.

    — Не говорите ничего больше, — воскликнул он. — Вы слишком добры к ней, она недостойна этого.

    Леди Монтберри оставила без внимания его слова. Речь Агнессы поглощала все ее внимание. Лицо ее словно окаменело. И голос ее заметно переменился, когда она заговорила в ответ. В голосе миледи звучала та последняя степень отчаяния и покорности, где уже нет места надежде.

    — Доброе, невинное создание, — сказала леди Монтберри, — какое значение может иметь ваше прощение? Что значит ничтожное страдание, причиненное вам, в сравнении с тем, что меня ожидает! Я не пугаю вас, я плачу по себе! Знаете ли вы, что значит, имея твердое убеждение в неотвратимости несчастия, надеяться вместе с тем на то, что ваши страхи ложны? Когда я встретила вас впервые, еще до замужества, и ощутила вашу власть надо мной, я все же лелеяла надежду на лучшее. Эта надежда теплилась во мне до сегодняшнего дня. И вы убили ее, ответив на мой вопрос!

    — Как могла я убить вашу надежду? — спросила Агнесса. — Какое отношение имеет устройство курьера на службу в ваш дом к тем странным мистическим ужасам, о которых вы не переставая рассказываете нам?

    — Близко время, когда вы все сами поймете, мисс Локвуд! Постараюсь пока рассказать о проклятии, довлеющем надо мной, возможно проще. В день, когда я отняла у вас возлюбленного и — я твердо в этом убеждена — разрушила вашу жизнь, вы сделались орудием возмездия, заслуженного мной многолетними грехами. О! Такие вещи случались и прежде! И прежде человек служил, сам того не сознавая, предметом возбуждения дурных чувств в другом. Вам уже дана власть надо мной, но вы пойдете дальше. Вы приведете меня ко дню открытия моих преступлений и наказанию, предназначенному мне. Мы встретимся еще с вами — здесь, в Англии, или там, в Венеции, где умер мой муж, неважно, — мы встретимся еще — в последний раз.

    Агнесса, несмотря на присущий ей здравый смысл и природное пренебрежение к суевериям, все же была поражена ужасающей серьезностью, с которой были произнесены эти слова.

    Девушка побледнела и взглянула на Генри.

    — Вы понимаете что-нибудь? — спросила она.

    — Ничего не может быть проще, — ответил презрительно юноша. — Она знает, что случилось с Феррари, и старается запутать нас разным вздором, потому что не смеет сказать правду! Отпустите ее!

    Леди Монтберри обратила внимание на его слова не более, чем на лай собаки за окном. Она продолжала бесстрастным тоном:

    — Посоветуйте симпатичной женушке Феррари немного потерпеть. Вы, мисс Локвуд, вы узнаете, что с ним случилось, и расскажете ей. Не пугайтесь, это будет просто для вас. Какое-нибудь ничтожное обстоятельство сведет вас в следующий раз — наверное, такой же пустяк, как и рекомендация курьеру… Жалкий вздор, мистер Вествик, не так ли? Но будьте же снисходительнее к нам, женщинам, — мы все порою несем вздор! До встречи, мисс Локвуд.

    Она резко распахнула дверь, как будто боялась, что ее опять остановят, и вышла.

    Глава XIIПравить

    — Вы не находите, что она помешана? — спросила Агнесса.

    — Я нахожу, что она просто зла! Она фальшива, суеверна, дьявольски жестока, но не помешана. Думаю, что главная причина ее визита состояла в удовольствии нагнать на вас страху.

    — Она действительно испугала меня. Стыдно признаться, но эта так.

    Генри некоторое время глядел на нее и, поколебавшись, опустился на диван.

    — Я очень тревожусь за вас, Агнесса, — сказал он. — Если бы не счастливая случайность, по воле которой я оказался сегодня здесь, кто знает, что эта низкая женщина могла наговорить или сделать, застав вас одну! Милая моя, вы ведете печальную, уединенную, беззащитную жизнь. Мне больно думать об этом, я хочу, чтобы все переменилось, особенно после того, что произошло сегодня. Нет-нет! Не говорите, что у вас есть старушка няня. Она слишком стара. Она не одного с вами звания — она служит недостаточной защитой для девушки в вашем положении. Не перетолковывайте ошибочно моих слов, Агнесса! Я говорю об искренней моей преданности вам.

    Генри примолк и взял девушку за руку. Агнесса попыталась высвободиться и… уступила.

    — Неужели не настанет никогда день, когда мне выпадет на долю честь оберегать вас? Когда вы станете гордостью и радостью моей жизни, до тех пор пока она продолжится?

    Молодой человек робко пожал ей руку. Агнесса не ответила. Пятна румянца вспыхнули на ее лице, она отвернулась от Генри.

    — Неужели я обидел вас? — тихо спросил юноша.

    — Нет, — ответила девушка полушепотом.

    — Не огорчил ли я вас?

    — Вы заставили меня вспомнить о печальных днях, которые прошли.

    Девушка второй раз попыталась высвободить руку. Генри удержал ее и поднес к губам.

    — Неужели я никогда не буду в состоянии заставить вас думать о других днях, о днях счастливых, которые могут наступить? Или, если вы все время думаете о прошлом, не отыщете ли вы там воспоминания о моей любви к вам?

    Агнесса вздохнула.

    — Пощадите меня, Генри, — произнесла она печально, — не говорите ничего.

    Румянец вновь залил ее щеки, ее рука затрепетала в его руке. С потупленным взором и тихо вздымавшейся грудью Агнесса была прелестна. В эту минуту он отдал бы все на свете за возможность обнять и поцеловать ее. Словно какая-то таинственная сила, покровительствующая влюбленным, сообщила девушке о его желании. Агнесса резко выдернула руку и взглянула прямо в лицо Генри. Слезы выступили из ее глаз. Девушка не сказала ничего, но взгляд ее был красноречивее слов. Он предостерегал Генри, без гнева, без обиды, но все-таки предостерегал не делать рискованных шагов в этот день.

    — Скажите мне, что я прощен, Агнесса! — промолвил Генри, вставая.

    — Да, — отвечала девушка спокойно, — вы прощены.

    — Я не унизил себя в ваших глазах?

    — О, нет!

    — Вы хотите, чтобы я ушел?

    Агнесса также встала с дивана и подошла к письменному столу. Неоконченное письмо, которое она писала до прихода леди Монтберри, лежало на бюваре. Она взглянула на письмо на Генри, и на лице ее появилась очаровательная улыбка.

    — Не уходите, Генри, я хочу вам еще сказать кое-что но, право, не знаю, как мне выразиться. Проще, наверное, было бы заставить вас самому попробовать отгадать мои намерения. Вы только что говорили о моей уединенной и беззащитной жизни здесь. Жизнь, действительно, не очень-то счастливая, сознаюсь…

    Девушка замолчала, заметив в его лице все возрастающее беспокойство.

    — Я опередила ваши мысли, Генри, — продолжила она после паузы. — Я намерена произвести большую перемену в моем житье-бытье, если ваш брат Стивен и его жена согласятся на это.

    Агнесса отворила ящик письменного стола, вынула конверт и подала Генри. Он принял его машинально. Совершенно невозможным казалось ему, чтобы «перемена в житье-бытье» означала замужество Агнессы, и все же молодой человек боялся развернуть письмо. Агнесса с улыбкой наблюдала за Генри. Глаза их встретились.

    — Посмотрите на адрес, — промолвила девушка. — Вы должны бы знать и почерк, но, наверно, не знаете.

    Генри взглянул на конверт. Адрес был написан крупным корявым почерком. Он развернул письмо.

    «Милая тетушка Агнесса, наша гувернантка уезжает. Она получила в наследство деньги и дом. Мы ели пирожные и пили вино за ее здоровье. Вы обещали быть нашей гувернанткой, если нам будет нужна другая. Мы хотим вас. Мама об этом ничего не знает. Пожалуйста, приезжайте, пока мама не взяла кого-нибудь другого. Это пишет вам любящая Люси. Клара и Бланка хотели тоже написать, но они слишком малы и не могут. Они только пачкают бумагу».

    — Это ваша старшая племянница, — объяснила Агнесса изумленному Генри. — Дети привыкли называть меня тетушкой, когда я гостила у их матери в Ирландии этой осенью. Три девочки были со мной неразлучны — это самые очаровательные дети, которых я знаю. Я действительно предлагала себя им в гувернантки, если понадобится. И вот, кажется, понадобилось. Перед тем как вы пришли, я писала леди Стивен письмо.

    — Не может быть! — воскликнул Генри.

    Агнесса подала неоконченное послание, в котором предлагала свои услуги семейству Стивенов в качестве помощницы по уходу за детьми.

    Изумлению Генри не было границ. Он долго разглядывал письмо, потом перевел глаза на девушку.

    — Они вам не поверят, решат, что вы шутите, — сказал он, наконец.

    — Почему же? — спокойно спросила Агнесса.

    — Вы — кузина моего брата и подруга его жены.

    — Тем больше оснований доверить мне своих детей!

    — Но вы равны им по положению в обществе! Вы не можете зарабатывать себе на хлеб уроками. Поступать же к ним на работу в качестве гувернантки просто нелепо.

    — Что же тут нелепого? Дети любят меня, и мать их меня любит, отец их всегда выказывал мне бесчисленные знаки искренней приязни и уважения. Никто лучше меня не годится для этого места. Вы говорите, я равна им по происхождению. А разве нет гувернанток равного происхождения с теми, кому они служат? Кроме того, не знаю, право, ровня ли мы. Я слышала, ваш брат Стивен — ближайший наследник титула? Не станет ли он новым лордом? Не возражайте мне! Не станем спорить — права я или нет — подождем развития событий. Мне надоела моя бесполезная уединенная жизнь. Я хочу сделать ее полезнее и счастливее. Вы не знаете ваших родственников. Я уверена, что оба они вместе с детьми скажут мне — да!

    Генри махнул рукой.

    Он не любил эксцентричных отступлений от обычаев и традиций. Скажем больше, ему совсем не улыбалось становиться сторонним свидетелем «большой перемены». Когда новые интересы поглотят все внимание Агнессы, она будет гораздо менее расположена прислушиваться к его словам. Скука «уединенной и бесполезной» жизни, на которую жаловалась девушка, явно играла ему на руку. Пока ее сердце пусто, оно доступно. Но когда в него заберутся резвые племянницы, как знать, оставят ли они местечко для дядюшки.

    Впрочем, Генри был достаточно благоразумен, чтобы не высказывать вслух подобные соображения. С такой тонкой женщиной, как Агнесса, нужно было следовать тактике выжидания и длительной осады. Если он неосторожно заденет романтические нежные струнки ее натуры, он пропал. Короче, чем бы дитя ни тешилось…

    Генри вздохнул и перевел разговор.

    — Письмо моей маленькой племянницы произвело еще одно действие, о котором малышка и не подозревала, когда писала вам, — сказал он беспечно. — Оно напомнило мне, зачем, собственно, я к вам пришел.

    Агнесса взглянула на него вопросительно.

    — Как же это удалось крошке Люси?

    — Не только гувернантки получают наследства, Агнесса. Ваша нянюшка дома?

    — Неужели старушке привалило богатство?

    — Ей отказано сто фунтов! Пошлите за нею, Агнесса, пока я найду конверт.

    Генри вытащил из кармана пачку писем и принялся их перебирать за письменным столом. Агнесса, вернувшись, приметила меж другими конвертами открытку с объявлением: «Дворцовая гостиница Венецианского общества». Два слова: «Дворцовая» и «Венеция» напомнили ей неприятное посещение леди Монтберри.

    — Что это? — спросила она, указывая на открытку.

    Генри оторвался от своего занятия и взглянул на объявление.

    — Очень выгодное дело, — ответил он. — Большие гостиницы дают большой доход, если ими хорошо управлять. Я на короткой ноге с человеком, который будет управлять этой гостиницей, когда она откроется для публики. Более того, я так ему доверяю, что сделался одним из пайщиков этого общества.

    Ответ, по-видимому, не удовлетворил Агнессу.

    — Почему гостиница называется Дворцовой? — спросила она.

    Генри внимательно взглянул на девушку и понял причину ее интереса.

    — Ну да, — сказал он чуть виновато, — это тот самый дворец. Общество купило его, чтобы переделать в гостиницу.

    Агнесса молча ушла в дальний угол комнаты. Ее огорчил ответ Генри. Конечно, она понимала, что, как младший сын, он имел надобность увеличивать свои доходы путем различных финансовых операций, но тем не менее ее несколько покоробило намерение Генри извлечь выгоду из дома, где умер его брат. Не способный принять в расчет этот чисто сентиментальный взгляд на такое простое дело, Генри вернулся к бумагам, недоумевая по поводу происшедшей с Агнессой перемены. Наконец он нашел то, что искал, победно выпрямился и посмотрел в сторону девушки, но та сидела молча, отвернувшись, и даже не подняла глаз, когда вошла няня. Генри обнял ее.

    — Ну, няня, — сказал он, — везет же вам! Получите наличными сто фунтов! Вам отказан небольшой капитал.

    Няня не выказала никаких признаков восторга. Она подождала немножко, чтобы привыкнуть к мысли о наследстве, потом спокойно спросила:

    — Мистер Генри, кто отказал мне эти деньги, позвольте спросить?

    — Мой покойный брат лорд Монтберри!

    Агнесса подняла глаза.

    Генри продолжал:

    — Он завещал в духовной книге деньги всем старым слугам нашей фамилии. Вот письмо от его поверенных, дающее вам право обратиться к ним за деньгами.

    Во всех сословиях общества признательность — самая редкая добродетель. В сословии, к которому принадлежала няня, она встречалась особенно редко. Поэтому мнение старушки о человеке, который обманул и бросил ее госпожу, нисколько не переменилось.

    — Хотела бы я знать, кто напомнил милорду о старых слугах? — сказала она, поджав губы. — У него никогда недостало бы сердечности вспомнить о них самому.

    Природа, не терпящая однообразия, вкладывает вспышки гнева в число элементов характера самой кроткой женщины. Агнесса вспылила.

    — Если в вас есть хоть капля совести, — крикнула она няне, — вы должны стыдиться того, что сказали сейчас! Ваша черная неблагодарность — отвратительна! Оставляю ее вашему попечению, Генри, — вам есть о чем поговорить!

    С этим тонким намеком на то, что и он лишился ее доброго мнения, Агнесса выбежала из комнаты.

    Этот колкий выговор, казалось, совсем не смутил нянюшку. Когда дверь за разгневанной девушкой захлопнулась, старушка заговорщически подмигнула Генри.

    — Молодые женщины всегда упрямятся, — сказала она. — Агнесса не хочет считать милорда дурным человеком, даже когда он обманул ее, вот и после смерти нежничает с ним. Слова против него не скажи! А все от упрямства! Это со временем пройдет. Не бросайте ее, мистер Генри, не бросайте ее!

    — Вы, кажется, совсем не обиделись? — спросил Генри.

    — Я? — удивленно переспросила старушка. — Не обиделась ли? Да я люблю, когда она сердится, это мне напоминает ее детство! Господь с вами! Когда я пойду пожелать ей спокойной ночи, она крепко меня поцелует и скажет: «Няня, я это не нарочно!» А насчет этих денег, мистер Генри, я так скажу. Будь я моложе, нашла бы, куда их потратить. Наряды, вещички… Теперь я стара. Что мне делать с деньгами, когда я их получу?

    — Отдайте в банк, — посоветовал Генри. — Вы будете круглый год получать проценты.

    — Сколько я буду получать?

    — Если положите ваши сто фунтов в государственный фонд, будете получать три или четыре фунта в год.

    Няня покачала головой.

    — Три или четыре фунта в год? Мало! Мне нужно больше. Послушайте, мистер Генри, меня эти деньги не интересуют, я никогда не любила человека, который завещал мне их, хоть он и был вашим братом. Если я потеряю их завтра, плакать не стану, у меня достаточно средств на весь остаток жизни. Вас называют хорошим, ловким дельцом. Вложите эти денежки в какое-нибудь выгодное дельце, будьте такой миленький! Пан или пропал! А на фонды эти мне наплевать.

    Няня даже прищелкнула пальцами, выражая презрение к трем процентам… Генри улыбнулся и подал няне открытку с рекламой Венецианского Общества.

    — Вы отважный человек и смелый делец! — сказал он. — Вот вам ваш «пан или пропал»! Только держите наши дела в секрете от мисс Агнессы, иначе она меня не похвалит!

    Няня вынула из кармана очки.

    — «Гарантируем шесть процентов, — читала она, — и директора имеют основательные причины полагать, что десять процентов и даже более будут впоследствии реализованы акционерам гостиницы».

    — Вложите мои деньги туда, мистер Генри! И, ради Бога, рекомендуйте эту гостиницу вашим друзьям!

    Таким образом, няня, следуя корыстному примеру Генри, также заинтересовалась в меркантильном отношении домом, в котором умер лорд Монтберри.

    Прошло три дня, прежде чем Генри удалось опять посетить Агнессу. За это время тучка, пробежавшая между ними, совершенно рассеялась, и девушка приняла молодого человека с более чем обычной благосклонностью. Она была в отличном расположении духа. Ответ из Ирландии пришел с очередной почтой. Вествики с радостью приняли предложение мисс Локвуд, поставив одно условие: она должна месяц погостить в их поместье, и, если ей действительно возня с детьми придется по душе, тогда она будет вольна проживать в поместье в роли и гувернантки, и тетки, и кузины, и оставит своих ирландских друзей только когда выйдет замуж.

    — Вы видите, Генри, я была права!

    Генри никак не мог поверить.

    — Когда вы едете? — спросил он.

    — На будущей неделе.

    — Скоро ли мы увидимся теперь?

    — Вы же знаете, вы всегда желанный гость в доме своего брата! Можете навестить меня, когда захотите.

    Агнесса протянула руку молодому человеку.

    — Прощайте, Генри, — мне пора укладываться.

    Генри хотел поцеловать ее на прощание. Девушка отпрянула.

    — Почему же нет? Я ваш родственник! — обиделся юноша.

    — Мне это не нравится, — ответила Агнесса.

    Генри покорился. Он увидел в случившемся хороший знак. Отвергая его как родственника, девушка поощряла его как возлюбленного.

    В один из дней наступившей недели Агнесса выехала из Лондона. Путешествие в новую жизнь начиналось. Ирландия являлась только станцией на пути к Венецианскому дворцу.

    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯПравить

    Глава XIIIПравить

    К весне 1861 года мисс Локвуд совсем прижилась в усадьбе своих друзей, сделавшихся теперь лордом и леди Монтберри. Старая няня не оставила свою барышню. Помещение, приличествующее ее возрасту, отыскалось в просторном ирландском доме, и старушка была совершенно счастлива. Половину первых доходов от Венецианского Общества она истратила на подарки детям, которых полюбила от всей души.

    Страховые общества выплатили в начале года ее сиятельству причитающиеся деньги. Сразу после выплаты вдова первого лорда — Монтберри — или, лучше сказать, вдовствующая леди Монтберри — покинула Англию, отправившись вместе с бароном Ривером в Соединенные Штаты. Намерения барона были разрекламированы научной прессой — он собирался исследовать настоящее состояние экспериментальной химии в республике неограниченных возможностей. Миледи объявила любопытствующим, что едет с братом в надежде найти утешение в перемене мест после постигшей ее утраты.

    Эти новости Агнессе сообщил Генри, заехавший погостить к родственникам, и девушка почувствовала, что гора свалилась у нее с плеч.

    — Между нами Атлантический океан, — сказала она. — Надеюсь, мне никогда больше не доведется увидеться с этой жуткой женщиной?

    Не прошло и недели, а обстоятельства уже напомнили Агнессе о «жуткой женщине».

    Неотложные дела призывали Генри в Лондон. В день отъезда молодой человек решился еще раз сделать мисс Локвуд предложение, но его племянницы, как он и предполагал, заняли в ее сердце больше места, чем следовало бы, и явились, сами того не ведая, прекрасным поводом для отказа. С другой стороны, Генри приобрел еще одну союзницу в лице своей невестки.

    — Потерпите немного, — сказала ему свежеиспеченная леди Монтберри, — и предоставьте мне настроить детей в вашу пользу, а там уж они сами завербуют мисс Локвуд в ряды ваших обожательниц.

    Дамы проводили младшего Вествика на поезд и собирались уже выпить по чашке чаю, когда дворецкий доложил ее сиятельству о приходе некоей миссис Роланд.

    Леди Монтберри-вторая обратилась к Агнессе:

    — Миссис Роланд — это та женщина, на помощь которой рассчитывал наш поверенный, когда занимался поисками пропавшего курьера.

    — Вы имеете в виду горничную, которая сопровождала леди Монтберри в Венецию? — спросила Агнесса.

    — Душа моя, не именуйте эту выскочку моим титулом. Мы с мужем называем ее меж собой так, как она звалась до замужества. Я — леди Монтберри, а она — графиня. Таким образом, можно избегнуть путаницы… и, вообще, все встает на свои места! Да, миссис Роланд была у меня в услужении, пока не поступила к графине. Я рассталась с ней, потому что у нее был тяжелый характер. Я сама это замечала, и слуги частенько жаловались. Во всех других отношениях миссис Роланд вполне порядочная и верная женщина. Хотите ее повидать?

    Агнесса согласилась в слабой надежде узнать что-либо о судьбе злосчастного курьера. Миссис Феррари примирилась с невозможностью сыскать концы в этом деле. Она носила траур и жила в Лондоне на средства, получаемые от занятия, которое ей доставила неутомимая доброта Агнессы.

    Высокая, костлявая пожилая женщина с ввалившимися глазами и седой головой встала со стула и чопорно поклонилась, когда обе дамы вошли в приемную. Это была, несомненно, женщина с безукоризненной репутацией и, что также несомненно, с очевидными недостатками.

    Большие косматые брови, очень густой, громогласный бас, суровые, непреклонные манеры, полное отсутствие в фигуре извилистых линий — все эти качества, может, и свидетельствовали о добродетели их хозяйки, но в виде наименее привлекательном. Люди, видевшие ее впервые, поражались, зачем она не мужчина.

    — Как ваше здоровье, миссис Роланд?

    — Так хорошо, как только может быть в мои годы, миледи!

    — Могу ли я быть чем-нибудь вам полезна?

    — Ваше сиятельство окажет мне большую милость, если даст мне рекомендацию, памятуя о моей службе у нее. Мне предлагают место — ходить за больной дамой, которая недавно сюда переехала.

    — Ах да, я слышала о ней. Это некая миссис Кербери с прехорошенькой племянницей, как мне говорили. Но, миссис Роланд, вы ведь служили у меня давно. Миссис Кербери, наверное, понадобится аттестация с вашего последнего места службы, от вашей последней госпожи.

    Огонь добродетельного негодования загорелся в глубине глазниц миссис Роланд. Она закашлялась, прежде чем ответить, как будто ее «последняя госпожа» застряла у нее в глотке.

    — Я объяснила миссис Кербери, миледи, что особа, которой я служила последнее время, — у меня, право, язык не поворачивается титуловать ее в присутствии вашего сиятельства! — уехала в Америку. Миссис Кербери знает, что я оставила эту даму по собственному желанию, знает почему и одобряет мой поступок. Одного слова вашего сиятельства достаточно, чтобы я получила место.

    — Хорошо, миссис Роланд, в таком случае я не имею ничего против того, чтобы аттестовать вас. Миссис Кербери застанет меня дома завтра в два часа пополудни.

    — Здоровье миссис Кербери не позволяет ей выходить. Ее племянница мисс Голден навестит вас, если позволите.

    — Очень охотно. С хорошенькой девушкой всегда приятно поболтать. Подождите, миссис Роланд. Разрешите познакомить вас с мисс Локвуд — кузиной моего мужа и моей подругой. Она желает поговорить с вами о курьере, который служил вместе с вами у лорда Монтберри в Венеции.

    Косматые брови миссис Роланд сдвинулись в суровом неодобрении к предмету разговора.

    — Сожалею, миледи, — только и произнесла она.

    — Может быть, вы что-нибудь слышали о том, что произошло в Венеции после вашего отъезда? — спросила Агнесса. — Феррари тайно покинул дворец, и с тех пор о нем ничего не слышно.

    Миссис Роланд прижмурилась, как будто отгоняла от себя постороннее видение, могущее расстроить порядочную женщину.

    — Никакой поступок мистера Феррари не может удивить меня! — произнесла она басом.

    — Вы отзываетесь о нем сурово, — заметила Агнесса.

    Миссис Роланд раскрыла глаза.

    — Я ни о ком не отзываюсь сурово без причины, мисс Локвуд, — сказала она. — Мистер Феррари поступил со мной так, как не поступал ни один человек на свете, ни прежде, ни после.

    — Что же он сделал?

    Миссис Роланд ответила, вытаращив от ужаса глаза:

    — Он позволил себе вольно обращаться со мной.

    Молодая леди Монтберри, отвернувшись, кусала носовой платок, с трудом удерживаясь от хохота.

