Письма (1867-1892) (Репин)

Письма (1867-1892)
автор Илья Ефимович Репин
Опубл.: 1892. Источник: az.lib.ru

    И. Репин. Избранные письма в двух томах. 1867—1930

    М., «Искусство», 1969

    Письма
    1867—1892
    Править

    СОДЕРЖАНИЕ

    Предисловие

    1867

    А. В. Прахову, 26, 27, 28 мая

    А. В. Прахову, 19, 22 июля

    1868

    A. В. Прахову, 6 июля

    1869

    B. Д. Поленову, 21 сентября

    1872

    В. В. Стасову, 27 мая

    В. В. Стасову, 3 июня

    В. В. Стасову, 13 июня

    В. В. Стасову, 19 августа

    В. В. Стасову, 24 сентября

    В. В. Стасову, 6 октября

    В. В. Стасову, 26 ноября

    В. В. Стасову, 24 декабря

    1873

    В. В. Стасову, 1 января

    В. В. Стасову, 11 января

    П. М. Третьякову, 17 января

    П. М. Третьякову, 6 февраля

    В. В. Стасову, 15 марта

    П. М. Третьякову, 24 марта

    П. М. Третьякову, 28 марта

    В. В. Стасову, 31 марта

    П. М. Третьякову, апрель

    В. В. Стасову, 10, 14 мая

    В. В. Стасову, 4 июня

    В. Д. Поленову, 2 августа

    В. В. Стасову, 7 августа

    И. Н. Крамскому, 21 августа

    П. Ф. Исееву, 15 сентября

    В. В. Стасову, 16 сентября

    И. Н. Крамскому, 26 сентября

    В. В. Стасову, 15 октября

    И. Н. Крамскому, 8 ноября

    П. Ф. Исееву, 27 ноября

    В. В. Стасову, 27 ноября

    И. Н. Крамскому, 26 ноября

    В. В. Стасову, 11 декабря

    И. Н. Крамскому, 16 декабря

    В. В. Стасову, 25 декабря

    1874

    И. Н. Крамскому, 1 января

    В. В. Стасову, 8 января

    В. В. Стасову, 14 января

    И. Н. Крамскому, 30 января

    И. Н. Крамскому, 17 февраля

    В. В. Стасову, 20 февраля

    В. В. Стасову, 8 марта

    П. М. Третьякову, 22 марта

    В. В. Стасову, 27 марта

    И. Н. Крамскому, 31 марта

    К В. Стасову, 13 апреля

    П. М. Третьякову, 13 апреля

    В. В. Стасову, 12 мая

    П. М. Третьякову, 23 мая

    В. В. Стасову, 25 май

    В. Д. Поленову, июнь

    В. В. Стасову, 26 июня

    В. Д. Поленову, 21 августа

    В. В. Стасову, 22 августа

    И. Н. Крамскому, 13 сентября

    И. Н. Крамскому, 16 октября

    И. Н. Крамскому, 15 ноября

    И. Н. Крамскому, 24 ноября

    1875

    В. В. Стасову, 24 января

    В. В. Стасову, 20 марта

    В. В. Стасову, 24 апреля

    В. В. Стасову, 25 апреля

    И. Н. Крамскому, 10 мая

    В. В. Стасову, 26 мая

    И. Н. Крамскому, 1 июня

    И. Н. Крамскому, 29 августа

    В. В. Стасову, 15 сентября

    В. В. Стасову, 30 ноября

    1876

    П. М. Третьякову, 23 января

    В. В. Стасову, 27 января

    В. В. Стасову, 18 февраля

    Н. А. Александрову, 16 марта

    В. В. Стасову, 26 марта

    В. В. Стасову, 12 апреля

    В. В. Стасову, 20 августа

    В. В. Стасову, 10 октября

    В. В. Стасову, 26 октября

    В. В. Стасову, 11 ноября

    В. Д. Поленову, 8 декабря

    1877

    В. В. Стасову, 17 января

    В. Д. Поленову, 20 января

    В. В. Стасову, 26 января

    В. Д. Поленову, 9 февраля

    Н. И. Мурашко, 20 февраля

    В. Д. Поленову, 14 марта

    В. В. Стасову, 2 мая

    Л. В. Прахову, 3 мая

    В. В. Стасову, 9 июня

    A. В. Прахову, 20 июля

    B. В. Стасову, 20 августа

    В. В. Стасову, 2 октября

    П. М. Третьякову, 14 октября

    1878

    И. Н. Крамскому, 13 января

    И. Н. Крамскому, 13 февраля

    И. Н. Крамскому, 6 марта

    В. В. Стасову, 12 апреля

    В. В. Стасову, 17 июня

    П. М. Третьякову, 21 июля

    В. В. Стасову, 7 августа

    В. В. Стасову, 3 сентября

    И. Н. Крамскому, 1 октября

    В. В. Стасову, 15 октября

    В. В. Стасову, 26 октября

    1879

    П. П. Чистякову, 24 января

    И. Н. Крамскому, 2 февраля

    И. Н. Крамскому, 9 февраля

    И. Н. Крамскому, 17 февраля

    В. В. Стасову, 1 марта

    И. Н. Крамскому, 17 мая

    В. В. Стасову, 11 октября

    1880

    В. В. Стасову, 4 января

    B. В. Стасову, 20 марта

    C. И. Мамонтову, 25 апреля

    В. В. Стасову, 8 октября

    Л. Н. Толстому, 14 октября

    В. В. Стасову, 17 октября

    В. В. Стасову, 6 ноября

    Л. Н. Толстому, 19 ноября

    1881

    И. Н. Крамскому, 4 февраля

    В. В. Стасову, 16 февраля

    И. Н. Крамскому, 16 февраля

    П. М. Третьякову, 27 февраля

    В. И. Сурикову, 3 марта

    В. В. Стасову, 18 марта

    В. В. Стасову, 22 марта

    В. В. Стасову, 26 марта

    П. М. Третьякову, 8 апреля

    В. В. Стасову, 12 апреля

    В. М. Максимову, 13 апреля

    П. М. Третьякову, 14 мая

    В. В. Стасову, 20 мая

    П. М. Третьякову, 29 мая

    П. А. Стрепетовой, 4 июня

    В. В. Стасову, 14 июня

    П. М. Третьякову, 23 июня

    П. М. Третьякову, 4 июля

    П. А. Стрепетровой, 9 августа

    В. В. Стасову, 20 октября

    В. В. Стасову, 8 ноября

    В. В. Стасову, 20 января

    В. В. Стасову, 27 апреля

    В. В. Стасову, 5 июля

    В. В. Стасову, 26 июля

    В. Д. Поленову, 5 октября

    П. М. Третьякову, 1 декабря

    П. М. Третьякову, декабрь

    1883

    В. В. Стасову, 4 февраля

    П. М. Третьякову, 8 марта

    В. В. Стасову, 25 марта

    В. В. Стасову, 18 апреля

    П. М. Третьякову, 21 апреля

    П. М. Третьякову, 26 апреля

    П. М. Третьякову, 29 мая

    П. М. Третьякову, 10 июля

    В. Д. Поленову, 17 июля

    П. М. Третьякову, 13 ноября

    Н. И. Мурашко, 30 ноября

    П. М. Третьякову, 11 декабря

    1884

    П. М. Третьякову, 5 марта

    П. М. Третьякову, 6 апреля

    Н. И. Мурашко, 10 апреля

    П. М. Третьякову, 10 августа

    В. В. Стасову, 14 ноября

    П. М. Третьякову, 5 декабря

    Л. Н. Толстому, ноябрь — декабрь

    1885

    П. М. Третьякову, 29 января

    П. М. Третьякову, 1 февраля

    П. М. Третьякову, март

    Л. Н. Толстому, 3 апреля

    П. М. Третьякову, 4 апреля

    В. В. Стасову, 29 апреля

    В. В. Стасову, 9 мая

    П. М. Третьякову, июль

    1886

    М. П. Федорову, 9 марта

    М. П. Федорову, 4 мая

    1887

    Л. Н. Толстому, 4 января

    В. В. Стасову, 16 марта

    В. В. Стасову, 8 апреля

    В. И. Сурикову, 8 апреля

    В. В. Стасову, 15 апреля

    В. Г. Черткову, 29 апреля

    П. М. Третьякову, 4 мая

    П. М. Третьякову, 4 мая

    В. Г. Черткову, 24 мая

    В. В. Стасову, 30 мая

    В. В. Стасову, 1 июня

    П. П. Чистякову, 10 июня

    В. В. Стасову, 18 июня

    В. В. Стасову, 1 августа

    П. М. Третьякову, 17 августа

    В. Г. Черткову, 29 августа

    B. В. Стасову, 12 сентября

    Л. Н. Толстому, 23 сентября

    В Правление Товарищества передвижных (художественных) выставок, 27 сентября

    К. А. Савицкому, 28 сентября

    C. А. Толстой, 1 октября

    В. Г. Черткову, октябрь

    П. М. Третьякову, 24 ноября

    1888

    Л. Н. Толстому, 3 февраля

    В. Г. Черткову, 16 февраля

    П. М. Третьякову, 13 марта.

    П. М. Третьякову, 14 апреля

    В. Г. Черткову, 14 апреля

    П. М. Третьякову, 27 апреля

    В. В. Стасову, 23 мая

    В. В. Стасову, 9 июня

    A. В. Жиркевичу, 8 августа

    К. М. Фофанову, 14 августа

    B. Г. Черткову, 21 августа

    В. В. Стасову, 6 сентября

    Н. С. Лескову, 26 сентября.

    В. Г. Черткову, октябрь.

    1889

    Н. С. Лескову, 19 февраля

    A. В. Жиркевичу, 7 апреля

    B. В. Стасову, 17 июня

    В. Г. Черткову, 15 июля

    В. С. Кривенко, 15 октября

    1890

    В. А. Серову, 16 января

    В. А. Серову, 29 января

    В. В. Стасову, 27 марта

    В. Г. Черткову, 22 мая

    А. В. Жиркевичу, 25—26 мая

    A. В. Жиркевичу, 17 июля

    B. В. Стасову, 25 июля

    Е. Н. Званцевой, 27 августа

    В. В. Стасову, 29 сентября

    В. Д. Поленову, 8 октября

    Е. Н. Званцевой

    И. И. Горбунову-Посадову

    1891

    Г. П. Алексееву, март

    Е. Н. Званцевой, 17 июля

    А. В. Жиркевичу, 22 июля

    Т. Л. Толстой, 31 июля

    A. В. Жиркевичу, 14 августа

    Т. Л. Толстой, 20 августа

    Л. Н. Толстому, 13 сентября

    Т. Л. Толстой, 13 сентября

    Е. Г. Мамонтовой, 21 сентября

    Л. Н. Толстому, сентябрь

    Е. Н. Званцевой, 26 сентября

    Т. Л. Толстой, 27 сентября

    B. Г. Черткову, 16 октября

    М. И. Шестеркину, 19 октября

    В. В. Стасову, 30 октября

    Т. Л. Толстой, 17—48 Ноября

    П. М. Третьякову, 24 ноября

    А. С. Суворину, 3 декабря

    А. С. Суворину, 5 декабря

    A. С. Суворину, декабрь

    B. С. Кривенко, 9 декабря

    А. С. Суворину, 25 декабря

    М. В. Веревкиной, декабрь

    C. Н. Полякову; 1891—1892

    1892

    П. М. Третьякову, 8 января

    П. М. Третьякову, 13 января

    П. М. Третьякову

    П. М. Третьякову

    В. В. Стасову, 5 февраля

    В. В. Стасову, 13 февраля

    В. В. Стасову, 22 февраля

    П. М. Третьякову, 27 февраля

    Т. Л. Толстой, 27 февраля

    Т. Л. Толстой, 13 марта

    A. В. Жиркевичу, 15 марта

    B. В. Стасову, 18 марта

    В. В. Стасову, 31 марта

    Т. Л. Толстой, 18 апреля

    В. А. Серову, 4 мая

    В. В. Стасову, 7 мая

    Т. Л. Толстой, 21 мая

    Т. Л. Толстой, 10 июня

    A. В. Жиркевичу, 10 июня

    Т. Л. Толстой, 27 июня

    B. В. Стасову, 22 июля

    Т. Л. Толстой, 10 августа

    Т. Л. Толстой, 18 октября

    Т. Л. Толстой, 1 ноября

    Т. Л. Толстой, 18 ноября

    В. Д. Поленову, 6 декабря

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Уже современники Репина высоко оценили яркость и значительность его эпистолярного творчества. Перечитывая письма Репина 70-х годов, Стасов восклицал:

    «Какие там изумительные чудеса есть! Какая жизнь, энергия, стремительность, сила, живость, красивость и колоритность! Что ожидает чтецов будущих поколений!» {И. Е. Репин, Письма, т. III, М. —Л., «Искусство», 1950, стр. 62.}

    Трудно даже приблизительно назвать количество писем Репина, ибо многие из них затерялись, а многие еще не найдены.

    Переписка была для Репина средством творческого общения с людьми. И хотя он заявлял: «Я не люблю писать письма», — все же писал их часто, почти каждодневно, иногда на многих страницах, откликаясь на все, что волновало его как художника и гражданина.

    Он не оставлял без ответа ни одного адресованного ему письма, ибо считал это безнравственным.

