Повесть о бражнике (Аксаков)

Повесть о бражнике
автор Константин Сергеевич Аксаков
Опубл.: 1859. Источник: az.lib.ru

    Константин Сергеевич Аксаков

    Повесть о бражнике


    Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика / Сост., вступит,

    статья и коммент. А. С. Курилова. — М.: Современник, 1981. (Б-ка «Любителям

    российской словесности»).


    ПРИМЕЧАНИЕ. Предлагаемая читателям «Повесть о бражнике» в высшей степени

    замечательна и заслуживает многостороннего исследования. Список, по

    которому напечатана она в «Русской беседе», находится, как говорит г.

    Аристов, в одной раскольничьей книге; но повесть эта, как известно,

    существует в нескольких списках. Весьма было бы желательно иметь список,

    наиболее древний.

    Оставляя здесь в стороне исследование о времени появления, а равно и о

    языке ее (для чего нужен более надежный список), мы хотим поговорить о том

    воззрении, которое выражается в «Повести о бражнике» — произведении, без

    сомнения, народном, принадлежащем древней русской словесности.

    Бражник входит в рай: вот основа этой повести. С первого взгляда это

    может показаться странным. Иные даже, может быть, подумают, не хотел ли

    русский народ оправдать этой повестью страсть свою к пьянству… Ничего

    подобного тут нет. Чтобы понять истинный смысл повести — смысл глубокий —

    надобно вникнуть в нее и обратить внимание на весь рассказ о бражнике.

    Прежде всего должно сказать, что «повесть», очевидно, не смешивает

    бражничество с пьянством. Кроме несомненной разницы в словах — это видно и

    из самого рассказа. Нигде нет даже и намека на излишество в употреблении

    вина, нигде не встречается слово: пьянство, имеющее такой определенный и

    ясный смысл. Бражничество и пьянство: это два понятия и два слова —

    совершенно разные. Бражник не значит: пьяница. Бражник (оставляем здесь в

    стороне словопроизводство) значит: человек, пирующий, охотник до пиров и,

    следовательно, непременно пьющий вино, ибо вино, с древних лет, есть

    принадлежность, есть душа пира. Но бражник может пить вино на пиру, не

    переходя в излишество, не упиваясь, и быть бражником в полном смысле.

    Бражник — человек в веселье, в пирах, со стаканом вина в руке проводящий

    время свое.

    Теперь обращаемся к самой повести: в ней выводится человек чистый,

    высоконравственный, благочестивый, но — бражник. Стало быть, небесному суду

    подлежит одно бражничество, и ничего более. В самом рассказе нельзя не

    заметить того искусного приема, которым поставлен вопрос об одном

    бражничестве, и только. Суд, или, лучше, судное прение, начинается перед

    вратами рая. Святые, один за другим, не пускают бражника в рай, говоря ему,

    что он бражник, что бражникам уготована вечная мука; — следовательно, святые

    поставляют бражничество в вину. Бражник не отвергает своего бражничества,

    сам называет себя бражником и, очевидно, не видит в бражничестве вины,

    препятствующей войти ему в рай. Святым: апостолу Петру, царю Давиду, царю

    Соломону — одному за другим, напоминает он их собственные грехи, от которых

    избавили их только слезы и покаяние. «А я, — говорит бражник, — я по все дни

    божие пил, но за всяким ковшом славил бога, не отрекался от Христа, никого

    не погубил, был целомудрен и не поклонился идолам». Святые, один за другим,

    отходят от дверей рая, задумываясь о словах бражника. Наконец, ко вратам рая

    подходит Иоанн Богослов и также не пускает бражника. Иоанна Богослова

    укорить нечем в его жизни. Бражник обращается к нему с иной речью. «Не ты ли

    написал, — говорит он ему, — „друг друга любите“? А теперь ты меня не

    пускаешь и друга своего не любишь. Выдери из книги этот лист, или отопрись

    от этого слова, или рука твоя опис_а_лась». — «Не могу отпереться от своего

    слова, нельзя было описаться руке моей, — отвечает Иоанн Богослов. — Я

    писал, что повелел мне господь бог». — «И мне бог повелел быть с вами в

    раю», — отвечает бражник. Тогда Иоанн Богослов говорит ангелам: «Отворите

    врата святого рая». И бражник входит в рай. Замечательно, что здесь, пред

    вратами рая только раскрывается уже совершившийся суд божий, суд,

    оправдавший бражника и повелевший ему быть в раю. Это ясно выражено в

    повести, заключающей в себе, при своем малом объеме, обширный план и

    замечательную стройность. Что суд божий совершился и оправдал бражника — это

    видно из первых слов повести: бог послал ангела своего взять душу бражника,

    и ангел поставил ее пред вратами пречистого рая. Пред вратами рая, в прении

    бражника со святыми, суд божий, святым неизвестный, постепенно раскрывается.