    Миссис Роланд продолжала, угрюмо наслаждаясь изумлением, которое ее ответ произвел на Агнессу:

    — А когда я потребовала, чтобы он извинился, мисс, он имел дерзость заявить, что жизнь во дворце скучна и он не знает другого способа развлечься.

    — Я боюсь, вы меня не поняли, — сказала Агнесса. — Я говорю с вами о Феррари, потому что мне не безразлична его судьба. Вы знаете, что он женат?

    — Сочувствую его жене, — сказала миссис Роланд.

    — Она очень беспокоится о нем, — продолжала Агнесса.

    — Она должна благодарить Бога за освобождение от него, — возразила миссис Роланд.

    Девушка настойчиво продолжала расспросы.

    — Я знаю миссис Феррари с детства и очень хочу помочь ей. Не приметили ли вы чего-нибудь странного, когда жили в Венеции, что могло бы объяснить исчезновение курьера? Например, в каких отношениях находился он со своим барином и барыней?

    — С барыней — в фамильярных, — ответила миссис Роланд, — таких, что порядочной английской прислуге противно было смотреть. Она заставляла его рассказывать все о его делах, как он жил с женой, как добывал деньги, и про все такое подобное, как будто он был ей ровня. Все это выглядело гадко.

    — А с хозяином? — допытывалась девушка. — Как складывались отношения Феррари с лордом Монтберри?

    — Милорд жил замкнуто, наедине со своим горем, — ответила миссис Роланд сурово-торжественным тоном. — Феррари только получал жалованье и поплевывал в потолок. «Я бы тоже ушел, да не могу». Так сказал он мне на прощанье, когда я покидала дворец. Я не отвечала. После того, что между нами произошло, я, конечно, не вступала с мистером Феррари ни в какие переговоры.

    — Так вы совсем ничего не можете припомнить?

    — Ничего, — торжествующе произнесла миссис Роланд, как бы даже радуясь разочарованию, которое произвел ее ответ.

    Девушка решила не сдаваться и добиться хоть каких-нибудь результатов.

    — У вашей хозяйки был брат. Его имя — барон Ривер…

    Миссис Роланд протестующе вскинула угловатые руки в порыжелых перчатках.

    — Известно ли мисс, что я оставила свое место потому, что заметила…

    Агнесса перебила ее.

    — Я хочу только узнать, не говорил ли или не делал чего барон, что можно связать с поступком Феррари?

    — Ничего, насколько мне известно, — сказала миссис Роланд. — Барон и мистер Феррари — одного поля ягоды, я имею в виду состояние их нравственности. Я слов на ветер не бросаю. Однажды я случайно услышала такой разговор, дверь в гостиную была приоткрыта. Барон сказал: «Феррари, мне нужна тысяча фунтов. Что бы ты мог совершить за тысячу фунтов?» — «Все что угодно, сэр. Лишь бы все было шито-крыто». И оба расхохотались. Так что судите сами, мисс.

    Агнесса задумалась. Тысяча фунтов была прислана в безымянном письме. Имело ли это какое-нибудь отношение к разговору барона и Феррари? Миссис Роланд расспрашивать бесполезно. Из нее больше ничего невозможно выудить. Сделана еще одна попытка отыскать пропавшего, и она вновь не увенчалась успехом.

    Обед в этот день можно было назвать семейным. Единственным гостем дома был племянник нового лорда Монтберри, старший сын его сестры, леди Барвилль. Леди Монтберри не могла удержаться от соблазна рассказать о посягательстве — первом и последнем — на добродетель миссис Роланд, с комической точностью подражая ее густому торжественному голосу. Когда его сиятельство спросил, что надобно было в их тихом доме столь грозной особе, ее сиятельство, объясняя, упомянула о скором визите мисс Голден. Артур Барвилль, племянник лорда, вспыхнув, вмешался в разговор:

    — Мисс Голден самая очаровательная девушка в Ирландии! Я видел ее вчера через садовую ограду, когда проезжал верхом мимо их дома. В какое время она завтра будет? Около двух? Я случайно войду в гостиную — я умираю от желания познакомиться с ней.

    Агнессе его энтузиазм показался забавным.

    — Уж не влюбились ли вы в мисс Голден? — спросила она.

    Артур серьезно ответил:

    — Я не шучу. Я целый день вчера провел у ограды их сада, надеясь увидеть ее еще раз. От мисс Голден зависит сделать меня счастливейшим или несчастнейшим человеком на земле.

    — Глупый мальчик. Как вы можете нести такой вздор?!

    Он, конечно, нес вздор. И, сам того не подозревая, приблизил Агнессу к следующей станции на пути в Венецию.

    Глава XIVПравить

    Бежало лето. Перестройка Венецианского дворца близилась к завершению.

    Фасад здания с роскошным старинным фронтоном, выходящий на канал, был благоразумно оставлен в прежнем виде. Внутри же дворца произошли значительные перемены.

    Обширные залы были разгорожены на «апартаменты». Широкие коридоры верхних этажей дали возможность устроить целые ряды небольших спален для слуг и путешественников с ограниченными средствами. Нетронутыми оставались прочные полы и потолки с тонкой резьбой. Последние прекрасно сохранились, требовалось только вычистить их как следует и позолотить в некоторых местах, чтобы добавить лучшим номерам гостиницы красоты и великолепия.

    Переделка не коснулась лишь одного крыла здания. Там на первом и втором этажах находились комнаты умеренной величины, и архитектор предложил оставить их в своем виде.

    Впоследствии выяснилось, что там проживали лорд Монтберри и барон Ривер. Комната, в которой умер лорд, так и осталась спальней и получила название «номера четырнадцатого». Спальня барона, находившаяся над ней, также сохранила свой статус и заняла в реестре гостиницы графу «номер 38». Когда резные украшения на потолке и стенах были вычищены и позолочены, а тяжелая старинная мебель в них была заменена современной — удобной и роскошной, стало ясно, что эти комнаты станут самыми привлекательными и уютными комнатами будущей гостиницы.

    Бельэтаж дворца, прежде нежилой, преобразился, как по мановению волшебной палочки. В нем были размещены великолепные кафе, биллиардные, курительные, приемные. Даже тюремные своды подвальных помещений были освещены, сами помещения отделаны и проветрены по особому плану, и в них устроились кухни, людские, ледники, винные погреба, достойные того великолепия, которым дворец блистал в прежние времена.

    Переместившись из венецианского летнего сезона в ирландский, сразу упомянем, что миссис Роланд получила место у постели больной миссис Кербери, а прекрасная мисс Голден, словно Цезарь женского рода, пришла, увидела и победила обитателей усадьбы леди и лорда Монтберри.

    Дамы расхваливали ее чуть ли не громче, чем Артур Барвилль. Лорд Монтберри объявил, что она единственная хорошенькая женщина, которая не подозревает о своей привлекательности. Старушка няня говорила, что мисс Голден — это живая картина и для полного совершенства ей нужна только золотая рама.

    Мисс Голден, в свою очередь, вернулась от новых знакомых, вполне очарованная ими. К вечеру того же дня миссис Кербери нанес визит Артур Барвилль с цветами и фруктами и поручением узнать, не позволит ли здоровье миссис Кербери принять завтра леди и лорда Монтберри и мисс Локвуд. Через неделю оба дома находились в тесных дружеских отношениях.

    Миссис Кербери, не встававшей с постели из-за болезни спинного мозга, племянница доставляла одно из немногих удовольствий, которыми несчастная женщина могла наслаждаться. Она читала ей вслух новые романы по мере их выхода в свет. Узнав об этом, Артур вызвался подменять мисс Голден. Молодой человек был знаком с механикой и произвел значительные улучшения в кушетке больной, наладил приспособления, облегчающие ей задачу перемещения из спальной в гостиную, что в значительной мере сделало светлей и приятней жизнь бедной женщины. Так что, имея все права на признательность тетушки, Артур быстро завоевывал расположение племянницы. Стоит ли говорить, что молодая девушка быстро поняла и разобрала чувства юноши, но вот свои чувства к нему она не умела так скоро разобрать.

    Наблюдая за молодыми людьми с той тонкой наблюдательностью, которая, как правило, развивается у людей, ведущих уединенный образ жизни, больная приметила в мисс Голден признаки возбужденности в присутствии Артура, чего никак не замечалось при встречах девушки с другими поклонниками. Миссис Кербери при первом удобном случае постаралась проверить справедливость своего наблюдения.

    — Не знаю, что буду делать, — вздохнула она однажды, — когда Артур уедет.

    Мисс Голден подняла глаза от шитья.

    — Разве он покидает нас? — воскликнула девушка.

    — Душа моя, он уже месяц остается в доме дяди свыше условленного срока. Мать и отец, естественно, соскучились по нему.

    Мисс Голден разрешила это затруднение замечанием, которое могло быть внушено мыслями, уже расстроенными опустошениями, произведенными в них нежной страстью.

    — Почему же его отец и мать не могут видеться с ним у лорда Монтберри? — спросила она. — Поместье сэра Теодора только в тридцати милях отсюда, а леди Барвилль — сестра лорда Монтберри. Они не должны находиться в церемонных отношениях.

    — Может быть, они обещали нанести визит еще кому-нибудь? — заметила миссис Кербери.

    — Ах, тетушка, мы можем лишь гадать. Не могли бы вы спросить у Артура?

    — А почему бы тебе не спросить самой?

    Мисс Голден склонилась над шитьем. Как быстро она это ни проделала, ее лицо успело многое сказать миссис Кербери.

    Когда Артур появился в доме миссис Кербери, она сказала ему наедине несколько слов. Артур, выслушав ее, направился к мисс Голден в сад. Новый роман, валявшийся на журнальном столике, так и остался в тот день неразрезанным.

    На следующий день Артур написал домой, вложив в конверт фотографию мисс Голден. В конце недели сэр Теодор и леди Барвилль приехали в усадьбу лорда Монтберри и сами могли судить о сходстве портрета с оригиналом. Они сами рано вступили в брак, но — и это, согласитесь, странно, — не осуждали за это других. Когда возрастной вопрос утрясли, течению любви молодой пары не находилось более препятствий.

    Мисс Голден была у родителей единственной дочерью и имела крупное состояние. Успехи Артура в университете делали ему честь, но не были столь блистательны, чтобы его выход из университета замедлил движение научного и технического прогресса.

    Положение Артура, как старшего сына сэра Теодора, было упрочено. Ему было двадцать два, ей восемнадцать. Никакой причины не было заставлять возлюбленных ждать и никакого повода, чтобы откладывать свадьбу далее первой недели сентября.

    В то время, когда новобрачные отправятся в неизбежное свадебное путешествие, сестра миссис Кербери согласилась побыть с больной. По окончании медового месяца молодая чета возвратится в Ирландию и поселится в обширном и удобном доме миссис Кербери.

    Все это было решено в начале августа.

    Около того же времени были закончены последние работы в Венецианском дворце. Комнаты осушены паром, погреба наполнены винами, управляющий нанял армию искусных слуг, по всей Европе были разосланы объявления, что новая гостиница открывается в октябре.

    Глава XVПравить

    Мисс Агнесса Локвуд к миссис Феррари:

    "Я обещала вам, милая Эмилия, описать свадьбу мистера Артура Барвилля и мисс Голден. Они обвенчались десять дней тому назад. Но у меня было столько дел в отсутствие хозяина и хозяйки, что я только сегодня выбрала время написать вам.

    На свадьбу приглашены были только члены обеих семей из уважения к недугу миссис Кербери. Со стороны семейства Монтберри были лорд и леди Монтберри, сэр Теодор и леди Барвилль, миссис Норбери — помните? — это вторая сестра его сиятельства, — мистер Фрэнсис Вествик и мистер Генри Вествик.

    Невесту к венцу провожали три девочки и я. К нам присоединили двух молодых особ, родственниц невесты, — очень приятных девушек. Мы были в белых платьях, убранных зеленью, в честь Ирландии, Каждой из нас жених подарил по золотому браслету.

    Если вы прибавите к тем, кого я уже перечислила, старших членов семейства Кербери и старых слуг обоих домов — которых пригласили выпить за здоровье новобрачных, устроив их в нижнем конце комнаты, — у вас получится полный список гостей на свадебном завтраке.

    Погода была бесподобная, и обряд — с музыкой — был совершен великолепно. Нельзя описать, как хороша была невеста и как прекрасно держала она себя. Завтрак проходил очень весело. Тостов говорилось много и от души. Самый лучший тост произнес, на мой взгляд, Генри Вествик. Он в конце речи внес предложение, которое произвело перемену и в моей жизни.

    Насколько мне помнится, заканчивалась речь его так:

    «Думаю, все присутствующие согласятся со мной, если скажу — час разлуки близок, а расставаться не хочется! Мы замечательно сдружились, нам весело вместе! Так почему бы не собраться вновь? Теперь осень. Многие разъедутся по домам. Как вы отнесетесь, друзья, к предложению навестить наших милых новобрачных во время их свадебного путешествия и возродить атмосферу сегодняшней пирушки? Новобрачные через Германию и Тироль направляются в Италию. Предлагаю предоставить им месяц одиночества, а потом отпраздновать его окончание где-нибудь в Северной Италии, например, в Венеции».

    Предложение было одобрено громом рукоплесканий, перешедших в хохот по милости — кого бы вы думали? — моей старушки няни. Как только мистер Генри произнес слово «Венеция», она вскочила с места и закричала:

    — А жить ступайте в нашу гостиницу, господа! Мы уже получаем шесть процентов дохода, а с вашей помощью будем загребать и все десять. Спросите мистера Генри!

    Мистеру Вествику ничего не оставалось, как объяснить суть дела и признаться в том, что он является акционером Общества Венецианской гостиницы и что поместил в это дело (не очень, на мой взгляд, разумно) деньги няни.

    Развеселившаяся компания провозгласила тост за процветание нянюшки и рост дивидендов.

    Когда разговор вернулся к детальному обсуждению предполагаемой встречи, обнаружились затруднения, потому что многие из гостей уже приняли приглашения на осень. Вследствие этого только два члена семейства Кербери изъявили желание участвовать в сборе. Наша сторона была более свободна в своих поступках, поэтому ехать в Венецию согласился почти весь состав. Мистер Генри собрался отправиться в путь прежде всех, чтобы самому проверить удобства новой гостиницы. Миссис Норбери и мистер Фрэнсис Вествик вызвались ехать следом. Его сиятельство загружен делами и не имеет Бремени для путешествия, но он и леди Монтберри уговорились проводить Вествиков до Парижа.

    Пять дней назад лорд и леди выехали в Лондон, оставив меня с детьми, которые, конечно, были сильно расстроены тем, что их не взяли с собой, несмотря на просьбы. Взрослые сочли за лучшее не подвергать девочек, особенно двух младших, тяготам дороги.

    Я получила очаровательное письмо от новобрачных из Кельна. Они совершенно счастливы. Некоторые люди, говорят в Ирландии, рождаются для счастья. Артур Барвилль, мне кажется, принадлежит к их числу.

    Надеюсь, что ваше здоровье и состояние духа пришли в нормальное состояние и работа на новом месте вам по-прежнему нравится. Остаюсь вашим искренним другом

    А. Л."

    Не успела Агнесса запечатать конверт, как в комнату вбежала старшая из ее учениц с удивительным известием — вернулся слуга лорда Монтберри, сопровождавший его до Парижа! Агнесса, взволнованная этим обстоятельством, вышла ему навстречу. По ее лицу были видно, как она напугана.

    — Ничего дурного не произошло, барышня, — успокоил ее слуга. — Милорд и миледи славно проводят время в Париже и хотят, чтобы вы с девочками к ним присоединились.

    Он протянул Агнессе записку от леди Монтберри.

    "Дорогая Агнесса, — читала девушка, — я совершенно очарована переменами в жизни. Шесть лет прошло с тех пор, как я последний раз была за границей, и я потратила все свое красноречие на то, чтобы уговорить лорда свезти меня в Венецию. Самое удивительное — мои уговоры возымели успех! Лорд сейчас удалился в кабинет составлять письмо в Англию. Дай Бог, моя милая, чтобы у вас, когда придет время, был такой же добрый и отзывчивый муж. Пока же для довершения полного счастья мне недостает только вас и детей. Лорд Монтберри также скучает без них, хотя старается не показывать виду. Дороги не бойтесь. Луи проводит вас до Парижа.

    Поцелуйте за меня моих девочек тысячу раз и начинайте укладываться! Пошлите к черту занятия, и я и дочери влюбимся в вас больше прежнего.

    Ваш искренний друг Аделла Монтберри".

    Агнесса сложила письмо и на несколько минут удалилась в свою комнату, чтобы прийти в себя. Чувство удивления и волнения, вызванное мыслями о поездке в Венецию, заменилось ощущением менее приятного свойства. Она вспомнила фразу, брошенную ей в лицо вдовой лорда Монтберри: «Мы встретимся в Венеции, где умер мой муж, и встретимся в последний раз!»

    Странное стечение обстоятельств, чтобы не сказать более, влекло Агнессу в Венецию. Сбывалось предсказание сумасшедшей графини. Находилась ли вдова в Америке? Или роковой ход событий уже вел ее в Италию? Агнесса решительно поднялась со стула, устыдясь мыслей, граничащих с суевериями и мистикой.

    Она позвонила прислуге и велела сообщить домашним об отъезде. Шумный восторг детей пробудил и ее. Агнесса выбросила из головы неприятные предчувствия и занялась укладкой и упаковкой. Меж тем лорд и леди Монтберри въезжали в Париж.

    ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯПравить

    Глава XVIПравить

    Агнесса и дети добрались до Парижа только двадцатого сентября. К тому времени миссис Норбери и брат ее Фрэнсис уже отправились в Италию, по крайней мере, недели за три до открытия новой гостиницы.

    Виновником поспешного и преждевременного отъезда был сэр Фрэнсис.

    Как и младший брат его, сэр Фрэнсис увеличивал свои капиталы за счет предприимчивости и деловой хватки, с той разницей, что его спекуляции относились к сфере искусства. Первые крупные деньги мистер Вествик заработал сотрудничеством в ежедневной газете и вложил их в один из лондонских театров. Дело было поставлено прекрасно, спектакли театра пользовались огромным успехом, но предприятие это требовало непрерывного поиска новых форм, чтобы удовлетворять запросы пресыщенной публики. Мистер Фрэнсис готовил к зимнему сезону сюрприз для завсегдатаев театра. Он решил объединить балет с драмой и теперь разыскивал балерину на первые роли, обладающую необходимыми качествами.

    Заграничные партнеры снабдили мистера Вествика информацией о триумфальном восхождении двух звезд танца на театральных небосклонах Флоренции и Милана. Он сам решил судить о достоинствах балерин и двинулся в путь. Его вдовствующая сестра, имея во Флоренции друзей, решилась сопровождать брата.

    Супруги Монтберри остались в Париже, где их и застал Генри Вествик, направляясь из Лондона в Венецию.

    Не внимая советам леди Монтберри, молодой человек принялся ухаживать за Агнессой, для чего едва ли бы мог найти более неблагоприятное время. Агнессу удручал Париж. Веселые вольные нравы парижан, легкомысленный образ жизни претили спокойной вдумчивой натуре англичанки. Она, будучи от природы наделена добрым здоровьем и не имея возможности сослаться на болезнь, была вынуждена принимать участие в увеселениях, каскады которых предлагались иностранцам самым остроумным и живым народом мира, но ничто не привлекало девушку, все казалось ей утомительным и скучным.

    В таком душевном состоянии Агнесса не могла относиться к Генри даже с вежливым терпением и положительно отказывалась его слушать.

    — Зачем вы ходите за мной? — спрашивала она запальчиво. — Зачем ворошите прошлое? Разве вы не понимаете, что раны его будут вечно кровоточить в моей душе?

    — Я полагал, что разбираюсь в женщинах, — жаловался Генри леди Монтберри, — но Агнесса ставит меня в тупик. Прошел год после смерти брата, а она остается верна его памяти, как будто тот умер, сохраняя ей верность. Она переживает потерю, как никто из нас.

    — Агнесса — самая честная женщина на свете, — отвечала леди, — помните об этом, и все вам станет ясно. Может ли она дарить свою любовь и отбирать ее, смотря по обстоятельствам? Пусть избранник оказался недостоин ее, разве не сама она сделала выбор? Будучи истинным ему другом при жизни, Агнесса, естественно, остается истинным другом памяти его. Если вы действительно любите Агнессу, Генри, мой вам совет — ждите. Положитесь на двух помощников — время и меня. Поезжайте в Венецию и, прощаясь, говорите с мисс Локвуд так дружелюбно, как будто ничего не случилось.

    Генри последовал совету мудрой женщины. В свою очередь Агнесса, понимая состояние молодого человека, рассталась с ним тепло и приязненно. И все же, когда он бросил на нее прощальный взгляд, выходя, девушка отвела глаза. Было ли это добрым знаком?

    — Безусловно, мой милый! — воскликнула леди Монтберри, провожая его по лестнице. — Напишите нам, когда доберетесь до Венеции. Мы будем ждать.

    Прошла неделя, но письма от Генри все не было. Еще через несколько дней семейство Монтберри получило телеграмму, которая, к удивлению всех, была отправлена не из Венеции, а из Милана, и содержала странное известие:

    «Я оставил Венецианский дворец. Вернусь по приезде Артура с женой. Пишите по адресу: „Королевский отель“, Милан».

    Генри предпочитал Венецию всем европейским городам и собирался там жить до семейного сбора.

    Какая неожиданность вмешалась в его планы? Почему в телеграмме не дано никаких объяснений?

    Последуем за молодым человеком в город тысячи каналов и, возможно, сумеем там найти ответы на эти вопросы.

    Глава XVIIПравить

    Дворцовая гостиница, рассчитанная в основном на обслуживание английских и американских туристов, отмечала день своего открытия большим банкетом со множеством гостей и речей.

    Задержавшийся в дороге, Генри прибыл на торжество, когда гости уже сидели за кофе и сигарами.

    Оценив великолепие приемных, обратив особое внимание на искусную смесь удобства и роскоши в спальнях, Генри стал разделять надежды няни и всерьез рассчитывать на получение десятипроцентного дивиденда. Во всяком случае, начало было неплохое. Реклама в Италии и за границей сделала свое дело — в день открытия все комнаты гостиницы были заняты путешественниками разных наций.

    Молодому человеку посчастливилось получить небольшую комнатку на верхнем этаже, которая была зарезервирована уже, но клиент по каким-то причинам не явился. Генри остался вполне ею доволен и, после чашечки крепкого кофе и сигары, собрался было на боковую, как его величество случай вмешался в ход событий и переселил молодого человека в другой, лучший, номер.

    Когда юноша поднимался к себе, его внимание было привлечено шумом скандала. Громкий сердитый голос на первом этаже дворца выговаривал с сильным новоанглийским акцентом администратору неудовольствие тем, что его апартаменты лишены удобства, без которого гражданин Соединенных Штатов не может спокойно уснуть, а именно — в спальне господина нет газового рожка.

    Американцы не только самый гостеприимный народ планеты, они также (в определенных обстоятельствах) самые покладистые и терпеливые люди. Но даже терпению американца наступает иногда конец, и существуют вещи, совершенно выводящие его из себя.

    Тщетно управляющий, указывая на прекрасные старинные украшения стен, на изящную резьбу по дереву, покрывающую балки потолка, объяснял, что вредные испарения от горящего газа непоправимо испортят уникальные детали интерьера. Американец отвечал, что в деталях интерьера он ничего не смыслит, но спать привык при свете газового ночника и требует немедля переселить его.

    Завидев Генри, поднимающегося к себе, администратор бросился к нему, умоляя войти в положение и уступить сердитому господину свою комнату, освещенную газовым рожком, в обмен на роскошные апартаменты. Генри, найдя сделку выгодной, согласился. Обрадованный американец пожал ему руку.

    — Видно по всему — вы образованный человек, мистер, — сказал он. — Вы, без сомнения, оцените детали интерьера.

    Открывая дверь в новое жилище, Генри взглянул на номер. Четырнадцать.

    Уставший с дороги, полусонный после неплохого обеда, молодой человек предвкушал добрый отдых в объятиях Морфея. Нервы его находились в полном порядке, и он спал в казенных постелях так же крепко, как в своей.

    Однако ожидания Генри не оправдались. Роскошное ложе, хорошо проветренная спальня, восхитительная тишина венецианской ночи — все располагало к отдохновению. Но сон не шел. Непонятное уныние, тоска, смутное беспокойство охватили юношу, и он всю ночь проворочался с боку на бок, так и не сомкнув глаз.

    Как только прислуга зашевелилась, Генри спустился в кафе и велел подавать завтрак. Но — странная вещь! — у него совершенно пропал аппетит. Великолепная яичница, прекрасно поджаренные котлеты были отосланы на кухню нетронутыми.

    День стоял ясный, безветренный. Юноша нанял гондолу и велел отвезти себя в Лидо. В лодке он словно переродился и через десяток минут спал крепким сном.

