Сказочник Николаич и его легенда (Любич-Кошуров)

Сказочник Николаич и его легенда
автор Иоасаф Арианович Любич-Кошуров
Опубл.: 1910. Источник: az.lib.ru • (Сказание о Днепре, Десне и Сейме).

    Иоасаф Любич-Кошуров.
    Сказочник Николаич и его легенда
    Править

    (Сказание о Днепре, Десне и Сейме)

    Ljubichkoshurow i a text 1910 skazochnik nikolaich text 1910 skazochnik nikolaich-1---.jpg

    Ну, слушайте, Васенька, я буду вам рассказывать.

    Было это, как вам сказать… Давно-таки было.

    Может тогда еще и нашего города не было… А? Или вы думаете, — был? Ну, я не знаю.

    Да вы не смейтесь я уж так привык рассказывать: неправду, как правду. А может и правда.

    Ну, слушайте.

    Жил богатырь Днепр. Днепром его звали.

    Ну, известно, богатырь; скажу вам так: теперь что? Теперь вон, говорят, ваш дедушка через забор пудовые гири швырял, только куда же ему до Днепра, далеко кукушке до сокола.

    Может оно нынешним и обидно, а прямо скажу вам, он бы вашего дедушку в карман посадил.

    Такой был сильный!

    В старину, вы знаете, табак нюхали; так он раз подошел на базаре к одной торговке, потянул носом, и весь табак, который у нее был, у него в носу очутился вместе с мешками, в которых продавался, (тогда, вы знаете, этих восьмушек не было, а продавали табак так, в мешках).

    Ну, сейчас скажем по-теперешнему, — его потащили к исправнику… Вышел это исправник в халате, сам трубку курит (может помните, у дедушки была в роде этой). — Ты, говорит, что это? Посадить его в чулан!

    Посадили. А он взял, да и ушел вместе с чуланом: на себе его унес.

    А то раз подступили к городу турки, или какое там другое войско; войной пришли. В трубы играют, в барабаны бьют. Выскочили это некоторые, саблями машут, пистоли наводят.

    Ну, воевода туды-сюды, сбил какой был народишко, послал к тысяцкому (в роде нашего полковника), а тысяцкий об одной ноге сидит на балконе, мед попивает и трубку покуривает. — «Напрасная, говорит, тревога — позвать, говорит, сюда богатыря!»

    Что же вы думаете: они на него с саблями, а он вывернул из воза оглоблю, да их оглоблей, оглоблей — так всех и разогнал.

    И была у Днепра дочь. Батюшки вы мои! Волосы это русые, русые, длинные и в кольцах — красавица. И звали ее Десна.

    Ну, тогда, конечно, институтов не было. Жила она себе с отцом.

    Бывало, отец на войну уйдет, а она за домом смотрит; приедет отец домой, она яичницу сейчас ему на коровьем масле состряпает: тоже не бедные они были люди и всегда уж если у них яичница, так яичница непременно из гусиных яиц: оно, знаете, больше.

    Отец ляжет на кровать отдохнуть, а она за пяльцы сядет, либо книжки начнет читать.

    Проходил раз мимо один живописец. Ну, вы сами знаете, одежонка у него рваная, нос в красках. Может где-нибудь иконостас поправлял, может у кого-нибудь купца потолки расписывал, а может так шел, потому что это такой уж народ шляющийся.

    Хорошо.

    Увидал он Десну.

    — Дозвольте, говорит, прекрасная девица, с вас портрет написать…

    Ну, может он и не так сказал, да это так говорится. Вынул краски и кисти, а та:

    — Ах, нет, как папенька прикажут.

    Вышел Днепр на улицу, заложил руки за пояс, трубку курить. Шаровары, как у вашего кучера, только красные (тогда шаровары все красные носили). Поглядел на живописца.

    — Пиши, говорит.

    И скажу вам, писал он три года; сколько краски извел, карандашей там, бумаги — нет числа. На третий год говорит:

    — Нельзя, говорит, такую красоту написать!

    Поломал кисти, бросил шапку о землю и ушел. И разнес он по всей той стороне славу о ней: есть-де красавица красоты неописанной.

    Стали звать живописца разные знатнейшие господа.

    — Правда? спрашивают.

    — Правда, говорит, ваше скородие.

    И стали к Десне женихи свататься.

    Понаедут это в каретах, в колясках — теперь уже таких экипажей нету. Вот стоит у вас в каретном сарае старая карета; так у этой кареты была бабушка, а у той опять бабушка, а у той опять бабушка: так вот эта последняя бабушка и была тогдашнею каретой.

    Кузова это зеленые, с золотом, колеса красные, а верхи с узорами.

    Тогда фонарей еще не было, а бегут, бывало, с факелами два молодца, один с правой стороны, другой с лавой, а сзади опять молодцы верхами.

    Проезжали и графы, и князья, и какие поважней из купечества.

    Крутят усы, глядят на Десну; ну там комплименты разные говорят, пряники, конфекты, другие подарки привозят, — народ все богатый был, не жалели.

    Бывало и повздорят; сейчас за сабли.

    — Вы, мол, кто?

    — А вы кто?

    Только все больше миром кончалось, потому что, знаете, не хорошо в чужом доме драку заводить.

    Походят, походят, друг около друга, и спрячут сабли.

    Ну, глядел, глядел Днепр.

    — Что ж спрашивает, дочка, который тебе нравится?

    А та, известное дело, скромная барышня, вздохнула.

    — Никто.

    Услышали это женихи, сели в свои кареты и уехали.

    А потом приходит Десна к Днепру.

    — Папенька, говорит.

    Конечно ручку у отца поцеловала.

    — Папенька.

    — Что, говорит, дочка?

