Спасов огонек (Ремизов)

Спасов огонек
автор Алексей Михайлович Ремизов
Опубл.: 1913. Источник: az.lib.ru • Из цикла «Свет незаходимый».

    Алексей Михайлович Ремизов
    Спасов огонек
    Править

    Из цикла «Свет незаходимый»

    — В Петербурге Бога нет! — сказала это мне одна немолодая, но и не так уж старая женщина, от испуга, от трудной жизни постаревшая.

    Смолоду жила она в достатке, в Ярославле жила, живала и в Костроме, и везде был Бог, везде она находила Бога, а под старость лет попала она в бедность и пришлось ей в Петербурге прислугой служить, да не так, как по-настоящему, на настоящее-то сноровки нет, пришлось поденную работу брать, во временные записаться — «пока господа себе приищут подходящую». И как начала она в Петербурге эту временную свою службу, вся согнулась и Бога-то уж и не находит, — там, в Ярославле, где свои домишко был, Бог есть, остался, и в Костроме, где живала она у родственников, тоже есть, а в Петербурге нет.

    — В Петербурге Бога нет! — скажет и сейчас же Ярославль с Костромой вспомнит, все вспомнит и заплачет, горько так: там мужа похоронила, там и детей схоронила, там родственники и знакомые и все перемерли, и уж нет в живых никого, там и Бог, а в Петербурге одна, как есть одна, и могилок родных нет, и в больших трудах, и Бога нет, вспомнит и заплачет, и плачет горько и утешить нечем, ну чем же утешишь?

    «В Петербурге Бога нет!» — признаюсь, и я так думал, только совсем по-другому. Я по-книжному гадал: Петербург на болоте стоит, всем известно, в Петербурге туманы, почитай, круглый год, и сам Петербург, что туман, придет час, нежданный и негаданный, и, как сон, все рассеется, одни болотные кочки останутся, какой уж там Бог! В Москве есть, в Киеве есть, в Ярославле и в Костроме есть, а в Петербурге нет, и вместо Бога туман.

    Неужто только и есть, что туман?

    Стал я доискиваться да докапываться, смотрю, а у нас в Зимнем дворце, в церкви мощи — Ивана Предтечи рука, государю Павлу Петровичу рыцари в дар прислали: рука долго нигде не находилась, потом нашлась и от рыцарей к нам попала, и по сие время у нас, в Петербурге во дворце хранится. Как же так, туман, болото, туман, а такая святыня — самого Христа крестила рука!

    Неужто только и останется болото, гнилое болото?

    Стал я прислушиваться и среди народа нашего, того слоя его, и, может быть, самого глубинного, голубиного услышал я совсем другой стих и другая слава о Петербурге шла:

    Свет ты наш, преславный Питер-град,

    Ты прибежище Христу был вертоград!

    Как же так? Народ русский голубиный всеми словами выговаривает, а мы туманы, болото, туманы видим, твердим о запустении, о пропаде нашем, одну гниль разглядели огоньки болотные!

    Ярославская старуха, от жизни своей, от испуганности состарившаяся, в испуганности своей не видит Бога, здесь, в Петербурге, не увидела, — все у ней было и всего лишилась, но Бог-то не оставит ее, душу ее никогда не покинет, она Бога не видит, в скорбях не увидела, от скорбей своих, а Он-то и есть с ней, и плачет она, потому что не видит, потому что вспоминает, как видела когда-то — все v ней было и вот всего лишилась. А мы в отчаянии нашем только туманы увидели, наше отчаяние… и нас, отчаявшихся, не оставит нас? задыхающихся нас, в нашей тяготе сердечной, в жутких болотных огоньках?

    На Страсти пошел я в Казанский собор. Попробовал с Невского, не протолкаешься, зашел с Казанской, — тут попросторнее. Купил я себе свечку, подвигаюсь вперед, поближе, и понемногу до колонн добрался, тут, у колонн, против чудотворного образа Божьей Матери Тихвинской и стал у подсвечников.