    В Лидо молодой человек с наслаждением выкупался, прогулялся по окрестностям и в местной неказистой ресторации поразил персонал неимоверным количеством поглощенных блюд, качество которых сильно проигрывало в сравнении с отвергнутым завтраком. С аппетитом прихлебывая простую луковую похлебку, Генри удивленно вспоминал о своем утреннем состоянии.

    Вернувшись в Венецию, молодой человек посвятил остаток дня посещению картинных галерей и церквей и вновь нагулял неплохой аппетит. Гондола к шести часам доставила его во дворец, где, как было условлено с вечера, Генри собирался отобедать со знакомыми путешественниками.

    Приготовленный обед заслуживал самых высоких похвал даже истинных ценителей кулинарного искусства. Но, оказавшись в стенах гостиницы, молодой человек с изумлением заметил, что чувство голода, приятно щекотавшее его желудок еще полчаса назад, бесследно исчезло. Кусок не шел ему в горло, и все, что смог поделать Генри в этой ситуации, — это выпить полстакана вина.

    — Что с вами? — участливо спросил сосед.

    — Сам ничего не могу понять! — честно сознался Генри.

    С наступлением ночи молодой человек попробовал уснуть в такой уютной на вид и удобной спальне. Безрезультатно. Опять до утра юноша маялся в смутной тревоге, а утром не смог съесть ни крошки, спустившись в кафе.

    Состояние, в котором пребывал Генри, было столь для него необычным, что он решился рассказать о нем нескольким друзьям и управляющему.

    Честь управляющего, ревностно опекающего гостиницу, была задета, и он пригласил господ самих рассудить, повинна ли спальня мистера Вествика в его бессонных ночах. Главным судьей спора был избран седовласый господин, сосед Генри по столу.

    — Прекрасно, — заметил управляющий. — Доктор Бруно является одним из первых медиков Венеции и, несомненно, сумеет определить, находится ли в апартаментах мистера Вествика что-либо угрожающее его здоровью.

    Войдя в четырнадцатый номер, доктор Бруно огляделся вокруг с особенным любопытством, которое было отмечено всеми присутствующими.

    — Мне доводилось бывать в этой комнате, — пояснил доктор Бруно, — по весьма печальной причине. Еще до того, как дворец превратился в гостиницу, я лечил здесь одного английского вельможу. К сожалению, он умер.

    Кто-то из присутствующих попросил назвать имя знатного пациента. Доктор Бруно ответил, не подозревая, что рядом находится брат покойного:

    — Лорд Монтберри.

    Не сказав никому ни слова, Генри неслышно вышел из комнаты.

    Он вовсе не был суеверен. Просто почувствовал непреодолимее отвращение к происходящему и решился уехать из города. Ибо просить другую комнату во дворце — значило нанести смертельное оскорбление управляющему, который приходился Генри добрым знакомым. Переехать в другую гостиницу — значило подорвать репутацию учреждения, в финансовом успехе которого он был заинтересован лично.

    Оставив записку Артуру Барвиллю, что поехал осмотреть итальянские озера, и приложив свой миланский адрес Генри убыл вечерним поездом в Падую, где поужинал с присущим ему аппетитом и спал, как всегда, безмятежно и крепко.

    На следующий день после его отъезда номер четырнадцатый Дворцовой гостиницы заняла супружеская чета, возвращавшаяся через Венецию в Англию из заграничной поездки.

    Памятуя о дурной славе, которой стал пользоваться номер после отъезда Генри, управляющий справился у клиентов, как им понравилась комната.

    — Впервые за время путешествия по Италии мы были устроены с таким комфортом, — ответили англичане, — мы даже задержимся у вас на денек-другой, чтобы пожить в роскоши, и непременно рекомендуем ваш отель друзьям и знакомым.

    Когда оклеветанный незаслуженно номер опустел, его пожелала занять пожилая одинокая англичанка, путешествующая с горничной.

    Это была уже знакомая нам миссис Норбери. Она оставила Фрэнсиса Вествика в Милане вести переговоры с балериной из театра Ла Скала, а сама двинулась дальше, полагая, что Артур Барвилль с молодой женой уже прибыли в Венецию. Ее больше интересовал семейный праздник, чем закулисные интриги, в которые был погружен ее брат, и она вызвалась извиниться перед собравшимися, если дела не отпустят Фрэнсиса в Венецию к назначенному сроку.

    Миссис Норбери пришлось пережить в злосчастном номере нечто отличное от того, что пережил Генри.

    Заснула она скоро, как обычно, но видела целый ряд страшных снов, главное место в которых занимал ее умерший брат — первый лорд Монтберри. Она видела его то погибающим с голоду в отвратительной темнице, то преследуемым убийцами, всаживавшими ему в спину разбойничьи кинжалы. Она видела его утопающего в мрачных пучинах неведомых вод, она видела его на огненном ложе, охваченного пламенем. Она видела его распростертым и униженным, и какое-то туманное существо заставляло его пить поднесенную жидкость, и брат ее умирал, отравленный этим напитком. Ужасные видения чередовались до тех пор, пока женщина не пробудилась с первыми лучами солнца. Встав с постели, она не смела больше прилечь, и дожидалась прислуги, сидя в просторном кресле.

    Леди Норбери в прежние времена одна из всего семейства находилась в добрых отношениях с лордом. Вторая сестра и братья с ним постоянно ссорились. Даже мать призналась как-то, что меньше всех любит старшего сына.

    Миссис Норбери по натуре была храброй и решительной женщиной, но кошмары этой ночи заставили ее дрожать от страха.

    Горничная заметила ее болезненное состояние, но миссис Норбери без колебаний сослалась на какое-то вздорное обстоятельство, сказав, что кровать пришлась ей не совсем по вкусу, ибо слишком для нее велика. Служанка женщины была суеверна, и правду ей говорить решительно не стоило.

    Управляющий, узнав о неудобствах, которые претерпела его постоялица, предложил ей другую комнату за номером тридцать восьмым, находившуюся как раз над пресловутой спальней, так что следующую ночь миссис Норбери должна была провести в помещении, которое прежде занимал барон Ривер.

    Опять женщина заснула по-обыкновению скоро. И вновь кошмары первой ночи навалились на нее, следуя один за другим в строгом порядке. Нервы миссис Норбери не вынесли напряжения, и она, накинув сорочку, кинулась прочь из комнаты, содрогаясь от ужаса.

    Швейцар, разбуженный стуком двери, перехватил ее на лестнице и, удивленный столь странным проявлением английской эксцентричности, отвел наверх в комнатку горничной. Служанка не спала, даже не раздевалась. Она без удивления встретила свою госпожу.

    Миссис Норбери пришлось теперь без утайки посвятить прислугу в странное свое состояние и рассказать ей, в чем дело. Женщина спокойно отвечала:

    — Я навела справки об этой гостинице у слуг. Камердинер одного из господ слышал, что покойный лорд Монтберри проживал здесь и умер в той комнате, в которой вы спали вчера. И ваша сегодняшняя спальня расположена как раз над нею. Я ничего не сказала вам, боясь напугать, но сама не тушила свечи и всю ночь читала Библию. Думаю, ни один член вашей фамилии не может быть счастлив или спокоен в этом доме.

    — Что вы имеете в виду?

    — Позвольте объяснить, сударыня. Мистер Генри Вествик (это я узнала также от камердинера) недавно был здесь и занимал именно ту комнату, в которой умер его брат, ничего не подозревая об этом. Две ночи он не мог сомкнуть глаз. Слуга слышал разговор в кофейной. Две ночи мистер Генри испытывал смутную тревогу и томление. Мистер Генри куска не мог проглотить в этом доме и вынужден был покинуть его. Можете смеяться надо мной, сударыня, но и глупая служанка подчас имеет свои соображения и делает выводы. Я делаю вывод, что с милордом случилось что-то, о чем мы не знаем, когда он умирал здесь, покинутый родными и близкими. Его призрак находится здесь, он мучается, он должен рассказать о злодеянии! Родственники чувствуют его присутствие и, возможно, сумеют увидеть его со временем, но что принесет эта встреча?! Пожалуйста, госпожа, не оставайтесь дольше в этом ужасном месте! Я не смогу быть тут теперь ни за какие деньги!..

    Миссис Норбери поспешила успокоить служанку.

    — Я, конечно, милая, не могу разделить с вами ваши предположения, — произнесла она раздумчиво, — но все-таки мне необходимо посоветоваться с братом. Едем в Милан!

    Однако в ожидании миланского поезда женщинам пришлось провести во дворце еще несколько часов. За это время служанка миссис Норбери успела сообщить знакомому камердинеру по секрету о разговоре с барыней. Камердинер, в свою очередь, поделился новостью с некоторыми товарищами из персонала. Слух пошел гулять по гостинице и, наконец, достиг ушей управляющего.

    Управляющий сразу понял, что репутация гостиницы в опасности. Если не развеется дурная слава четырнадцатого номера, делам Венецианского Акционерного Общества грозят крупные неприятности.

    Туристы-англичане, хорошо знакомые с родословными знатных людей своей родины, сообщили администратору, что Генри Вествик и миссис Норбери — не единственные члены фамилии Монтберри и любопытство может привести в стены дворца остальных родственников.

    Находчивый управляющий придумал способ сбить их с толку. Номера комнат были выполнены голубой эмалью на белых фарфоровых табличках, прикрепляющихся к дверям. Администратор велел заготовить новую табличку с номером 13-А и, когда она была готова, приказал повесить ее на дверь злополучного помещения. Номер четырнадцатый управляющий самолично приколотил к дверям собственной комнаты на втором этаже, которая внаем не сдавалась и потому не была пронумерована прежде. Таким образом, дурное число навсегда исчезло со страниц реестра комнат гостиницы.

    Запретив, под угрозой увольнения, слугам сообщать туристам и проезжающим о произведенной замене, управляющий успокоился, полагая, что честно исполнил свой долг по отношению к хозяевам.

    «Теперь, — думал он с извинительным в данной ситуации чувством самодовольства, — пусть приезжают хоть всем семейством. Дворец к встрече готов».

    Глава XVIIIПравить

    Не прошло и недели с момента замены номеров, как «семейство» дало знать о себе управляющему гостиницей. Телеграмма из Милана извещала о скором приезде мистера Фрэнсиса Вествика, который хотел бы зарезервировать для себя на первом этаже именно четырнадцатый номер.

    Управляющий крепко задумался, прежде чем отдать необходимые распоряжения.

    Комнату с подмененным номером сейчас занимал какой-то француз. Он будет жить в ней и завтра, в день приезда мистера Вествика, и освободит номер лишь на следующий день.

    Предложить этот номер члену семьи Монтберри?

    И когда он, ни о чем не подозревая, сладко выспится, утром спросить его при свидетелях, как ему понравилось помещение?

    Дурная слава номера может быть развеяна в один миг.

    Управляющий потер виски и решился на опыт.

    Тринадцатый-A был оставлен для мистера Фрэнсиса Вествика, который не преминул явиться собственной персоной на следующее утро, находясь в прекрасном расположении духа.

    Он подписал выгодный театру контракт с популярнейшей балериной Италии, сдал миссис Норбери с рук на руки младшему брату, который съехался с ним в Милане, и теперь намерен был развлечься.

    Мистер Фрэнсис лично хотел убедиться в наличии странных ощущении, вызванных у его родственников флюидами гостиницы. Выслушав рассказы брата и сестры, он тотчас заявил, что мчится в Венецию, руководствуясь интересами театра. Услышанное таило в себе великолепный сюжет для драмы с мистическим уклоном. В поезде мистер Вествик придумал ей название: «Привидения в гостинице».

    Увидев развешанные по всему Лондону огромные — красным по черному — афиши, публика ринется в театр.

    Управляющий принял мистера Фрэнсиса с вежливым вниманием.

    — Здесь какая-то ошибка, сэр. В первом этаже нет комнаты под номером четырнадцать. Комната с таким номером находится на втором этаже и занята мною. Я в ней живу со дня открытия гостиницы. Может быть, вам придется по нраву номер тринадцать-А? Он освободится наутро. Прекрасная комната. А пока мы вас устроим как можно лучше.

    Преуспевающий содержатель театра, вероятно, менее всех цивилизованных членов общества способен иметь благоприятное мнение о своих ближних. Фрэнсис принял предложение, назвав про себя управляющего жуликом, а историю с привидениями — лживыми россказнями.

    В день приезда мистер Вествик отправился обедать нарочно раньше назначенного для всех часа, чтобы порасспросить прислугу, не привлекая излишнего внимания, об интересующем его предмете. Собранные сведения позволили ему заключить, что комната под номером 13-А и есть то помещение, которое брат его и сестра имели в виду.

    Фрэнсис спросил список жителей и обнаружил, что француз, занимающий искомое помещение, ему хорошо знаком, потому что также занимается театральным бизнесом и сам содержит неплохую труппу.

    Дома ли этот господин?

    Он вышел, но непременно вернется к общему столу.

    К финалу обеда Фрэнсис заглянул в ресторацию и был принят своим парижским приятелем буквально с распростертыми объятиями.

    — Пойдем ко мне, выкурим по сигаре! — восклицал темпераментный француз. — Признавайтесь мне честно — вы ангажировали миланскую красавицу? Или все это досужие сплетни?

    Мистеру Вествику представлялась прекрасная возможность ознакомиться с внутренним убранством интересующей его комнаты и сравнить с имеющимся описанием, составленным со слов брата и сестры.

    Дойдя до дверей номера, француз всплеснул руками.

    — Чуть не забыл! Меня сопровождает мой декоратор! Я хочу вас познакомить. Он сейчас в городе, но я предупрежу швейцара, чтобы немедленно направил его к нам!

    Француз вручил Фрэнсису ключ.

    — Входите и располагайтесь. Через минуту я вернусь.

    Фрэнсис с любопытством оглядел комнату. Богатые лепные украшения, тонкая резьба по дереву — все совпадало с услышанным в Милане. Однако в тот же момент его отвлекло от осмотра незначительное, но крайне неприятное обстоятельство. В комнате возник какой-то странный запах, дотоле неизвестный мистеру Вествику. Запах, казалось, состоял из двух переплетающихся дурных ароматов. Первый — слабый и тошнотворно-душистый — накладывался на сильный, тяжелый, душный и до того отвратительный, что Фрэнсису пришлось распахнуть окно и высунуться на свежий воздух.

    Француз вошел в комнату, держа в руке уже раскуренную сигару. Он вздрогнул и отступил в испуге, обнаружив в комнате одинаково страшную для каждого из его соотечественников картину — открытое настежь окно.

    — Вы, англичане, помешаны на свежем воздухе! — вскричал он обиженно. — Мы наживем себе смертельную простуду!

    Фрэнсис обернулся, глядя с удивлением на хозяина номера.

    — Неужели вы не чувствуете никакого запаха? — спросил он.

    — Запаха? — изумился коллега. — Я чую только запах моей прекрасной сигары. Закуривайте и вы. И, ради Бога, закройте окно.

    Фрэнсис знаком отказался от сигары.

    — Простите меня, — с трудом произнес он. — Закройте окно сами. Мне дурно.

    Мистер Вествик приложил к губам носовой платок и, пошатываясь, побрел к двери. Француз следил за его движениями с таким недоумением, что позабыл, казалось, о коварном сквозняке.

    — Неужели запах столь гадок? — спросил он, вытаращив глаза от изумления.

    — Ужасен! — пробормотал Фрэнсис. — В жизни не встречал ничего подобного.

    В дверь постучали. Явился декоратор. Хозяин тут же спросил улыбающегося молодого человека, не ощущает ли он постороннего аромата?

    — Как же! Аромат великолепного табака! Прелесть что такое! Дайте мне поскорее огня!

    — Подождите, кроме запаха сигары, не чувствуете ли вы еще какого-нибудь другого запаха, сильного, отвратительного, гадкого, какого никогда прежде не доводилось встречать?

    Декоратор подивился про себя экспрессии, с которой были произнесены эти слова.

    — В комнате самый свежий и приятный воздух! — пожав плечами, отвечал он.

    Говоря так, он с недоумением оглянулся на мистера Вествика, который уже стоял в коридоре и глядел на двери номера 13-А с выражением явного отвращения.

    Парижанин подошел к своему лондонскому коллеге и, тревожно и серьезно заглянув в его глаза, мягко сказал:

    — Друг мой, нас тут двое с таким же хорошим обонянием, как и у вас, мы ничего не чувствуем. Если вам нужны еще доказательства, давайте спросим еще у кого-нибудь.

    Он указал на двух девочек, игравших в коридоре неподалеку от распахнутой двери.

    — Душечки, — обратился к ним француз. — Не чувствуете ли вы здесь какого-либо гадкого запаха, а?

    — Нет! — громко выкрикнули девочки и захохотали.

    — Так что, мой добрый мистер Вествик, — продолжал француз, — вывод напрашивается сам собой. С вашим собственным носом творится что-то очень и очень неладное. Я вам советую обратиться к хорошему врачу!

    Подав такой замечательный и полезный совет, парижанин направился к себе, где с громким вздохом облегчения захлопнул окно, избавившись наконец от потока этого ужасного свежего воздуха.

    Фрэнсис вышел из гостиницы в переулок, который вел к площади Святого Марка. Ночной ветерок вскоре оживил его. Он мог теперь закурить сигару и спокойно обдумать случившееся.

    Глава XIXПравить

    Избегая толпы под колоннадой, Фрэнсис в одиночестве прогуливался взад-вперед по площади, залитой лунным светом. Сам того отчетливо не сознавая, мистер Вествик по духу был вполне сложившимся материалистом. Странная история, приключившаяся с его обонянием в подозрительном номере, не произвела особого впечатления на его умную голову.

    «Возможно, — размышлял Фрэнсис, — я одарен более пылким воображением, чем полагаю, и моя собственная фантазия сыграла со мной такую шутку? Или, может быть, парижанин прав, и в организме моем не все ладно? Правда, я нисколько не ощущаю себя больным, впрочем, на это полагаться нельзя. Ну, да сегодня мне не ночевать в этой комнате, следовательно, до завтра есть время, чтобы решить — обращаться ли к доктору. Пока же, думается, таинственная гостиница не доставит мне сюжета для пьесы. Конечно, смердящее привидение — идея совершенно новая, но воплощать ее придется перед пустым залом…»

    Дойдя до такого забавного заключения, Фрэнсис невольно улыбнулся и, вскинув голову, огляделся. Он заметил, что за ним внимательно наблюдает какая-то незнакомка, одетая в черное.

    — Я не ошибаюсь? Вы действительно Фрэнсис Вествик? — спросила дама, поймав его взгляд.

    — Да, сударыня, это мое имя, — ответил, поклонившись, Фрэнсис. — С кем я имею честь говорить?

    — Мы виделись с вами однажды, когда ваш покойный брат представлял меня членам вашего семейства. Возможно, вы не забыли, как я выгляжу?

    С этими словами дама откинула вуаль и повернула лицо к луне.

    Фрэнсис с первого взгляда узнал женщину, которую искренне ненавидел пуще всех остальных представительниц прекрасного пола. Перед ним стояла вдова покойного лорда Монтберри.

    Мистер Вествик нахмурился. Опыт, приобретенный им в закулисной театральной жизни беспрерывные сношения с актрисами, бестолковость которых на репетициях выводила его из себя, приучили его грубо разговаривать с неприятными женщинами.

    — Ба! — воскликнул Фрэнсис. — Я считал — вы в Америке!

    Дама не обратила внимания на нелюбезный тон мужчины и, когда он, приподняв шляпу, повернулся, чтобы уйти, задержала его.

    — Позвольте мне погулять с вами несколько минут, — спокойно произнесла она. — Мне надобно вам кое-что сказать.

    Фрэнсис указал на сигару.

    — Я курю, — промолвил он.

    — Это ничего не значит для меня.

    После таких слов ничего не оставалось, как уступить, и мистер Вествик крайне неприязненно проделал это.

    — Ну-с? — буркнул он. — Что же вам угодно?

    — Сейчас вы все поймете. Позвольте прежде объяснить вам мое положение. Я осталась совершенно одна. К смерти мужа добавилась вторая смерть: я потеряла в Америке своего брата — барона Ривера.

    Репутация барона, сплетни о его отношениях с графиней были известны Фрэнсису.

    — Его застрелили в игорном доме? — грубо спросил он.

    — Вопрос для вас совершенно естественен, — произнесла дама невозмутимо-ироническим тоном. — Как уроженец Англии, вы принадлежите к нации игроков. Нет, мистер Вествик, брат мой умер самой прозаической смертью. Он скончался, как и многие несчастные, от горячки, свирепствовавшей в одном из западных городков Соединенных Штатов. Его потеря вызвала во мне отвращение к Новому Свету. С первым же трансатлантическим пароходом я покинула Нью-Йорк. Высадившись в Гавре, я продолжила свое одинокое путешествие по Южной Франции, а затем отправилась в Венецию.

    «Какое мне дело до всего этого?» — подумал Фрэнсис.

    Дама замолкла, ожидая, видимо, реакции собеседника.

    — Итак, вы в Венеции, — сказал Фрэнсис, чтобы что-нибудь сказать. — Зачем?

    — Затем, что это от меня не зависело.

    Фрэнсис взглянул на нее с циническим любопытством.

    — То есть как это — не зависело? — пробормотал он.

    — Женщины подчас повинуются внезапным побуждениям, — пояснила дама. — Могу сказать, что и меня привело сюда нечто подобное. И произошло это против моей воли. Ненавистное воспоминание связано с этим местом в душе моей. Будь моя власть, я никогда более не ступила бы на землю Венеции. Я ее ненавижу. И однако я здесь. Случалось ли вам прежде встречать таких идиоток? Я уверена — никогда!

    Вдова лорда Монтберри на мгновение замолчала и переменила тон.

    — Когда ожидают мисс Локвуд? — спросила она.

    Фрэнсиса нелегко было удивить, однако тут он смешался.

    — Кой черт вам нанес, что мисс Локвуд собирается в Венецию?

    Она засмеялась — горько и язвительно.

    — Может быть, я отгадала!

    Что-то в ее тоне, возможно, в смелом выражении глаз раздражало запальчивость мистера Фрэнсиса.

    — Леди Монтберри!.. — начал он.

    — Постойте! — перебила она. — Жена вашего брата теперь именуется леди Монтберри. Я ни с одной женщиной на свете не собираюсь делить титул. Называйте меня именем, которое я носила, прежде чем сделала роковую ошибку, выйдя за вашего брата. Пожалуйста, называйте меня — графиня Нарона.

    — Итак, графиня, — продолжил Фрэнсис, — если, заговорив со мной, вы имели целью морочить мне голову, то напали не на того человека. Говорите прямо, чего хотите, или позвольте откланяться!

    — Итак, мистер, если вы имеете целью скрыть от меня приезд мисс Локвуд в Венецию, — возразила дама, — говорите прямо, а не морочьте мне голову!

    — Очевидно, графиня хотела этой фразой разозлить мистера Вествика и преуспела в своем намерении.

    — Вздор, — вспылил Фрэнсис. — Поездка моего брата не составляет никакого секрета. И то, что мисс Локвуд опекает в дороге его детей, также не является жуткой тайной. Кстати, раз уж вы знаете все, известно ли вам, зачем они все сюда едут?

    Графиня сделалась вдруг серьезна и задумчива. Она не ответила.

    Двое странных собеседников прошли до конца площади и остановились перед церковью Святого Марка. Лунный свет освещал ее настолько ярко, что позволял разглядеть все подробности и особенности изумительной архитектуры. Даже голуби плотными рядами выделялись над аркою главной двери.

    — Никогда не думала, что эта древняя церковь так прелестна в лунном сиянии, — сказала графиня скорее себе, чем Фрэнсису. — Прощай, Святой Марк при луне, — мне уж не видеть тебя более.

    Графиня отошла от церкви и заметила удивленное лицо Фрэнсиса.

    — Нет, — произнесла она спокойно, словно продолжая прерванный разговор, — я не знаю, зачем сюда едет семейство нового лорда Монтберри, не знаю, с какой целью приезжает мисс Локвуд. Я только знаю, что мы должны встретиться в Венеции.

    — По уговору?

    — По велению судьбы! — ответила графиня, опустив голову и потупив взор.

    Фрэнсис расхохотался.

    — Или, — тотчас выпрямилась женщина, — если вам так более угодно, по тем причинам, что дураки называют волей случая.

    Фрэнсис осекся и пробормотал уклончиво:

    — Случай странно забрасывает свои сети. Все мы условились встретиться во Дворцовой гостинице. Однако вашего имени нет в списке посетителей. Судьба, по вашей логике, должна была бы привести вас прямо во дворец.

    Графиня опустила вуаль.

    — Возможно, судьба еще обо всем позаботится, — сказала она. — Дворцовая гостиница! — повторила она себе. — Старый ад, превращенный в новое чистилище! Тот же самый дом! Господи Иисусе! Святая Дева Мария! Тот же самый дом.

