Скверный товар (Романов)

Скверный товар
автор Пантелеймон Сергеевич Романов (1884—1938)
Источник: Советский юмористический рассказ 20—30-х годов / Сост. Е. Глущенко — М.: Правда, 1987. — С. 469—476. — 500 000 экз.

    Поезд уже часов пять стоял перед вокзалом, весь набитый народом.

    В разбитых окнах виднелись лица, спины, мешки. Каждую минуту из вокзала выбегали все новые и новые пассажиры. Увидев, что поезд уже полон, с перепуганными лицами вскрикивали:

    — Матушки, уж тут набились!..

    И бросались на площадки, на буфера с таким видом, как будто через секунду поезд должен был тронуться.

    Но паровоз стоял потухший, темный, и на нем не было видно ни души.

    — Давно сели?

    — Часа три уж, как сидим.

    — Что ж он не идет-то?

    — Не собрались еще, значит. Давеча хоть машинист на паровозе копался, а теперь и он чтой-то затих. Эй, ты что там спать, что ли, лег? — кричали с буферов машинисту.

    — Это вот так простоишь еще часа два и, с места не тронумшись, свалишься, — говорил человек в овчинном тулупчике, стоявший одной ногой на буфере, другой — на площадке, соединяющей вагоны, и держащийся руками за лесенку, отчего у него был такой вид, как бывает у человека, когда он лезет на дерево.

    — Два места занимает и то недоволен, — сказал малый, сидевший между вагонами на мешке.

    — Вот обыскивать пойдут, — все довольны останутся.

    В самых вагонах пассажиры сидели совершенно молча, не выказывая никакого нетерпения и любопытства к тому, когда тронется поезд, как будто были довольны тем, что попали в вагон и боялись заявить о своем существовании, чтобы кто-нибудь не пришел и не выгнал их. Только изредка среди общей тишины слышалось:

    — Что ты на коленки-то садишься! Тетка!..

    — Прут, батюшка.

    — Когда ж тронется-то? — сказала беспокойно старушка, везшая баранью ногу, завернутую в мешок.

    — Еще не обыскивали.

    — А строго обыскивают?

    — Да ничего себе… Тут есть один комиссар, с серьгой в ухе ходит, — ежели на него нарвешься, забудешь, как мать родную зовут.

    — А бабы как его боятся, ну просто… иная обомлеет вся и слова сказать не может.

    — О, господи батюшка, — сказала молодая женщина в полушубке. У нее почему-то так широко были расставлены ноги, что на нее то и дело кричали:

    — Да стань ты, ради Христа, потесней! Что ты раскорячилась-то? Одна полвагона занимаешь.

    Женщина делала вид, что становится теснее, но ноги оставались опять так же широко расставлены.

    — Беременна, что ли? — спросила тихо и сочувственно сидевшая около нее на уголке лавки старушка с бараньей ногой.

    — Нет, ничего… — ответила уклончиво женщина и сейчас же отвернулась к окну, точно боясь продолжения разговора.

    Старушка оглядела ее фигуру, потом, посмотрев на ее живот, сказала:

    — О, господи, во всяком положении едут.

    — Главное дело, не знаешь, что можно везти, что нельзя.

    — В том-то и дело. В одном месте одно отбирают, в другом — другое. А иной с голодухи накинется — все из рук рвет. И вот как только к вагону подходишь, так тебя лихорадка начинает трясти. Только об одном и думаешь: куда спрятать.

    — Иной раз пустой едешь, а голова по привычке все работает.

    — Ну, да теперь народ навострился. Намедни иду, гляжу, впереди меня баба, у нее кишки выскочили, волокутся. Я крикнул даже с испугу, а она подхватила себе кишку под юбку и пошла, как ни в чем не бывало. После узнал: спирт в велосипедной шине везла.

    — А что, батюшка, баранью ногу пропустят? — спросила старушка.

    — Заднюю или переднюю? — спросил солдат в рваной шапке.

    — Заднюю, кормилец…

    — Навряд…

    — Прямо изведешься, покуда доедешь, — сказала старушка, вздохнув и осмотревшись по сторонам.

    — Слава богу, хоть темнеть начинает, в темноте все, может, лучше схоронить можно.

    — Они осветят…

    — Господи, может, как-нибудь обойдется, не будут обыскивать.

    — Хуже всего, когда вот так сидишь и гадаешь: будут или не будут?

    — Идут! — крикнул кто-то.

    По вагону пробежала судорога последних приготовлений и послышался бабий голос:

    — Да это нога моя, — что ты очумел, что ли!..

    И все затихло. Крайние от окон смотрели на платформу, где двигался колеблющийся свет фонаря, с которым шли какие-то люди к вагонам от вокзала.

    — Ой, кажись, прошли…

    — Матушка, царица небесная, спаси и защити, — говорила старушка с бараньей ногой.

    — Эй, баба, да что ты в самом деле так растопырилась!