    По свидетельству К. И. Чуковского, «влечение к писательству было у него так велико, что смолоду и до старости почти ежедневно весь свой короткий досуг отдавал он писанию писем» {К. И. Чуковский, Из воспоминаний, М., «Советский писатель», 1959, стр. 190.}.

    Все его письма проникнуты горячим интересом к людям, к окружающей действительности, ко всем проявлениям общественной и художественной жизни.

    Почти все значительное в современном искусстве нашло отражение в его письмах, вызывало немедленную реакцию, получало оценку, порой пристрастную, ошибочную, но всегда искреннюю, художнически взволнованную. И в этом особая прелесть репинских писем, написанных как бы сгоряча, не всегда обдуманных, порывистых, шероховатых по стилю, но ярких по образности, блеску сравнений, метафор, сочности языка. О темпераменте репинского стиля говорит обилие восклицательных знаков, поставленных часто не по правилам грамматики, посреди фразы. «Мечущийся почерк» Репина (выражение Стасова) был отражением его бурной натуры, кипения переполнявших его мыслей и чувств.

    Только немногие свои письма Репин тщательно обрабатывал, оставляя черновики, что имело место преимущественно в последний период его жизни, когда ему казалось, что он уже неспособен сразу ясно изложить на бумаге свои мысли.

    Значительная часть писем Репина в силу их большой содержательности имеет общественное значение; не случайно многие высказывания художника об искусстве, взятые из его писем, стали хрестоматийными.

    Письма Репина помогают проследить и глубже понять становление и развитие его творчества, его идейные и эстетические позиции.

    Интересно характеризуя художественную жизнь последней трети XIX и первой четверти XX века, они дают яркое представление о напряженной борьбе, которая велась между антагонистичными лагерями и направлениями в искусстве, в первую очередь реакционно-академическим и прогрессивно-демократическим, на стороне которого были симпатии Репина.

    Время, когда он жил, ознаменовано многими событиями, имевшими важное значение для русского искусства. Создание Товарищества передвижных выставок, расцвет передвижничества, а затем его постепенный упадок, реформа Академии художеств, нарождение новых течений, непримиримый конфликт реалистических и декадентских группировок, буйное цветение модернистического искусства — от всего этого Репин не оставался в стороне, наоборот, он был всегда в самом центре борьбы как ее активный участник.

    В его письмах неизбежно должна была отразиться история искусства его времени, сложная диалектика ее развития, идейные противоречия.

    Позиция Репина-художника всегда была определенной, даже тогда, когда его эстетические взгляды претерпели сильное воздействие идеалистической эстетики и знаменовали его отход от передового идейно-реалистического искусства.

    Письма Репина помогают понять мышление художника, сильные и слабые стороны его дарования, почувствовать его личность, характер, узнать его интеллектуальную жизнь. Человек и художник в них неразрывно слиты.

    Перед читателем писем Репин предстает таким, каким он был, без всякой ретуши — вспыльчивым, увлекающимся, горячо воспринимающим все впечатления жизни. И хотя в письмах он сравнительно мало пишет о себе, они хорошо рисуют в первую очередь его самого, как бы образуя многогранный литературный автопортрет художника.

    Репин скупо пишет о своем творчестве, о картинах, над которыми работает. Он слишком критичен к себе, невероятно скромен в оценке всего, что делает, а главное, убежден, что описывать и объяснять свои работы не его дело. И все же письма помогают заглянуть в его творческую лабораторию, постичь процесс работы над произведениями.

    Но помимо самого Репина его письма характеризуют, конечно, и тех, кому они адресованы; в сознании читателя запечатлеваются живые образы Стасова, Крамского, Третьякова и многих других современников Репина.

    Среди тех, с кем он переписывался, мы находим многих выдающихся людей. Это писатели Л. Н. Толстой, А. П. Чехов, Н. С. Лесков, В. М. Гаршин, В. Г. Короленко, А. М. Горький, Л. Н. Андреев, Д. Н. Мамин-Сибиряк, А. И. Куприн, К. И. Чуковский; художники И. Н. Крамской, В. И. Суриков, В. Д. Поленов, В. М. Васнецов, М. М. Антокольский, В. А. Серов; артисты М. Г. Савина, Ф. И. Шаляпин, А. И. Сумбатов-Южин; композиторы М. П. Мусоргский, Н. А. Римский-Корсаков, А. К. Глазунов, А. К. Лядов; ученые Д. И. Менделеев, И. П. Павлов, В. М. Бехтерев, И. Р. Тарханов и многие другие деятели искусства и науки. Уже этот далеко не полный перечень имён говорит о большом круге знакомств Репина, широте его интересов и убеждает в том, что он стоял в центре культурной жизни России своего времени.

    Не случайно В. В. Стасов писал Л. Н. Толстому: «Репин всех умнее и образованнее всех наших художников» {Л. Толстой и В. Стасов, Переписка, Л., 1929, стр. 34.}.

    Читатель не может не поразиться глубокой заинтересованностью художника в развитии духовной культуры своего народа. Мы находим в его письмах отклики о прочитанных книгах Толстого, Гоголя, Золя, Тургенева, Некрасова, Чехова, Короленко, Бунина, Сергеева-Ценского, Леонова и многих других. Он писал о выставках, спектаклях, концертах, и всегда горячо, хваля или осуждая, профессионально разбираясь в тонкостях живописи, театра, музыки.

    Многие мысли, высказанные им в письмах, вошли в золотой фонд крылатых изречений об искусстве. Репин владел очень яркой и самобытной литературной формой. Он находил верные, кажущиеся единственными слова, чтобы рассказать о виденном событии, о людях.

    Его характеристики и описания во многом сродни его рисункам, в которых так остро схвачены главные особенности человека, предмета, пейзажа, что они кажутся живыми, осязаемыми.

    Как образны и реалистически метки его выражения: «я плакал внутри…», «зло горел негодованием на наши „высшие“ царскосельские порядки…», «смеясь во весь рот», «чаеглотство», «пестроситцевые бабы».

    В этих часто «варварских» по стилю синтаксических оборотах виден художник слова, владеющий мастерством пластической лепки, пользующийся всем богатством русского языка. В искрометности литературного стиля, гибкости формы, так тонко охватывающей суть явления, в способности метким словом охарактеризовать предмет, о котором идет речь, чувствуется народный характер репинского мышления. Его диалоги часто с поразительной точностью воспроизводят разговор, интонации говорящих, народный говор. Особенно силен он в литературном портрете. Человек под его пером объемен, трехмерен, подвижен. Он ощутим, мы как бы видим, слышим его. И главное — оцениваем.

    В описаниях Репин так же колоритен и сочен, как в своей живописи. Вот оп пишет Крамскому о картине «Протодиакон»:

    «Этот экстракт наших дьяконов, этих львов духовенства, у которых ни на одну йоту не полагается ничего духовного, — весь он плоть и кровь, лупоглазие, зев и рев, рев бессмысленный, но торжественный и сильный, как сам обряд в большинстве случаев. Мне кажется, у нас дьякона есть единственный отголосок языческого жреца, славянского еще, и это мне всегда виделось в моем любезном дьяконе — как самом типичном, самом страшном из всех дьяконов. Чувственность и артистизм своего дела, больше ничего!» (И. Н. Крамскому, 13 января 1878 г.)

    Таких портретных зарисовок, свидетельствующих о большом литературном даре Репина, в его письмах немало.

    А какой превосходный пейзажист Репин! Как тонко он пишет о природе, о своем ощущении того, что происходит в ней, и как поэтически верно передает «настроение» пейзажа.

    «Двина, толстая, жирная, молчаливо улепетывает мимо нас. Как птицы, несутся по ней плоты („гонки“) с шалашиками и правилами и, медленно пыхтя, ползет пароход против течения», (Т. Л. Толстой, 5 мая 1893 г.)

    «Какие у нас тут морозы! Сегодня и вчера не спускает с двадцати градусов. Снегу много, и все деревья абоцированы из чистейшего белого мрамора. Под ногами упруго скрипит. Вере представляется, что она наступает на шею белого лебедя… Ах, Север, Север… Нее меньше и меньше жизни на пустых длинных улицах…» (Е. П. Антокольской, 10 декабря 1915 г.).

    Письма Репина с большой полнотой раскрывают его общественно-политические и эстетические взгляды, его патриотизм, горячую веру в расцвет русского национального искусства.

    Он всегда был убежден, что подлинное искусство — искусство реалистическое, что оно имеет общественное значение и призвано воздействовать па умы и чувства людей, воспитывать их, облагораживать. Он неизменно рассматривает свое творчество как служение народу. В этом он видел главную цель жизни. Свои взгляды на искусство он утверждал всем своим творчеством. И так же горячо и страстно, как это делал кистью, он отстаивал их пером в письмах и статьях.

    Он четко формулирует свое кредо: «…наша задача — содержание. Лицо, душа человека, драма жизни, впечатление природы, ее жизнь и смысл, дух истории — вот наши темы, как мне кажется; краски у нас — орудие, они должны выражать наши мысли, колорит наш — не изящные пятна, он должен выражать нам настроение картины, ее душу, он должен расположить и захватить всего зрителя, как аккорд в музыке» (И. Н. Крамскому, 31 марта 1874 г.).

    Эту же мысль о решающем значении идеи, о соответствии правды искусства правде жизни, о правде, как высшем эстетическом критерии, он высказывает в письмах Стасову, Третьякову, Мурашко.

    «Красота — дело вкусов; для меня она вся в правде. […] Я не фельетонист, это правда, но я не могу заниматься непосредственным творчеством. Делать ковры, ласкающие глаз, плести кружева, заниматься модами — словом, всяким образом мешать божий дар с яичницей, приноравливаясь к новым веяниям времени… Нет, я человек 60-х годов, отсталый человек, для меня еще не умерли идеалы Гоголя, Белинского, Тургенева, Толстого и других идеалистов. Всеми своими ничтожными силенками я стремлюсь олицетворить мои идеи в правде; окружающая жизнь меня слишком волнует, не дает покоя, сама просится на холст; действительность слишком возмутительна, чтобы со спокойной совестью вышивать узоры — предоставим это благовоспитанным барышням». (Н. И. Мурашко, 30 ноября 1883 г.)

    Ратуя за высокую совершенную форму, Репин выступал против техники ради техники, виртуозничания, формы, лишенной содержания.

    «…Виртуозность кисти есть верный признак манериста и ограниченной посредственности; у великих же мастеров всегда бывало полное равнодушие к кисти и к колориту, это выходило помимо их воли, задачи их были гораздо шире… я всегда недоволен, всегда меняю и чаще всего уничтожаю эту вздорную виртуозность кисти, сгоряча нахватанные эффекты и тому подобные вещи, вредящие общему впечатлению» (В. В. Стасову, 25 мая 1874 г.).

    Во многих письмах Репина читатель найдет резкие высказывания художника о монархическом режиме, полные ненависти к царствующему дому и сановной бюрократии. 80-е годы Репин называл паскудным временем «царства идиотов, бездарностей, трусов, холуев и тому подобной сволочи, именующейся министрами государств и заботящейся о собственных животишках» (В. В. Стасову, 12 сентября 1887 г.).

    И позднее, в годы первой революции и в канун Октябрьской революции, он гневно клеймит царизм, называя Николая II «гнусным варваром», «тупой скотиной», «держимордой». Но не меньшее осуждение в его письмах находят «сияющая самодовольная буржуазия, либералы, попы, мракобесы».

    Преклоняясь перед гением Достоевского, он осуждает его реакционные идеи: "Отдавая полную справедливость его таланту, изобретательности, глубине мысли, я ненавижу его убеждения! Что за архиерейская премудрость! Какое-то застращивание и суживание и без того нашей не широкой и полной предрассудков скучной жизни. И что это за симпатии к монастырям («Братья Карамазовы»). «От них-де выдет спасение русской земли»!!? (В. В. Стасову, 16 февраля 1881 г.).

    Высказывания Репина об искусстве, политике, культуре — всегда непосредственная реакция на события. Свободно и живо, как будто в личной беседе, он делится новостями, рассказывает об увиденном или прочитанном, спорит, негодует, восхищается.

    Импульсивный, увлекающийся, он не задумывается над точностью формулировок, стремясь в письмах выразить свои еще свежие впечатления.

    В письмах Репина читатель найдет интересную хронику его жизни, описание путешествий по России и странам Европы. Это летопись дней и трудов великого мастера, его повседневные заметки о встречах с людьми, происшествиях, впечатлениях от произведений искусства. Такими почти дневниковыми записями являются многие его письма к В. В. Стасову (например, описание первой встречи с Л. Н. Толстым), письма Т. Л. Толстой, А. В. Жиркевичу, Е. П. Тархановой-Антокольской.

    Как известно, Репин не вел дневников. В письме к Т. Л. Толстой (18 апреля 1892 года), посоветовавшей ему вести дневник, он писал: «А дневника я все еще не пишу — некогда. Так, едучи на извозчике, я часто думаю, что бы я написал, записал, и кажется, интересно все это, стоит. Но писать — это долго; надо подбирать соответствующие выражения — куда тут, и мысль уйдет, и все перезабудешь, пока соберешься».

    Письма заменяли ему дневники, высказавшись в них, он уже не нуждался в каждодневных записях.

    В письмах Репина нет обывательских пересудов, мелочных тем, пустословия. Сердечность, добрая отзывчивость, бескорыстие, необычайная скромность и душевная деликатность характерны в его отношении к людям. Как трогательно он заботится о своих больных друзьях М. П. Мусоргском и К. М. Фофанове, как беспокоится о собратьях-художниках, к которым относится всегда доброжелательно, без тени зависти.