    Графиня замолчала и притронулась к руке собеседника.

    — Может, мисс Локвуд и не остановится там вместе с вами? — внезапно вскричала она с жаром. — Уверены ли вы, что она поселится в этой гостинице?

    — Конечно. Разве я не сказал вам, что она прибывает вместе с лордом и леди Монтберри! И разве вы не помните, что она наша родственница. Так что, графиня, придется и вам подумать о переселении поближе к нашему семейству!

    Женщина не приняла шутки.

    — Да, — сказала она слабым голосом, — я перееду к вам. Я должна буду это сделать.

    Графиня все еще держала мистера Вествика за руку, и он почувствовал, как крупная дрожь вдруг пронизала ее с головы до пят. Как ни сильна была его неприязнь к этой авантюристке, простое сострадание заставило Фрэнсиса спросить у графини, не холодно ли ей.

    — Да, — ответила она, — я озябла, мне дурно.

    — Вы озябли, вам дурно, графиня, — в такую ночь?

    — Ночь тут ни при чем, мистер Фрэнсис, — ответила она. — Как вы думаете, что чувствует преступник на эшафоте, когда палач накидывает ему на шею веревку? Его также, наверное, бьет озноб, и к горлу подкатывает дурнота. Простите мне мою мрачную фантазию. Просто судьба накинула мне сегодня петлю на шею, и я ее ощущаю.

    Графиня осмотрелась. Собеседники находились возле кофейни, известной под названием «У Флориана».

    — Зайдем, — попросила женщина, — я должна выпить чего-нибудь, чтобы подкрепить усталые силы. Не раздумывайте, это в ваших интересах. Далее речь пойдет о вашем театре.

    Внутренне изумляясь, какое касательство имеет эта женщина к его театральным делам, Фрэнсис неохотно подчинился просьбе и распахнул дверь кафе. Он отыскал уединенный столик, где можно было вести беседу, не привлекая к себе внимания.

    — Чего вы хотите? — угрюмо спросил Фрэнсис.

    Но дама сама уже распорядилась заказом, бросив подбежавшему официанту:

    — Мараскин и чай!

    Фрэнсис и официант ошеломленно переглянулись. Чай с мараскином был новостью для обоих. Не обращая на них внимания, графиня, когда заказ ее был выполнен, велела официанту вылить большую рюмку ликера в стакан и наполнить его доверху горячим чаем.

    — Не могу сделать этого сама, — заметила она с усмешкой. — У меня дрожат руки.

    Женщина с жадностью выпила приготовленную смесь. Глаза ее заблестели.

    — Хотите мараскинового пунша? — предложила она Фрэнсису. — Мне достался рецепт его по наследству от вашей августейшей особы. Моя мать состояла на службе у английской королевы Каролины, когда та находилась на континенте. Опальная повелительница изобрела напиток, облегчающий ее душевные муки. Нежно влюбленная в нее моя мать разделяла все ее вкусы. А я, в свою очередь, разделяла все вкусы моей матери… Теперь, мистер Вествик, пришло время сказать, какое дело у меня до вас. Вы содержите театр. Не нужна ли вам новая пьеса?

    — Мне всегда нужна новая пьеса — была бы она хороша.

    — И вы хорошо платите?

    — Плачу щедро, это в моих интересах.

    — Если я напишу пьесу, вы прочтете?

    Фрэнсис заколебался.

    — Почему вам взбрело в голову взяться за перо? — спросил наконец он.

    — Опять же — по воле случая, — ответила графиня. — Я однажды рассказала брату о моей встрече с мисс Локвуд. Его не столь заинтересовало содержание нашего разговора, как стиль моего изложения. Он сказал: "Ты описываешь свою беседу с этой дамой с остротой и контрастом хорошего драматического диалога. По-видимому, у тебя есть чутье сценариста. Попробуй написать пьесу. Ты можешь нажить большие деньги.

    Последние слова дамы удивили Фрэнсиса.

    — Неужели вы нуждаетесь? — воскликнул он.

    — Что делать? — улыбнулась графиня. — Мои прихоти дорого стоят. А у меня нет ничего, кроме жалкого дохода в четыреста фунтов да остатка страховки — фунтов двести наличными, не более.

    — Как?! Все десять тысяч исчезли? — воскликнул Фрэнсис.

    Графиня подула сквозь пальцы.

    — Исчезли точно таким образом, — заметила она хладнокровно.

    — Барон Ривер?

    Искорки гнева зажглись в черной глубине глаз графини.

    — Мои дела являются моей тайной! — заявила она. — Я сделала вам предложение, мистер Вествик, а вы так ничего и не ответили. Не отказывайте мне сразу. Подумайте. Вспомните, какую жизнь я вела. Я знаю свет лучше многих писателей, включая драматургов. Со мной случались странные происшествия, я слышала множество замечательных историй, я делала наблюдения и помню абсолютно все. Неужели у меня недостанет материала для пьесы, если представится возможность?

    Графиня выждала минуту и задала не дававший ей покоя вопрос:

    — Когда мисс Локвуд прибывает в Венецию?

    — Какое это имеет отношение к написанию пьесы, графиня?

    Графиня медлила с ответом. Она вновь наполнила стакан мараскиновым пуншем и, прежде чем заговорила, выпила половину напитка.

    — Это имеет огромное значение для пьесы, — наконец произнесла женщина. — Отвечайте же.

    — Мисс Локвуд приезжает в Венецию через неделю, самое большое. Насколько мне известно, это может произойти и раньше.

    Графиня медленно допила второй стакан мараскинового пунша.

    — Очень хорошо! Если я буду жива и здорова через неделю, если я останусь в здравом уме — не перебивайте, я знаю, что говорю, — и твердой памяти, я отправлюсь в Англию и набросаю план моей пьесы. Прочтете ли вы? Спрашиваю еще раз.

    — Конечно, прочту. Но, графиня, я не понимаю…

    Графиня наполнила третий стакан и молча сделала несколько глотков.

    — Я — сплошная загадка, а вы хотите что-либо понять во мне, — пробормотала она. — Вся разгадка в ореховой скорлупе, как выражаются англичане. Многие думают, что жители Юга имеют пылкое воображение. Это грубейшая ошибка. Нигде вы не найдете людей с таким холодным воображением, как в Испании, Италии, Греции и других теплых странах. Они по природе своей глухи и слепы ко всему фантастическому и сверхъестественному. Время от времени, раз в несколько столетий, между ними является гений, но он составляет исключение из общего правила. Видите ли, хотя я и не гений, я тоже составляю исключение. К моему огорчению, я обладаю пылкостью воображения, которая часто встречается среди англичан и немцев и которой почти начисто лишены испанцы и итальянцы. Что из этого следует? Только то, что на этой почве я заболела. Я полна предчувствий, делающих мукой мою жизнь. Неважно, в чем состоят эти предчувствия, важно то, что они подчиняют меня себе, заставляют скитаться по морю и по суше… и теперь живут во мне… в эту минуту!.. Зачем я не сопротивляюсь им? Ах! Я сопротивляюсь. Я стараюсь — с помощью пунша — прогнать их и теперь. Время от времени я прибегаю к помощи здравого смысла, и он порой будит во мне несбыточные надежды. Порой мне кажется, что мои наваждения просто симптомы начинающегося сумасшествия. Я пыталась доказать это себе, я даже обращалась в Англии к врачу, но тщетно. Прежний ужас и суеверия властно овладевают мною. Впрочем, через неделю станет ясно, решит ли мою будущность судьба, или я сама буду властна решать ее. В последнем случае я намерена переплавить мои мучительные фантазии в занятие, о котором мы только что говорили… Лучше ли вы стали меня понимать теперь, мистер Вествик? Не выйти ли нам из душного помещения на свежий воздух?

    Они молча покинули кофейную. Фрэнсис сделал мысленное заключение, что мараскиновый пунш представляет единственно понятное объяснение тому, о чем говорила графиня.

    Глава XXПравить

    — Увидимся ли мы еще? — спросила женщина, протягивая Фрэнсису руку. — Мы ведь договорились по поводу пьесы?

    Фрэнсис вдруг вспомнил о необычных ощущениях, которые ему пришлось пережить в номере 13-А, и ответил:

    — Я еще не знаю, какое время задержусь в Венеции. Если хотите прибавить что-либо к своему рассказу, сделайте это теперь. Вы уже определили сюжет? Я знаю вкусы английской публики и могу вас избавить от потери времени и сил, если ваш выбор неудачен.

    — Мне все равно, о чем писать, лишь бы писать, — небрежно бросила графиня. — Если у вас есть в голове какой-нибудь сюжет, отдайте мне его. А я отвечаю за характеры и диалоги.

    — Вы отвечаете за характеры и диалоги? — повторил Фрэнсис. — Это очень смело для начинающего драматурга. Не будет ли поколеблена ваша самоуверенность, если я предложу сценически трудную для сочинения и постановки тему? Что вы скажете, графиня, о том, чтобы вступить в соперничество с великим Шекспиром и попробовать написать драму с привидениями? В основу ее ляжет — заметьте! — действительное происшествие, случившееся здесь, в этом самом городе, и в котором замешаны вы и я.

    Графиня схватила Фрэнсиса за руку и потащила от усеянной людьми колоннады к пустынному центру площади.

    — Говорите же скорей, — лихорадочно зашептала она, — тут нет никого! В чем я замешана? В чем?! В чем?!!

    Графиня в нетерпении все сильней встряхивала руку Фрэнсиса. С минуту он колебался. До сих пор он со снисходительностью мэтра просто подшучивал над невежественной самоуверенностью начинающей драматургини и лишь теперь стал рассматривать ситуацию серьезно.

    Будучи участницей событий, развернувшихся в Венецианском дворце до превращения его в гостиницу, графиня могла прояснить некоторые моменты их развития, связанные с болезнью и скоропостижной смертью брата. Если она и не захочет полностью приподнять завесу тайны, то, возможно, в разговоре обмолвится и откроет случайно какое-нибудь второстепенное обстоятельство, которое для опытного драматурга послужит опорой и явится отправной точкой движения сюжета пьесы. Ради процветания театра мистер Вествик готов был поставить на карту все!

    «Может быть, мы создадим вещицу почище „Корсиканских братьев“, — мелькнуло у него в голове. — Новая драма в этом роде принесет мне, по крайней мере, не меньше десяти тысяч фунтов!»

    Руководствуясь такими соображениями, достойными человека, посвятившего жизнь искреннему служению искусству, Фрэнсис без тени неловкости выложил внимательной слушательнице все, что знал о недавних происшествиях в гостинице. Он рассказал о своем приключении, о бессоннице Генри и кошмарах, преследовавших миссис Норбери, не забыв упомянуть и о вспышке суеверного ужаса, вызванного этими событиями в умах невежественных слуг.

    — Все это — нелепый вздор, если судить здраво, — говорил, усмехаясь, мистер Вествик, — но если взглянуть по-другому… Есть что-то драматическое в призрачном влиянии, в переживаниях, которые испытывают родственники покойного, находясь в роковой комнате. Они сменяют друг друга. Обстоятельства нагнетают напряжение, и наконец сюжет достигает кульминации — появляется избранник, который воочию видит призрак, так сказать, эманацию неприкаянной души, и узнает страшную тайну. Нет, графиня! Это материалы для пьесы! Великолепные материалы для пьесы!

    Мистер Вествик умолк. Его спутница стояла не двигаясь и также молчала. Фрэнсис наклонился и взглянул на нее пристальней.

    Содержатель театра никак не ожидал, что его рассуждения о новой постановке произведут на собеседницу такое странное впечатление.

    Графиня словно превратилась в камень. Жизнь сошла с лица ее, глаза были неподвижно устремлены в пространство. Фрэнсис взял женщину за руку. Рука была холоднее каменных плит, на которых они стояли. Фрэнсис отшатнулся и спросил тихо:

    — Вы не больны?

    Ни один мускул не дрогнул на лице графини.

    — Вы ведь не столь суеверны, графиня, чтобы всерьез отнестись к моим россказням?

    Ее губы медленно зашевелились. Казалось, женщина делала огромное усилие, чтобы ответить.

    — Громче, — сказал Фрэнсис. — Я вас не слышу.

    Графиня продолжала попытки вернуть самообладание. В ее холодном тусклом взоре забрезжил слабый свет. Через минуту Фрэнсис мог расслышать некоторые слова.

    — Я никогда не задумывалась о втором мире, — шептала женщина, глухо и невнятно, как во сне.

    Мысли графини устремились к ее последнему свиданию с Агнессой, к пророчеству, которое она сама невольно произнесла тогда. Мистер Вествик напрасно вслушивался в хриплый шепот женщины. Слова ее казались ему бессвязной абракадаброй, и опытный драматург не мог выловить в них ни крупицы смысла. Меж тем, следуя течению собственных мыслей, глядя в лицо собеседнику, но не замечая его, графиня продолжала:

    — Я считала, что нас сведет вновь какое-нибудь ничтожное событие, случай. Я ошиблась. Я думала, что расскажу ей о Феррари, если она заставит меня. Неужели не только она властна надо мной? Неужели возможно вмешательство его воли? Неужели, когда она встретится с ним, увижу его и я?!

    Голова женщины поникла, веки медленно опустились, из груди вырвался тяжкий стон. Фрэнсис вновь взял ее за руку.

    — Пойдемте, графиня. Вы утомлены и измучены. Мы достаточно говорили сегодня. Позвольте мне проводить вас до гостиницы. Это далеко отсюда?

    Графиня вздрогнула.

    — Недалеко, — произнесла она слабым голосом — старая гостиница на набережной… Мысли мои путаются — я забыла название.

    — Набережная Даниэля?

    — Да.

    Странная пара медленно двинулась по улице Пьяцетты. Когда спутники достигли берега освещенной луной лагуны, графиня остановилась.

    — Я хочу просить вас кое о чем. Только мне нужно подумать.

    Воцарилось продолжительное молчание.

    — Вы будете ночевать сегодня в этой комнате? — наконец спросила она, как бы припомнив что-то.

    Фрэнсис ответил, что сегодняшней ночью комната занята.

    — Управляющий оставил ее для меня на завтра.

    — Нет, — сказала графиня, — вы должны уступить ее!

    — Кому?

    — Мне!

    Фрэнсис вздрогнул.

    — Неужели после всего сказанного вы собираетесь ночевать там?

    — Я должна это сделать!

    — И вы не боитесь?

    — Ужасно боюсь.

    — Тогда зачем вам это? Вас ничто не обязывает, графиня!

    — Меня ничто не обязывало ехать в Венецию, а между тем я здесь. Нет, нет, я должна взять эту комнату и оставаться в ней до тех пор…

    Графиня оборвала фразу.

    — Нет надобности объяснять, — сказала она. — Это вам неинтересно.

    Было бесполезно что-либо говорить в этой ситуации. Фрэнсис переменил тему.

    — Давайте примем решение завтра, — сказал он. — Я зайду к вам. Утро вечера мудренее.

    Они подошли к гостинице. Остановившись у входа, Фрэнсис спросил, под своим ли именем графиня проживает здесь.

    Женщина покачала головой.

    — Я широко и скандально известна в Венеции и как графиня Нарона, и как вдова вашего брата. На этот раз я предпочла поселиться инкогнито, взяв самое простое английское имя.

    Она вдруг смешалась.

    — Что со мной делается? Память стала изменять мне. Я забыла название набережной, теперь не помню, как назвалась сама!..

    Женщина поспешно увлекла спутника в вестибюль и, водя пальцем по списку жильцов, наконец отыскала нужное имя: «Миссис Джеймс».

    — Припомните его, когда придете завтра, — сказала она, — а моя голова тяжела. Спокойной ночи.

    Фрэнсис вернулся во дворец слегка ошарашенный. «То ли еще будет?» — раздумывал он.

    В его отсутствие события в гостинице приняли новый оборот. Слуга пригласил мистера Вествика зайти в контору, где его ждал управляющий, напустив на лицо серьезное и озабоченное выражение, как будто собирался сообщить нечто важное.

    До него, к сожалению, дошли сведения, что мистер Вествик, вкупе с остальными членами его семейства, открыл для себя таинственные источники неудобств в новой гостинице. Ему сказали по секрету о странном отвращении мистера Вествика к атмосфере в номере 13-А. Не вдаваясь в рассуждения, управляющий просит извинить его за самовольное решение не резервировать для мистера Вествика упомянутой комнаты, то есть аннулировать бывшую между ними прежде договоренность.

    Фрэнсис отвечал резко, раздраженный ультимативным тоном администратора.

    — Возможно, я и сам бы отказался ночевать в этой комнате, если бы моя просьба была в точности исполнена. Но теперь?.. Вы что же, хотите, чтобы я выехал из гостиницы?

    Управляющий понял ошибку и постарался ее исправить.

    — Конечно, нет, сэр! — вскричал он. — Персонал гостиницы употребит все силы, чтобы предоставить вам максимальные удобства для проживания. И мое самовольное решение вызвано именно такими соображениями. Репутация заведения нам дороже всего. Мы лишь хотим просить вас, сэр, сделать нам величайшее одолжение и не рассказывать никому о произошедшей с вами неприятности. Ваши французские друзья также обещали сохранить это обстоятельство в тайне.

    Фрэнсис принял извинения и отказался от намерения вселиться в номер 13-А.

    «Все хорошо, что хорошо кончается, — раздумывал он перед сном. — Теперь конец нелепому плану графини. И… тем лучше для графини!»

    На следующее утро мистер Вествик встал поздно. Справившись у портье о парижских коллегах, он узнал, что те ранним утром убыли в Милан. Проходя через вестибюль, Фрэнсис краем глаза заметил, как швейцар помечает мелом багаж новоприбывших туристов перед отправкой его в номера. Один чемодан, пестревший множеством этикеток заграничных отелей, привлек его внимание. Пожилой слуга как раз выводил на его крышке цифру 13-А.

    Фрэнсис остановился и взглянул на карточку, приклеенную сверху. Там значилось обычное английское имя: «Миссис Джеймс». Фрэнсис справился о приехавшей даме. Дама прибыла ранним утром, ответили ему, и находится сейчас в читальне. Заглянув в библиотеку, мистер Вествик застал там графиню.

    Она молча сидела в темном углу помещения, опустив голову и скрестив руки.

    — Да-да, — кивнула она нетерпеливо, прежде чем Фрэнсис заговорил с ней. — Я сочла за лучшее не ждать, опасаясь, что кто-либо другой захватит эту комнату, и въехала в нее.

    — Вы сняли ее надолго? — только испросил изумленный владелец театра.

    — Вы говорили, мисс Локвуд должна приехать через неделю. Я взяла номер на неделю.

    — Какое отношение это обстоятельство имеет к мисс Локвуд?

    — Очень большое. Она должна жить в этой комнате. Я освобожу помещение для нее.

    Фрэнсис сообразил, что в дело вновь замешивается мистика.

    — Неужели вы, образованная женщина, — воскликнул он, — разделяете взгляды горничной моей сестры? Чего вы хотите добиться, культивируя нелепые суеверия? Если я, мой брат и моя сестра не увидали ничего, то что может открыться мисс Локвуд? Она ведь даже не близкая родственница Монтберри. Она всего лишь наша двоюродная сестра!..

    — Она ближе сердцу умершего лорда Монтберри, чем все вы! — сурово возразила графиня. — До последнего дня жизни мой муж раскаивался, что покинул ее. И она увидит то, чего не смог увидеть никто из вас. Она должна занять эту комнату.

    Фрэнсис слушал, недоумевая.

    — Но вам, вам-то какая от всего этого польза? — воскликнул он наконец.

    — Моя польза требует от меня не вмешиваться ни во что! Моя польза побуждает меня собрать вещи и бежать из Венеции без оглядки и никогда более не встречать ни мисс Локвуд, ни кого-либо из вашей фамилии!

    — Что же мешает вам?

    Графиня метнула на него безумный взгляд.

    — Я знаю об этом не больше вашего! — вскричала она. — Чья-то воля, сильнее моей, влечет меня к гибели, наперекор мне самой!

    Она опустилась в кресло и слабо взмахнула рукой.

    — Оставьте меня, — глухо произнесла женщина. — Оставьте меня наедине с моими наваждениями.

    Фрэнсис ушел, твердо убежденный, что только что видел перед собой сумасшедшую. В этот день он больше не встречался с графиней. Ночь его прошла спокойно.

    На следующий день мистер Вествик встал пораньше и занял место в ресторации, намереваясь дождаться появления графини. Она вошла в зал как ни в чем не бывало, заказала завтрак и села за стол со скучающим выражением лица. Фрэнсис подошел к ней.

    — Не случилось ли чего с вами этой ночью? — спросил он после обмена приветствиями.

    — Ровным счетом ничего, — ответила графиня.

    — И вы спали так же хорошо, как всегда?

    — Совершенно так же, как обыкновенно. Вы получили почту? Нет ли известий о мисс Локвуд?

    — Почты не было. Известий никаких. А что вы, графиня? Вы все-таки остаетесь здесь? Ночь не изменила вашего решения?

    — Нисколько.

    Минутный проблеск одушевления, вызванный упоминанием об Агнессе, исчез из глаз графини. Она теперь глядела, говорила, завтракала, вытирала губы салфеткой, пользуясь механическим набором заученных движений, как человек, потерявший ко всему в жизни интерес и желающий, чтобы его оставили в покое.

    Днем Фрэнсис отправился по обыкновению всех туристов Венеции осматривать Тициана и Тинторетто. Вернувшись через несколько часов в гостиницу, он нашел у себя письмо от Генри, который звал его в Милан, ибо коллега-француз Фрэнсиса, содержавший театр в Париже, развил на миланских подмостках бурную деятельность, соблазняя ангажированную Фрэнсисом балерину нарушить контракт с ним и за более крупные гонорары осчастливить собой парижскую сцену.

    Сообщив брату столь очаровательную новость, Генри писал далее, что лорд и леди Монтберри, сопровождаемые детьми и Агнессой Локвуд, прибудут в Венецию через три дня.

    «Они ничего не знают о чертовщине, творящейся в гостинице, — писал Генри, — и по телеграфу заказали лучшие помещения. Думаю, не стоит пугать дам и детей рассказами о наших злоключениях. Нас будет так много на этот раз, что никакому привидению с нами не справиться. Я, разумеется, приеду встретить дорогих путешественников и вновь попытаю счастья поселиться в стенах дворца.

    Артур Нарвилль с молодой женой добрались до Трента, откуда в сопровождении родственников новобрачной отправятся в Венецию».

    Возмущенный поступком французского коллеги, Фрэнсис тотчас собрался в дорогу. Перед отъездом он побывал у администратора и с удовлетворением узнал, что телеграмма лорда Монтберри получена и комнаты уже приготовлены.

    — Я полагал, что членам нашего семейства въезд к вам теперь запрещен! — заметил он иронически.

    — Номер «Тринадцать-A» занят посторонней дамой, сэр, — в том же тоне, но с известной долей уважительности, отвечал управляющий, — так что опасности никакой, и я, как верный слуга компании, не имею права лишать гостиницу доходов.

    Фрэнсис кивнул и распрощался, не прибавив больше ни слова. Стыдно сознаться, но он чувствовал непреодолимое любопытство ко всей этой истории. Ему до чертиков хотелось знать, чем кончится посещение злополучной комнаты мисс Локвуд, как поведет себя далее «миссис Джеймс», которая семейству Монтберри отнюдь не была «посторонней». Но… будь что будет! «Миссис Джеймс» облекла его своим доверием. И мистер Вествик сел в гондолу, почти гордясь доверием «миссис Джеймс».

    Лорд Монтберри со спутниками прибыл в гостиницу в точно назначенное время.

    «Миссис Джеймс» из окна наблюдала картину приезда. Первым из гондолы выбрался милорд. Он подал руку супруге и помог ей вскарабкаться по довольно крутым ступеням. Затем его попечению были поручены трое детей. Последней в дверях каюты показалась Агнесса Локвуд. Она внимательно оглядела фасад здания. «Миссис Джеймс», наблюдая за девушкой в бинокль, отметила, что лицо ее было бледно.

    Глава XXIПравить

    Лорда и леди Монтберри встречала экономка гостиницы, управляющий отлучился по делам.

    Путешественникам в первом этаже дворца были отведены три комнаты: две спальни и гостиная. Удобные смежные меж собой помещения понравились вновь прибывшим постояльцам. В них решено было разместить милорда с миледи и младших детей. Комната же для Агнессы и Марианны, старшей дочери лорда, с которой мисс Локвуд обыкновенно жила во время путешествия, оказалась довольно удалена от покоев основной части семейства. Что поделать? Еще одна, смежная с гостиной, спальня была уже занята одинокой вдовой-англичанкой, Комнаты в другом конце коридора также были полны. Леди Монтберри напрасно выражала свое недовольство. Экономка вежливо, но твердо отвечала, что нельзя причинять неудобства другим жильцам, переселяя их с места на место по чьей-то прихоти. К тому же комната, отведенная для молодой мисс и девочки, хотя и находится на втором этаже, считается одной из лучших спален гостиницы и удовлетворит любой, даже самый взыскательный, вкус.