    — А ты, батюшка, не кричи, — сказала старушка, — женщина тяжелая, а ты локтем суешь.

    И обратившись к женщине, прибавила:

    — Хорошо, что хоть безо всего едешь, а я вот трясусь над своей ногой, извелась вся.

    Женщина, ничего не ответив, опять отвернулась к окну.

    — Да чего она нос-то все воротит? — сказала толстая женщина, сидевшая рядом со старушкой.

    — Скрывает, должно. Небось, налетела сердешная на какого-нибудь разбойника. Ведь теперь народ какой пошел: слизнул и до свидания.

    Вдруг поезд неожиданно тронулся.

    — Пошел, пошел!.. — закричали все с таким выражением, с каким обреченные на гибель в океане мореплаватели и уже свыкшиеся с этой мыслью кричат: земля, земля!..

    — Матушка, царица небесная, услышала сироту, родимая! — говорила старушка, одной рукой держа баранью ногу, другой крестясь.

    — Подожди еще радоваться-то, — сказал солдат в рваной шапке, — они по дороге обыщут. Мы как-то прошлый раз ехали, выпустили не обыскавши, а потом посередь поля остановились и пальбу подняли. Все думали, что неприятель какой напал, об вещах об своих позабыли, они тут и заявились. Особливо бабы боятся стрельбы этой. Как подготовку со стрельбой изделают, так у всех баб бери, что хочешь; и спрятать забудут. А на другой раз мы тоже ехали, муку везли. Устроили они это подготовочку, а мы — не будь дураки — все под вагон со своими мешками. Высидели, покуда они по вагонам прошли, и опять в вагон.

    — Господи, где ж тут, целую науку произойтить надо, — сказала толстая женщина.

    Вдруг в дверь послышались три редких удара. Стоявший около двери старичок в большой шапке с трубкой испуганно отшатнулся.

    Дверь отворилась. Вошел человек с фонарем и, подняв фонарь в уровень с лицом, стал водить им по вагону, освещая лица сидевших в темноте пассажиров.

    Все, замерев, сидели, стояли неподвижно, как стоят овцы, когда в овчарню входит мясник с фонарем в одной руке и с ножом в другой. Только полные страха глаза, блестевшие в полумраке от света фонаря, все были устремлены на вошедшего.

    Человек поводил фонарем по лицам и, ни слова не сказав, ушел.

    — Ой, господи!.. — вырвалось у кого-то.

    — Что ж он ушел-то?

    — Хотят сначала умаять, как следует.

    — Вот это хуже нет: войдет, посмотрит, фонарем поводит, а тут вся душа в пятки ушла.

    — Дяденька, пропусти меня, Христа ради, — говорила женщина, туго увязанная платком и с валенками под мышкой.

    — Куда ж тебя пропустить, — по головам, что ли, пойдешь?

    — Да мне в уборную, господи, батюшка.

    — В уборную… Там и без тебя полно, вишь — хлопцы сидят, закусывают.

    — Бабы уж открыли кампанию. С фонарем показаться не успели, как их начало прихватывать.

    Женщина с валенками остановилась в нерешительности.

    — Подожди, молодка, до завтра, куда спешить? — сказал голос из угла.

    — Да, теперь беда с этим: как нарочно, когда нельзя, тут и прихватывает. А особливо, когда еще боишься, тут и вовсе избегаешься.

    — Тут и рад бы избегаться, да некуда.

    — Сядь, матушка, а я постою, — сказала старушка с бараньей ногой.

    Но женщина замахала руками и отказалась почему-то.

    — А может, еще так проедем, не будут обыскивать? — сказал голос откуда-то сверху.

    — Кто их знает.

    — Господи, везешь за триста верст пять фунтов сахару, а измучаешься, сил просто никаких нет.

    — Сахар — самый скверный товар: и тяжелый, и сыплется, и сырости боится.

    Дверь вагона открылась. Вошел другой человек с фонарем. Опять все замерли, остановившись на полуслове. Человек поводил фонарем по лицам и ушел.

    — Глянь, опять ушел.

    — И все молча окаянные.

    — Когда же обыскивать-то начнете?

    — Дяденька, пропусти в уборную, Христа ради, — послышался бабий голос.

    — Ну вот, одна угомонилась, теперь еще другая.

    — Это, ежели с фонарями тут будут ходить, они у нас тут всех баб перепортят.

    — Баб-то перепортят ли, еще неизвестно, а что бабы тут все перепортят, — это уж верно.

    Вдруг поезд пошел тише, тише, и, наконец, совсем остановился.

    — Матушки, что это?

    — Не что это, а сыпь под вагон! — крикнул солдат в рваной шапке. И он ринулся с своим мешком к двери. Все, давя друг друга, бросились за ним.

    — Тише, ай взбесились!

    — Беременную не задавите.

    — Теперь, брат, не до беременных, — говорил какой-то солдат, волоча по полу куль муки и наезжая им на пятки ломившихся в двери людей.