    Читали евангелие — двенадцать евангелий. Стоял я со свечкой, и все страсти живо из живых евангельских слов живо и ярко проходили передо мной, будто живых людей видел я и близких, и таких знакомых мне…

    Иуда — «он первый у Христа ученик был» и предал Христа и вдруг все понял и ужаснулся, швырнул эти проклятые деньги — кровь на них к рукам прилипала! — и пошел, а куда идти ему? — за смертью пошел — один конец! — за смертью пошел, а смерти-то и нет ему: к речке прибежал, река ушла, в лес прибежал, наклонился лес, — кто же его избавит от этой ужасной, от этой черной нестерпимой жизни? Христа на крест повели, спрашивают Петра, ведь, он знал Христа? «Не знаю такого, ничего не слыхал про такого!» — отрекался Петр от Христа своего, и как понял — ведь еще совсем недавно клялся-то как: и пусть все соблазнятся, он не соблазнится никогда, и пусть лучше помереть ему, не отречется никогда! — и отрекся, и вот понял и горько заплакал, пошел — не вернуть уж! — куда глаза глядят, без дороги пошел, и три дня плакал во рву, в придорожном овраге, не мог от горя подняться и глаз поднять, — кто же подымет его из его черного рва? Матерь Божия Богородица у креста стоит, видит Сына, — Сын висит на кресте, видит муки Его и не может помочь, а нет горя темней и безысходнее бессилья этого, и упала она, и замешались в ней мысли. И вот в ее ночь, в эту темь истерзанного, отчаявшегося сердца, когда последние звезды погасли, вновь стал перед ней архангел и подал ей ветку и звезду с неба, и снова увидела она Сына, своего Бога.

    У Божией Матери много свечей, все ставят, — полный подсвечник, тоненькие свечки тают, быстро так сжигаются, и на их место другие ставят, и тоненькие и большие, — не обирают свечей.

    И вижу я, у стенки, прислонясь к краю образа, бабушка, а под образом, на приступочке, Петька уселся, внучонок. Бабушка еле-еле держится, трудновато ей — страсти долгие, а стоит и свечку свою не гасит, и свечка у ней такая тоненькая, как те, что тают на подсвечниках перед Божией Матерью.

    Петька, вижу, мастерит что-то, вытянул губы, — старается, пальцами работает. Это Петька из сахарной бумаги фонарик прилаживает — для бабушки фонарик, чтобы ей огонек ее донести до дому. А себе он и не такое сделает.

    Стоит бабушка у стенки, прислонилась к краю образа. Каждое слово от нас слышно, внятно читают Евангелие, громко выходит, но бабушка слышит ли что? Платок на ней теплый, уши закрыты. Сердцем бабушка слышит: хлебнула она на своем веку горя, бабушка слышит, и полны глаза в слезах. А видит ли что? Видит, она сердцем сквозь слезы видит, и молит, не о себе она молит, о внучонке, о Петьке — перед ним, несмышленым, вся жизнь! — о сыне, о племяннике пропащем, — и трудно, и опасно жить стало, не ровен час…

    А Петька смастерил фонарик, да под картуз его — вот удивит бабушку! — стращал пострел давече, что огонек у ней задует, огорчил бабушку, а тут ей фонарик, получайте, вот обрадуется бабушка! — под картузом фонарик никуда не денется, и сам за другую работу принялся.

    Свечка у Петьки, как и у бабушки, такая же тоненькая, и останется от нее под конец всенощной так огарышек маленький, Петька об этом обо всем сообразил и подумал, да тихонько с подсвечника от Божией Матери те тоненькие свечки, что тают, и стал потаскивать: ловко так протянет руку, будто поправить свечку, а сам и стянет, да все к своей, все прикладывает к своей тоненькой, и уж не тоненькая она у него, вот такая! — и без всякого фонарика не загаснет, и дуй, какой хочешь, ветер, не задует и ветер.

    «Фонарик бабушке, пускай ее себе в фонарике донесет свою тоненькую, а у меня вот какая, саженная!» — и Петька доволен, знай, работает.

    Кончились евангелия, и все двинулись к выходу, не потушили свечек, — пошел народ по домам со свечами, тихо, не торопясь, бережно хороня огонек. И мне пора было к выходу, да пообождал немного, бабушку пропустить с Петькой.

    Впереди шел Петька, важный такой, нес свою свечку, и хоть коротенька была, да объемиста, пальца в два, такая! — шел Петька, крепко шагал, растопыренной розовой ладонью огонек застил, а за Петькой бабушка шмыгала с фонариком: тоненькая свечка ее так и таяла, там тоненький огонек теплился, — уж и рада она была фонарику, удивил Петька бабушку! — и слезы поблескивали на ее морщинках от огонька тоненького.

    Донесут огонек и Петька, и бабушка до самого дома, до Вульфовой улицы, через мосты, через Неву-реку пронесут, ничего, ничего и ветер не поделает, сохранят святой огонек.