    Пожелав постояльцам приятного отдыха, экономка удалилась. Леди Монтберри приметила, что в продолжение разговора Агнесса сидела поодаль с отсутствующим видом, но совсем не интересуясь результатами переговоров с экономкой. Что случилось? Не приболела ли она? Нет, просто немного утомлена дорогой. Ничего страшного. Услышав о недомогании, лорд Монтберри предложил Агнессе выйти в город и немного развеяться, вдохнув глоток свежего вечернего воздуха Венеции. Агнесса с радостью приняла предложение.

    Они направились к площади Святого Марка, чтобы насладиться ветерком с лагуны. Агнесса впервые находилась в Венеции. Очарование единственного в мире города тысячи каналов произвело сильное впечатление на ее чувствительную натуру. Прошли условленные полчаса, и еще полчаса, прежде чем лорд Монтберри сумел напомнить девушке о семье, которая ожидает их к ужину.

    Возвращаясь во дворец, они не приметили дамы в глубоком трауре, прохаживающейся по открытому пространству площади, потому что шли придерживаясь колоннады и были увлечены беседой.

    Дама, напротив, завидев пару, вздрогнула, как будто узнав кого-то, и, с минуту поколебавшись, двинулась за ней следом.

    Леди Монтберри встретила припозднившихся гуляк в отличном настроении и рассказала им о том, что произошло в их отсутствие.

    Спустя десять минут после ухода милорда и Агнессы экономка принесла миледи записку от англичанки, занимающей смежную с их гостиной комнату, ту комнату, которую ее сиятельство напрасно старалась отхлопотать для Агнессы и Марианны. Назвавшись «миссис Джеймс», вежливая вдова поясняла, что узнала от экономки о возникших у леди Монтберри затруднениях с размещением домочадцев, и предлагала поменять свою спальню на комнату мисс Локвуд. Она проживает одна, писала миссис Джеймс, и ей абсолютно безразлично, на каком этаже ночевать, лишь бы помещение хорошо проветривалось и было удобным. Свои вещи она уже собрала и велела вынести, так что комната 13-А находится в полном распоряжении молодой мисс и девочки.

    — Я немедленно выразила желание повидаться с миссис Джеймс и поблагодарить ее за любезность, но оказалось, что она уже ушла на прогулку, не сообщив, когда ее ждать. Я написала миссис Джеймс несколько признательных слов, выразив надежду на будущее знакомство, а сама тут же велела спустить вниз ваши вещи, Агнесса. Вот теперь ступайте и убедитесь сами, не лучшую ли комнату гостиницы уступила вам эта добрая дама?!

    С этими словами леди Монтберри оставила мисс Локвуд, чтобы наскоро переодеться к обеду.

    Новая комната пришлась по душе девушке. В большом окне, выходившем на балкон, виднелся живописный канал. Фрески стен и потолка были искусно скопированы с грациозных рисунков Рафаэля. Массивный гардероб необычайных размеров таил столько отделений, что в них можно было разместить втрое больше платьев и нарядов, чем имела девушка.

    Дальний угол помещения в изголовье кровати занимала ниша с дверцей, выходившей на лестницу для служебных нужд.

    Агнесса переоделась и вышла в коридор, направляясь к гостиной. Ее остановила горничная.

    — Позвольте мне взять у вас ключ от комнаты, мисс, — сказала она. — Я приготовлю помещение на ночь и тут же принесу его вам.

    Меж тем некая дама, прогуливающаяся по второму этажу, внимательно наблюдала за этой сценой сквозь лестничные перила. Через некоторое время служанка с ведром в руках выскочила из комнаты на черный ход и удалилась, напевая. Как только она скрылась из виду, графиня, — стоит ли говорить, что это была именно она? — поспешно сбежала по лестнице, проникла в номер 13-А и спряталась в пустом отделении гардероба.

    Вернувшаяся служанка, закончив уборку, тщательно заперла служебный ход с внутренней стороны, а парадную дверь, когда вышла, — с наружной и отнесла ключи хозяйке.

    Путешественники принялись за поздний обед. Одна из девочек заметила, что на руке Агнессы отсутствуют часы. Не потеряла ли она их? Нет, скорее всего оставила, второпях переодеваясь, на туалетном столике.

    Агнесса, извинившись, вышла из-за стола. Леди Монтберри посоветовала ей тщательно проверить, хорошо ли заперта спальня. Воровство, милочка, знаете ли, у нас еще не совсем изжито.

    Девушка обнаружила часы там, где и ожидала; вспомнив совет миледи, подергала ручку служебной двери. Дверь была заперта. Агнесса покинула спальню, замкнув за собой главный вход.

    Как только она вышла, графиня выскользнула из тайника в пустую комнату. С минуту она переводила дыхание, потом подошла к двери, ведущей на черную лестницу. Некоторое время она прислушивалась к тому, что делается снаружи, и, убедившись, что за дверью царит полная тишина, открыла ее своим ключом. Осторожно выбравшись из спальни, графиня вновь замкнула дверь уже снаружи и на цыпочках удалилась.

    Генри Вествик прибыл из Милана, когда семейство Монтберри еще сидело за обеденным столом.

    Он подошел к Агнессе пожать руку, и лицо его выразило такую нескрываемую радость встречи, что девушка с удивлением ощутила в себе теплое чувство удовольствия, совсем не похожее на родственное. Взгляды их встретились на мгновенье, и Агнесса поняла, что молодой человек угадал ее душевное движение, таким счастливым блеском вспыхнули глаза юноши. Девушка неожиданно смутилась и постаралась скрыть волнение в обычных расспросах о родственниках, оставшихся в Милане.

    Присев к столу, Генри очень забавно описал метания брата Фрэнсиса от корыстолюбивой балерины — с одной стороны — к бессовестному коллеге-парижанину — с другой. Дело дошло до суда, который разрешил вопрос в пользу Фрэнсиса. Одержав победу, гордый мистер Вествик спешно ринулся в Лондон устраивать пошатнувшиеся дела театра. Его сестра отправилась с ним. Миссис Норбери просила общество извинить ее отсутствие на фамильном торжестве, ссылаясь на нездоровье. В ее годы путешествия утомительны, и она рада случаю отбыть на родину в сопровождении брата. В действительности же миссис Норбери была настолько расстроена кошмарами двух ночей, проведенных в Венецианском дворце, что решилась никогда более не ступать на итальянскую землю. Но Генри, естественно, об этом ни словом не обмолвился.

    Время в разговорах шло быстро, вечер сменился ночью, детей надо было укладывать спать.

    Агнесса поднялась из-за стола, чтобы уйти со старшей девочкой, и с удивлением заметила перемену в Генри. Он стал вдруг серьезен и, когда племянница пожелала ему спокойной ночи, озабоченно спросил:

    — Марианна, где ты будешь спать?

    Марианна, озадаченная вопросом, отвечала, что будет спать, как всегда, с мисс Локвуд в одной комнате.

    Не удовлетворившись ответом, Генри пожелал узнать, далеко ли их спальня находится от спален остальных членов семьи. Отвечая за ребенка и несколько недоумевая, Агнесса изложила Генри историю их вселения в гостиницу, упомянув о добром поступке миссис Джеймс.

    — Благодаря любезности этой дамы, Генри, все отлично устроилось, и мы с Марианной ночуем рядом со всеми, только за противоположной стеной гостиной.

    Генри ничего не ответил на это, но лицо его выразило непонятное неудовольствие. Он проводил их до дверей номера 13-А, пожелал спокойной ночи, подождал, пока барышни не вошли в роковую комнату, а потом вызвал в коридор брата.

    — Пойдем. Стивен, покурим на сон грядущий.

    Оставшись наедине с лордом Монтберри, Генри объяснил ему причину своих странных расспросов. Фрэнсис в Милане рассказал Генри о встрече с графиней Нароной и обо всем, что последовало за ней. Молодой человек коротко повторил его рассказ брату.

    — Я недоволен, — прибавил он, — отказом этой женщины от своей комнаты. Мне не хотелось бы пугать дам, посвящая их в подробности глупой истории, но все же не мог бы ты как-либо надоумить Агнессу покрепче запереть на ночь двери.

    Лорд Монтберри ответил, что такое предостережение уже сделала его жена, что на Агнессу можно положиться и она уж конечно побережет и себя, и свою маленькую подругу. Мистические же бредни графини Нароны чересчур театральны. Они, безусловно, забавны, но не заслуживают серьезного внимания.

    Пока мужчины курили на ступенях дворца, обсуждая неспешно различные вопросы подготовки торжественного обеда, в комнате 13-А произошло еще одно странное событие, участницей которого стала старшая дочь леди Монтберри.

    Маленькая Марианна готовилась лечь в постель. Став на колени, чтобы помолиться перед сном Богу, девочка подняла глаза и взглянула на потолок, вернее, на ту часть его, что находилась над изголовьем. Внезапно с криком ужаса девочка вскочила на ноги и бросилась к Агнессе. Указывая на небольшое темное пятнышко, выделяющееся на фоне белых резных панелей, она, трепеща, воскликнула:

    — Это кровь! Кровь! Уведите меня! Я не хочу здесь ночевать!

    Девочка была в жутком состоянии. Агнесса торопливо завернула ребенка в пеньюар и отнесла к матери.

    В гостиной обе женщины напрасно пытались успокоить дрожащую девочку. Впечатление, произведенное на юное, чувствительное воображение, не устранялось убеждениями. Марианна не могла объяснить причин обуявшего ее ужаса. Она не могла сказать, почему пятнышко на потолке показалось ей кровавым. Она знала только, что умрет от страха, если увидит его опять. Оставалось одно. Решили, что девочка проведет ночь с младшими сестрами и няней.

    Через полчаса Марианна спокойно спала, обняв сестру за шею. Леди Монтберри вернулась с Агнессой в ее спальню. Женщины внимательно осмотрели потолок. Пятнышко было крошечное, едва заметное. След небрежности маляра или просочившейся из верхнего помещения воды.

    — Право, не понимаю, почему Марианна так отреагировала на эту безделицу? — заметила миледи.

    — Я думаю, во всем виновата няня, — ответила Агнесса. — Она наверняка рассказала Марианне какую-нибудь жуткую историю. Простые люди не понимают, как опасно возбуждать воображение ребенка. Вам нужно утром побеседовать со старушкой.

    Леди Монтберри восхищенно оглядела комнату.

    — Не правда ли, здесь очень мило? — сказала она. — А вы не побоитесь спать в одиночку, Агнесса?

    Агнесса засмеялась.

    — Я так устала, — ответила она, — что предпочитаю проститься с вами тут, а не тащиться в гостиную.

    Леди Монтберри повернулась к выходу.

    — Я вижу, вещи ваши еще не разобраны, не забудьте запереть как следует дверь для прислуги.

    — Я уже проверяла ее, — ответила девушка. — Не могу ли я быть вам чем-нибудь полезна?

    — Нет, милая, благодарю вас. Мне так хочется спать, что я с удовольствием последую вашему примеру. Прощайте, Агнесса, желаю вам приятных снов в вашу первую венецианскую ночь.

    Глава XXIIПравить

    Заперев двери за миледи, Агнесса надела пеньюар и принялась разбирать багаж. Торопясь к обеду, она схватила первое попавшееся платье, а дорожный костюм бросила на постель. Теперь она раскрыла настежь дверцы гардероба и принялась развешивать свои наряды в одном из вместительных отделений внушительного представителя меблировки комнат прошлого столетия.

    Впрочем, вскоре это занятие ей надоело и девушка решила оставить его до утра. Душный южный ветер не стих и ночью. В комнате было жарко. Агнесса набросила шаль на плечи и, распахнув створки высокого окна, вышла на балкон.

    Ночь стояла пасмурная, ничего невозможно рассмотреть. Канал внизу казался черной пропастью, противоположные дома еле виднелись, как ряд черных теней, смутно выделявшихся на фоне беззвездного, безлунного неба. Изредка слышался предостерегающий окрик запоздалого гондольера, огибающего отдаленный угол канала, да плеск приближающихся весел указывал на то, что невидимые суденышки еще развозят по местам жительства нагулявшихся туристов. За исключением этих редких звуков ночь над Венецией была безмолвна, и тишина ее походила на бесстрастную тишину могилы.

    Облокотясь на перила, Агнесса рассеянно смотрела в черную пустоту. Мысли ее обратились к несчастному, который нарушил данное ей слово и умер в этом мрачном здании. Какая-то перемена происходила в девушке. Какая-то таинственная неведомая сила начинала влиять на нее. Впервые с тех пор, как она помнила себя, сострадание и сожаление оказались не единственными чувствами, возбуждаемыми в ней воспоминаниями о покойном Монтберри. Чувство оскорбленного достоинства, еще неведомое Агнессе, возникло в глубинах ее сознания. Она думала о своем унижении столь же гневно, как когда-то о Генри, давая ему отповедь за то, что он посмел в ее присутствии презрительно отозваться о своем старшем брате.

    Внезапный страх и сомнения охватили девушку. Она отпрянула от туманной бездны темных вод, как будто их таинственный мрак возбуждал в ней столь сильные не свойственные ей ощущения.

    Заперев окно, Агнесса сбросила шаль и зажгла каминную свечу, побуждаемая внезапным желанием.

    Веселый свет свечи, контрастируя с окружающим мраком, оживил девушку. Она, как ребенок, любовалась и не могла налюбоваться прихотливой игрой пламени.

    «Не пора ли спать?» — спрашивала себя Агнесса. Нет! Сонливость, одолевавшая ее полчаса назад, совсем прошла. Девушка принялась было снова разбирать вещи, но занятие ей быстро прискучило.

    Она присела к столу, взяла путеводитель.

    «Не прочесть ли мне что-нибудь о Венеции?»

    Но мысли ее далеко улетели от книжки, едва она перевернула титульный лист.

    Воображение ее было внезапно безраздельно заполнено образом Генри. Девушка вспоминала малейшие подробности событий этого вечера, связанные с ним. Молодой человек вдруг представился ей в самом достойном и привлекательном свете.

    Агнесса улыбалась. Радостный румянец проступал на ее лице, когда она с нежностью думала о скромности Генри, о его искренности, о беззаветной и почтительной преданности.

    Не разлука ли с ним являлась причиной постоянного уныния девушки во время путешествия? Не воспоминание ли о том, как сурово она обошлась с молодым человеком в Париже, пробуждало в светлом и здоровом существе ее приступы меланхолии?

    Вдруг осознав суть задаваемых себе вопросов и сердцем угадав ответ, заключающийся в них же, Агнесса вновь схватилась за книжку, напуганная необузданной свободой своих мыслей.

    Какие тайны искушения скрываются в пеньюаре женщины, когда она находится наедине с собой под покровом ночной темноты?

    Похоронив свое сердце в могиле лорда Монтберри, могла ли Агнесса думать о другом мужчине, о новой любви? Как это постыдно! Как недостойно ее!

    В третий раз Агнесса взялась листать путеводитель — напрасно!

    Бросив книгу, девушка в отчаянии принялась за единственное ей доступное теперь занятие — разборку вещей, решившись утомить себя беспощадно и обрести успокоение в уютной постели.

    Некоторое время она упорно продолжала однообразную работу — вынимала платья из чемодана, разворачивала их и перетаскивала в шкаф. Большие часы в передней, пробив полночь, напомнили девушке, что становится поздно. Она присела на минутку в кресло у постели, чтобы передохнуть.

    Тишина в доме неприятно поразила Агнессу. Неужели все уже спят? Конечно. И ей давно бы пора последовать общему примеру. С какой-то раздражительной, нервной торопливостью девушка встала и разделась.

    «Я потеряла два часа отдыха, — думала она, хмуро разглядывая себя в зеркале и закалывая волосы, — завтра я буду ни на что не годна!»

    Девушка зажгла ночник, погасив все свечи, кроме одной, которую перенесла на туалетный столик, стоявший в изголовье кровати с противоположной от кресла стороны. Положив туда же путеводитель и коробку спичек на случай, если захочется читать, Агнесса забралась в постель, задула свечу и положила голову на подушку.

    Занавеси постели были подобраны, чтобы дать свободный проход воздуху. Лежа на левом боку, отвернувшись от столика, девушка могла видеть кресло, освещаемое тусклым светом ночника. Кресло было обито ситцем. Большие аляповатые букеты роз разбегались в разные стороны по бледно-зеленому грунту. Агнесса старалась нагнать на себя дремоту, пересчитывая букеты. Два раза внимание ее было отвлечено от счета посторонними звуками. Один раз часы пробили половину первого, потом кто-то на верхнем этаже выкинул в коридор сапоги для чистки с тем варварским невниманием к покою окружающих, которым отличаются завсегдатаи гостиниц.

    В тишине, последовавшей за этим мимолетным беспокойством, Агнесса продолжала пересчитывать розы, счет все замедлялся. Скоро девушка запуталась в цифрах, начала было считать снова, потом прервалась, почувствовав, что веки ее закрываются, а голова опускается ниже, ниже — тихо вздохнула, — и заснула.

    Как долго длился первый сон, девушка не знала. После она вспоминала, что проснулась внезапно.

    Все ее физические способности и чувства, так сказать, одним прыжком перемахнули границу между оцепенением и сознанием. Сама не зная почему, она вдруг села на постели и прислушалась. Голова Агнессы кружилась, сердце бешено колотилось. Одно ничтожное событие произошло за то время, пока она спала: погас ночник. Комната была погружена в кромешную тьму.

    Девушка потянулась за спичками и замерла, нашарив коробок. Странное смятение охватило ее. Она не спешила зажечь огонь. Окружающая темнота была ей почти приятна.

    Мысли ее между тем текли спокойно. Она задавалась вопросом, что же могло ее разбудить? Что так потрясло ее нервы? Приснилось что-то? Но девушка ничего не видела во сне, точнее сказать, ничего не помнила.

    Темнота начинала тяготить Агнессу. Она чиркнула спичкой и зажгла свечу.

    Мягкий свет залил комнату. Девушка отвернулась от столика, и холод внезапного ужаса ледяной рукой сдавил ее сердце.

    Она была в комнате не одна.

    В кресле у кровати сидела женщина. Голова ее была откинута, лицо обращено к потолку, глаза закрыты.

    В первое мгновение Агнесса лишилась дара речи.

    Текли минуты. Женщина не шевелилась. Девушка, несколько оправившись от испуга, наклонилась и пристально вгляделась в незваную гостью. Крик изумления вырвался из ее груди.

    Агнесса узнала вдову покойного лорда Монтберри.

    Мужество тотчас вернулось к девушке. Чувство естественного негодования закипело в ее крови.

    — Проснитесь! — вскричала она. — Как вы смели войти сюда? Уходите, или я позову на помощь!

    Девушка возвысила голос, но слова ее не возымели действия. Наклонившись с кровати, Агнесса храбро ухватила графиню за плечи и сильно встряхнула.

    Бесполезно.

    Женщина продолжала лежать в оцепенении, похожем на смерть. Но только похожем. Графиня была жива. Из груди ее временами вырывалось хриплое дыхание — глубокое, тяжелое. Иногда женщина свирепо скрежетала зубами. Пот крупными каплями выступал на ее лбу. Видела ли она страшный сон? Или медитировала, вступая в связь с кем-то неведомым, находящимся здесь, в этой комнате?

    Ситуация становилась невыносимой. Агнесса решила вызвать дежурную прислугу. Ручка сигнального колокольчика находилась возле журнального столика. Все еще не отводя глаз от графини, Агнесса попыталась нашарить ее рукой.

    Неудача.

    Девушка медленно спиной подвинулась к изголовью кровати. Затем она осторожно повернулась и протянула руку к сигнальной рукоятке. Неясное чувство тревоги заставило ее поднять глаза. В туже секунду тело Агнессы обмякло, рука бессильно опустилась, и девушка, судорожно втянув в себя воздух, рухнула на подушки.

    Что же могло так поразить ее?

    Девушка обнаружила в комнате еще одного незваного гостя.

    Прямо над Агнессой между полом и потолком в освещенном прыгающим пламенем свечи пространстве висела человеческая голова. Шея головы была ровно и аккуратно перерублена, как на гильотине. Ничто в помещении не предвещало ее появления. Она возникла над постелью девушки бесшумно и внезапно. А в комнате ничего не переменилось.

    Все так же безмолвно корчилась в кресле женская фигура. Так же бесстрастно затягивала широкие стекла окна черным бархатом венецианская ночь. И вещи спальни находились на своих местах. Журнальный столик, свеча, небрежно брошенный путеводитель. Коробка спичек. Ничего необычного. Ничего сверхъестественного.

    Но к предметам интерьера комнаты добавился еще один. Невыразимо ужасный.

    В желтом пламени свечи Агнесса ясно видела голову, висевшую над ней. Не в силах пошевелиться, она разглядывала ее с каким-то мучительным, почти болезненным любопытством.

    Плоть головы усохла. Кожа, сморщенная и вялая, была темного цвета, как у египетских мумий. Блеклые остатки бакенбард, покрывавших впадины щек, и нитка усов над верхней губой позволяли предположить, что когда-то голова принадлежала мужчине. Но смерть и время сделали свое дело. Темные веки были опущены. Волосы черепа свалялись, и в них местами проглядывали проплешины, словно от ожогов. Посиневшие губы обнажали двойной ряд зубов в жуткой усмешке.

    Висевшая неподвижно голова вдруг вздрогнула и стала медленно опускаться. В комнате распространился отвратительный двойной запах, вызвавший некогда дурноту у Фрэнсиса Вествика.

    Ниже, ниже подвигалось кошмарное видение, пока не замерло в некоей точке. Ужасное лицо остановилось над запрокинутым лицом графини.

    Наступила пауза. Затем легкое движение нарушило суровое спокойствие маски мертвеца. Темные веки медленно раскрылись. Обнаружились глаза, лоснившиеся тусклым мраком смерти, — они устремили свой страшный взор на женщину в кресле.

    Агнесса видела этот взор, видела, как женщина медленно поднялась навстречу ему, словно повинуясь грозному приказу… Тут сознание девушки помутилось, и все исчезло.

    Следующими впечатлениями Агнессы были — яркий солнечный свет, врывавшийся в распахнутое окно, дружелюбный взгляд леди Монтберри и детские изумленные личики в дверном проеме.

    Глава XXIIIПравить

    — …Ты имеешь влияние на Агнессу, Генри. Постарайся воззвать к ее благоразумию. Не из чего поднимать такой шум. Горничная моей жены постучалась к ней в дверь рано утром с чашкой чаю. Не получив ответа, она толкнулась с черного хода, нашла его незапертым и обнаружила Агнессу на постели в глубоком обмороке. С помощью жены девушку привели в чувство, она и рассказала эту нелепую историю, которую я сейчас повторил тебе. Друг мой, ты должен понимать, что бедняжка утомлена длительным путешествием, нервы ее расстроены, и во сне ей могло привидеться черт-те что. Однако она упорствует в своем безумии. Не думай, что я был с ней строг! Все, что только можно сделать ей в угождение, я сделал. Я написал к графине, именуя ее, конечно, подложным именем, с просьбой вновь разменяться комнатами. Подлая баба естественно ответила решительным отказом. Нужно замять скандал, Генри! Подумай, что станут говорить о нас в обществе, если выплывет наружу эта история с дурно пахнущими призраками?! В гостинице никто не должен ничего знать! И так уж о нас ходит достаточно сплетен. В этой ситуации нам нельзя ни съехать, ни отказаться от комнаты. Я сам переночую в ней оставшиеся две ночи, оставив мисс Локвуд попечению супруги. И это все, наконец, что я могу сделать! Я уговаривал Агнессу, я рассказал ей о вздорной встрече Фрэнсиса с нашей, чертом нам посланной, свояченицей! Она отказывается что-либо понимать! Я исчерпался! Я в полном отчаянии! Ступай к ней, Генри! Ступай — и постарайся ее успокоить!..

    Такими словами его сиятельство заключил тираду и шумно вздохнул.

    Генри нашел Агнессу в гостиной. Девушка была явно взволнована. Глаза ее лихорадочно блестели.

    — Если вы пришли сюда по наущению вашего брата, — воскликнула она, вместо приветствия, — избавьте себя от труда! Я не нуждаюсь в благоразумных увещеваниях. Я нуждаюсь в помощи друга, который верил бы мне.

    — Я ваш друг, Агнесса, — спокойно ответил Генри. — И вы это знаете.

    — Вы верите, что ночное происшествие не было бредом моего больного рассудка?

    — Я знаю, Агнесса, что вы не обманываетесь на этот счет, по крайней мере, в одном отношении.

    — В каком?

    — В отношении присутствия у вашей постели графини.

    Девушка прервала его.

    — Почему я только сегодня узнала, что графиня и миссис Джеймс — одно лицо? Почему мне не сказали об этом вчера?