    — Нашла я себе, говорит, жениха, папенька.

    — А кто такой? спрашивает Днепр.

    А жил у них по соседству, знаете, один паренек, Сейм прозывался.

    — Хорошо.

    — Кто?

    — Сейм, говорит.

    А был этот Сейм бедный и совсем неважного рода. Хлопнул Днепр себя по коленкам, бровями задвигал.

    — Как же это так? говорит, без моего позволения. А?! Сердитый был старик. Конечно, — отец. Да… жалко свое детище.

    — Да разве он тебе пара? говорит.

    Долго не отвечала Десна. Стоит, глаза опустила и фартук с уголка крутит. А потом говорит:

    — Вот вам, папенька, мое последнее слово: ни за кого не пойду, кроме него.

    Как ножом отрезала.

    Старик и так, и этак; нет, уперлась на своем, да и кончено.

    — Ну ладно ж, говорит, когда так сиди в девках!

    Заплакала Десна, ничего не сказала. Заскучал и Днепр, потому что, что ж тут хорошего?

    Хорошо. Прошло сколько там времени — кличет опять Днепр Десну.

    Скучный сидит — сумует.

    — Вот что, говорит, дочка моя милая, скучно мне стало жить на свете, разольюся я рекой до самого моря, буду города и села омывать, луга и степи буду поить, кормить мать-Украйну. А ты, доченька, тоже разлейся рекой близ сердца моего, омывай луга и степи, города и пригороды, и будем мы с тобой, как прежде, жить в мире и согласии.

    А Десна все свое:

    — А как же Сейм, папенька?.. Жалко мне его…

    — Ну что ж, говорит Днепр, кликни его.

    А Сейм тут как тут.

    Известно, сердцем учуял. Снял шапочку.

    — Здравствуйте, говорит, добрые люди.

    А Днепр ему:

    — Вот что, говорит, разливаемся мы сейчас с дочкой реками быстрыми и широкими; хочешь мне сынком быть, в таком случае и ты разлейся рекой, только отправляйся сперва отсюда за пятьсот верст и оттуда догоняй нас… Догонишь — твое счастье, не догонишь, не видать тебе и Десны. И дам я тебе сроку три недели.

    И стало, Васенька, три реки: Днепр, Десна и Сейм.

    Только не сразу это вышло.

    Днепр-то с Десной прямо к морю кинулись.

    Вы, может, когда видели Днепр? Ну Десну? Нет? Большие реки. Конечно, хорошая река и Сейм, а все-таки где ж ему было угнаться за Днепром да за Десной? Днепр уж к морю подходит, а он еще вон где, только под Курском роется; лес тогда на месте Курска рос, болота были, горы, овраги… Тяжело было Сейму, да, как на грех, еще заблудился… То туда, то сюда кидается, а моря все не видать. Сбился совсем с дороги.

    И бросилась тут Десна его разыскивать, назад кинулась (так оно и на карте показано). Долго путалась, однако нашла.

    Ljubichkoshurow i a text 1910 skazochnik nikolaich text 1910 skazochnik nikolaich-2.jpg

    Подошел Днепр к морю, оглянулся назад, заклубился белой пеной и слышит, зашумел прибережный камыш:

    — Здравствуй, Днепр-батюшка, с зятем и с дочкой!

    Еще выше взметнул Днепр брызгами и заблестели брызги на солнце… И видит старый: смеются ему издали мелкой рябью Десна и Сейм и уж вместе бегут, роют русло.

    Тут и влилась Десна в Днепр.

    Вот вам и вся сказка. Э! Да вы уж дремлете… Ну спите себе, спите. Может одеть чем вас потеплее? А? Ну не надо, спите себе. А я посижу… Ишь сапожонки-то свои бросили, ножки то, небось, за день набегались: где-где не были…

    Тихо в детской. Месяц светит в окно со двора и ясно видны на дворе оставленные с вечера у сарая телеги с поднятыми оглоблями, дуга, прислоненная к стене сарая, белые столбы под навесом; блестят сошники на сохах…

    Только ничего этого не видит сказочник Николаич… Он еще в детстве ослеп.

    В зале начинают бить часы. Николаич считает про себя: один… два… три…

    Ljubichkoshurow i a text 1910 skazochnik nikolaich text 1910 skazochnik nikolaich-3---.jpg

    Часы бьют с оттяжкой, хрипло, словно они устали постоянно отсчитывать время. Старые, старые часы, еще, пожалуй, старей Николаича…

    — Пять… шесть, — считает Николаич, — восемь… девять… — А часы все хрипят, все натуживаются, Николаич дальше считает — десять… Ох Господи!..

    Наконец последний удар и затем жалобный замирающий звук… И опять все тихо.

    Николаич встает и ощупью шмыгая ногами, пробирается к себе в прихожую. Там у него стоить рундук, и там он спит на этом рундуке.

    А завтра вечером он опять придет в дет скую и опять будет рассказывать сказки. И так изо дня в день.

    Только это не утомляет Николаича. Ведь он слепой и совсем старый и никому не нужен кроме детей… Целый день он сидит один в своей передней.

    Часто, когда его долго не зовут к детям, он сам повозится, повозится у себя на рундуке, покашляет, встанет и ощупывая рукой стенку и шурша по ней обшлагами рукавов своей поддевки, потащится в детскую.

    Ведь и слепому тяжело одиночество.

    И если бы не было детей в доме, совсем бы скучно стало жить Николаичу.

    Ljubichkoshurow i a text 1910 skazochnik nikolaich text 1910 skazochnik nikolaich-4---.jpg

    ------------------------------------------Править

    Источник текста: Рассказы / И. Любич-Кошуров. — Москва: ред. журн. «Юная Россия», 1910.