    Вот он пишет своему старому товарищу В. М. Максимову: «Послушай, ведь ты мало работаешь. За весь год одну картинку с одной фигурой… Тебя бить следует. Выезжай же поскорей в деревню и пиши прямо с натуры картину, и чтобы она к октябрю была совсем готова. И пиши мне, пожалуйста, и про сюжет и про ход дела. Ведь это брат, безобразие. Ты как-то нравственно захирел, это скверно, подбери поводья, дай шпоры своему боевому коню, скрепись» (13 апреля 1881 г.).

    И таких писем, в которых Репин заряжает людей бодростью, окрыляет верой в свои силы, много.

    А наряду с ними — полные самоуничижения, бичующие филиппики против себя: «вечно неудовлетворенная посредственность», «трудолюбивая посредственность…», «все мое мне кажется так плохо…» Но прав К. И. Чуковский, говоря, что вместе с этим неверием в себя, неудовлетворенностью в нем жила гордость, вера в свое призвание, сознание выполненного долга. Эти противоречивые черты характера не дают повода заподозрить художника в неискренности. Он был всегда искренен. Это отмечают единодушно все мемуаристы, писавшие о нем.

    Искренними были его преувеличенно восторженные оценки весьма второстепенных произведений и их авторов, искренними были и «разносы», которые он, «воспламенившись», учинял иногда даже значительным явлениям искусства, о чем потом сожалел и каялся в своих прегрешениях. Так было в случае с Аксели Галленом, А. Бенуа и другими.

    Часто неровным, бросающимся в крайности он был в отношениях со своими неудачливыми детьми. Мы сочли нужным включить в сборник отдельные письма, имеющие бытовой, семейный характер, чтобы читатель мог полнее представить себе сложную личность Репина, понять его сильные и слабые стороны как человека и художника.

    Он был честен, требователен, нетерпим ко лжи. Его «коробила до боли» всякая фальшь, особенно когда это касалось его творчества. Все хвалебные высказывания о нем казались ему ложью. Он считал, что ему «подносили конфетку».

    Чтобы услышать «резкую правду» о себе, он специально едет к своему старому другу художнику В. П. Горшкову, всегда говорившему нелицеприятно то, что он думал.

    Свою старшую дочь Веру он особенно любит за то, что она говорит о недостатках в его работах, «не скрывая правды». Об этом он просит своих друзей: «Я затем только и пишу Вам это, чтобы сказать всем своим друзьям: я умоляю их говорить мне только правду и за глаза и в глаза. Так тяжело и безотрадно становится на душе, если подумаешь, что все, что говорится лучшими, любимыми людьми, по поводу твоего труда, есть только пощада безнадежному старику в искусстве!.. И Вам сим объявляю: от меня пощады не ждите…» (Е. П. Тархановой-Антокольской, 9 апреля 1910 г.).

    Будучи человеком импульсивным, быстро воспламеняющимся, Репин всегда придерживался своего мнения, своих убеждений, делая свои выводы о людях, об искусстве, о политике. Он решительно заявлял Стасову, что давпо находится «под своим собственным влиянием» и не нуждается в опеке.

    Читая его письма и воспоминания, в которых он говорит о своем боге Льве Толстом, в присутствии которого он, «как загипнотизированный», мог «только подчиняться его воле», мы узнаем, что даже этот бог не был для него всесильным; он отвергает его учение как проповедь рабства, а толстовское отрицание искусства считает нелепым кощунством. При всем глубоком уважении к Стасову, Крамскому, Третьякову он остается непреклонным в своих убеждениях, когда они расходятся с их взглядами. «…Повторяю Вам, что я ни в чем не извиняюсь перед Вами, ни от чего из своих слов не отрекаюсь, нисколько не обещаю исправиться. Брюллова считаю большим талантом, картины П. Веронеза считаю умными, прекрасными и люблю их; и Вас я люблю и уважаю по-прежнему, но заискивать не стану, хотя бы наше знакомство и прекратилось». (В. В. Стасову, 24 ноября 1893 г.) Эту непреклонность Репина в отстаивании своих взглядов, твердость его убеждений отметил Третьяков. «Я очень и глубоко уважаю вашу самостоятельность, и если высказываю когда свои мысли или взгляды, то знаю наперед, что Вам их не навяжешь, да и не желаю навязывать» {И. Е. Репин, Письма. 1873—1898, М--Л., «Искусство», 1946, стр. 63.}.

    Со временем взгляды Репина на искусство и его симпатии менялись. Письма свидетельствуют о непрестанном обновлении, нежелании довольствоваться достигнутым, оставаться на завоеванной позиции. «…Одно только мне теперь ясно: надо крепче работать, надо совершенствоваться и идти вперед и вперед; добиваться — это сильно помогает делу, особенно когда есть возможность освежаться живыми фактами жизни. Как она подымает, как она усиливает!.. Да, к натуре! к природе! ближе и ближе, вот где наше спасение, сила и неувядаемость!» (В. В. Стасову, 3 сентября 1878 г.)

    Сравнивая отдельные высказывания Репина, можно подумать, что он крайне противоречив и непоследователен в своих суждениях об искусстве, о людях, что он беспринципен, но это было бы величайшей ошибкой, возникшей из непонимания его характера, его импульсивной художественной натуры.

    «У человека, живущего чувством, как Репин, и к тому же прожившего такую исключительную длинную жизнь, несомненно могли и должны быть противоречивые высказывания. Но вместо того, чтобы их злорадно сопоставлять, было бы во много раз полезнее их объяснить, исходя из той обстановки, в которой они возникли», — писал известный искусствовед Н. Г. Машковцев {«И. Е. Репин. Сборник докладов на конференции, посвященной 100-летию со дня рождения художника», М., изд. Гос. Третьяковской галереи, 1947, стр. 208.}.

    Стиль писем Репина не оставался неизменным. Он менялся вместе с его взглядами на жизнь и искусство. Репинские письма помогают нам узнать среду, условия, обстановку, в которой возникали его убеждения, понять, под влиянием чего они сформировались.

    Подготовляя сборник, мы адресовали его широкому кругу читателей, интересующихся искусством, не преследуя целей научной академически подготовленной публикации репинских писем, в значительной части уже напечатанных.

    В 1948—1952 гг. издательством «Искусство» был осуществлен выпуск нескольких сборников писем Репина: «И. Е. Репин и П. М. Третьяков. Переписка»; «И. Е. Репин и В. В. Стасов. Переписка»; «И. Е. Репин и И. Н. Крамской. Переписка»; «И. Е. Репин и Л. Н. Толстой. Переписка с Л. Н. Толстым и его семьей»; «Письма к писателям и литературным деятелям»; «Письма к художникам и художественным деятелям». Позднее, в 1953 году, издательством «Искусство» была издана «Переписка И. Н. Крамского», куда вошли письма Репина. Наиболее ранняя публикация писем Репина — сборник «И. Е. Репин, Письма к Е. П. Тархановой-Антокольской и И. Р. Тарханову» (1937). Отдельные письма Репина печатались в сборниках «Художественное наследство. Репин», «Новое о Репине», а также в ряде других книжных и журнальных изданий.

    Все эти публикации, ставшие уже библиографической редкостью, а также архивные материалы легли в основу при отборе писем для настоящего сборника. Некоторые из них публикуются впервые.

    «Если бы из восьми томов его писем, — писал К. И. Чуковский, когда были напечатаны первые сборники писем Репина, — выбрать все наиболее ценное и опубликовать в одном томе, вышла бы чудесная книга, которая смело могла бы примкнуть к таким шедеврам русского эпистолярного искусства, как письма Пушкина, Тургенева, Герцена, Салтыкова-Щедрина, Чехова, Горького» {К. И. Чуковский, Из воспоминаний, стр. 198.}.

    Именно такая цель — дать читателям, любящим русское искусство, интересную книгу избранных писем Репина — поставлена издательством перед составителем сборника.

    Первый том, в котором собраны письма 1860—1880-х годов, наиболее плодотворных в творчестве Репина, когда им были созданы все крупнейшие произведения, более значителен по своему содержанию, так как многие письма этих лет являются программными не только для их автора, но и в целом для искусства того времени.

    Написанные Репиным в 70-х годах письма Стасову, Крамскому и Третьякову, с которыми его объединяла борьба за идейно-реалистическое национальное искусство, являются наиболее интересными страницами их переписки, раскрывающими идейные позиции и эстетические взгляды передвижников.

    В письмах Крамскому нашли отражение теоретические проблемы и большой круг практических вопросов, связанных с деятельностью Товарищества передвижных выставок. К личности Крамского, не только кистью, но и пером отстаивающего русское реалистическое искусство, к его творческой и общественной деятельности Репин относился с нескрываемым восхищением. Он видел в нем страстного и убежденного теоретика нового движения, выразителя мыслей и чувств целой группы художников, организатора, бойца. Нельзя не согласиться с его высокой оценкой многообразной деятельности Крамского.

    «…Я убежден, что я еще далеко не вcе знаю о Вас, чтобы достаточно оценить Вашу деятельность, это дело будущих людей, а мы, живущие в одно время, дышащие одним воздухом, принюхались достаточно к его аромату, чтобы судить безошибочно, — мы его не ценим. Могу сказать только одно, что Ваша деятельность в искусстве до сих пор была более политическая, чем гражданская; Вы более заботились об общественном положении искусства, чем о производительности. И это великая заслуга» (И. Н. Крамскому, 1 января 1874 г.).

    В письмах Репина, написанных из-за границы, оценки классического наследия и современного буржуазного салонно-академического искусства во многом совпадали со взглядами Крамского и, несомненно, возникли под его влиянием. Эти письма, содержащие богатый материал, дают читателю возмюжность понять политические симпатии и процесс формирования мировоззрения Репина. Жизнь Европы, Париж, не забывший Коммуны 1871 года, приниженное положение художников — все эти факты помогали ему делать правильные выводы о природе буржуазного искусства и капиталистического строя.

    Живя в Париже, он стремился в Россию, чтобы скорее начать деятельность на благо своей родины. Вне России он не представлял себе возможности плодотворно работать в искусстве. «…Мне страх как хочется в Россию, чтобы изучать наше и работать по-своему, на родной почве; разрабатывать нашу особенность вкусов, образов и понятий — ведь почти непочатое дело». (В. В. Стасову, 27 марта 1874 г.)

    Переписка Репина со Стасовым охватывает тридцатипятилетний период. Она рисует картину их длительных отношений, не раз осложненных конфликтами. Это история их горячей дружбы и столь же горячей ссоры, а затем примирения.

    В письмах Стасову Репин особенно доверителен; более чем другим корреспондентам он рассказывает ему о волновавших его событиях общественной и художественной жизни, постоянно делится впечатлениями о творчестве русских и зарубежных художников, парирует удары своих противников, видя в Стасове боевого товарища и старшего друга.

    Ведь именно Стасов как воинствующий критик-демократ не раз защищал его от оскорбительных нападок реакционной и буржуазно-либеральной прессы — Суворина, Буренина, Дьякова, Стахеева и других.

    «Какой он гигант в сравнении со всеми кропателями статеек о выставках», — писал о Стасове Репин.

    Репин ценил в Стасове важнейшую способность критики «верно определить врожденных талантов (каковых на земле везде весьма немного) от искусственно воспитанных (каковых неисчислимое множество)». Большой заслугой Стасова Репин считал его умение указывать «неопровержимый, хотя и трудный путь прогресса».

    Разойдясь в начале 90-х годов на почве различных взглядов на задачи искусства и художественного образования, они примирились, объединенные борьбой против модернизма.

    Близкие отпошения между друзьями вновь возобновились в 1899 году, когда Репин выступил в журнале «Нива» с резкой статьей "По адресу «Мира искусства», давшей Стасову право говорить о «воскресении» Репина. Несмотря на разногласия, разъединявшие Репина со Стасовым, он всегда умел оставаться объективным в оценке его деятельности. В письмах к нему и ко многим своим друзьям он с большим пиететом пишет о его личности и той роли, которую он сыграл как неутомимый боец за реализм.

    Говоря о Стасове, Репин умел стать выше личных обид, забыть о резких взаимных высказываниях. Он неизменно писал о своей любви к нему как наставнику и соратнику:

    «Лучше всего и реальнее выдвигается передо мной Ваша собственная фигура, огромная, с белой бородой, без шляпы, с светлой лысиной на макушке; фигура, полная серьезной, строгой мысли, неутомимой идеи прогресса и юношеской готовности идти вперед без сожалений и страхов, без оглядки назад» (В. В. Стасову, 15 сентября 1875 г.).

    Письма Репина к Третьякову, которого он по праву считал единомышленником передвижников, проникнуты сознанием огромной важности того «высокого, благородного подвига», который совершил основатель национальной галереи русского искусства. Неустанная бескорыстная деятельность Третьякова по созданию «Пантеона русской жизни в картинах», вызывала его неизменное восхищение и признательную благодарность.

    В свою очередь Третьяков высоко ценил Репина. Увидев картину «Бурлаки на Волге», он одним из первых признал его большой талант, а затем приобрел все крупнейшие произведения Репина, написанные в пору его расцвета («Не ждали», «Арест пропагандиста», «Отказ от исповеди», «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 г.», «Царевна Софья Алексеевна», «Крестный ход в Курской губернии» и многие другие).

