Смерть Тихона (Романов)

Смерть Тихона
автор Пантелеймон Сергеевич Романов
Опубл.: 1923. Источник: az.lib.ru

    Пантелеймон Романов


    СМЕРТЬ ТИХОНАПравить

    Издание: Пантелеймон Романов; Избранные произведения.

    Изд-во «Художественная литература», Москва, 1988.


    Исстари уж в народе было замечено, что при всякой большой перемене жизни старики один за другим начинают убираться на покой.

    Старичок Тихон, несмотря на болезнь, ни разу среди дня не ложился и все ходил. Он только был какой-то странный, все осматривался вокруг себя, когда сидел в избе один на лавке, точно он попал в малознакомое место.

    Когда его хотели свезти в больницу, он сначала посмотрел на свою старуху Аксинью, как бы плохо понимая, потом вдруг понял и молча показал рукой на лавку — под святые.

    Старушка Аксинья заплакала, хотела его обнять, но сползла и села на пол около его ног, уткнувшись ему в колени.

    Большая белая рука Тихона лежала у нее на плече, а сам он смотрел вдаль, как он всегда смотрел, и губы его что-то шептали. Можно было только разобрать, что он говорил:

    — Ничего… пора… призывает…

    А потом, как бы спохватившись, торопливо встал и, пробираясь по стенке на своих тонких дрожащих ногах, пошел к сундуку.

    — Да что тебе надо-то? Куда ты? — говорила Аксинья, идя за ним и вытирая фартуком глаза.

    Тихон сказал, что приготовиться надо, и стал было слабеющими руками сам открывать сундук.

    — Да ну, пусти, где тебе!.. — ворчливо, полусердито сказала Аксинья, как она всегда полуворчливо говорила ему за долгие годы совместной жизни. Она наскоро утерла остатки слез, и лицо ее, вдруг потеряв всякие следы горя, стало хозяйственно-озабоченное.

    — Рубаху-то какую наденешь? — спрашивала она, держась рукой за открытую крышку сундука и глядя на мужа.

    — Вот ету, подлинше…-- сказал слабо Тихон, — в короткой лежать нехорошо.

    И они оба, прошедшие вместе полувековой путь жизни, стояли теперь перед сундуком и выбирали одежду смерти так просто и обыкновенно, точно Тихон собирался в дальнюю дорогу. Потом он полез на божничку за иконой и чуть не упал, завалившись боком на стол.

    — Господи, да куда ты? Что тебе надо-то? — говорила Аксинья.

    Но Тихон хотел приготовить все сам.

    И только, когда Аксинья насильно отстраняла его, он послушно стоял, уступая ей дорогу.

    Вдруг он вспомнил, что у него припасены деньги на похороны, показал Аксинье, и, когда она пересчитывала, он пальцем слабеющей руки указывал на разложенные на столе кучки меди и распределял, сколько нужно на рытье могилы, сколько за погребение.

    Потом сказал, чтобы Псалтирь по нем читал Степан, потому что у него душа хорошая и голос тихий.

    Тихон попросил помыть его и, когда надел в последний раз чистую рубаху, то весь как-то просветлел. Он сидел на лавке и в то время, как Аксинья, отвернув его голову, застегивала на нем, как на ребенке, ворот рубахи, он рассматривал свои большие промывшиеся руки, точно находил в них что-то новое, и все одергивал на себе рубаху.

    Все, узнав, что дедушка Тихон умирает, собрались в избу и, окружив его, молча однообразно любопытными глазами смотрели, как его убирали.

    — Умираешь, дедушка Тихон? — спросил Степан.

    Тихон поднял на звук голоса слабую голову и, не отвечая, переводил побелевшие, потухающие глаза с одного лица на другое.

    — Помираешь, говорю? — повторил Степан громче, как глухому, нагибаясь к Тихону.

    — Да…-- сказал Тихон, найдя глазами лицо Степана.

    — Ну, прощай, дедушка Тихон, иди на спокой, — сказал Степан, низко поклонившись ему, так что свесились наперед его волосы.

    Тихон молча и слабо смотрел в нагнувшуюся перед ним макушку Степана. Потом невнятно, сквозь не вполне раскрывшиеся губы, сказал:

    — Христос…

    Очевидно, он хотел сказать: «Христос с вами».