    — Вы забываете, что согласились на перемену комнат прежде, чем я приехал в Венецию, — ответил Генри. — Да, я чувствовал сильное искушение рассказать вам обо всем, но вы с племянницей были уже устроены на ночь, и мне не хотелось пугать вас. Брат заверил меня, что запоры на ваших дверях крепки, я счел за лучшее дождаться утра, и, видимо, был не прав… Как проникли люди, или призраки, в вашу спальню, я сказать не могу. Могу лишь заверить, что ночью вас действительно навестила графиня. Об этом я знаю точно с ее слов.

    — С ее слов? — повторила Агнесса. — Вы виделись с ней?

    — Да, десять минут назад.

    — Что она делала?

    — Прилежно писала. И не оторвала глаз от бумаги, пока я не произнес ваше имя.

    — Она вспомнила меня?

    — С некоторым трудом. И когда припомнила, мне долгое время пришлось ее убеждать, что я пришел от вашего имени. Наконец она разговорилась. Она подтвердила, что поселила вас в эту комнату из мистических соображений, в которых однажды призналась Фрэнсису. Она подтвердила, что сегодня ночью сидела у вашей постели, чтобы «постичь то, что откроется ей», — так она выразилась. Я пытался выведать у графини, как ей удалось пробраться в номер. К несчастью, рукопись, валявшаяся на столе, опять бросилась ей в глаза. Графиня вернулась к своему занятию. «Барону нужны деньги, я должна продолжать пьесу», — вот все, чего можно было от нее добиться. Могу сказать, что я заметил в этой несчастной женщине явные перемены к худшему. Рассудок ее очевидно расстроен. Доказательством служит хотя бы то, что она говорила о бароне как о живом человеке. Фрэнсиса она уверяла, что брат ее умер от болезни. И это правда. Консул Соединенных Штатов в Милане показывал нам извещение о смерти барона, опубликованное в одной из американских газет. Насколько я мог понять, остатки здравого смысла, еще сохранившиеся в графине, поглощены нелепой идеей — созданием пьесы для театра Фрэнсиса. Брат признался, что подал ей надежду получить хорошие деньги таким образом — в шутку, разумеется. Мне кажется — он поступил дурно. Согласны ли вы со мной?

    Агнесса, казалось, уже не слышала его. Она вдруг поднялась с кресла.

    — Сделайте мне одолжение, Генри, — сказала она. — Проводите меня к графине.

    Генри заколебался.

    — Достаточно ли вы оправились после потрясения? — спросил он.

    Девушка задрожала. Румянец сбежал с ее щек. Лицо сделалось мертвенно-бледным.

    — Вы знаете, что мне довелось увидеть этой ночью? — спросила она чуть слышно.

    — Не думайте об этом! — перебил Генри. — Не волнуйте себя понапрасну!

    — Я не могу не думать! — воскликнула девушка. — Мое сознание изнемогает под бременем ужасных вопросов! На кого походило кошмарное видение? На Феррари? Или?.. — Агнесса затрепетала. — Графиня все знает. Я должна ее видеть, — продолжала она горячо. — Проводите меня к ней, Генри, пока мне не изменило мужество!

    Генри внимательно посмотрел на девушку.

    — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Чем скорее вы с ней увидитесь, тем лучше. Только… Вы помните вашу лондонскую встречу? Помните слова графини о вашей власти над ней?

    — Помню. Но зачем вы напоминаете мне об этом?

    — Вот по какой причине. Мне кажется, есть все основания опасаться, что рассудок графини придет вскоре в полное расстройство. И тогда она вряд ли вспомнит о том, что вы в ее воображении являлись когда-то ангелом возмездия и она должна всецело вам подчиняться. Употребите же сейчас вашу мистическую власть над ней, чтобы пролить свет на интересующие вас вопросы, ибо потом будет поздно!..

    Агнесса молча взяла молодого человека за руку и повела к двери.

    Они поднялись на второй этаж и, постучавшись, вошли в комнату графини.

    Молодые люди нашли графиню за письменным столом. Она с трудом оторвала взгляд от бумаг и устремила его на вошедших. Прошло несколько томительных минут, прежде чем в черных глазах графини появились проблески сознания. Казалось, женщина делает гигантские усилия, чтобы сосредоточиться. Наконец ей это удалось. Графиня узнала девушку. Перо выпало из ее рук.

    — Разве час пробил? — спросила она хриплым, исполненным ужаса шепотом. — Дайте мне отсрочку, я еще не кончила моей работы.

    Женщина упала на колени и протянула к Агнессе сложенные в мольбе руки. Девушка не оправилась еще от ночного потрясения выходка графини совсем выбила ее из колеи. Она застыла в оцепенении, не зная, что сказать и как поступить дальше.

    — Говорите же! Спрашивайте, пока есть возможность! — шепнул ей Генри. — Взгляните, безумство опять находит на нее.

    Агнесса собралась с духом.

    — Выбыли ночью у меня… — начала она слабым голосом.

    Задрожав при первых звуках ее голоса, графиня вскинула руки над головой, сцепила пальцы и стала ломать их с тихими стонами, качаясь из стороны в сторону. Агнесса отпрянула и повернулась, чтобы уйти, не в силах выносить жуткого зрелища! Генри остановил ее.

    — Попробуйте еще раз! Теперь или никогда!

    Агнесса, сделав усилие, повиновалась.

    — Я ночевала в комнате, которую вы мне уступили, — произнесла она глухо. — Я видела…

    Графиня внезапно вскочила с колен.

    — Оставьте! — закричала она. — О! Господи Иисусе Христе! Святая Дева Мария! Неужели мне интересно слышать, что вы там видели? Неужели вы думаете, что я не понимаю сама, что все это значит? Соображайте сами, мисс! Допросите вашу душу! Уверены ли вы, что час возмездия пробил? Готовы ли вы следовать за мной сквозь преступления прошлого к тайнам погибшего?

    Женщина, не ожидая ответа, бросилась к письменному столу. Глаза ее сверкали, движения стали гибки и энергичны. Казалось, она вновь обрела себя. Внезапная вспышка длилась несколько мгновений. Затем пыл графини угас, тело поникло, как будто из него вынули стержень, глаза потухли.

    Она вздохнула и отперла шкатулку бюро. Пергаментный лист, извлеченный из инкрустированного искусным мастером ящичка, был испещрен блеклыми буквами. Обрывки шелковых ниток указывали на то, что документ был вырван из какой-то старинной книги.

    — Вы читаете по-итальянски? — спросила графиня, подавая пергамент Агнессе.

    Девушка молча наклонила голову.

    — Этот лист вырван из древней книги, содержавшейся в библиотеке дворца, когда он еще был дворцом, — сказала графиня. — Кто его вырвал и когда, нам нет надобности знать. А для чего он вырван, вы можете узнать сами, если хотите. Начните с пятой строки сверху.

    Агнесса почувствовала необходимость успокоиться.

    — Дайте мне стул, — попросила она Генри. — Я попробую в этом разобраться.

    Генри, выполнив просьбу девушки, встал за ее спиной и, глядя через плечо, стал помогать ей разбирать написанное. Текст пергамента в переводе на английский язык гласил следующее:

    «Итак, я закончил литературное описание первого этажа дворца. По желанию моего милостивого и благородного покровителя, перехожу на второй этаж и продолжаю составлять каталог картин, скульптур и других предметов искусства, там размещенных.

    Позвольте мне начать с угловой комнаты западного крыла здания, называемой „комнатой кариатид“ из-за статуй, поддерживающих обогревающий помещение камин. Это сооружение установлено во дворце сравнительно недавно и в полной мере отвечает извращенным вкусам прошлого столетия. Все же камин представляет некоторый интерес. Он скрывает искусно сделанный тайник, расположенный в этажном перекрытии между полом описываемой комнаты и потолком нижнего помещения. Тайник устроен в тяжелые дни последнего периода венецианской инквизиции. По слухам, он спас одного из предков моего милостивого патрона, преследуемого страшным трибуналом.

    Механизм этого любопытного устройства поддерживается в порядке по сей день, как свидетельство редкостного искусства мастеров прошлого. Мой господин удостоил меня чести быть посвященным в секрет управления тайником, который я, с его позволения, хочу передать любознательным потомкам.

    Стоя лицом к камину, положите руку на лоб кариатиды, которая находится слева от вас, и произведите резкий толчок. Этим вы приведете в движение рычаги, скрытые в стене, которые заставят повернуться каменную плиту, и в полу откроется углубление, способное вместить взрослого человека. Способ обратного действия также прост. Возьмите обеими руками фигуру за виски и потяните на себя. Плита примет прежнее положение».

    — Далее читать не нужно, — сказала графиня, отбирая лист, — постарайтесь запомнить прочитанное.

    Она уложила пергамент в шкатулку и вновь заперла ее.

    — Пойдемте! Вы сами увидите, что насмешливый француз называл «началом конца».

    Агнесса не могла встать. Тело ее сотрясала дрожь. Генри подал девушке руку.

    — Не бойтесь, — шепнул молодой человек. — Я с вами.

    Графиня провела Агнессу и Генри по западному коридору и остановилась у комнаты под тридцать восьмым номером, комнаты, в которой когда-то проживал барон Ривер и которая находилась над спальней, где умер лорд Монтберри. Последние два дня помещение пустовало. Отсутствие багажа, когда отворили дверь, показывало, что и сегодня она была не снята.

    — Видите? — спросила графиня, указывая на статуи, поддерживающие камин. — Вы знаете, что делать. Заслуживаю ли я того, чтобы правосудие было соединено с милосердием? Дайте же мне еще несколько часов. Барону нужны деньги, и я должна продолжать работу.

    Она бессмысленно улыбнулась и сделала кистью правой руки движение, имитирующее движение кисти пишущего человека. Усилие сосредоточиваться на иных вещах, чем постоянная нужда в деньгах, и смутная надежда на получение прибыли от еще не оконченной пьесы, видимо, истощили всю ее энергию. Графиня сгорбившись побрела к выходу и, обернувшись в дверях, сказала:

    — Не бойтесь, мисс, я не сбегу. Там, где окажетесь вы, окажусь и я, пока не наступит конец.

    Она потухшим взором обвела комнату и, шаркая по-старушечьи ногами, удалилась.

    Глава XXIVПравить

    Агнесса и Генри остались одни в «комнате кариатид».

    Человек, делавший описание дворца, — вероятно, бедный писатель или художник, — верно указал на художественное убожество камина. Дурной вкус выказывался в его огромных, аляповатых формах, части его были несоразмерны, линии — несуразны.

    Это сооружение, однако, приводило в восхищение многих нынешних путешественников всех сословий, отчасти из-за его внушительных объемов, отчасти из-за мощных пластов и плит разноцветного мрамора, которыми архитектор не поскупился оснастить свое творение. Фотоснимки камина были выставлены во всех публичных комнатах гостиницы и продавались в большом количестве американцам и англичанам.

    Генри подвел Агнессу к левой фигуре.

    — Попробовать мне? — спросил он. — Или вы проделаете этот фокус сами?

    Агнесса выдернула руку и отбежала к выходу из комнаты.

    — Я не могу даже глядеть! — воскликнула она. — Меня пугает его каменное лицо!

    Генри положил ладонь на лоб фигуры.

    — Что может быть страшного в условно-классическом стиле? — шутливо спросил он.

    Прежде чем он успел сделать движение, девушка отворила дверь.

    — Подождите, пока я уйду! — крикнула она. — Одна мысль о том, что вы можете там найти, ужасает меня!

    Переступая порог, Агнесса оглянулась.

    — Я не совсем покину вас! Я буду ожидать снаружи.

    И она захлопнула дверь.

    Оставшись один, Генри вновь поднес руку к бесстрастному лицу кариатиды. И вновь был остановлен в своем намерении"

    В коридоре раздался шум веселых шагов, смех, возня.

    — Милейшая Агнесса, как я рада вас видеть! — воскликнул женский голос.

    Мужской голос, раздавшийся вслед за женским, также приветствовал мисс Локвуд. Третий голос, в котором Генри узнал баритон управляющего, приказывал прислуге проводить дам и мужчин в номера, расположенные в дальнем конце коридора.

    — Впрочем, — продолжал управляющий, — если вам еще будут нужны помещения, я могу предложить вам совершенно замечательную комнату!

    Генри услышал приближающиеся шаги, дверь распахнулась, и управляющийся оказался лицом к лицу с молодым человеком.

    — Вот приятный сюрприз, сэр! — весело воскликнул администратор. — Вижу, вы любуетесь знаменитым камином! Могу я спросить вас, как вы чувствуете себя в гостинице на этот раз? Не лишают ли вас опять аппетита сверхъестественные силы?

    — Сверхъестественные силы пощадили меня на этот раз, — ответил Генри, досадуя на фамильярный тон служащего, — однако у них теперь есть выбор. Давно ли вы вернулись? — переменил он тему разговора.

    — Только что, сэр! Я имел счастье ехать в одном поезде с вашими друзьями и совершенно ими очарован! Сейчас они осматривают комнаты в другом крыле здания, но вернутся, если им понадобится еще один номер.

    Это известие укрепило Генри в намерении осмотреть тайник прежде, чем ему помешают. Он с некоторым раздражением посмотрел на докучливого администратора, не зная, как от него отделаться. И тут в голову ему пришла мысль, что если в тайнике действительно находится нечто необычное или страшное, то хорошо бы ему иметь рядом на этот случай свидетеля, чтобы впоследствии не быть обвиненным в подлоге или пустословии. Ничего не подозревающий ревнитель дивидендов Венецианского Акционерного Общества как нельзя лучше подходил для этой роли.

    Генри вновь повернулся к скульптуре.

    — Очень рад приезду моих друзей! — воскликнул он с деланной веселостью. — Но, прежде чем пожать им руки, позвольте задать вам вопрос об этом произведении искусства. Ведь это его снимки продаются в холле?

    — Да, мистер Вествик.

    — Полагаете ли вы, что этот камин так прочен, как кажется? — продолжал Генри. — Когда вы вошли, я как раз спрашивал себя, не отходит ли эта фигура от стены?

    Он в третий раз положил руку на лоб кариатиды.

    — На мой взгляд, она стоит не совсем перпендикулярно. И, сдается мне, даже покачивается.

    С этими словами Генри нажал на голову статуи.

    Странные бряцающие звуки раздались в пространстве пустой комнаты. Плита возле самых ног управляющего со скрежетом повернулась, обнаружилось темное продолговатое углубление. В тот же миг помещение наполнил отвратительный удушливый запах, уже знакомый некоторым героям нашего повествования.

    Управляющий несколько секунд изумленно глядел себе под ноги, потом отскочил с грацией испуганного слоненка.

    — Боже мой, мистер Вествик! — воскликнул он. — Что все это значит?

    Памятуя о событиях прошлой ночи, Генри решил не раскрывать своих карт.

    — Я удивлен так же, как и вы! — ответил он.

    — Подождите минутку, сэр, — вскричал администратор, — я должен предупредить господ, чтобы они пока не входили!

    Он торопливо выскочил в коридор, не забыв прикрыть за собой дверь.

    Генри, отворив окно, ожидал, с наслаждением вдыхая чистый воздух. Предчувствие надвигающейся опасности впервые коснулось его сознания. Он еще тверже укрепился в намерении не делать ни шагу без стороннего свидетеля.

    Управляющий вернулся с восковой свечой, которую зажег, едва войдя в комнату.

    — Теперь можно не бояться, что нам помешают, — сказал он, отдуваясь. — Будьте так добры, мистер Вествик, подержите свечу. Это мое дело разобраться в том, что же означает эта чертовщина!

    Генри взял свечу. Мужчины заглянули во впадину и при тусклом мерцающем свете плохо разгоревшегося пламени заметили на дне ее какой-то темный предмет.

    — Мне кажется, я смогу достать эту штуку, если лягу и запущу туда руки, — сказал управляющий.

    Он встал на колени, но заколебался.

    — Будьте добры, сэр, — сказал он, — подайте мне перчатки. Они лежат в шляпе на стуле позади вас.

    Генри выполнил просьбу.

    — Неприятно все-таки, — извиняющимся тоном произнес управляющий, натягивая перчатку на правую руку. — Кто знает, что там валяется и с каких пор!

    Он растянулся на полу во всю длину и принялся за дело, пыхтя от напряжения.

    — Не могу сказать, что именно я подцепил, но подцепил что-то.

    Приподнявшись на локте, администратор вытащил руку.

    В ту же секунду он вскочил, издав жуткий вопль.

    Человеческая голова, глухо стукнувшись о камень, покатилась к ногам Генри.

    Мужчины онемели от ужаса. Несколько времени они стояли в полном оцепенении. Управляющий пришел в себя первым.

    — Ради Бога, заприте дверь, — хрипло прошептал он. — Кто-нибудь мог меня слышать!

    Генри машинально пошел к двери. Положив руку на ключ, он оглянулся на страшный предмет, извлеченный из глубин этажного перекрытия. Не было никакой возможности разобрать искаженные черты и найти в них сходство с кем-либо из знакомых ему людей. Смерть и время сделали свое дело. А между тем он чувствовал сомнение и тревогу, и чувства эти терзали его душу. Вопрос, мучивший Агнессу, достался теперь и ему. Теперь он спрашивал себя: «Кто? Кто стал жертвой страшного преступления? Кто здесь? Феррари? Или?..» Он дрожал, как дрожала Агнесса. Агнесса! Самое дорогое из всех женских имен теперь приводило его в трепет. Что скажет он ей? Какие последствия повлечет за собой отвратительное открытие?

    За дверью было тихо.

    Меж тем управляющий оправился настолько, что мысли его вновь стремительно заработали. И направлены они были в одну сторону, в сторону обережения интересов гостиницы. Он подошел к молодому человеку и заговорил беспокойным тоном:

    — Если происшедшее сделается известно публике, закрытие гостиницы и разорение Общества неизбежны! Я уверен в этом! Могу ли я надеяться на ваше молчание, сэр?

    — Вы, конечно, можете на меня положиться, — помолчав, ответил Генри. — Но всякое молчание имеет свои границы. Особенно в таком случае, как наш.

    Управляющий понял, что Генри имеет в виду обязательства, которые должны исполнять по отношению к обществу все порядочные люди.

    — Я сейчас найду возможность, — сказал он, — секретно вывести останки из дома и сам передам их полицейским властям. Угодно ли вам покинуть комнату вместе со мной? Или вы согласитесь остаться здесь и помочь мне, когда я вернусь?

    В конце коридора послышались голоса веселой компании туристов. Генри тотчас согласился остаться в комнате. Он боялся встречи с Агнессой и хотел отдалить ее, насколько возможно.

    Управляющий выскользнул за дверь. Генри поспешно повернул ключ в замочной скважине и прислушался. По голосам он понял, что администратора все-таки заметили и перехватили в районе парадной лестницы. И пока страшная драма разыгрывалась по одну сторону двери, смех, шутки, споры о достоинствах итальянской и французской стряпни, игривые вопросы о наличии развлечений в Венеции звучали с другой. Мало-помалу звуки веселья стихали. Туристы, составив планы развлечений, выбирались из гостиницы, и минут через пять-десять воцарилась тишина.

    Генри подошел к окну, думая взбодрить себя великолепным видом, но чарующие прежде картины каналов и зданий показались ему скучными. Болезненное любопытство заставило его вернуться к камину. Мертвая голова притягивала и ужасала.

    Явь ли все происходящее? Или кошмарный нескончаемый сон? Только теперь молодой человек понял, какие душевные муки выпали на долю Агнессы, когда она в одиночестве несла свой страшный груз, окруженная толпой доброжелательных, но не склонных верить «вздорным бредням» людей. Что говорить, и сам он находился в их числе.

    Неожиданно солнечный луч проник сквозь распахнутое окно в комнату, и Генри заметил, как на полу рядом с жуткими останками что-то блеснуло. Преодолевая отвращение, он наклонился и увидел тонкую золотую пластинку с тремя искусственными зубами, которая, вероятно, выскочила из челюсти мертвеца, когда голова, выпав из рук управляющего, ударилась об пол.

    Генри мгновенно осознал значительность своей находки. В этой маленькой детали заключалась возможность определить личность бывшего хозяина скорбных останков, точно установить имя жертвы бесчеловечного преступления.

    Молодой человек на мгновение задумался. Что, если он никому пока не станет сообщать о своем открытии и предоставит событиям развиваться своим чередом? Мало ли что может произойти в дальнейшем. Пусть следствие или его величество случай испробуют все свои силы, чтобы внести ясность в создавшуюся ситуацию! Графиня знает многое. Но приступы умопомрачения накатывают на нее все чаще, и вскоре, вероятнее всего, ее рассудок отвратится от забот реальной жизни. И тогда оборвется последняя ниточка, с помощью которой можно было бы размотать весь клубок таинственных происшествий и узнать наконец разгадку роковых событий, происходивших под крышей Венецианского дворца. И в этом случае находка Генри может стать последней и единственной опорой на пути к достижению истины.

    Руководствуясь такими размышлениями, молодой человек поднял пластинку, завернул ее в носовой платок и спрятал в карман.

    Он вновь подошел к окну. Одиночество начинало тяготить Генри. На душе у него было тоскливо и тревожно.

    Тихий стук в двери заставил его встрепенуться.

    — Кто там?

    Голос Агнессы произнес:

    — Это я, Генри. Не хотите ли вы мне что-нибудь сказать?

    Генри смутился и едва смог ответить:

    — Не теперь, Агнесса. Простите, что не отворяю вам дверь. Мы поговорим после.

    Нежный, печальный голос раздался опять:

    — Не оставляйте меня одну, друг мой. Я не могу вернуться к счастливым людям, которые сидят там, внизу.

    Мог ли молодой человек устоять против этой просьбы?

    Он услышал вздох девушки, услышал шелест ее платья и сделал то, чего так боялся полчаса назад — вышел ей навстречу.

    Агнесса подошла к Генри и дрожащей рукой указала на запертую дверь.

    — Неужели там все так ужасно? — спросила она слабым голосом.

    Генри привлек ее к себе, чтобы поддержать. Агнесса глядела на него с надеждой и страхом. Ее взгляд вселил новые силы в молодого человека. В голове его мелькнула свежая идея.

    — Вы скоро узнаете обо всем, — медленно произнес он, — но сначала наденьте плащ, шляпку и пойдемте со мной.

    — Конечно, Генри, — ответила девушка, — но объясните, куда и зачем.

    Генри ответил прямо.

    — Я хочу прежде всего успокоить и вас и себя, выяснив все о смерти лорда Монтберри. Мы посетим доктора, который его лечил, и консула, который проводил его в могилу.

    Глаза девушки признательно вспыхнули.

    — Как вы хорошо меня понимаете! — только и сказала она.

    В эту минуту к ним подошел управляющий. Он вопросительно посмотрел на Генри.

    Генри отдал ему ключ от тридцать восьмого номера и велел прислуге кликнуть гондолу.

    — Вы уезжаете? — удивился управляющий.

    — На поиски улик, — шепнул Генри. И прибавил: — Если что-либо понадобится властям, я вернусь через час.

    Глава XXVПравить

    День сменился вечером. Лорд Монтберри и общество, сопровождавшее новобрачных, уехали в оперу. Агнесса, ссылаясь на усталость, осталась в гостинице. Проводив родственников и друзей в театр, Генри ускользнул от них после первого акта и вернулся к девушке.

    — Обдумали ли вы мои слова, Агнесса? — спросил он, входя в гостиную и садясь рядом с ней. — Согласны ли вы, что одно ужасное сомнение, тяготившее нас обоих, наконец-то разрешено?

    Агнесса грустно покачала головой.

    — Хотела бы я согласиться с вами, Генри. Хотела бы я сказать по совести, что сердце мое успокоилось.

    Такой ответ из уст возлюбленной привел бы в отчаяние многих. Терпение Генри, когда речь шла об Агнессе, могло выдержать все.

    — Если вы припомните, что случилось с нами сегодня, вы должны согласиться, что свидетельства наших собеседников были весьма убедительны. Вспомните слова доктора Бруно: «После тридцатилетней медицинской практики неужели вы думаете, что я могу ошибиться в симптомах, указывающих на смерть от воспаления бронхов?» На это нечего возразить. А разве можно сомневаться в рассказе консула? Он приехал во дворец предложить свои услуги, прослышав о смерти лорда Монтберри, в то время когда гроб уже стоял в доме. Он сам видел, как в него уложили тело и заколотили крышку. Показания священника также неоспоримы. Он оставался в комнате, где стоял гроб, и читал молитвы по усопшему, пока гроб не вынесли из дворца. Опираясь на вышесказанное, мы можем заключить, что лорд Монтберри умер своей смертью и действительно похоронен в земле Венеции. Нам осталось только одно — узнать, принадлежат ли найденные мною останки пропавшему курьеру или нет. Верно ли я изложил?

    Агнесса кивнула.

    — Что же мешает вам успокоиться?

    Логика рассуждений молодого человека была несокрушимой. Агнесса принимала ее рассудком, но отторгала сердцем.