    Для Третьякова Репин был великим мастером, художником-реалистом, служившим своей кистью народу. Суждения Репина об искусстве, его большой авторитет сделали художника постоянным советчиком Третьякова. Репин писал ему обо всем значительном, что появлялось на выставках и заслуживало приобретения для галереи. Третьяков советовался с ним о стоимости произведений, о рамах, в которые нужно их одеть, о том, как лучше повесить картины. Наряду с этим в их письмах нашли отражение большие идейно-эстетические проблемы, споры о сущности искусства и его месте в жизни. В этих спорах Репин был бескомпромиссен, неуступчив, так как глубоко верил в правоту своих взглядов.

    Таким он показал себя в дискуссии, вызванной замечанием Третьякова по поводу его разговора с художниками, о том, что у Репина в картинах «все фигуры некрасивые, что у него люди ухудшенные против натуры».

    В своем ответе Репин изложил целую программу, выражающую его эстетическую веру: «С „разговором художников“, о котором Вы пишете, согласиться не могу. Это все устарелые, самоделковые теории и шаблоны. Для меня выше всего правда, посмотрите-ка в толпу, где угодно, — много Вы встретите красивых лиц, да еще непременно, для Вашего удовольствия, вылезших на первый план? И потом посмотрите на картины Рембрандта и Веласкеза. Много ли Вы насчитаете у них красавцев и красавиц?! Что же, значит — они должны бы ровно ничего не стоить по мнению Ваших художников […] В картине можно оставить только такое лицо, какое ею в общем смысле художественном терпится, это тонкое чувство, никакой теорией его не объяснишь, и умышленное приукрашивание сгубило бы картину. Для живой, гармонической правды целого нельзя не жертвовать деталями. Кто не понимает этого, тот неспособен сделать картину. Картина есть глубоко сложная вещь и очень трудная. Только напряжением всех внутренних сил в одно чувство можно воспринять картину, и только в такие моменты Вы почувствуете, что выше всего правда жизни, она всегда заключает в себе глубокую идею, и дробить ее, да еще умышленно, по каким-то кабинетным теория;! плохих художников и ограниченных ученых — просто профанация и святотатство» (П. М. Третьякову, 8 марта 1883 г.).

    Письма 90-х годов отражают новый этап в жизни Репина, значительно изменившиеся его взгляды на задачи искусства, когда он явно поддался идеалистической эстетике, приняв ряд ее основных положений. Идейные колебания Репина в эти годы, нашедшие отражение в его письмах, утверждение примата формы над содержанием и незаинтересованности искусства в общественной теме сказывались Цесоданенно отрицательно на его творчестве.

    Оно неизбежно мельчало. Увлечение «чистой эстетикой», толь, ко «художественной стороной дела», «совершенствованием самого искусства» отдаляло Репина от заветов идейного реализма. Но было бы ошибочно принимать его высказывания, порой случайные, за исчерпывающую теоретическую платформу всего его творчества того времени. Читая письма Репина, нетрудно заметить, что его выступления в защиту «чистого» искусства крайне противоречивы, как и его творчество этих лет.

    Эти противоречия были связаны с непоследовательностью его идейных убеждений, что и явилось причиной колебаний и отхода от принципов реалистического искусства. Но важно было то, что и в эти годы содержанием искусства для Репина являлся реальный мир, живая действительность, а не субъективные изменчивые ощущения.

    Будучи «насквозь проржавлен реализмом», Репин не мог отрешиться от него в своем творчестве, как не мог перестать быть идейным художником. На вопрос Третьякова о его новых картинах он отвечал:

    "…"Царское венчание" я буду выполнять только в таком случае, если закажут. Несмотря на мюе ратование теперь за чистое искусство в принципе, я все же настолько уже испорчен «проклятыми вопросами» жизни, что мне скучно уже писать для собственного удовольствия эту чисто живописную картину" (П. М. Третьякову, 29 ноября 1894 г.).

    В конце 90-х годов и в последующие годы заметно меняется круг репинских корреспондентов. Можно сказать, что мельчает их «качественный состав», но по-прежнему остаются широкими и многообразными культурные и общественные интересы Репина. Неустанное творчество заполняет и теперь все его время. Только оно придает ему силы, возвышает его, делает содержательной жизнь: «…искусство я люблю больше добродетели, больше, чем людей, чем близких, чем друзей, больше, чем всякое счастье и радости жизни нашей. Люблю тайно, ревниво, как старый пьяница, неизлечимо… Где бы я ни был, чем бы ни развлекался, кем бы я ни восхищался, чем бы ни наслаждался… Оно, всегда и везде, в моей голове, в моем сердце, в моих желаниях лучших, сокровеннейших. Часы утра, которые я посвящаю ему, — лучшие часы моей жизни. И радости и горести, радости до счастья, горести до смерти, — все в этих часах, которые лучами освещают или омрачают все эпизоды моей жизни» (В. В. Стасову, 27 июля 1899 г.).

    Порой Репину казалось, что он уже высказал себя как художник, что лучшие годы прошли, и ему уже ничего не удастся сделать значительного «под занавес». «Напрасно Вы чего-то еще ждете от меня в художестве, — пишет он Е. П. Антокольской. — Нет, уж и я склоняюсь „в долину лет преклонных“. В этом возрасте уже только инертное творчество. Хоть бы что-нибудь для сносного финала удалось сделать. Не те силы и не та уже страсть и смелость, чтобы работать с самоотвержением. А требования все выше, а рефлексов все больше» (24 января 1894 г.).

    Но и в эти годы Репин полон творческой энергии, необычайно жизнедеятелен; много работает, пишет статьи, увлеченно занимается педагогикой. Он яростно выступает против декадентского искусства, обрушиваясь на него в статьях и в письмах с горячностью молодого бойца, с глубокой уверенностью в торжестве реализма. И если в резкой оценке явлений нового искусства Репин порой чрезмерно ригористичен, то в целом его борьба, направленная против разгула дилетантского модернизма, грозившего увести искусство от больших путей мировой художественной культуры, была объективной, исторически оправданной.

    Дилетантство неучей, нелепые кривлянья нахалов, объявлявших себя новаторами, Репин воспринимал как бедствие. Он жаждал, чтобы наступил всемирный потоп, «чтобы смыть с лица опозоренной земли всю эту мерзость».

    В старости письма Репина приобрели, по замечанию К. И. Чуковского, «автобиографически-мемуарный» характер. Отрезанный от Советской России, живя в Куоккала, он был одинок среди окружавших его людей.

    «Ему оставалось одно: его великое прошлое, — пишет К. И. Чуковский. — И я, чтобы как-нибудь скрасить его сиротство, нарочно уводил его мысли к былым временам и в своих письмах расспрашивал его главным образом о творческой истории его прежних картин и портретов. Он охотно откликался на такие расспросы, его письма ко мне приобрели понемногу автобиографически-мемуарный характер, и передо мною снова возник прежний Репин, непревзойденный драматург нашей жизни, проникновеннейший из русских портретистов. Письма его были большие, на пяти-шести листах. Получишь такое письмо, перечитаешь его несколько раз и спешишь с ним в Третьяковскую, чтобы по-новому вглядеться в ту или иную картину, о которой говорится в письме, хотя бы и знал ее с детства» {Корней Чуковский, Из воспоминаний, стр. 172.}. Переписка этих лет рисует грустную судьбу художника, оторванного от родины, лишенного связей со своим народом, национальной культурой. В его посланиях друзьям и близким часто прорывается сочувствие к тому, что происходит на его обновленной родине. «Пора нам вернуться в Россию и начать созидательную работу. К черту политические бредни» (В. И. Репиной, 8 января 1922 г.). За несколько месяцев до смерти он мечтает написать портреты А. В1. Луначарского, академика А. П. Карпинского и других советских деятелей.

    Беседуя в письмах с Чуковским, Бродским, Остроуховым, Нерадовским, Яворницким, он отводит душу, отвлекается от охвативших его мрачных дум.

    "Теперь я здесь, уже давно совсем одинок; припоминаю слова Достоевского о безнадежном состоянии человека, которому «пойти некуда» (К. И. Чуковскому, 24 марта 1925 г.).

    Но и в эти годы, дряхлый и обессиленный, он полон восторга перед миром, видя в самозабвенном творчестве счастье своей жизни.

    По письмам «с того берега», написанным дрожащей старческой рукой, мы прослеживаем грустную повесть последних лет жизни великого мастера. Нас поражает сила духа и светлая мудрость старца, не выпускавшего кисть из рук до своего последнего часа.

    Сборник писем Репина состоит из двух томов, содержащих письма 1867—1892 и 1893—1930 годов. Письма расположены в хронологическом порядке. Датировки всех писем даются по старому стилю. Для единообразия все даты поставлены в правом верхнем углу. Недописанные Репиным слова расшифрованы, их окончания печатаются без квадратных скобок. Подчеркнутые автором слова даются курсивом. Собственные имена в примечаниях не комментируются, за исключением имен адресатов. В конце второго тома дается именной указатель.

    Письма печатаются по подлинникам {За исключением писем В. А. Сурикову от 3 марта 1881 г. и К. А. Коровину от 3 августа 1929 г., имеющихся в копиях.}, с сохранением особенностей синтаксиса и орфографии. В ряде писем восстановлены купюры, допущенные в ранних публикациях.

    1867Править

    А. В. ПРАХОВУ 1Править

    26 мая 1867 г.
    Москва

    1 Прахов Адриан Викторович (1846—1916) — историк искусств, археолог, художественный критик. Был профессором Петербургского университета и Академии художеств. С юных лет дружил с Репиным й оказывал большое влияние на его общекультурное развитие.

    Милейший Адриан Викторович!

    Со вчерашнего дня я уже дышу московским воздухом, сегодня целый день таскался по Москве {Репин остановился в Москве по пути в Чугуев, куда он ехал на летние каникулы, будучи студентом Академии художеств.}.

    Ее можно сравнить с домом скряги, кулака, у которого очень много имущества; многое ему досталось от его богатых предков, сам он не прочь купить что-нибудь новое, но, ясно, уже в крайности; вообще он любит обойтись, и потому у него больше всего старого хлама; о красоте своих вещей и о порядке он нисколько не заботится, главное — чтобы кащдая дрянь была цела; нечто вроди кучи плюшкинского кабинета: золотые и серебряные дедовские кубки, поизогнувшиеся от совершенной чистоты этих металлов и заплесневевшие от прикосновения к ним всяких гадостей, обглоданные свинцовые пули, серебряные тарелки, солдатские медные пуговицы, янтарное ожерелье, шило без ручки, гвоздь и проч. — все это в одном сундуке и под кроватью. Черт знает, чего там нет, лучше не заглядывать; шкап новейшей работы, рядом с ним табурет простого дерева с темным глянцем времени и действия, с чистыми блестящими округленными углами — это уже помимо столяра. Такова же и Москва, например против Кремля, по ту сторону Москвы-реки, — это, кажется, самое лучшее место города.

    В Пете1рбурге воздвигли бы здесь дворцы, а здесь: «шорная лавка», продажа дегтя, веревок, далее следуют длинные, высокие каменные заборы с надписью «Свободен от постоя», закоптелая вывеска «Повивальная бабка», две крошечные вывески «Белошвейная». Окна этой «белошвейной» до того законченны и малы, что я, сколько ни старался, ничего не мог рассмотреть; «Портной», — у этого хотя окна тоже малые, но отворены, на первом плане красуется согнутая коленка одной и босая подошва другой ноги, скобка волос и как бы между них выскакивающая рука, в другом окне также сидят, поджав ноги, на грязных «катках». Синий собственный портняжеский чапан напомнил мне крестного отца, — царство ему небесное, а был он горький пьяница!

    Маленькие жилые домикп связуются теми же заборами, свободными от постоя. И тут же красуется действительно нечто европейское, в котором я пребываю с удовольствием, — гостиница Кокорева; но все это пространство было бы скучно, если бы не украшалось вывесками «Распивочно и на вынос». […]

    27 мая

    Какой дичи напорол я Вам вчера, Андриан Викторович! Так и хочется предать уничтожению, но ведь эдак ничего, пожалуй, и не пошлешь Вам. Была не была! Сравнение Москвы сделано сгоряча и неудачно — она, скорее, похожа на комнату ученика Академии художеств, где рядом с хорошей копией — плохой академический эскиз. Замасленная тряпка, грязный кашне, когда-то белый, а теперь превратившийся в серо-рыжий. Однако довольно мне распространяться, нагонять зевоту.

    Сегодня я видел картину Иванова {Картина А. А. Иванова «Явление Христа народу», находившаяся тогда в Румянцевском музее.} — вот что важно, вот что драгоценно! — но я весьма грущу, что не могу написать Вам о ней ни строчки — «душа не налягает».

    Во-первых, Вы мне не поверйте, потому что лишены возможности ее видеть, а во-вторых, мне уже известны изобретенные Вами ее достоинства.

    28 мая

    Сегодня был на этнографической выставке. Морды манекенов действуют неприятно, и, признаюсь, по слабости своей, я скоро обратился к живым.