    Вся площадь дрожит в огоньках, — тихо, степенно шел из церкви народ, разносил по домам спасов святой огонек.

    Россия горит! Там по простору звездному над просторной русской землей огненной Волгой протекло уж шумящее грозное зарево, Россия горит! Спасов страстной огонек сохранит ее, не погибнет русский народ. И если уж Богом положено и суждено нам погибель принять — пропасть России, русский народ и на смерть свою пойдет с огоньком, и страстной огонек доведет его, огонек сохранит его, душу его. И пусть мы разбиты, пусть мы осмеяны, пусть мы потеряны, спасов страстной огонек сохранит душу и родимое имя России.

    1913 г.

    Комментарии
    (Обатнина Е. Р.)
    Править

    Спасов огонек

    Впервые опубликован: Русская мысль. 1913. № 11. С. 7—10 (под общим загл. «Свет незаходимый»; с порядковым номером 6).

    Дата: 1913.

    В свете событий первой мировой войны рассказ был воспринят критикой как провиденциальное произведение, поднимающееся до высот классической литературы. «Написано это в 1913 г. — словно в пророческом предчувствии именно о теперешних наших днях, когда России пришлось выйти на свои Страсти» (Джонсон И. [Иванов И. В.] Теперешний Ремизов // Утро России. 1915. № 154. 6 июня. С. 3).

    …а у нас в Зимнем дворце, в церкви мощи — Ивана Предтечи рука, государю Павлу Петровичу рыцари в дар прислали… — Десница Иоанна Предтечи была привезена в дар Павлу I рыцарями Мальтийского ордена в 1799 г.; сохранилась в церкви Гатчинского дворца. В день памяти Иоанна Крестителя (12 октября) мощи переносились крестным ходом из дворцовой церкви в собор Св. Апостола Павла (в Гатчине), где выставлялись в течение недели для поклонения, вместе с другими мальтийскими святынями — крестом из древа Животворящего Креста Господня и чудотворным образом Божьей Матери, писанным Св. евангелистом Лукой. День Иоанна Предтечи отмечается как храмовый праздник собора Св. Апостола Павла и поныне; вместо исчезнувших во время революции святынь в храме выставляются их фотографические снимки. Вероятно, упоминаемое в рассказе местонахождение десницы Иоанна Предтечи в Эрмитажной церкви относится к народным легендам, которыми всегда были окружены подобные святыни. Об использовании Ремизовым одной из таких легенд говорит и факт повторения мотива «украденной десницы» в рассказе «Рука Крестителева» из цикла «Современные легенды» (сборник «Шумы города»), который впоследствии был включен в книгу «Взвихренная Русь».

    Стал я прислушиваться и среди народа нашего, того слоя его, и может быть, самого глубинного, голубиного… — от «Голубиной книги» — одного из самых известных памятников русской словесности, созданного народом в жанре духовных стихов, или народной песни. «Голубиная книга», будучи собранием стихов на космогоническую тему, существовала во множестве вариантов и не имела себе равных по охвату времени (от сотворения мира до его конца), пространства (все вселенная) и сюжетов, связанных с бытием человека. Обычно эти песни исполнялись бродячими певцами (преимущественно слепцами) на ярмарках и базарных площадях или у ворот монастырских церквей. См.: Федотов Г. Стихи духовные. (Русская народная вера по духовным стихам). Paris, 1935. Вероятно, первоначально бытовало название «Глубинная книга», часто ее именовали просто «Глубина». В XIII в. запрещена церковью. Записи духовных стихов велись с XVIII по 70-е гг. XX в.

    На Страсти пошел я в Казанский собор… и понемногу до колонн добрался… — В Великую пятницу Страстной недели во время заутрени в храме читаются Двенадцать Евангелий о страстях Иисуса Христа. Эта служба называется «Страсти Христовы». Сохранилось описание места «у колонн» в Казанском соборе (с приложением плана), где Ремизов и его жена старались встать на многолюдных праздничных церковных службах: «Мы всегда стоим у колонн (подходим понемногу к колоннам)» (РНБ. Ф. 774. № 33. Л. 40; п. А. И. Тинякову от 26 декабря 1914).

    …бабушка, а под образом, на приступочке, Петька… — речь идет о повторяющихся образах прозы Ремизова, впервые представленных в новелле «Богомолье» (книга «Посолонь»), а затем в рассказе «Петушок».


    Источник текста: Ремизов А. М. Собрание сочинений. М.: Русская книга, 2000. Том 3. Оказион. С. 174—178.