    Слова бражника повергают святых, апостола Петра, царя Давида, царя Соломона,

    в размышление. Любимому ученику Христову, Иоанну Богослову, напоминает

    бражник слова его о любви: «Друг друга любите», как бы слегка упрекает его в

    том, что слова о любви, им сказанные, не мешают ему возбранять вход в рай

    другу его, то есть: что любовь, о которой писал он, не раскрывает однако же

    перед ним, не помогает ему угадать суда божия (суда, оправдавшего бражника),

    не помогает ему узнать в бражнике друга своего. Наконец, бражник прямо

    открывает Иоанну Богослову суд божий, повелевший ему, бражнику, быть в раю.

    Особенною торжественностью отзываются эти последние слова бражника:

    «Господине мой возлюбленный, Иоанне Богослове, слушай мя: и мне господь бог

    повелел с вами в святом раю пребывати и со всеми святыми ликовати и честныя

    стопы ваши лобызати». Тогда Иоанн Богослов возвещает таким образом суд божий

    ангелам: «Отворите врата святого рая, ибо господь бог повелел бражнику быти

    с нами в раю отныне и до века и во веки. Аминь». — Такими торжественными

    словами оканчивается эта повесть.

    Сказав о самом изложении повести, постараемся определить смысл ее, как

    мы его понимаем.

    Перед нами (не забудем) человек чистый и высоконравственный.

    Разумеется, что, кроме благочестия, доброты, целомудрия и непоклонения

    идолам, он имеет и другие достоинства, образующие из него высоконравственное

    лицо; по крайней мере, то верно, что он не имеет пороков и грехов,

    заслуживающих упоминовения, препятствующих войти в рай. Но он — бражник; он,

    при всех своих нравственных достоинствах, при всей нравственной чистоте

    своей, веселился, пировал и пил вино все дни своей жизни. Грех ли это или

    нет? — Вопрос именно так поставлен, ибо бражник не кается в своем

    бражничестве и возвещает его прямо перед вратами рая. Грех ли это или нет? —

    Не грех, отвечает народная повесть.

    Но что же именно оправдано в этой народной повести? Оправдано веселье и

    радость жизни. Пусть жизнь будет нескончаемый пир, пусть наслаждается

    человек всеми земными благами, пусть радуется все дни свои. Эту радость, это

    веселье жизни — благословляет русская народная повесть. Но само собою

    разумеется, что эта пиршественная радость жизни допускается, оправдывается,

    одобряется даже, но не требуется от человека и что одно это вечно пирующее

    веселье, само по себе, еще не составляет нравственной заслуги, заглаживающей

    другие грехи {Мы с этим пиршеством, весельем, не смешиваем веселья духа,

    которое точно есть уже высокая нравственная заслуга.}. Пусть человек пирует

    — и славит бога, пусть пирует — и любит братьев, пусть пирует — и хранит

    чистоту, пусть пирует — и (что всего важнее) не поклоняется идолам, т<о>

    е<сть> ничему не рабствует.

    В повести этой высказан взгляд антиаскетический. Да не подумают,

    повторяем, чтоб эта повесть заключала в себе учение бражничества, советовала

    бражничать. Нет, эта повесть лишь оправдывает бражничество как бражничество,

    само по себе, без всякой примеси грешной. В этой повести признается законным

    и благословляется веселье жизни, которое, на нравственной высоте, становится

    хвалебной песнью богу, окружившему человека земными благами на радость ему,

    лишь бы помнил человек бога и хвалил его, сохраняя радость во всей ее

    чистоте {*}.

    {* Здесь не можем не припомнить чрезвычайно верного и глубокого

    объяснения, сказанного А. С. Хомяковым, объяснения, почему св<ятой>Владимир

    {1} не принял магометанства. «Руси есть веселие пити, сказал Владимир

    проповедникам Магомета, мы не можем быть без того». В самом деле. Владимир

    чувствовал, что не могло быть истинно то исповедание, которое запрещает, со

    всею важностью догмата, употребление веселящего напитка, — не

    злоупотребление: это дело другое — а употребление. Отречение от вина входит

    в неотъемлемое условие, в догмат магометанской религии. Отречение от плода

    земного, «веселящего сердце человека», есть в то же время отречение от дара

    божия, от веселья в жизни, и Владимир, хотя еще тогда язычник, почувствовал

    ложь учения, всею силою веры вооружающегося против сока виноградного, против

    радушного веселья, так соединенного с началом общественности в человеке.

    Вооружаться против употребления и против злоупотребления — две вещи

    разные. Церковь наша благословляет вино, но воспрещает пьянство.}

    Святое учение наше христианское благословляет чистое веселье земное. Но

    мало ли к каким уклонениям могут повести ошибочные толкования и

    лжеумствования. Русский народ, как видно, чувствовал потребность высказать

    этот истинный и глубокий взгляд на чистое веселье земное, на чистую земную

    радость, законную и прекрасную, и предложенную всякому — для кого не

    кончились на земле все земные радости.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    «Русская беседа», 1859, т. 6, кн. 18, Науки, с. 184—188. Помещена в

    качестве примечания к публикации Н. Я. Аристовым «Повести о бражнике» (XV11

    в.)

    1 Имеется в виду Владимир Святославич (ум. 1015) — великий князь киевский, при котором было на Руси введено христианство.