    Помнятся мне увлечения не одного фельетониста оригинальностью Москвы — все в ней своеобразно по-русски {Я посетил до 20 трактиров — это царство грязи, плесени и гнили. Половые мальчишки едва не вышибают из рук грязных чашек — шалят очень — мило. (Прим. автора.)}, и их порицания Петербурга за его бесхарактерность — ничем-де он не отличается от европейских городов. Жаль, что сих велемудрых мужей не посылают путешествовать, например, в Китай, какие сладкозвучные гимны своеобразию усладили бы тогда наш слух!.. Опять отвлекаюсь. Я хотел сказать, что Москва действительно оригинальна, оригинальна до провинциальности, или провинциальна до оригинальности. […]

    28 мая

    Мстислав Викторович {М. В. Прахов — брат А. В. Прахова.} хочет поехать со мной в Воронеж, а потом на Донец. Я до сих пор не могу объяснить себе его поведение в отношении ко мне. Боже мой, какая ангельская чистая душа у этого глубокого человека… и мне делается досадно до боли, когда вспоминаю, что этот богоподобный человек три раза посетил мое грязное жилище после Вашего отъезда. Две светлых ночи мы прохаживались с ним по петербургским улицам… Сейчас я получил от него Телеграмму, он обрекает меня на прожитие в Москве еще целой недели. Хотелось бы в леса!.. Но что делать — подождем. Я прочел «Дым» Тургенева; Мстислав Викторович дочитывал его у меня, слушали Шевцов и Шестов.

    Плоды «Дыма» следующие: мне стыдно теперь за

    свою вспышку (помните?). Я хотел совсем оставить немецкий язык; я буду им заниматься, хотя даже ничего из этого не выйдет. Но боже мой, какой я бесхарактерный!!! […]

    В Москве производятся молебствия по случаю вторичного избавления государя от смерти. В Париже какой-то поляк Березовский стрелял.

    Прощайте, Адриан Викторович, кланяйтесь от меня Лидии Викторовне, дяде Алексею Васильевичу {Л. В. Прахова — художница, сестра А. В. Прахова. А. В. Полубинский — дядя Праховых.}.

    Веселитесь и тучнейте. Я буду ждать от Вас письма в Чугуеве.

    Сейчас пойду на постоянную выставку и оттуда в Московский музей, где пребывает величайшее произведение целого света, гиганта, родившегося на Руси {«Явление Христа народу» А. А. Иванова.}.

    Действительно на Руси родятся богатыри!

    И. Репин

    А. В. ПРАХОВУПравить

    19 июля 1867 г.
    Чугуев

    Я не придумаю ни одного достойного прилагательного к Вашему имени, мой милый Адриан Викторович!

    Вы пишете мне, что я наслаждаюсь теперь жизнью цельно, как следует — не верьте в это предположение. Я похож на летучую рыбу, которой далеко до птиц небесных; она даже не может поднять настолько голову, чтобы видеть их.

    Но в то же время она выше рыб, плавающих в воде, ей удобно наблюдать за ними, она самой природой поставлена в это положение, скучное и безотрадное. Вечно молчать, смотреть на то, что уже так хорошо известно, как пережитое, видеть на странице книги одни буквы, расставленные таким образом, что не выражают собою ни даже одного слова, а не то чтобы мысли.

    В летучей рыбке есть некоторый запас жизненных сил (одиночество сберегает силы), она хочет поделиться жизнью хоть с кем-нибудь, поджимает свои крылышки, спускается в воду, но неприятно щекочет ее нервы грязная вода, с тех пор как она подышала свежим воздухом, — она крепится, не показывает виду, но это выходит у нее неловко, она точно провинившаяся. Эти ненужные в воде крылышки вызывают в массе целый ряд острот… и каждый почитает себя вправе оторвать для общей потехи перышко у смиренно заискивающей рыбки…

    Однако что же я вдаюсь опять в повествования — простите, господа ради!..

    Теперь я люблю хохлов больше, чем когда-нибудь. Я прожил в деревне Тишках целый месяц — жаль было расставаться с моими милыми, и, если бы не письма, ожидавшие меня в Чугуеве, тянули меня домой, я бы не вернулся за все лето.

    Благотворный родной воздух подействовал на меня отрицательно — я ужасно похудел и ослабел, ничего не работал — лень ужас.

    Вы пишете, что Вам недостает человека, Антокольский (я уже получил от него два письма) пишет то же; этим же страдает и Петр Иванович {Художник П. И. Шестов, товарищ Репина по Академии художеств.}. Ринулся бы и я теперь на Вашу грудь и долго рыдал бы у ног Ваших как нераскаянный грешник; конечно, после этого мне было бы очень легко, но что Вам из этого — Вам не было бы легче, это может подбавить Вам горечи — Вы и тут увидели бы противоречие собственным чувствам.

    Напрасно Вы боитесь наскучить мне своими, как говорите Вы, «отвлеченно-печальными песнями». Я очень люблю и дорожу этими песнями, как бесцельно летающая над водою рыба с жадностью слушает песни птичек, своих идеалов.

    В Тишках я иногда предавался в уединении совершенному покою — блаженное состояние для человека. Странно чувствуется жизнь всего мира в этом светлом полусне, глубокие и ясные, мысли проходят одна за другою; но у меня это делается так быстро, что я не могу ни поймать в то время, ни вспомнить в данную минуту ни одной из них, остается только одно смутное воспоминание, как после хорошего сна, и приятное расположение духа. Теперь и я вижу в природе много глубокого смысла. Но как туго и медленно добирается человек до этого смысла и доберется ли? Ясный глубокий мировой смысл только и проглядывает в тех действиях или произведениях человека, которые творит он бесцельно (чтобы не сказать — бессмысленно), и все мудрствования его мелочны и временны перед вечным разумом.

    Я прочел несколько песен из «Дон Жуана» Байрона. Он говорит в одном из своих обильных отступлений, что цель мира пустее картофельного яблока; я сомневаюсь в совершенной бесцельности картофельного яблока, — почем знать, может быть и оно имеет благодатную цель?

    Бертольд Шварц случайно открыл порох, а сколько великих дел было его порождением, но на днях я узнал от одного мужика, что порох способен произвести дело, превышающее все предыдущее, а именно: если помазать содранную кожу у лошади порохом, смешанным с коровьим маслом, то рана скоро заживет, пойдет быстро шерсть и совершенно загладится больное место. (Мне кажется, что существуют только причины, порождающие явления, а цель этих явлений…)

    О несказанно добрый Адриан Викторович! Только здесь, только в этой узкой пустыне я научусь ценить дорогое общество любезных моему сердцу друзей… Я оглядываюсь назад, и мне больно, жалко теперь времени, проведенного безжизненно, небрежно; теперь я буду дорожить каждой минутой божественной жизни в Петербурге. Все, что было лучшего в жизни, все там!..

    После некоторых немногих сцен, которые останутся покрытые мраком, первое место занимают лунные ночи, проведенные в Гавани (помните?).

    Помните, как мы сидели на досках разбившейся барки у берега залива, маленькие волны плескали у самых ног наших, Вы говорили тихо, внятно… и все эти вечера — какие-то торжественные сны.

    Но здесь я уже не один раз благоговел перед величественной, но тихой и спокойной красотою украинской ночи… но этих картин не описать мне.

    Из Серпухова до Харькова я ехал в дилижансе; не доезжая 50 верст до Харькова ночью нас застала страшная гроза, подобной я не видел: буря, проливной дождь, раскаты грома и ослепительная молния продолжались целый час. Удалые ямщики хватали во всю прыть, я задернулся кожей и смотрел в маленькое окошечко; блеснет вдруг молния дневным светом во мраке, ярко осветит шоссе да силуэт форейтора обрисуется темным пятном — и опять страшный бурливый и шумный мрак. Наконец прошла гроза и наступила тишь, но теплая, удушливая тишь; из-за облака вышла луна, измокшие до костей ямщики оправились, заморенные лошади пошли шагом, и между нами пошли уже веселые россказни о прошедшем ужасе. «Одначе душно, еще будет», — сказал ямщик. И действительно, вглядевшись пристально, я заметил вдали целый дождевой ураган, пыли не могло быть, дождевая пыль неслась нам навстречу, черные тучи закрыли луну — и опять та же музыка, еще сильней. На этот раз уже и лошади не могли идти, они плотно прижались друг к дружке, поджали хвосты, и только мокрые гривы их готовы были оборваться и пропасть в страшной кутерьме. Мы терпеливо и напряженно молчали еще полчаса. Я побаивался, чтобы наш громадный фургон не своротило в канаву, а он только скрипел по временам… Но незаметно для самого себя я опять забрался в повествование. Но, боже мой, что же другое? Я положительно неспособен сокрушаться о великих вопросах, ибо слишком беззаботен. Я, например, признаю существование мирового порядка, но думаю, что человек составляет тут самую суть, а не ничтожную фибру; мысль моя пойдет дальше человека.

    Впрочем, я неспособен даже изучать природу, вся она представляется мне искусно написанною: раскинулось ли красиво облако по небу, я вижу тут ловкие мазки, искусные удары кистью и необычное разнообразие колеров. Кстати о колорите, здесь удивительно колоритное небо, теперь еще я немного свыкся, а первое время меня это просто поражало, да не одно небо, а все, все; например, пыль, поднятая овцами, отражает в себе радугу.

    Вещь, написанная здесь, должна блестеть своим колоритом и убивать все бледное, написанное на севере. Когда я приехал в Тишки, чтобы покрыть свои образа, написанные в Петербурге, то не узнал их, так они показались мне бесцветными и затушеванными. И действительно, я написал портрет с помещика (добродушное, но — рыло), этот портрет убил все.

    22 июля

    Третьего дня я был именинником, и это обстоятельство помешало мне продолжать начатое письмо.

    Перечитываю вновь Ваше письмо и чувствую свое полнейшее бессилие сказать Вам что-нибудь утешительное; не понимаю я также прекрасного выражения «без воли его и волос не спадет с твоей головы». Востоком веет от этого выражения; оно мне служит хорошим оправданием против сна, бездействия и безнравственности, в которые так глубоко погружена южная Русь под впечатлением плодотворной природы. К несчастью, эта природа значительно истощается и уже, видимо, не может удовлетворять увеличившуюся массу, неизбежен переворот, предвестники его уже явились — это лень и безнравственность, но переворот этот будет тянуться так долго, так лениво, что я боюсь даже, чтобы он не остановился на середине… (Впрочем, почем знать, может быть, и восток сберегает свои силы в чувственном оне, а потом заживет божественной жизнью человека, истинно свежими, сильными и не натянутыми чувствами, которыми так тщетно силятся теперь жить люди, обреченные на черную работу рассудка, и беспечить существование богоподобной жизни. Блаженство этих предшественников похоже на блаженство столяра, если он дерзнет отдохнуть на только что отделанном мягком диване для богатого вельможи?)

    Мать моя очень добрая женщина и очень меня любит, впрочем, что и говорить об этом… а радость ее описывать ли? Она плакала… Брат мой очень хороший и способный мальчик, порядочно рисует, но нетерпелив. У него большая способность к музыке.

    Вчера пришел ко мне один старик, чугуевский житель 70 лет, Иван Васильевич Шаровкин, он поэт — говорит почти стихами, проговорил мне несколько своих поэм, которые я вое спишу. Он служил в военном поселении, а потом в кавалерии, вытянул 42 года самой ужаснейшей лямки. Теперь худощав, красен, глазами смотрит, но ничего не видит, зеленоватые глаза тусклы, зрачков почти не приметно, голова — как лунь, бороды почти нет и та подстрижена. Веселый и крепкий старик, великолепно играет на флейте и на всех духовых инструментах, ветеринар, знахарь и все что хотите — я познакомлюсь с ним покороче, напишу с него портрет — интересный субъект!

    Прощайте, Адриан Викторович! […]

    Миколе {Николай Иванович Мурашко — художник, учился вместе с Репиным в Академии художеств.} я послал письмо из Чугуева — ответа нет.

    Мстислав Викторович обещал написать мне, но до сих пор ничего. Я боюсь — не писали ли Вы ему чего-нибудь — я был так неосторожен. И теперь две строчки от него составили бы несказанную радость. Если он теперь в Лопуховке, то передайте ему мой смиренный и низкий поклон. Лидии Викторовне мое глубокое почтение.

    Кланяйтесь Алексею Васильевичу и супруге его.

    Привозите побольше здоровья, это самое главное.

    Ваш Илья

    Я видел здесь много любопытных вещей, как-то: сенокос, то есть косовицу, грабовицу, полову, жниву и тому подобные прелести, все это чудные, колоритные и сильные картины.

    Прощайте, будьте здоровы: чуть-чуть не забыл сказать Вам о своей радости, причина этой радости — Ваше занятие малярством. Это Вам очень в пользу.

    1868Править

    А. В. ПРАХОВУПравить

    6 июля 1868 г.

    Петербург

    Мой хороший Адриан Викторович!

    Я думал, что в эту поездку Вашу я не напишу Вам ни одного письма, но это совершеннейший вздор, и дай мне более свободного времени, я бы написал Вам целую кучу писем.

    Две кисточки я Вам послал через Мстислава Викторовича, но по другому Вашему поручению я оказываюсь постыдно несостоятельным. Простите или презирайте — воля Вашего правосудия. Можете себе представить, при выезде из Петербурга на это лето моих приятелей я ни с одним не прощался, ни с Вами, ни с Гаврилом, ни с Мстиславом Викторовичем, ни даже, что меня и теперь бесит, с Антокольским, который, как кажется, уехал навсегда за границу.