    Перед самой смертью он попросил вывести его, чтобы посмотреть на солнце. Когда его вывели под руки Захар и кузнец, он, стоя в дверях весь белый, чистый, седой, с разутыми ногами, смотрел в последний раз на солнце.

    Мирно синели глубокие вечерние небеса, летали над колокольней с вечерним писком стрижи, стояли неподвижно в ограде деревья, освещенные последними лучами солнца.

    Тихон посмотрел на церковь, на небо и, взглянув еще раз на солнце, сказал:

    — Будет…

    И пошел ложиться под святые на вечный покой.

    Когда он лежал уже с закрытыми впавшими глазами, рука его зашевелилась, как будто он делал ею знаки, чтобы подошли к нему.

    Аксинья подошла и приникла ухом к самому его рту.

    — Под большой березой…-- тихо прошептали его губы.

    Аксинья догадалась, что он напоминает ей, чтобы она не забыла, где его положить.

    А потом Тихон умер.

    В избе стало тихо. И все подходили и, перекрестившись, прикладывались к нему, как к святому.

    Зажглись свечи. Раскрылась на аналое Священная книга, и люди стояли кругом тихие и задумчивые.

    А на дворе заходило солнце, гасли постепенно небеса, на которые покойный Тихон смотрел со своего порога в продолжение девяноста лет, и над церковью все так же летали стрижи.

    *  *  *

    Уже погасла заря, и начали в небе зажигаться ранние звезды, а никто еще не спал. Приходили с дальних слобод проститься с Тихоном и сначала заглядывали с улицы в маленькое окошечко над земляной завалинкой, на которой вечерами подолгу сиживал Тихон, провожая глазами солнце.

    В избе виднелись на столе белые покрывала смерти, кротко мерцали свечи, и Тихон лежал строгий и мягкий в величавом спокойствии. И слышались священные слова, которые читал тихий, как будто ласковый голос Степана.

    Все долго сидели молча. Небеса гасли все больше, и теплый летний сумрак спускался на землю. Слышнее доносились вечерние затихающие звуки по заре, виднее и ярче горели в избе около Тихона свечи.

    — Вот и помер…-- сказал кто-то, вздохнув.

    Все долго молчали.

    — Так и не дожил дедушка Тихон ни до хороших мест, ни до вольной земли, — сказал Фома Короткий.

    — Где родился, там и помер… За всю жизнь отсюда никуда не уходил.

    Вышла хлопотавшая все время в избе старушка Аксинья и, прижимая уголок черненькою платочка к старческим глазам, заплакала о том, что не померла вместе со своим стариком, а осталась после него жить: что, видно, ее земля не принимает и господь батюшка видеть пред лицом своим душу ее не хочет.

    — Да помрешь, бог даст, — говорил, утешая ее, кровельщик. — Чужого веку не заживешь, а что тебе положено, то и отбудешь. Так-то…

    И начал набивать трубочку, сидя около Аксиньи на бревне.

    — По крайности вот приготовила его, на могилку походишь, посмотришь за ней, помянешь, когда полагается, а что ж хорошего, кабы вместе-то померли?

    — А за моей могилкой кто посмотрит? — говорила, плача, старушка.

    — Ну, я посмотрю…-- сказал кровельщик. — Смерть уж такое дело… все туда пойдем.

    И он стал смотреть вдаль, насасывая трубочку, придавив огонь в ней большим пальцем.

    Голоса звучали тихо, точно боялись нарушить тишину около места вечного упокоения старичка Тихона.

    Ночь уже спускалась на землю. Над селом всходил из-за конопляников красный месяц, а народ все еще сидел перед избой. Потом стали расходиться. Оставались только старушки на всю ночь при покойнике да Степан, читавший Псалтирь.

    — Убрался дедушка Тихон, к чему бы это?.. — сказал кто-то в раздумье, уходя.

    Полный месяц поднялся уже высоко над церковью. Деревья около изб стояли неподвижно, бросая от себя черную тень на дорогу. И в воздухе было так тихо, что свечи горели у раскрытого окошечка, не колеблясь.

    А когда Тихона хоронили, то положили его в густом заросшем углу кладбища под большой белой березой…