    Все ссыпались под вагон. Поезд стоял посреди голого поля, занесенного глубоким снегом. Кругом глядела мутная ночь и белела необъятная снежная пустыня.

    — Что ж долго не стреляют-то? — сказал кто-то, выглядывая из-под колес.

    — Должно, без подготовки решили.

    Остальные все сидели совершенно молча и только тоже изредка выглядывали из-под колес.

    Мимо прошли ноги каких-то людей с фонарем по направлению к паровозу. Потом послышались голоса:

    — Может, как-нибудь доедем до станции потихонечку? — сказал один.

    — Попробуем, — отвечал другой.

    Солдат в рваной шапке прислушался и, почесав за ухом, сказал:

    — Чтой-то, кажись, промахнулись.

    — Что там? — крикнули из окна.

    — Заклепка какая-то на паровозе выскочила.

    — Тьфу ты, черт! — сказал солдат, плюнув. — Полезай скорей обратно!

    Все бросились кучей из-под вагона, так что проходивший мимо кондуктор отскочил с испугу, как ошпаренный, и крикнул:

    — Откуда вас черт вынес?!

    Но пассажиры, не слушая, карабкались в вагон.

    — Беременной-то помогите! — крикнул кто-то.

    Вдруг едва только уселись, как обе двери вагона на двух концах одновременно растворились… Раздался лязг ружей. Вошли солдаты, а за ними два человека с фонарями.

    — …Вот оно, подошло… — сказал кто-то в дальнем углу.

    Один из вошедших был черный человек в лохматой папахе, с серьгой в ухе. Он быстро осмотрелся и указал рукой на мешок, сказав коротко владельцу:

    — Развязывай… Мука?.. Удостоверение!.. Нету?.. Забирай!..

    И он стал быстро обходить вагон, иногда неожиданно указывая на вещи, мимо которых, он, казалось, прошел, не заметив. Это еще сильнее действовало на пассажиров. В вагоне была мертвая тишина. Только слышалось:

    — Мясо?.. Удостоверение!.. Нету?.. Забирай!..

    — Батюшка! У меня только задняя нога!..

    — Переднюю в другой раз захватишь. Забирай.

    — А ты что? Чего глаза вытаращила? Что везешь? — сказал он, подойдя к женщине в полушубке и наведя ей фонарем в лицо.

    Та смотрела на него и не произносила ни слова, точно онемев.

    — Эх, пропади оно пропадом, какой это ребенок будет, когда этак вот… — сказал голос из темного угла.

    Комиссар перевел свет фонаря на живот женщины и сказал:

    — Что ж не скажешь?.. Эй вы, что ж уселись, не можете женщину посадить? Садись.

    — Ей сидеть нельзя, — сказал голос из темноты.

    Комиссар повернулся от нее и, увидев толстую женщину, крикнул:

    — Ну, выпускай кишки, живо!

    — Какие кишки? Что ты угорел?!

    — Что намотала на себя?

    — Нет, это верно, она толстая, это жир, — заговорили кругом.

    Комиссар, махнув рукой, отошел.

    — Ну, прямо хоть не езди! — сказала толстая женщина. — Смотрят на тебя, щупают.

    — С него тоже небось спрашивают. Что ж ты развалишься оттого, что тебя пощупал человек по ошибке?

    — Да их человек двадцать за день так ошибется.

    — Тоже не всякая от природы толстая… Намедни комиссар подошел к какой-то толстой, не говоря худого слова, — шасть к ней под подол — и вытащил десять фунтов солонины. Она и похудела.

    Комиссар ушел. В вагоне сразу стало шумно. Все оживленно заговорили.

    — Прямо, ровно после исповеди полегчало, — сказал солдат в рваной шапке, зажегши спичку и посветив ею кругом.

    Вдруг женщина в полушубке, стоявшая неподвижно и со страхом смотревшая вслед комиссару, ахнула и схватилась за низ живота.

    — Чего ты? Ай скинула? — спросила испуганно полная женщина. Женщина что-то ответила ей и, припав лицом к окну, заголосила.

    — А, пропасть тебя возьми!.. С испугу, значит, — сказала полная женщина.

    — Что там у нее? — спросили пассажиры.

    — Сахар намочила.

    С минуту в вагоне было молчание.

    — Много?

    — Целые десять фунтов, — мешочек промеж ног привязан был. Одна станция, говорит, до дома оставалась, за триста верст везла.

    — Ну, самый, самый скверный товар, накажи бог, — сказал солдат в рваной шапке. — Другое что — хоть высушить можно бы, а этот только хуже расползется. Моя невестка намедни соль везла, такая же история вышла. Ну, что ж делать, — не без соли же сидеть, покропили, покропили святой водой и пустили в оборот.

    PD-icon.svg Это произведение перешло в общественное достояние в России согласно ст. 1281 ГК РФ, и в странах, где срок охраны авторского права действует на протяжении жизни автора плюс 70 лет или менее.

    Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.