    Вы, конечно, получите письмо Миколы гораздо раньше, чем я извещу Вас о его приезде, знаете также удар судьбы (как угодно называть некоторым), разразившийся над ним. Да, это весьма горестное обстоятельство, и оно ему чего-нибудь да стоит.

    Адриан Викторович, приезжайте к нам поскорее. Мы проводим время очень весело, живем мы втроем — я, Петр Иванович и Микола. Таскаемся в Старую деревню, где живет зазноба Петра Ивановича; жизнь его преисполнена превратностей и непостоянства фортуны: иногда сияние, озаряющее его бесшабашную голову, бывает так усладительно светло, что даже утушовывает затаенную скорбь Миколы, иногда же он мрачен, колорит лица серо-зеленый и глубокие вздохи его не дают мне спать во всю светло-душную ночь, то есть прерывает мой чуткий сон. Наутро мы просыпаемся, разражаемся громким хохотом, и я, полный объективности и беспристрастия, таскаю Петра Ивановича по комнатке.

    Недавно, то есть 29 июня, мы праздновали именины Петра Ивановича. Он вообразил себе, что к нему должны собраться в 12 часов дня, жара, все плавится пот просачивается на поверхность платья, стеариновые свечки текут на стол и помойные ямы отделяют атомы в таком количестве, что заражают атмосферу на 30 верст в окрестностях Петербурга.

    Петр Иванович велел поставить самовар, большой, жару в нем, как в кухне сенатора: пар наполнил скоро наше необъемистое жилище горячим непроницаемым туманом, и мы лежали в изнеможении, задрав кверху ноги и почти без платья. Микола на небезукоризненном полу. Петр Иванович ждал, ждал, никто не идет, он рассердился слегка, плюнул, велел подбавить жару в самовар и начал душить (пунш с ромом!!!) стакан за стаканом, я же лежал полный объективности и беспристрастия. Наконец чай упоительно приятно пощекотал мой аппетит. Я встал, выпил большую рюмку рому за здоровье Петра Ивановича и его зазнобы, полный объективности и беспристрастия, и начал поглощать распекательный чай. Не помню, долго ли, коротко ли продолжалось наше чаеглотство, помню, что в это время пришли двое, один знакомый Петра Ивановича и ученик Петра Ивановича. К обоим Петр Иванович неотвязно приставал с ромом и уверял, что еще пошлет, особенно усердно он приставал к своему Телемаку и особенно усердно лил ему ром вместо чая. Я находился в полудремотном состоянии, прищурив покрасневшие и посоловевшие глазки, полный объективности и беспристрастия. Я томился жаждою, наконец самовар появился снова с большим жаром и усиленным паром, и я снова принялся за него. Было часов пять, когда я разглядел Петра Ивановича. Лицо его было зелено, глаза мутны, и казалось, что в это время и он был полон объективности и беспристрастия, впрочем, он поминал недобрыми словами тех, кто до сих пор не пришел. Мы ушли на Острова и только на другой день узнали, что все приходили к нам в 7 часов и, разумеется, разругали.

    Я уже начал малевать Диогена {Картина «Диоген разбивает свою чашу, увидев мальчика, пьющего из ручья воду руками» (1868).}, в академическом стиле (полный объективности и беспристрастия). Ваш Ахиллес {Иллюстрация Репина к статье А. Прахова «Ахилл Эрмитажа».} скоро отгравируется (гравюра на камне — недурно). Карл Якимович {К. Я. Люгебиль — профессор Петербургского университета.} сравнивал пробный оттиск с оригиналом (статуей) и нашел, что удовлетворительно. И действительно, за 50 р. 1500 экземпляров едва ли возможно лучше. Литографией нельзя было удовлетвориться, ибо никакой камень не выдержит такое количество оттисков, а гравюры, по уверению Прохорова, все выйдут «как одна».

    Сейчас сходил к Прохорову и взял один оттиск, чтобы переслать Вам, — зрите и судите сами.

    Недавно мы (я, Микола, Борис и Владимир Викторовичи {Борис Викторович и Владимир Викторович Праховы.} провели целый день на Черной речке и ее окрестностях, катались на лодке, лежали в лесу, последнее мне особенно нравится.

    Какой добрый Мстислав Викторович, он хлопочет за моего брата, писал нарочно письмо Владимиру Александровичу. Не знаю, удастся ли это дело, но, во всяком случае, благодарности своей ему я и выразить не могу.

    До свидания, мой хороший! Веселитесь и укрепляйтесь здоровьем, да поскорей приезжайте.

    Ваш Илья

    У Люгебиля я встретил однажды девушку, ту самую, которая была у Вас на маскараде. Она очень мила, хотя в немецком стиле.

    1869Править

    В. Д. ПОЛЕНОВУ 1Править

    21 сентября 1869 г.
    Петербург

    1 Поленов Василий Дмитриевич (1844—1927) — известный художник-передвижник, жанрист, пейзажист и исторический живописец. Народный художник РСФСР. Учился вместе с Репиным в Академии художеств. Поленова и Репина связывала большая дружба, длившаяся все годы их знакомства.

    Василий Дмитриевич,

    может быть, письмо мое окажется лишним в настоящее время, когда я даже не уверен, застанет ли оно Вас на месте и когда нет никаких положительных сведений, которые я мог бы считать необходимостью сообщить Вам.

    Но все же это гораздо лучше, чем письмо, которое я хотел было написать сейчас же, как поставлены были программы {Программные картины, написанные на малую золотую медаль. Вместе с Репиным картины на заданную тему «Иов и его друзья» писали в 1869 г. В. Поленов, Е. Макаров и Е. Урлауб.} (роковая суббота), под влиянием самой безотрадной хандры. Программы на выставке показались мне до того плохими, мне сделалось так совестно, что оставалось только бежать или провалиться сквозь землю.

    Не знаю, способность ли это человеческая — привыкать, или программы действительно не так плохи, как мне показалось сгоряча? Только теперь я уже нахожу в в них много хорошего. (По живописи Ваша лучшая, что, впрочем, Вы сами знаете.)

    Лучшие вещи на выставке — это: Масленица Маковского, Тюрьма Верещагина, пейзаж Дюккера, портрет Перова и портрет Крамского Е. Васильчиковой {Репин пишет о картинах, экспонированных на академической выставке 1869 г.: К. Маковского «Народное гулянье во время масленицы на Адмиралтейской площади в Петербурге» (1869), В. П. Верещагина «Свидание узника с семейством» (1869), Е. Дюккера «Вид в Эстляндии» (1869), В. Перова (был представлен портретами А. Писемского, А. Борисовского, А. Безсонова. написанными в 1863 г.) и И. Крамского «Портрет Е. Васильчиковой» (1869).}. (Это, конечно, мое мнение.) Самое скорбное впечатление производит Вилевальд своими двумя баталиями (один приятель мой очень метко выразился о них: по его мнению, это два решета. Впрочем, к их счастью, глаз на них не останавливается. Вашей картиной, я слышал, он, Вилевальд, был очень огорчен за неоконченность. Небрежность в выполнении он принимает чуть ли не за личное оскорбление.

    Говорят, что экзамен программ будет 27 сентября, впрочем, этот слух лишен всякого вероятия. А вернее, что это воспоследует по закрытии выставки. Меня очень приятно поражает спокойствие программистов: Урлауб ходит не иначе, как с самодовольной улыбкой и со спокойной самоуверенностью человека, сознающего себе цену. Макаров добродушно улыбается во весь свой огромный рот. На меня это подействовало очень благотворно, так что я теперь даже очень весел (может быть, не перед добром?). Как-то Вы там? {Поленов гостил у своих родителей в имении «Имоченцы» Олонецкой губернии.} (Счастливец?), Василий Дмитриевич. Наслаждаетесь, вероятно, натуральными благами природы, а не искусственными, какие выпали теперь на нашу долю.

    И. Репин

    1872Править

    В. В. СТАСОВУ 1Править

    1 Стасов Владимир Васильевич (1824—1906) — выдающийся художественный и музыкальный критик. Продолжатель традиций русской революционно-демократической критики; активно отстаивал национальное, идейно-реалистическое искусство, выступая горячим поборником творчества художников-передвижников и композиторов «Могучей кучки».

    Переписка Стасова и Репина охватывает тридцатипятилетний период и отражает важнейшие события художественной жизни последней трети XIX и начала XX в.

    Несмотря на частые разногласия со Стасовым и ссору с ним в 90-х гг., Репин всегда высоко ценил его как неутомимого борца за национальное искусство, сделавшего большой вклад в русскую художественную культуру. Об этом он часто пишет в своих письмах, а также в книге воспоминаний «Далекое близкое». Воспоминания Репина о Стасове напечатаны также в сборнике «Художественное наследство. Репин», т. 1, М., Изд-во Академии наук СССР, 1948.

    27 мая 1872 г.
    Москва

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Неприятнее всего поразило меня в Москве (Москву я люблю как родную мать и нахожусь всегда точно в гостях у матери — в Москве) противно, гадко выстроенная Политехническая выставка {Всероссийская Политехническая выставка 1872 г. была размещена на территории Кремля и вокруг него, в специально построенных павильонах.}, особенно наверху у колокольни Ивана Великого и внизу против гостиницы Кокорева, где я имею большое удовольствие проживать, в 58 No; очень большое удовольствие потому, что из окна я вижу Кремль, Василия Блаженного, Спасские ворота, башни стены, колокольню Ивана Великого, все эти колоссальные, освященные веками и замечательно художественные вещи. Теперь особенно чувствительна их художественная грандиозность, когда есть сравнение: внизу слепили «курам на смех» клетушки для выставки — должно быть, немец задался опошлить пресловутый мотив русской избы — хуже выдумать нельзя. Внизу здания имеют вид прачешной; назначения их не знаю. Впрочем, Морской отдел очень хорош, по крайней мере общеевропейская вещь; около здание очень хорошее — что-то китайское. Все это Вы сами увидите и оцените.

    «Славянский базар» {Гостиница «Славянский базар» в Москве, построенная по проекту архитектора Вебера. Концертный зал был оформлен в русском стиле по проекту А. Гуна и П. Кудрявцева. В 1872 г. Репин выполнил для этого зала по заказу А. Пороховщикова большую картину «Славянские композиторы» (собрание русских, польских и чешских музыкантов).} Пороховщикова удивительная постройка; просто прелесть. Концертный зал в русском стиле превзошел все мои ожидания. Я думаю, и Европе стоит посмотреть.

    Картина моя была бы очень хороша в этом зале, горячий тон очень выгоден, но, к несчастью, никакого света ни днем, ни ночью, совсем во мраке. Пороховщикова нет (в Петербурге), не с кем слова сказать по этому поводу. Самые яркие краски, которыми расписана зала, кажутся скромными (как в египетских храмах). В картине ничего не видно, и рамка отвратительна.

    За всю эту неприятность я вознагражден сегодня на «Передвижной выставке», но только не Передвижной выставкой, в которой все мне знакомо… Всю ее убил наповал Перов двумя портретами: его портрет И. С. Камынина, замечательнейшая вещь в русской живописи. Старый седой купчина, с медалью, сидит — жив он, и баста.

    Петербургские вещи так подурнели в Москве, что их узнать нельзя; даже «Петр» Ге подурнел; а Крамского Русалки — просто грязно-серое пятно, на котором едва намекаются манекены, намазанные белой глиной, — ничего не вижу, странно {Картины Н. Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе» (1871) и И. Крамского «Русалки» (1871), представленные на Передвижной выставке в Москве в 1872 г. Одновременно там же была организована выставка произведений преподавателей и учеников Московского Училища живописи, ваяния и зодчества.}. Но мимо, может быть, это и не так; а заверните-ка, тут же в залах выставка московских учеников художников: вот где перлы! Вот где таланты! Сколько жизни, силы, чувства, и все это так правдиво, просто. Владимир Маковский один из самых слабых в этом роде; в последних вещах он (о! несчастный!) вздумал подражать своему брату К. Маковскому. Его «Точильщик» и драка мальчиков жалкие вещи, подражание хлыщеватому К. Маковскому. Зато молодежь (я бы их перецеловал от (всей души) — Манизер, Старосельский, Грибков, Малышев, Старченков, Пупыкин и проч.

    Молодежь московская так удивила, обрадовала меня, что я, при всей моей лени писать, мараю еще лист. Не знаю, с чего начать, глаза разбегаются. Везде живое непосредственное воспроизведение жизни, как она есть, типично, верно, экспрессивно, а какая живопись! Посмотрите, ради бога. Вы удивитесь. Это так своеобразно, сильно, что просто глазам не веришь. Я только думал об этом, что это будет скоро, а оно уже есть, вот оно, наше родное, и в Москве, на родине! Так и быть должно. Браво, браво! Нельзя не верить в юные русские силы. Вот где начинается действительно дело. Взгляните или припомните петербургскую выставку; какой пошлой гнилью пропитана она; да зачем далеко ходить, тут же в другой комнате есть сравнение.

    Теперь я с ужасом вижу, до чего очумлен, обессилен и забит петербургский круг художников. Подальше от него, подальше от грешной земли! Я поселюсь в Москве, тут так тепло живется. И какое разнообразие, именно разнообразие всех существующих образов! Поразительно, и как это все валяется зря, как смело наляпано в самой натуре.

    И обиднее всего, что про москвичей никто ни слова, точно их и на свете нет. Это похоже на московские лавки, которые или наглухо заперты тяжеловесными замками, или все там завернуто в кули и рогожи; а разомкни эти замки, разверни эти кули, рогожи — глаза разбегутся и рот раскроется от удивления.