    — Послушайте меня, Генри, — заговорила она, — мне не дают покоя события прошлой ночи. Вы упрекаете меня в мистике, в суевериях. Я не согласна с вами. Вспомните, чем мы были друг для друга с вашим братом. Мы не были близки физически, но мы любили друг друга. И, памятуя об этом, я могу принять и понять, почему его образ явился мне, пусть в пророческом сне, как вы утверждаете, требуя свершения обряда христианских похорон и отмщения за преступление. Я могу увидеть слабый проблеск истины в том, что подверглась влиянию гипнотических сил, находясь в магнетическом поле между останками убиенного мужа и виновной женой, которая, терзаясь угрызениями совести, корчилась у моей постели. Но я не могу поверить, что причиной ужасного испытания, посланного мне свыше, стал абсолютно посторонний мне человек, а именно, как вы предполагаете, курьер Феррари. Я не могу оспаривать ваших рассуждений, Генри. Но чувствую сердцем, что вы обманываетесь. И уверена в том, что мы так же далеки от истины, как и прежде.

    Генри промолчал. Агнесса против его воли сумела внушить ему уважение к ее мнению.

    — Но есть ли еще способы приблизиться к истине? — промолвил он через некоторое время. — Что может служить нам опорой? Графиня? Она, конечно, держит в руках ключи к тайне. Но можно ли теперь положиться на ее показания, даже если она и заговорит? Впрочем, мне кажется, говорить с нами она уже не будет.

    — Разве вы опять виделись с ней? — спросила девушка.

    — Да, — ответил Генри. — У меня остались свободными полчаса до обеда и я опять помешал ее бесконечной писанине.

    — И вы сказали ей, что обнаружили в тайнике?

    — Разумеется. Я сказал, что считаю ее замешанной в этом деле и потребовал объяснений. Она продолжала писать, как будто я говорил с ней на каком-то неизвестном языке. Я сказал, что голову отдали в полицию, что мы с управляющим подписали протокол. Она обратила на это внимание не больше, чем на полет мухи. Я попытался растормошить ее, сказав, что следствие будет проводиться тайно и что графиня может положиться на мое молчание. Мне стало казаться, что я успел в моем намерении. Она оторвала глаза от рукописи и спросила: «Что вы намерены сделать с этим?» Я ответил, что голову похоронят, как только сделают с нее фотографические снимки. Я сообщил ей заключение полицейского врача, что голова покойного была частично мумифицирована химическими средствами, чтобы приостановить разложение, и спросил мимоходом, прав ли он? Ловушка была недурна, но не сработала. Графиня промолвила хладнокровно: «Раз уж вы зашли, мне хотелось бы посоветоваться с вами по поводу пьесы. У меня случилась заминка. Я никак не могу придумать новых приключений». Заметьте! В ее словах не было и тени иронии. Она действительно собралась прочесть мне свое творение, очевидно полагая, что я интересуюсь театральными делами брата. Я бежал, воспользовавшись первым предлогом, пришедшим в голову. Но, Агнесса! Может быть, ваше влияние, ваша власть над ней вновь возымеет действие и даст нам новые наводящие факты? Графиня наверху, и я готов проводить вас…

    Девушка вздрогнула.

    — Нет! Не смею! Не могу! — воскликнула она. — Графиня сделалась для меня теперь отвратительнее прежнего. Не предлагайте мне этого, Генри! Потрогайте мою руку. Она стала холодна как лед при одной мысли о встрече с ней.

    Девушка не преувеличивала. Ужас вновь овладел ею. Генри поспешил переменить тему.

    — Право, Агнесса, — сказал он. — Мне кажется, будет лучше для вас, если вы покинете Венецию как можно скорее.

    — Как можно скорее? — повторила Агнесса с волнением. — Вы более чем правы! Никакими словами нельзя передать, как мне хочется бежать из этого города. Но… вы ведь знаете, в каком я нахожусь положении — вы слышали, что лорд Монтберри сказал за обедом. Вы знаете о его планах?

    — Знаю, — ответил Генри, — но что вы скажете, если его планы переменятся?

    Агнесса недоуменно взглянула на Генри.

    — Мне известно, что лорд получил из Англии письмо, принуждающее его спешно вернуться в Лондон.

    — Совершенно справедливо, — подхватил Генри, — Брат намеревался отправиться в дорогу завтра, оставив леди Монтберри, детей и вас на мое попечение, чтобы вы все без ущерба могли насладиться красотами Венеции. Но, Агнесса… некоторые обстоятельства вмешиваются в его планы. Лорду придется забрать вас с собой, ибо дела также призывают меня в Лондон, и о женщинах и детях некому будет позаботиться.

    Агнесса все еще недоумевала. Она не была уверена, правильно ли она поняла молодого человека.

    — Вам действительно нужно вернуться в Англию?

    Генри ответил обворожительной улыбкой.

    — Не будем об этом, Агнесса, иначе лорд Монтберри мне никогда не простит!

    Глаза молодого человека говорили красноречивее слов.

    — О! — воскликнула девушка, заливаясь румянцем. — Ради меня вы отказываетесь от столь приятного пребывания в Италии?

    — Я буду сопровождать вас в Англию, и этого мне достаточно!

    Девушка взяла его руку с выражением трогательной признательности.

    — Как вы добры, Генри! — прошептала она. — Что бы я делала без вашего сочувствия? Не могу сказать, как я вам благодарна!

    Охваченная невольным порывом, Агнесса хотела поднести его руку к губам. Генри мягким движением остановил ее.

    — Агнесса, — сказал он, — начинаете ли вы понимать, как искренне я люблю вас?

    Этот вырвавшийся из глубины души юноши возглас нашел путь к сердцу девушки. Она промолчала, но глаза ее сказали все.

    Генри обнял девушку.

    — Моя дорогая, — нежно шепнул он.

    С тихим трепетом ее губы коснулись губ молодого человека, потом голова ее опустилась. Руки Агнессы обвились вокруг шеи Генри. Она спрятала лицо на его груди. Влюбленные не говорили более ничего.

    Нежное молчание молодых людей было прервано резким стуком. Агнесса встала и, поспешно пробежав через комнату, села за фортепиано, спиной к двери, чтобы вошедший не мог видеть ее пылающего лица.

    — Войдите! — крикнул Генри раздраженно.

    Дверь не отворилась.

    — Мистер Вествик, вы один? — последовал вопрос.

    Агнесса узнала голос графини. Девушка вздрогнула и устремилась к двери, смежной с гостиной спальни.

    — Не пускайте ее ко мне! — шепнула она на бегу. — Спокойной ночи, Генри! Спокойной ночи!

    Если бы молодой человек мог перенести усилием воли графиню на другой край вселенной, он проделал бы это не задумываясь. Теперь же ему ничего не оставалось, как повторить раздраженнее прежнего:

    — Войдите!

    Графиня вошла в комнату, держа в руке пачку бумаг. Походка ее была нетверда, на лице вместо обычной бледности проступал темный румянец. Глаза дамы были красны и широко раскрыты. Подходя к молодому человеку, она выказала странную неспособность рассчитывать движения, — ударилась о столик, около которого он сидел; когда заговорила, произношение ее было невнятно, а некоторые слова и вовсе невозможно было разобрать. Многие заподозрили бы, что посетительница была просто пьяна, но Генри судил вернее. Молодой человек усадил графиню в кресло и сказал:

    — Графиня, боюсь, что вы работали очень усиленно и нуждаетесь в отдыхе.

    Женщина поднесла руку к виску.

    — Мое воображение изменило мне, — произнесла она слабым голосом. — Я не могу написать четвертый акт. Все пусто, пусто!..

    Генри посоветовал драматургине сделать передышку.

    — Ложитесь спать, — сказал он, — утром все наладится.

    Дама нетерпеливо махнула рукой.

    — Я должна кончить пьесу, — ответила она, — мне только нужно несколько замечаний. У вашего брата театр. Вы ведь бывали на репетициях и должны разбираться в законах сцены.

    Она почти насильно вложила в руки Генри принесенную с собой рукопись.

    — Не могу читать вам сама, у меня кружится голова, когда я гляжу на свой почерк. Будьте добры, пробегите глазами и сделайте замечания.

    Генри из вежливости заглянул в текст. На глаза ему попал список действующих лиц. Молодой человек прочел его и резко повернулся к незваной гостье, намереваясь потребовать объяснений. Слова замерли на его губах.

    Женщина в кресле забылась тяжелым сном, близким к обмороку. Голова ее откинулась на спинку кресла, темный румянец на щеках сгустился, руки были широко и безвольно раскинуты, ноги были широко и фривольно расставлены.

    Генри позвонил и велел вошедшему лакею прислать горничную.

    Голос его отчасти пробудил графиню. Она сонно приподняла веки и спросила:

    — Вы прочли?

    Хотя бы из чувства сострадания нужно было отвечать утвердительно.

    — Начал читать и прочту охотно, — сказал Генри, — если вы отправитесь сейчас в постель. Утром наши головы будут яснее, и я помогу вам составить четвертый акт.

    Вошла горничная.

    — Боюсь, эта дама больна, — шепнул ей молодой человек, — отведите ее к себе и уложите спать.

    Горничная взглянула на графиню:

    — Не послать ли за доктором, сэр?

    Генри посоветовал все же отвести женщину наверх и затем справиться у администратора, как поступить.

    С трудом удалось уговорить графиню подняться и опереться на руку служанки. Только повторив обещание прочесть пьесу и помочь наутро в дальнейшей работе над рукописью, Генри сумел избавиться от присутствия назойливой посетительницы.

    Оставшись один, молодой человек подсел к столу и с долей некоторого любопытства стал перебирать исписанные прыгающим нервным почерком страницы. Он пробежал глазами несколько кусков текста и вдруг изменился в лице.

    — Боже мой, что все это значит?

    Генри с тревогой посмотрел на дверь спальни, за которой скрылась Агнесса, словно опасаясь, что девушка может вернуться, вновь перечел поразившее его место в рукописи. Затем собрал бумаги и осторожно вышел из комнаты.

    Глава XXVIПравить

    Закрывшись у себя в комнате на верхнем этаже гостиницы, Генри принялся за чтение пьесы с первого листа, не пропуская ни страницы. Нервы молодого человека были явно потрясены, руки дрожали, он резко вскидывал голову при любом постороннем шуме на лестнице.

    С первых слов рукописи становилось понятно, что графиня не ограничивала себя условностями жанра. Она вела изложение с непринужденной фамильярностью старого знакомого.

    «Позвольте мне, любезный Фрэнсис Вествик, представить вам действующих лиц моей пьесы. Взгляните на них, симметрично расставленных на одной строке.

    Милорд. Барон. Курьер. Доктор. Графиня.

    Видите, я не даю себе труда выдумывать фамилии. Мои герои достаточно отличаются друг от друга званием, положением в обществе и контрастом характеров.

    Первое действие начинается…

    Нет! Прежде чем я открою первое действие, мне должно заявить, что все события пьесы есть только плод моего воображения. Я пренебрегаю заимствованием действительных событий. Более того, я не украла ни одной идеи из современных французских драм. Как содержатель английского театра, вы, конечно, не поверите этому. Но это не имеет значения. Значение имеет лишь то, что занавес поднимается.

    Мы в Гамбурге, в знаменитой „Золотой гостиной“, в самый разгар сезона. Графиня, нарядно одетая, сидит за столом, обтянутым зеленым сукном. Приезжие иностранцы толпятся за спинами игроков, делают небольшие ставки или просто наблюдают. Меж ними — милорд. Его поражает внешность графини, в которой красота и изъяны фантастически перемешаны самым привлекательным образом. Милорд кладет свои деньги на те поля, где видит ее маленькую ставку.

    Графиня оглядывается и говорит:

    — Не полагайтесь на мой цвет. Я играю несчастливо весь вечер. Ставьте против моего, и вам повезет.

    Милорд, как истинный англичанин, кланяется, краснеет и повинуется. Он выигрывает дважды.

    Графиня встает из-за стола. У нее нет больше денег, и она предлагает милорду свое место.

    Милорд усаживает ее обратно и вкладывает ей в руку свой выигрыш. Он просит считать этот заем одолжением для него.

    Графиня делает ставку и опять проигрывает. Милорд надменно улыбается и предлагает еще денег.

    С этого момента колесо фортуны поворачивается. Графиня выигрывает, и выигрывает много. Ее брат барон, пробовавший счастья в соседней комнате, присоединяется к милорду и графине.

    Обратите внимание на барона. Он будет играть в пьесе значительную роль.

    Этот благородный человек начал свою жизнь с преданного служения науке — экспериментальной химии, служения ревностного, удивительного в молодом красивом мужчине с блестящей будущностью. Глубокое изучение оккультных наук убедило барона в возможности разрешения проблемы „философского камня“. Но его собственные средства истощены дорогими опытами. Сестра барона отдает в его распоряжение принадлежавшее ей состояние, оставив себе только фамильные драгоценности, хранящиеся в банке Франкфурта. Состояние сестры также сходит на нет. Барон ищет средств для дальнейших исследований на игорном столе. В начале карьеры игрока она оказывается любимцем фортуны, выигрывает много, но — увы! — благородное влечение его к научным изысканиям заменяется в душе его порочной страстью к игре.

    Счастье оставляет барона. Он близок к цели. Он видит пути, вплотную подводящие его к окончательному опыту, который откроет секрет превращения низших металлов в золото. Но чем оплатить необходимые немалые издержки?

    Вернемся в „Золотую гостиную“. Графиня выигрывает. Барон задается вопросом, хватит ли ему денег от ее выигрыша на окончательный эксперимент? Желая достичь нужного результата, барон начинает давать сестре советы, и его невезение распространяется на графиню. Неудача следует за неудачей. Графиня проигрывает все до последнего шиллинга.

    Любезный лорд предлагает третий заем. Графине неловко. Она решительно отказывается. Поднявшись из-за стола, неудачливая женщина представляет своего брата милорду. Мужчины вступают в беседу. Милорд просит позволения наутро засвидетельствовать свое почтение графине. Барон гостеприимно приглашает его на завтрак. Милорд принимает приглашение и откланивается, бросив восторженный взгляд на графиню. Взгляд не ускользает от внимания барона.

    Оставшись с глазу на глаз с сестрой, барон выражается прямо.

    — Наши дела, — говорит он, — находятся в отчаянном состоянии. Подожди, я наведу справки о милорде. Ты произвела на него сильное впечатление. Если его можно превратить в деньги, это нужно сделать во что бы то ни стало.

    Графиня остается на сцене одна и произносит монолог, который обнаруживает ее характер.

    Характер героини имеет и привлекательные, и отталкивающие свойства. Ее натура склонна к сильным душевным движениям, как доброго, так и дурного склада. Обстоятельства могут развить в ней и те и другие качества.

    Графиня эффектна. Она производит впечатление повсюду и, разумеется, не однажды подает повод ко всяким скандальным слухам.

    Об одном из таких слухов она и говорит со сцены. О сплетне, гнусно и ложно называющей барона ее любовником, а не братом. Графиня выражает желание покинуть Гамбург — город, где зародилась эта отвратительная клевета.

    Возвращается барон. Он слышит последние слова графини и говорит:

    — Да, тебе нужно непременно покинуть Гамбург, но не иначе, как невестой милорда!

    Графиня оскорблена и расстроена. Милорд не произвел на нее благоприятного впечатления. Ей не хочется даже видеться с ним. Барон отвечает:

    — Мне нужны деньги. Выбирай, или ты выходишь за богатства милорда в интересах моего открытия, или я продаю себя и титул первой богатой женщине низкого звания, которая захочет купить меня.

    Графиня удивлена и смущена. Возможно ли, что барон говорит серьезно? Барон необычайно серьезен.

    — Женщина, которая может и хочет купить меня, находится в соседней комнате. Это богатая вдова ростовщика. У нее есть деньги, которые помогут мне решить великую проблему. Даю тебе пять минут на обдумывание, — когда я вернусь, ты должна сказать мне, кто из нас пойдет под венец, ради денег.

    Барон собирается уйти, но графиня удерживает его.

    Благороднейшие стороны ее натуры проявляют себя.

    — Какая женщина, — восклицает она, — станет раздумывать, когда человек, которому она предана, потребует от нее жертвы? Не нужно пяти минут, не нужно и пяти секунд, она тут же протянет своему повелителю руку и скажет: „Принеси меня в жертву на алтаре твоей славы! Кинь под ноги, как ступень на пути к твоему торжеству, мою любовь, мою свободу, мою жизнь!“

    После этой великолепной фразы занавес падает.

    Итак, скажите, судя по первому действию, мистер Вествик, способна ли я написать хорошую пьесу?»

    Тут Генри прервал чтение, размышляя не о достоинствах пьесы, а о сходстве событий, в ней отражаемых, с обстоятельствами, сопровождавшими злосчастный брак его брата.

    Возможно ли, чтобы графиня в настоящем положении своего рассудка, считая, что упражняет свою фантазию, на самом деле упражняла собственную память?

    Этот вопрос был слишком серьезен, чтобы решать его второпях. Отложив обдумывание его на будущее, Генри перевернул страницу рукописи.

    «Второе действие переносит нас в Венецию.

    После сцены в „Золотой гостиной“ прошло четыре месяца. Место действия — приемная одного из венецианских дворцов.

    Барон находится на сцене один. Он размышляет вслух о событиях, которые произошли после окончания первого действия.

    Что же случилось за это время?

    Графиня принесла себя в жертву. Морганатический брак свершился, но не без препятствий, возникших в результате разногласий по вопросу о брачном контракте.

    Частные справки, наведенные в Англии, сообщили барону, что доходы милорда главным образом составляются из прибылей, которые приносят имения, закрепленные за его родственниками. Барон имеет с милордом беседу. Он, конечно, желает молодым счастья, но жизнь есть жизнь. Случись что-нибудь с милордом, чем будет обеспечена его вдова? Барон предлагает милорду застраховать свою жизнь на сумму, предложенную бароном, с тем чтобы все деньги страховки были предоставлены вдове милорда, если ему доведется умереть прежде жены.

    Милорд колеблется. Барон не хочет терять время на пустые разговоры.

    — Что ж, — говорит он, — пусть брак расстроится!

    Милорд предлагает включить в контракт сумму поменьше.

    — Торг здесь неуместен! — холодно говорит барон.

    Милорд влюблен. Он уступает.

    Все идет как по маслу. Брак отпразднован. Проходит медовый месяц. Новобрачные снимают в Венеции старинный дворец. Барон присоединяется к ним. Он все еще занят поиском „философского камня“. Его лаборатория устроена в подвалах дворца, чтобы запах химических опытов не беспокоил графиню.

    Единственное препятствие на пути к успешному завершению исследований составляет все то же хроническое отсутствие средств. Барон входит в долги, но денег опять не хватает. Положение игрока-ученого становится критическим. Он должен людям, равным ему по званию. Выплата долга становится делом чести. Барон намеревается дружеским образом занять денег у милорда. Милорд в грубой форме отказывает ему. Барон просит сестру употребить свое влияние. Увы! Чувства милорда остыли, и благородный супруг предстал перед ней обычным скупердяем. Принесенная жертва оказалась бесполезной.

    Таково положение дел перед началом второго действия.

    Итак, барон один прохаживается по сцене, выражая свои мысли вслух. Приход графини прерывает его размышления.

    Женщина находится в состоянии, близком к помешательству. Бессвязные проклятия срываются с ее губ. Проходит некоторое время, прежде чем она успокаивается и может говорить.

    Графиня оскорблена. Во-первых, собственной служанкой, во-вторых — мужем. Ее горничная, англичанка, отказывается служить ей. Она отказывается от жалования и тот час же отбывает в Англию. Будучи спрошенной о причине странного поступка, горничная дерзко отвечает, что порядочной женщине нельзя находиться в этом доме, с тех пор как в нем поселился барон. Графиня принимает ее отставку.

    Милорд, заслышав шум перебранки, выходит из кабинета, где имеет обыкновение запираться со своими книгами. Графиня рассказывает ему о поведении горничной, не забыв упомянуть о нанесенном ей оскорблении. Милорд не только одобряет поступок служанки, но и в самых грубых выражениях позволяет себе усомниться в верности супруги. Выражения милорда таковы, что порядочная женщина не может позволить себе произнести их.

    — Будь я мужчиной, — бросает ему в лицо разъяренная графиня, — вы бы тут же упали мертвым к моим ногам!

    Барон прерывает ее тираду.

    — Дорогая моя, — произносит он с холодной усмешкой, — убив собственного мужа, вы лишили бы себя страховой премии, а меня — надежды выбраться когда-нибудь из нестерпимой нужды!

    Графиня серьезно возражает брату, что дело нешуточное. Она почти не сомневается после сегодняшней ссоры, что милорд сообщил о своих подозрениях своим юристам. Если дело не замять, не прекратить каким-либо образом, оно может довести до развода, и она, обесславленная, будет брошена на произвол судьбы без всяких средств, кроме фамильных драгоценностей, которые в черный день смогут хотя бы спасти ее от голодной смерти.

    В это время проходит через сцену курьер милорда, нанятый им его сиятельством в Англии на время путешествия; В руках у него письмо, которое он должен доставить на почту. Графиня останавливает слугу и просит показать адрес. Она читает его, потом молча протягивает конверт брату. Письмо милорда адресовано в адвокатскую контору.

    Курьер уходит. Барон и графиня переглядываются. В словах нет надобности. Они ясно представляют свое положение и ясно понимают, какой выход из него для них наиболее приемлем. Другими словами, они поставлены перед выбором: безвестие и погибель — или смерть милорда и страховая премия!

    Барон в волнении, редком для него, ходит по сцене и роняет обрывки слов. Графиня жадно вслушивается в его бормотание. Барон говорит о здоровье милорда, вероятно, ослабленном многолетней службой в Индии, о простуде, приключившейся с милордом два или три дня назад, о роковых случаях, когда ничтожная простуда валит с ног и здорового человека на долгое время и порой заканчивается его безвременной кончиной.

    Он замечает, что графиня прислушивается к его словам, и спрашивает, не может ли она предложить что-нибудь. Графиня, при всех ее недостатках, имеет одно неоспоримое достоинство. Она всегда выражается прямо и без обиняков.

    — Разве в одной из твоих склянок внизу не заключается какой-либо серьезной болезни?

    Барон вместо ответа качает головой. Чего он боится? Осмотра тела после смерти? Нет, он не боится никакого осмотра. Или он опасается, или не может поднести человеку яд? Нет, дело не в этом.

    Такой знатный человек, как милорд, не может вдруг, серьезно заболев, не пригласить к себе доктора. А где доктор, там возможность раскрытия тайны. Потом существует курьер, который служит милорду и будет верен ему, пока тот ему платит. Даже если доктор ничего не заподозрит, курьер, находясь все время в доме, может приметить что-нибудь.

    Яд, который имеется в лаборатории барона, нужно давать несколько дней, постепенно увеличивающимися дозами. Малейшая ошибка может все испортить. И если графиню и брата не сумеют призвать к ответу за умышленное убийство, то страховые общества, расследовав обстоятельства, могут отказаться от выплаты страховой премии. Нет! Барон не хочет рисковать и не позволит рисковать сестре.

    На сцене появляется милорд. Он раздражен. Несколько раз его сиятельство вызывал звонком курьера, но тот не явился. В чем дело? Что означает такая дерзость?

    Графиня со спокойным достоинством отвечает, что курьер пять минут назад ушел на почту по приказу самого милорда. Милорд, подозрительно глядя, спрашивает, видела ли она письмо? Графиня холодно отвечает, что она не любопытна в отношении чужой переписки.

    Затем, переменив тему, спрашивает милорда о его простуде. Не хочет ли он посоветоваться с доктором? Милорд грубо отвечает, что сам может позаботиться о своем излечении.

    Появляется курьер, выполнивший поручение господина. Милорд тотчас дает ему новое — сходить на рынок и принести лимонов. Его сиятельство намерен выпить на ночь горячего лимонаду, чтоб пропотеть и выгнать простуду. Это средства излечивало его всегда, излечит и теперь.

    Курьер повинуется. Однако по нему видно, что делает он это неохотно.

    Милорд обращается к барону, который не вступал еще в разговор. Насмешливым тоном он спрашивает брата своей жены, долго ли тот намеревается оставаться в Венеции. Барон отвечает спокойно:

    — Будем откровенны, ваше сиятельство. Если вы желаете, чтобы я оставил ваш дом, я тут же уйду.

    Милорд обращается к жене, спрашивая ее, в силах ли она будет перенести разлуку с братом? Графиня сохраняет непроницаемое выражение лица, ничто в ней не обнаруживает смертельной ненависти к знатному грубияну.

    — Вы хозяин этого дома, милорд, — отвечает она. — Поступайте, как вам будет угодно.

    Милорд смотрит на жену, на барона и вдруг меняет тон. Не чувствует ли он в их невозмутимости что-то угрожающее? Как бы то ни было, его сиятельство неловко извиняется за свою грубость. (Низкий негодяй.)

    Извинения милорда прерваны возвращением курьера с лимонами и кувшином горячей воды.