    Совестно, право, за петербургских художников, они пользуются незаслуженной славой, и один из этих невинных грешников есмь аз многогрешный. Эти похожи на напрасно прославленный гостиный двор, в котором все отвратительно, гадко и бессовестно, и я каждый раз удивляюсь, как они торгуют, да еще как торгуют, все обман и самый грубый обман.

    До свидания, дорогой Владимир Васильевич; приезжайте поскорее в Москву; право, стоит, очень стоит.

    В первый же вечер моего приезда в Москву я был удивлен сценой в Кремле: столпившийся народ слушал на дворе проповедь попа. Усердие слушать заставило некоторых взлезть на железную решетку ограды и везде, где слово слышнее; ближе к попу, который стоял на ступеньках лестницы и рассуждал, очень театрально позируя и изо всей мочи стараясь блеснуть схоластической ученостью. Трудно было долезть и услышать что-нибудь. (Какой-то слепой молодой парень предлагал ему вопросы, очевидно, его нарочно держал при себе хитрый поп для возбуждения своего остроумия (по лицу и фигуре поп ужасная дрянь.) Саишники, мороженщики мешали нам; наконец мы пробились и услышали: "Павел Коломенский сказал: «Ничего не смей переменять». (Вот он, рассадник консерватизма! Противоестественное учение! Это была историческая сцена, с историческим назиданием.

    «Иван Грозный» {Статуя М. Антокольского «Иван Грозный» (1871).} на Передвижной выставке. Ему страшно подгадили: статую выкрасили грязно-белой краской и покрыли лаком!!!

    29 мая

    Третьего дня у меня не было конверта; письмо осталось, приписываю еще кое-что, хотя ужасно боюсь, что отнимаю у Вас время на прочтение этого хлама.

    Вчера мы были в Румянцевском музее. По случаю воскресенья, а потому бесплатного входа, там было много мужичков; нас удивило ужасно их художественное понимание и умение наслаждаться картинами: мы ушам своим едва верили, как эти зипуны прочувствовали один пейзаж до последних мелочей, до едва приметных намеков дали; как они потом, как истые любители, перешли к другому пейзажу («Дубы» Клодта), все разглядывалось в кулак, все перебиралось до ниточки. Вообще в Москве больше народной жизни; тут народ чувствует себя как дома, чувство это инстинктивно переходит на всех и даже приезжим от этого веселее — очень приятное чувство. На костюм не обращается никакого внимания, даже очень богатыми, про купцов и говорить нечего.

    Потом мы были в зоологическом, ботаническом саду (богато зверьем помещение!), и тут милое мужичье да бабье, несмотря на большую цену за вход (50 к.). Увеселение не ахти: хор полковой музыки, а внимание публики заслуживает большего. Публика самая разношерстная, рядом с раздушенными барынями и франтами сидели засаленные сермяги и пестроситцевые бабы — удивительно картинно.

    Напряженное внимание публики дошло до невероятности, когда на сцену выступили цыганки и цыгане. Ну, думали мы, вот, должно быть, разодолжат-то (мы их ни разу не слыхали). Я только слышал о цыганах. Однако, кроме порывистого бессилия да дикого взвизгивания, ничего не дали нам цыгане. Романсы, исполненные трио, напоминали нам церковное пенье мещан, любителей в уездном городке. Половина публики аплодировала, половина шикала.

    Сейчас прочел Вашу заметку в «Петербургских ведомостях», совершенно неожиданно {Статья «Новая картина Репина» («С.-Петербургские ведомости», 1872. 27 мая). Посвящена описанию картины «Славянские композиторы».}, меня очень удивила отчетливость, с которой Вы описали каждое лицо, только Николай Рубинштейн не к брату, а также обращен к Глинке. Пороховщикова до сих пор нет; картина стоит во мраке (ничего не видно, фигуры едва различаешь). Такая досада.

    Супруга моя Вам кланяется. Будьте здоровы, Владимир Васильевич. До свидания.

    Ваш И. Репин

    Гартмана еще не видал, работа шла днем и ночью, только сегодня, 29-го кончили, развесили флаги и пошли спать; и мне пора, 12 часов пробило в Кремле.

    Я пугаюсь своего письма, так оно велико и беспорядочно; но Вы так добры, так великодушны; а я так ленив и не занят собою…

    В. В. СТАСОВУПравить

    8 июня 1872 г.
    Москва

    Вчера, по получении Вашего письма, мне страх как захотелось отвечать Вам, дорогой Владимир Васильевич; но, как всегда, когда мне что-нибудь очень хочется делать, — некогда было. Сегодня, пока мы собираемся идти на постоянную выставку, начну свой ответ держать Вашей светлости. Во-первых, оправдание против 1-го выговора: китайским знаком достоинства я воспользовался точно для такой же цели, для какой пользовались Вы им, чтобы быть допущенным поскорее к тёлообразному, по своей умственной невинности, министру {Под «китайским знаком достоинства» подразумевается титулование Стасова «превосходительством». Репин напоминает, что Стасов сам пользовался этом титулом, чтобы быть допущенным к министну просвещения Д. Толстому.}. Ведь что ни говори, а Москва-таки очень похожа на забытую большую деревню, из которой выехали уж давно все господа, остались лакеи да дворецкие, да купцы, полиции — никакой; (везде кучи старого мусора, а чуть где свободный утолок — будь это даже у такого священного места, как пресловутые Спасские ворота — затыкай нос и не дыши, или умрешь от зловонья. В свободное от сна время москвичи шалят, и, может быть, одна из милых шалостей — прочтение писем, адресованных на разные имена (по городской почте письма редко доходят); вот почему я адресовал письмо на имя барина: страх божий у москвичей еще простирается до боязни господ. Теперь второе… Пора идти… XI часов вечера.

    Особа миниатюрного формата очень хочет спать: скажу за нее, что она, как истинный художник, очень не любит плясать писем. (Много через это горести перенес я в бытность ее в институте {Жена художника Вера Алексеевна Репина, урожденная Шевцова.}.)

    Насчет гласности моих заметок о Москве посылаю Вам свое veto. Положим, без имени я мог бы омыть руки за их слабость и поверхностность; но я, кроме того, признаю их положительно вредными в интересах моей родины. Печатное слово у нас критикуется очень немногими, а полемика большая редкость, масса принимает все безусловно — значит, надо быть осторожными в выборе.

    Порицать нетрудно, труднее указать достоинства и целесообразность. (Для профана немыслимо, а я профан.)

    О молодых москвичах мне бы очень, очень хотелось рассказать всему свету; никто этого не сделает так хорошо, как Вы, Владимир Васильевич, а потому я просил бы Вас, если особенно Вам это кстати, приезжать в Москву да и сказать Ваше доброе, пропитанное горячею любовью к родине слово, которое все читают и которому все верят, за немногими исключениями.

    Молодые художники, правда, не поражают Вас глубиной мысли, но они поражают Вас свободой от всяких традиций, мертвящих искусство, а потому живы, своеобразны и необыкновенно сильны. Замечательно еще, что между ними почти нет пейзажистов. Это говорит за большой интерес к жизни, без романтизма; зато как воспроизведены экспрессии лиц! Увидите вот хотя бы картинку Манизера — «Неудавшийся портрет» (сюжет мне не нравится). В трактире художник нарисовал портрет с купца. Приятель купца и сам заказчик смеются над рисунком; художник (не мечтатель — рыло) в оправдание своего что-то рассуждает, протянув руки; в одной из них два медных пятака, вероятно плата за портрет (больше не стоит, по мнению купцов, хотя они и наслаждаются теперь созерцанием всячески диковинной штучки). Руки длинные, грязные, и рубашка грязная; терпит лямку бедняк. За буфетом стоит бородатый буфетчик; всю жизнь свою стоит он за этим буфетом; кругозор его дальше буфета не простирался; а потому совершенно естественно, что сцену перед ним он едва удостаивает своего бесстрастного взгляда. Самодовольство и самоуважение воздерживают его от лишних наблюдений. Но что писать, картина потому и картина, что она не в словах, а в образах. Я только удивляюсь живости и силе образов. Не стану больше описывать, Вы не поверите, какой это труд для меня — сами увидите (то есть картины, а не труд).

    Насчет «Инквизиции» {Горельеф М. Антокольского «Нападение инквизиции на евреев в Испании во время тайного празднования ими пасхи». Работа велась в 1867—1902 гг., осталась незаконченной.} Антокольского я с Вами совершенно согласен, и здесь, кроме расширения узкой рамы скульптуры, ему есть случай показать весь драматизм своего таланта, да еще на его родном народе, который он так любит, которому так предан и историческая участь которого ужасно трагикомична. А между тем что может он сказать в конной статуе героя по милости обстоятельств, героя по наследству? Официальных героев должны производить официанты художества, придворные лакеи вроде Бродзких, Годебских и Гальбихов {В. Бродзкий (1826—1904), К. Годебский (1835—1909), И. Гальбих (1814—1882) — скульпторы салонно-академического направления.} (всякий горшок найдет свою покрышку, особенно горшок с деньгами). Я бы от всей души желал, чтобы он поскорее принялся и за свою «Инквизицию». «Ивана Грозного» москвичи находят не совсем грозным, не согласным с наводными преданиями об Иване. «Московские ведомости» 2 июня находят, что Антокольский осуждает Ивана(?!!): «Смотрите, как он худ и бледен». Будто бы он возбуждает антипатию. Не вижу, хотя это очень антипатичная личность. Надо бы, по их мнению, изобразить его в цветущую эпоху(?!!), вот тупость-то! Впрочем, о картине Ге и Мясоедова очень хорошо написано {Статья Л. А-ова «Передвижная выставка в Москве» («Московские ведомости». 1872, 2 июня). Автор ее утверждал, что «едва ли вообще состояние нравственных терзаний, душевного расстройства и упадка сил может в ком бы то ни было, а также и в грозном царе считаться характернейшим, типичнейшим моментом: заметим еще, что едва ли дело искусства казнить выводимые им образы, а перед Иоанном г. Антокольского так и вспоминаются известные стихи Лермонтова:

    „…смотрите, дети, на него:

    как он угрюм, и худ, и бледен,

    . . . . . . . . . . . . . .

    как презирают все его“.

    Не таким, однако, Иван Грозный остался в памяти народной и в сознании истории».

    В статье разбирались также картины Н. Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе» и Г. Мясоедова «Дедушка русского флота».}.

    Я взглянул в окно. Над Москвой заря занимается: серое темно-голубоватое небо подернулось снизу на горизонте розовыми полосами, ясны только силуэты старинных церквей да башен, остальные здания слились в сером мраке. Может быть, точно такая же заря занималась накануне боя Степана Парамоновича с Кирибеевичем {Герои «Песни про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» М. Лермонтова.}. Теперь мне даже кажется, что завтра будет происходить этот бой. Утром царь Иван со своей свитой, мрачный, пойдет к месту лобному, где «палач весело похаживает» перед пугливо озирающейся толпой оборванного люда. Как-то особенно торжественно и тихо. Точно ждет чего-то старая Москва. Да, она действительно ждет пробуждения!

    Июня 4, X часов утра. Я все отвлекаюсь от настоящего дела и пишу Вам разные глупости, до описания природы включительно. Третьего дня и вчера у меня было так много сильных и разнообразных впечатлений, что я едва могу привести в порядок свою неправильную голову, чтобы отвечать за Ваши серьезные вопросы.

    Относительно петербургских вещей Передвижной выставки скажу Вам, что они стоят в одинаковых условиях с московскими, поставлены как следует; но в них нет силы, нет сути, это не народные вещи. Если на них смотреть в Петербурге, то покажется, пожалуй, что они озарены глубокой мыслью, и только здесь рассеивается этот туман, чувствуешь, что это мысль не убеждения не прожитая и не выжитая из жизни, реальная мысль, мысль эта отзывается обезьянничеством западным мыслям, повторением за ними, и слабым, как всякое повторение, мыслей чужих людей, живших горячо своей жизнью; это можно сравнить с ребенком, который подражает большим и повторяет их слова. Не люблю я этих маленьких хлыщей мысли, я предпочитаю ребенка, выглядывающего исподлобья, молчаливо наблюдающего старших и нравящихся ему людей; внутренний мир таких ребят слагается крепко, глубоко и своеобразно. Таких ребят я вижу в московской молодежи.

    Относительно слабости питерских живописцев и потери веры в них я руководствуюсь следующим соображением: живопись всегда шла об руку с интеллигенцией и отвечала ее интересам, воспроизводя интересные для нее образы и картины. Со времени Петра I интеллигенция вращается исключительно при дворе. Тогда русских художников еще не было, надо было иностранных, они не только удовлетворяли, они даже развивали двор (дрянь продавалась, как всегда). Буду краток. Во время Александра I русские баричи развились до того, что у них появилась национальная гордость и любовь к родине, хотя они были еще баричи чистой крови, но составляли собою интеллигенцию (Пушкин, Лермонтов и прочие) и особенно декабристы по благородству души. Формы для художника (достойные его интереса) были только в Петербурге да за границей. Явилась целая фаланга художников, ярким представителем которой был Брюллов. Национальная гордость Николая простиралась до того, что он поощрял русскую музыку в Глинке, русскую живопись в Федотове и даже заказал Брюллову русскую Помпею — «Осаду Пскова», приставал с этим к архитектору Тону, но, кажется, получил отпор (у деспотов бывают капризные лакеи, которым все сходит). Интеллигенция эта не могла долго существовать, так как она была замкнута в своем аристократическом кругу и относилась с презрением ко всей окружающей жизни, кроме иностранцев, развращается и падает.