    Графиня на этот раз замечает, какой у этого человека болезненный вид. Его руки дрожат, когда он ставит поднос на стол. Милорд приказывает слуге следовать за ним и приготовить лимонад в спальне.

    Графиня говорит, что слуга вряд ли на это способен, судя по его внешнему виду. Курьер сознается, что тоже страдает от простуды. То жар, то холод ломает его, и он был бы очень признателен, если бы ему позволили полежать.

    Графиня из чувства сострадания сама вызывается приготовить напиток. Милорд, отведя курьера в сторону, шепчет ему:

    — Понаблюдай за ней и проследи, чтобы она чего-нибудь не подсыпала в стакан, потом принеси мне его сам и можешь ложиться в постель, если хочешь.

    Не произнося более ни слова, милорд уходит.

    Графиня приготавливает лимонад, курьер относит его своему господину.

    Возвращаясь, он принужден держаться за стулья, до того измучила его болезнь. Барон, всегда внимательный к простым людям, предлагает ему руку.

    — Боюсь, бедняга, — говорит он, — вы действительно больны, и серьезно.

    — Ах, сэр, — отвечает курьер, — для меня все кончено, я скоро умру.

    Графиня испугана.

    — Вы человек еще не старый, — пытается ободрить она слугу. — В ваши годы простуда не ведет к смерти.

    Курьер в отчаянии смотрит в глаза графини.

    — Миледи, — говорит он, — у меня слабые легкие, и уже дважды было воспаление бронхов. Последнее выздоровление мое доктор посчитал чудом. „Берегитесь, — сказал он мне, — на третий раз вам не выкарабкаться. Это так же верно, как дважды два — четыре!“ Сейчас, миледи, я чувствую ту же внутреннюю дрожь, что и в тот раз. Говорю вам, господа, мне суждено умереть в Венеции.

    Сказав несколько успокаивающих слов, барон ведет беднягу в его комнату. Графиня остается на сцене одна.

    Она садится и с минуту смотрит вслед ушедшим мужчинам.

    — Несчастный, — говорит она, — если бы ты мог обменяться положениями с милордом, как хорошо было бы нам всем! Если бы тебя могла спасти чашка горячего лимонада, а милорда сгубить простуда…

    Графиня вдруг умолкла, задумалась и внезапно вскочила с криком удивления и торжества. Изумительная, бесподобная идея молнией мелькнула в ее голове. Действительно, пусть эти два человека поменяются местами — и дело сделано!

    К осуществлению этого плана нет никаких препятствий.

    Нужно лишь, волей или неволей, выдворить из комнаты, которую он занимает, милорда, держать его секретно во дворце взаперти, чтобы потом оставить его в живых или умертвить, смотря по обстоятельствам, и положить на его место больного курьера, пригласив к нему доктора, как к знатному господину, и, если слуга действительно умрет, пусть умирает под именем милорда!»

    Рукопись выпала из рук Генри. Волосы зашевелились у него на голове.

    До последней сцены с болезнью курьера события пьесы полностью совпадали с событиями жизни его покойного брата.

    Был ли чудовищный план преступления, о котором он прочел только что, плодом болезненного воображения графини, одержимой идеей создать жуткую прибыльную пьесу, или перед ним лежал документальный рассказ об истории хладнокровно задуманного убийства, жертвой которого стал его брат, а убийцей была дама, находящаяся сейчас в этом доме? Если верно второе предположение, то из всех обстоятельств следует, что Агнесса неосознанно сама предоставила в руки преступников человека, без которого их чудовищный план скорее всего провалился бы.

    Оставаться наедине с такими мыслями было выше человеческих сил. Генри выбежал из комнаты, намереваясь либо принудить графиню сказать всю правду, либо донести на нее как на убийцу.

    У дверей номера графини Генри столкнулся с человеком, выходящим из ее комнаты. Взор его выражал полное и безнадежное отчаяние. Генри едва узнал в нем обычно полного оптимизма, всегда энергичного управляющего.

    — Ах, это вы, сэр? — сказал служащий, сделав неопределенный жест рукой в сторону двери. — Что ж, зайдите посмотрите, если желаете! Я человек не суеверный, но теперь и впрямь начинаю думать, что над этой гостиницей тяготеет проклятие. Что случилось утром? Мы открываем следы бесчеловечного преступления, совершенного некогда во дворце. Наступает вечер. Он приносит с собой еще одно ужасное происшествие — смерть! Смерть скоропостижную и страшную! Войдите и взгляните сами. Что до меня, я откажусь от своего места, мистер Вествик. Я могу выдержать бой с любыми обстоятельствами жизни, но не могу бороться с роком!

    Генри вошел в комнату. Графиня лежала на постели. Рядом с ней находились врач и горничная. Графиня была без сознания. Время от времени она тяжело переводила дыхание, как человек, чувствующий во сне приступы удушья.

    — Умрет? — спросил Генри шепотом.

    — Уже умерла, — ответил доктор. — Умерла от разрыва сосуда в мозгу. То, что вы видите, — чисто механические движения. Они могут продолжаться несколько часов.

    Генри вопросительно посмотрел на горничную.

    Ей нечего было особенно сказать. Графиня не захотела лечь в постель и села к письменному столу. Увидев, что уговоры не помогут, служанка вышла из комнаты, чтобы посоветоваться с управляющим. Управляющий велел срочно вызвать доктора, который нашел графиню лежащей на полу в том состоянии, в каком она сейчас пребывает.

    Перед тем как уйти, молодой человек подошел к письменному столу и взглянул на бумаги. Букв почти нельзя было разобрать. Генри сумел только прочесть слова «первое действие» и «действующие лица в драме». Видимо, последние мысли этой мятущейся злосчастной натуры были о пьесе, и она пыталась начать ее сызнова!

    Глава XXVIIПравить

    Генри вернулся в свою комнату. Его первым побуждением было вышвырнуть рукопись в окно и никогда не видеть ее более. Единственная возможность избавиться от терзавшей душу неизвестности была уничтожена смертью графини. Где он сможет найти облегчение, если примется читать дальше?

    Молодой человек нервно ходил по комнате. Через некоторое время мысли его приняли новое направление. Вопрос о прочтении рукописи представился ему в другом свете.

    Ему стало из пьесы известно, что заговор составлен. Но ему неизвестно, приведен ли он в исполнение.

    Рукопись валялась на полу в том положении, в котором Генри ее оставил. Молодой человек поколебался мгновение, затем поднял бумаги, сел к столу и принялся читать с того места, на котором остановился.

    «Графиня погружается в детальное обдумывание плана. Возвращается барон. Он полагает, что болезнь курьера опасна, и предлагает посоветоваться с врачом. Слуг в замке не осталось. Барон сам собирается идти за доктором.

    — Ты прав, доктора нужно вызвать непременно, — отвечает графиня. — Но сначала послушай, что я тебе скажу!

    Графиня сообщает барону свою идею. Барон воспламеняется.

    Могут ли они опасаться открытия дерзкого плана?

    Милорд живет в Венеции в совершенном уединении. В лицо его знает только банкир. Милорд представил ему аккредитив, и больше они не видались.

    Его сиятельство не приглашал к себе гостей и сам никогда не бывал в гостях. В редкие случаи прогулок милорд нанимал гондолу и ездил всегда один. Отвратительные подозрения заставляли его стыдиться выезжать с женой. Короче, милорд вел жизнь, облегчающую выполнение задуманного предприятия.

    — Надо сговориться с курьером, — говорит барон. — Попробуй его купить. Недавно я его спросил в шутку, что бы он сделал за тысячу фунтов. Малый ответил, что готов на все. Помни об этом и не торгуйся.

    Сцена меняется. Теперь она представляет комнату курьера. Бедняга лежит и плачет, держа в руках фотокарточку жены. Входит графиня. Она выражает сочувствие несчастному.

    Больной благодарит и в припадке откровенности сообщает госпоже о своих заботах. Теперь, находясь на смертном одре, курьер чувствует угрызения совести, потому что пренебрегал своей женой, унижал ее, уделял ей мало внимания. Он безропотно покоряется смерти, справедливо полагая, что все в мире делается по Божьей воле, но приходит в отчаяние при мысли, что не скопил за свою жизнь ни гроша и оставляет свою вдову на произвол судьбы без всяких средств.

    Графиня начинает разговор, имея в виду сообщенные ей факты.

    — Что бы вы сказали, если бы вам предложили сделать вещь, для вас не затруднительную, и подарили за это тысячу фунтов? — спросила она. — Эти деньги вы могли бы отказать своей вдове!

    Курьер привстает на локтях и глядит на графиню с выражением недоверчивого изумления. Неужели его госпожа так жестока, что позволяет себе шутить над человеком в его положении? Пусть миледи скажет прямо, что эта за „легкое дело“, оплачиваемое такими деньгами?

    Графиня пристально смотрит на слугу и, помолчав мгновение, сообщает курьеру свой план без малейшей утайки.

    Молчание продолжается несколько минут. Курьер еще не столь слаб, чтобы соглашаться, не подумав как следует. Не спуская глаз с графини, он делает довольно дерзкое замечание:

    — До сегодняшнего дня, миледи, я не был особенно религиозен. Но после того, как вы поговорили со мной, я начинаю верить в дьявола.

    Интересы дела требуют от миледи юмористического отношения к его словам. Она не обижается. Она говорит только:

    — Подумайте полчаса. Ваша жизнь в опасности. Речь идет о вашей жене. Останется ли она без гроша в кармане или с тысячью фунтов, завещанных добрым мужем.

    Оставшись один, курьер обдумывает свое положение и принимает решение. Он с трудом поднимается, пишет несколько строк на листке, вырванном из записной книжки, и медленными дрожащими шагами выходит из комнаты.

    Графиня по прошествии получаса находит комнату пустой. В этот момент входит курьер. Зачем он вставал? Курьер отвечает.

    — Я защищаю свою жизнь, миледи, если Бог окажет мне милость и я выздоровлю еще раз. Если вы и барон вздумаете спровадить меня на тот свет или лишить награды, я шепну доктору, где он может найти листок с описанием преступления вашего сиятельства. Безусловно и на смертном одре у меня достанет сил произнести заветные три фразы. Но если вы сдержите свое слово, я укажу вам адрес компрометирующего вас документа.

    После такого предисловия больной излагает условия, на которых согласен играть свою роль в заговоре, чтобы умереть — если умрет, — за тысячу фунтов стерлингов.

    Или графиня, или барон должны в его присутствии пробовать пищу и питье, которые будут подаваться к его столу. То же относится и к лекарствам, которые будут ему прописаны. Предложенная сумма должна быть заключена в одном банковском билете, завернутом в лист бумаги, в котором будет написана одна строчка, продиктованная курьером. Билет с запиской должен быть вложен в конверт, адресованный его жене, и приготовлен к отправке почтой. Конверт должен ежесекундно находиться под подушкой больного.

    И последнее. Курьер — человек, может быть, и беспутный, но придерживается в жизни определенных принципов. Чтобы не нарушать их, он настаивает на том, что не должен быть посвящен в ту часть заговора, которая касается милорда. Он не особенно заботится о том, что станется с его бывшим господином, но не желает взваливать чужую ответственность на свои плечи.

    Согласившись с условиями, графиня зовет барона.

    Барон входит тотчас: он ожидал в соседней комнате. Графиня сообщает, что договоренность достигнута. Барон кивает, но он слишком осторожен, чтобы сделать какое-либо замечание.

    Повернувшись спиной к кровати больного, он показывает миледи склянку с надписью „хлороформ“. Ситуация ясна. Барона вынесут из его спальни в бесчувственном состоянии. В какой части дворца его укроют? Миледи в дверях вполголоса задает этот вопрос. Барон шепотом отвечает:

    — В подвалах!

    Занавес падает».

    Глава XXVIIIПравить

    Так заканчивалось второе действие.

    Переходя к третьему, Генри почувствовал утомление. И духовно и телесно молодой человек нуждался в перемене обстановки и прогулке.

    Он перелистал оставшиеся страницы. Последняя часть рукописи значительно отличалась от только что им прочитанных. Признаки душевного расстройства выказывались на них тем заметней, чем ближе изложение подвигалось к концу. Почерк графини становился все хуже. Некоторые фразы были брошены на середине. В диалогах вопросы и ответы не всегда стыковались или вдруг приписывались не тому, кому следовало. В некоторых частях рукописи слабеющий разум писательницы как будто оживлялся на время, в иных — угасал, и нить повествования запутывалась пуще прежнего.

    Прочитав два-три более или менее понятных абзаца, Генри почувствовал неодолимое отвращение. Он захлопнул папку и с болью в сердце бросился на постель, надеясь забыться сном.

    В ту же минуту дверь отворилась и в комнату вошел лорд Монтберри.

    — Мы только что вернулись из оперы, — сказал он, — и услыхали о смерти бедной женщины. Говорят, вы беседовали с ней в последние минуты. О чем, если не секрет?

    Генри спустил ноги с постели и сел.

    — Ты глава нашего семейства, Стивен, и я обязан в угнетающем меня положении обратиться к тебе, чтобы ты решил, как нужно поступить дальше.

    В нескольких словах он поведал брату, как пьеса графини попала к нему в руки.

    — Прочти первые страницы, — попросил он. — Я хочу знать, совпадут ли наши впечатления.

    Лорд Монтберри погрузился в чтение. Не дойдя и до половины первого действия, он остановился и взглянул на брата.

    — Отчего графиня утверждает, что все написанное — плод ее воображения? Или она действительно помешалась и не помнит, что все это происходило на самом деле?

    Этих слов было достаточно для Генри. Он убедился, что впечатления старшего брата совпадают с его впечатлениями.

    — Стивен, — сказал Генри, — ты, конечно, волен поступить, как хочешь, но прими мой совет, избавь себя от чтения следующих страниц, описывающих, как ужасно брат наш поплатился за свою безрассудную женитьбу.

    — Ты прочел все, Генри?

    — Нет, не все. Мне стало неприятно, и я отложил последнюю часть. Мы оба мало виделись с нашим старшим братом, Стивен. Мы всегда не очень-то жаловали его. А я в последнее время просто не скрывал своей ненависти к нему, узнав, как гнусно он поступил с Агнессой. Но сейчас, когда я следил за развитием и воплощением в жизнь чудовищного заговора, жертвою которого он пал, я почувствовал, как что-то во мне переменилось, я вспомнил, Стивен, что у нас была одна мать. Мне стало впервые невыразимо жаль его, и стыдно сознаться, что я до этого момента никогда не любил нашего бедного Герберта.

    Лорд Монтберри взял младшего брата за руку.

    — Ты добрый человек, Генри, — сказал он. — Но не напрасно ли ты терзаешь себя? Из-за того, что некоторые обстоятельства в сочинении сумасшедшей женщины совпадают с действительностью, следует ли верить ей до конца?

    — У меня нет в этом ни малейшего сомнения! — ответил Генри.

    — Ни малейшего сомнения? — повторил лорд Монтберри. — Тогда я продолжу чтение, Генри, и погляжу, какие там имеются основания для твоего самоуверенного утверждения.

    Он продолжал прилежно читать пьесу, пока не дошел до конца второго действия.

    — Неужели ты действительно думаешь, что обезображенные останки, обнаруженные сегодня утром, принадлежат нашему брату? — спросил милорд. — И веришь этому, основываясь на таких вздорных доказательствах?

    Генри утвердительно кивнул. Лорд Монтберри едва удержался от крепкого, исполненного негодования восклицания.

    — Ты сознаешься, что не прочел третьего действия! Не будь мальчишкой, Генри. Если ты строишь свою версию жуткой смерти нашего брата на таких пустяках, ознакомься, по крайней мере, с ними до конца. Будешь читать рукопись? Нет? Тогда я прочту тебе ее сам.

    Лорд Монтберри уселся поудобнее и принялся за чтение третьего действия, вернее, тех его отрывков, которые были выражены более-менее понятно.

    «Сцена в подвалах дворца. Жертва заговора спит на жалкой постели. Барон и графиня обсуждают положение, в котором находятся. Графиня собрала нужную сумму подкупа под залог своих бриллиантов, хранящихся во Франкфурте. Доктор уверял сегодня, что больной может поправиться, Что делать в этом случае заговорщикам?

    Осторожный барон предлагает освободить пленника. Если он осмелится обратиться к властям, легко объявить, что он помешался, сославшись на свидетельство его супруги. С другой стороны, если курьер умрет, как отделаться от заточенного в темницу вельможи? Оставить его умирать с голоду? Нет. Барон — человек тонкий и ненавидит бессмысленную жестокость. Убить его ножом наемника? Барон не хочет никому доверяться, тем более тратить деньги на кого-то, кроме себя. Кинуть пленника в канал? Барон отказывается довериться пучине, вода вытолкнет тело. Может быть, поджечь кровать? Мысль превосходная, но дым могут увидеть. Нет, обстоятельства теперь совершенно изменились. Отравление является самым надежным способом. Достаточно небольшой толики дешевого яда…»

    — Генри, неужели ты веришь, что такое совещание в самом деле происходило?

    Генри не отвечал. Ряд обсуждаемых способов убийства в точности совпадал с кошмарами, мучившими миссис Норбери две ночи, но бесполезно было указывать брату на это совпадение. Он только сказал:

    — Продолжай.

    Лорд Норбери перелистал страницы, пока не нашел понятное место.

    — Вот, — сказал он. — Двойная сцена, насколько я могу разобрать. «Доктор наверху невинно пишет свидетельство о смерти милорда, сидя возле тела умершего курьера. В подвале стоит барон у тела отравленного лорда, приготовляя сильные химические кислоты, чтобы превратить труп жертвы в кучу пепла…» М-да! Тут не разберу… да и не стоит разбирать эти мелодраматические ужасы! Будем продолжать, будем продолжать!

    Он опять зашуршал листками, напрасно пытаясь проникнуть в смысл последующих сбивчивых сцен. На предпоследней странице он нашел наконец несколько понятных фраз.

    — Третье действие, по-видимому, разделено на две части, или картины. Кажется, я могу прочесть начало второй части. «Барон и графиня открывают сцену. Руки барона таинственно обтянуты перчатками. Он превратил тело в пепел по собственной системе, за исключением головы…»

    — Перестань! — воскликнул Генри.

    — Отдадим труду графини справедливость, — настаивал лорд Монтберри. — Осталось не больше шести строчек, которые я могу понять! «Банка с кислотой случайно разбилась и сильно обожгла руки барона. Он не может продолжать уничтожение останков, а графиня все-таки женщина и не решается занять его место. Тут приходит известие о прибытии следственной комиссии от страховых обществ. Барон не пугается. Комиссия может наводить справки сколько угодно. Она только слепо разберет естественную смерть курьера в роли милорда. Голова не уничтожена. Ее — следует спрятать. Барон и тут не теряется. Его занятия в дворцовой библиотеке позволили ему обнаружить тайник в одной из комнат дворца. Графиня может и не решиться взяться за кислоту и наблюдать за процессом сжигания, но, конечно, рассыпать порошок, уничтожающий заразу, она может…»

    — Довольно! — вскричал Генри. — Довольно!

    — Читать больше нечего, любезный друг. Последняя страница — чистый бред. Справедливо она говорила тебе, что фантазия изменила ей! Бред, бред, но какой полет…

    — Скажи, Стивен, память графини…

    Лорд Монтберри встал из-за стола и с сожалением поглядел на брата.

    — Твои нервы расстроены, Генри, — сказал он. — Это и неудивительно после происшествия у камина. Не будем спорить, подождем пару дней, пока ты оправишься. Давай только постараемся согласовать наши действия в одном отношении. Ты предоставляешь мне, как главе фамилии, право распорядиться этими страницами?

    — Да!

    Лорд Монтберри спокойно собрал рукопись и швырнул ее в огонь.

    — Пусть эта дрянь принесет хоть какую-то пользу! — сказал он, расталкивая листки кочергой. — В комнате становится холодно, пьеса графини заставит разгореться потухшие поленья.

    Несколько времени он глядел на весело заигравшее пламя, потом повернулся к брату.

    — Теперь, Генри, я скажу еще несколько слов и навсегда покончу с этой историей. Я готов согласиться с тем, что ты, по чистой случайности, напал на следы преступления, совершенного во дворце в былое время, никто не знает, как давно. Я делаю тебе только эту уступку и оспариваю все остальное. Мистические влияния, которым якобы подверглись некоторые члены нашей семьи, — потеря тобой аппетита, странные сны нашей сестры, запах, нагнавший тошноту на Фрэнсиса, голова, явившаяся Агнессе, — все это мелодраматический вздор! Я не верю ничему, ничему, ничему!

    Лорд Монтберри отворил дверь, вышел, но через секунду опять заглянул в комнату.

    — Да, — прибавил он, — кое-чему я все-таки верю. Моя жена открыла мне маленький секрет. Я верю, что Агнесса выйдет за тебя. Спокойной ночи, Генри. Мы покидаем Венецию завтра утром.

    Таким образом — просто и мудро лорд Монтберри разрешил тайну Венецианского дворца.

    ЗаключениеПравить

    Оставалась еще одна возможность выяснить, кто из братьев прав, и эта возможность находилась в руках Генри. Молодой человек хотел расследовать принадлежность пластинки с искусственными зубами по приезде в Англию.

    Единственной живой хранительницей домашней истории фамилии Монтберри была старая няня, проживавшая с Агнессой. Генри воспользовался первым удобным случаем и постарался оживить ее воспоминание о покойном милорде. Но няня не простила самому знатному члену семейства его проступка и наотрез отказалась говорить о нем.

    — Когда я в последний раз увидела милорда на лондонской улице, промолвила добрая женщина, — у меня пальцы зачесались, чтобы выцарапать ему глаза. Он выходил от дантиста, я шла с рынка, мы разошлись и, слава Богу, больше никогда не встречались!

    Но по милости живого характера няни и ее оригинального способа выражаться цель Генри все же была достигнута. Он осмелился спросить, запомнила ли она дом, из которого выходил лорд Монтберри? Запомнила, конечно, слава Богу, еще из ума не выжила, ей всего только восемьдесят пять лет!

    В тот же день он отвез пластинку с зубами дантисту. Сомнения Генри разрешились навсегда. Зубы принадлежали старшему лорду Монтберри.

    Генри никому не говорил о своем открытии, даже брату Стивену. Когда пришло его время, он унес с собой в могилу эту страшную тайну.

    Еще об одном обстоятельстве этой печальной истории хранил Генри сострадательное молчание. Маленькая миссис Феррари так никогда и не узнала, что ее муж был не жертвой графини, а ее сообщником. Она полагала, что покойный лорд Монтберри прислал ей тысячу фунтов, но не хотела ими пользоваться, упорно уверяя окружающих, что эти деньги «запятнаны кровью мужа». Агнесса, с одобрения маленькой вдовы, отдала деньги в детскую больницу, где на них увеличили число кроватей.

    Весной нового года состоялась свадьба Генри и Агнессы. По просьбе Агнессы на церемонии присутствовали только члены семьи. Свадебного завтрака не было, медовый месяц молодые провели в уединенном коттедже на берегу Темзы.

    В последние дни пребывания новобрачных в живописном уголке доброй Старой Англии их навестили дети леди Монтберри. Старшая девочка, играя в саду, услышала и пересказала впоследствии матери супружеский разговор о Венецианском дворце.

    — Поцелуй меня, Генри!

    — С удовольствием, радость моя!

    — Теперь, когда мы муж и жена, я могу поговорить с тобой откровенно?

    — О чем?

    — О том, что случилось накануне нашего отъезда из Венеции. Ты виделся с графиней в последние часы ее жизни. Призналась ли она тебе в чем-нибудь?

    — Сознательно не признавалась, Агнесса, и, следовательно, мне нечего сказать тебе.

    — Она ничего не говорила о том, что видела и слышала в моей комнате в ту страшную ночь?

    — Ничего. Мы знаем только, что рассудок ее так и не оправился от перенесенного ужаса.

    Агнесса была не совсем удовлетворена. Эта тема продолжала волновать ее. Даже краткие ее отношения с несчастной женщиной возбуждали вопросы, приводившие молодую даму в недоумение. Она порой вспоминала пророчество графини: «Вы приведете меня ко дню открытия моих преступлений и наказанию, мне предназначенному». Просто ли не сбылось оно, как все пророчества смертных? Или оно исполнилось в ту страшную ночь, когда ей явился призрак?

    Упомянем еще о том, что миссис Генри Вествик больше никогда не докучала мужу расспросами о тайне Венецианского дворца. Жены других мужчин, прослышав о ее таком необыкновенном поведении, глядели на Агнессу с сострадательным сожалением и называли ее между собой «старозаветной дамой».

    Это все?

    Все.

    И до конца не раскроется тайна Венецианского дворца? Спросите себя: раскрыта ли нам тайна нашей жизни и смерти?


    Первое издание перевода: Таинственное происшествие в современной Венеции. Роман Уильки Коллинза. — СПб: Е. Н. Ахматова, 1878. — 200 с., 22 см.