    Выступает другая интеллигенция, это уже на наших глазах, интеллигенция бюрократическая, она уже не спасена от примеси народной крови, ей знакомы труд и бедность, а потому она гуманна, ее сопровождают уже лучшие доселе русские силы (Гоголь, Белинский, Добролюбов, Чернышевский, Михайлов, Некрасов). Много является хороших картин: начальные вещи Перова — «Проповедь в церкви», «Дилетант» и др. Якоби — «Арестанты»; Пукирев — «Неравный брак» и прочие. Вы их лучше меня знаете. Эта интеллигенция как-то крепко держится Петербурга, вся стремится к одному центру и одним интересам, пути сообщения плохи, она остается замкнутой. А между тем она развивается до мировых воззрений, хочет разумно устроить целую страну (хотя и не имела знаний). Начинает борьбу и погибает в 1862 г. 4-е апреля и нечаевщина — только вспышка погасающего пожара {4 апреля 1866 г. Д. В. Каракозовым было совершено покушение на Александра II.

    «Нечаевщина» — подпольные заговорщические кружки, руководимые С. Г. Нечаевым.}. […]

    Теперь, обедая в кухмистерских и сходясь с учащеюся молодежью, я с удовольствием вижу, что это уже не щеголеватые студенты, имеющие прекрасные манеры и фразисто громко говорящие, — это сиволапые, грязные, мужицкие дети, не умеющие связать порядочно пару слов, но это люди с глубокой душой, люди, серьезно относящиеся к жизни и самобытно развивающиеся. Вся эта ватага бредет на каникулы домой пешком, да в III-м классе (как в раю), идут в свои грязные избы и много, много порасскажут своим родичам и знакомым, которые их поймут, поверят им и, в случае беды, не выдадут; тут будет поддержка. Вот почему художнику уже нечего держаться Петербурга, где, более чем где-нибудь, народ раб, а общество перепутанное, старое, отживающее; там нет форм народного интереса.

    Судья теперь мужик, а потому надо воспроизводить его интересы (мне это очень кстати, ведь я, как Вам известно, мужик, сын отставного рядового, протянувшего 27 не очень благополучных лет николаевской солдатчины).

    Судите же с этой точки зрения, что Вам может дать картина, изображающая русалок, да не живо изображающая?..

    Нынешняя молодежи интеллигенции уже не поедет за границу сорить деньгами, у нее нет их, у нее едва хватает грошей на покупку книг иностранной литературы; тем крепче выживается то, что труднее достается, чем строже выбор.

    Между тем как в Петербурге тек чистый родник народной жизни и портился в вонючей луже монархизма, в Москве он уже образовал довольно объемистый резервуар. Сюда постепенно стекалось все лучшее русское по части живописи. Тут более уцелела народная жизнь, материально поддерживаемая купцами. Тут есть Третьяковы, Солдатенковы; осматривая на днях галерею картин первого, я убедился, что он богаче петербургского императора. (Наполовину немцы, они поощряют только немцев.) Я был вне себя от радости, переходя от одной к другой драгоценности в его действительно замечательной коллекции картин. «Неравный брак» Пукирева, «Тройка детей», «Славильщики попы» {Картины В. Перова «Тройка» (1866) и «Сельский крестный *од да пасху» (1861).} и другие вещи Перова, «Княжна Тараканова» Флавицкого, «Партия арестантов» Якоби и много, много замечательных русских вещей, так что я дивлюсь и дивлюсь богатству этого человека. Иванов (эскиз картины). А Румянцевский музей! Федотов там и, наконец, самая гениальная и самая народная русская картина — «Явление Христа народу» Иванова, здесь же; на первый взгляд это лубок; но это мгновенное впечатление рассеивается, и перед вами вырастает русский колосс. (По воскресеньям перед нею толпа мужиков и только слышно: «Уж так живо! Так живо!») И действительно, живая выразительность ее удивительна! И по своей идее близка она сердцу каждого русского. Тут изображен угнетенный народ, жаждущий слова свободы, идущий дружной толпой за горячим проповедником «предтечею». Народ полюбил его, во всем верит ему безусловно и только ждет решительного призыва к делу. Но вот показывается на горизонте величественно-скромная фигура, полная спокойной решимости, с подавляющею силою взгляда. Проповедник только что окончил проповедь, проникнув ею до глубины души своих слушателей, потому что говорил от глубины души; взгляды всех в благоговейном молчании обратились к нему восторженно, а он, откинув свой плащ, простирает руки к спускающейся с горы фигуре реформатора и произносит с величайшей радостью, как бы оканчивая свою речь: «а вот идет посланник бога, он ляжет за вас костьми, чтобы улучшить ваше положение!»

    Все обернулись в изумлении к идущему, и все чувствуют несокрушимую силу этого серьезного человека. Как воспроизведены эти два колоссальных характера, как живы и разнообразны предстоящие (описание каждого лица не уместилось бы на странице). Толпа вдали, вопиющая в угнетении, простирая руки к избавителю.

    Каждый раз, когда я проезжаю через Москву, я захожу (как магометанин в Мекку) на поклонение этой картине, и каждый раз она вырастает передо мною. Я уже писал о ней письма Антокольскому в 1867 г., Прахову, и все на разные лады, под впечатлением.

    С Гартманом еще не познакомился, некогда было. Вчера был на постоянной выставке. Да — еще у Николая Рубинштейна, завтра с него нарисую. Вчера устраивали освещение картины — высоко, лиц не видно. Сейчас пойдем смотреть народный театр Гартмана — хвалят.

    До свидания, Владимир Васильевич, поскорей запечатаю письмо, а я уж очень увлекся, кажется.

    Ваш И. Репин.

    В. В. СТАСОВУПравить

    13 июня 1872 г.
    Нижний Новгород

    Мы наконец на Волге, дорогой Владимир Васильевич, попали на прескверный пароходишко Самолета «Гонец» и потому находимся в дурном настроении духа.

    Благодарю Вас за статью о Шварце {Статья В. В. Стасова «Новые художественные издания» («С.-Петербургские ведомости», 1872, 2 июня).}, я прочел ее с большим удовольствием и не без назидания для себя. Мне только не потравил ось сопоставление его с Флавицким (совсем другой род, и деларошевского у Флавицкого уже ничего нет). Но статья написана горячо и художественно, как всегда у Вас, если Вы позволяете писать мне замечания о Ваших статьях. Может быть, и тут я скачу, куда мне не следует, но Вы сами виноваты, что избаловали меня несколько своей добротой.

    А я желал бы уговориться с Вами наперед: я буду писать Вам совершенно откровенно все, что я думаю и чувствую, и прошу Вас так же откровенно и без всяких поблажек замечать мне мои недостатки (я не из обидчивых); недостатков у меня много, и много желания улучшаться и идти вперед, и потому, ради бога, построже! Или я никогда больше не напишу Вам ни одной строки. (А впрочем, я бы на Вашем месте порадовался такой угрозе: у Вас так много серьезных дел, что я не перестаю удивляться Вашему терпению прочитывать такой безобразный хлам, как мои письма; а приписываю все это Вашей бесконечной доброте и той горячей, доходящей до самопожертвования любви к человечеству, в его духовных немощах, которая известна только мне да еще очень немногим.) Итак, ради бога, прежде всего — беспощадная откровенность, или я перестану любить Вас. Все мои близкие друзья бранят меня в глаза. […]

    Ах, боже мой, увлекся. И забыл, что Вы в глубоко огорченном состоянии. Вы так безотрадно опечалены фотографией с «Петра» {Статуя М. Антокольского «Петр I» (1872).}, что у меня сердце болело за Вас. За Антокольского я еще не смею сокрушаться, ибо мне очень хорошо известны всевозможные фотографии, коверкающие оригиналы до невероятного безобразия. (Вот почему я еще в Петербурге отказался от задушевной доверенности Антокольского показать мне сие уродство; оно способно только повредить первому впечатлению.) Советую Вам, если можете, забыть сие оптическое удлинение и укорачивание линий по милости неровных стекол и неверной постановки этой поистине великой выдумки ума человеческого. Не думайте о ней и забросьте ее.

    А напечатать о ней успеете, прямо с натуры — выйдет и верней и сильней.

    Я виделся в Москве с Тургеневым, признаться, не обрадован я этим необыкновенным случаем — не того я ждал.

    Перов мне тоже не понравился: москвич.

    Пишите, пожалуйста: в Самару, до востребования, только поскорей (если у Вас будет свободная минута) — я там не долго останусь.

    Ваш И. Репин

    А Бессель-то какая дрянь! {В. В. Бессель — известный музыкальный деятель и издатель. Репин сделал для издания «Детской» Мусоргского рисунок для обложки.} Фотографию с виньетки ему, вероятно, сделали даром, хуже и грязнее невозможно, и это красуется на выставке, у меня от стыда глаза горят за него.

    Выругайте этого мерзавца.

    В. В. СТАСОВУПравить

    19 августа 1872 г.

    Петербург

    Владимир Васильевич!

    Да что же это, наконец, делает с Вами Ваш кураж! Ведь это ни на что не похоже! А этот любезный некто просто, по-моему, дурак набитый, или подлец, или лентяй, никогда не прочитавший ни одной Вашей строки; во всяком случае, очень веселый человек и совершенно «беззаботный насчет литературы», и по крайней мере настолько бессовестен, чтобы говорить голословную нелепость {По всей вероятности, имеется в виду нежелание Стасова отвечать на статью Экса «Кое о чем» («Биржевые ведомости», 1872, 13 августа), в которой критиковался «большой апломб» Стасова-критика.}.

    Помните, меня Вы все упрекали в малодушии и податливости? А сами теперь что делаете? Бросьте это, дорогой Владимир Васильевич, «на всякое чханье не наздравствуешься». Достаточно Вам знать, что Вы приносите пользу русскому искусству, ободряя молодежь, и, понукая публику, поощряете ее существенно. Достаточно Вам знать, что Вы имеете большой успех, как всякое доброе, вытекающее от души благородной дело не может не иметь успеха.

    Антокольский в своем письме ко мне просто поразил меня одинаковостью впечатлений… Между прочим, спросите его, пожалуйста, о знаменитой картине Иванова, не забудьте.

    В Москве ему столько неприятности с постановкой «Петра», так он огорчен.

    Ах, забыл, за согласие быть крестным мы Вас расцеловать готовы.

    «Татьяна» {Первая дочь Репина была названа Верой, а не Татьяной.} еще шевелится в утробе матери, а «Бурлаки» уже учатся ходить и кланяются крестному папаше.

    Вчера мне сообщил Исеев (с горячкой), что не хочу ли я отправиться на Восток в экспедицию вел. кн. Николая Николаевича: Сирию, Палестину и пр. Если согласен, то чтобы я побывал для переговоров у вел. кн. Марии Николаевны. Я соглашаюсь, сегодня был у нее на Сергиевке за Петергофом.

    Ее высочество изволила меня милостиво принять и милостиво разговаривать, в либеральном слегка тоне (это она указала на меня).

    Для меня открываются здесь два очень интересных мира: мир Востока, какая-то невероятная греза, и мир придворный, тоже какая-то невероятная греза до сих пор еще.

    Ваш И. Репин

    Как же это, когда Антокольский приедет? Как бы не прозевать.

    Сегодня утром я с приключениями путешествовал на петергофском пароходе, туман был сильный: на (мели два раза сидели, руль оборвался, и чуть пароходом не расшибло.

    А день-то сегодня и пропал, чудный, светлый день.

    В. В. СТАСОВУПравить

    24 сентября 1872

    Петербург

    Владимир Васильевич!

    Мы прочли Вашу статью о Политехнической выставке {Статья Стасова «Художественные заметки о политехнической выставке в Москве» («С.-Петербургские ведомости», 1872, 25 августа, 13 и 21 сентября).}, и она нам ужасно понравилась, не потому, что Вы упоминаете там о моей картине, — это место мне менее прочего нравится. Вы ее уже незаслуженно хвалите, говоря, что «это одна из замечательных картин русской школы». Я помирился бы, если б сказано было, что это одна из замечательных русских картин, находящихся в русских гостиницах и концертных залах. Ну, да это в сторону, хотя мне и больно и совестно, что все это отнесут к хорошим нашим отношениям. А мне особенно понравилось, что Вы распекаете выставку за «кустарную промышленность» — злоба и негодование грызли меня, когда я находился в этом павильоне.

    Серебряное дело точно так же отвратительно со своим мещанским вкусом и купеческим самодурством в затрате благородных металлов и пр., все, что Вы описываете, — совершенно верно; и архитектура и нехудожественность Спаса {Храм Христа Спасителя в Москве, построенный К. Тоном. Был снесен в связи с начавшимся строительством Дворца Советов.}, все это смутно чувствовали и прочли с оживлением, как свои собственные мысли. Это особенно усладительно действует на людей: «не говорил ли я этого!», «я это тотчас подумал», — хотя и тот и другой только смутно чувствовали. Такова слабость человеческая, особенно теперь, когда человек из кожи лезет, чтобы не отдавать никому превосходство над собой (это реакция против прежнего поклонения знаменитостям?).

    Ах, я забыл спросить о Вашем здоровье? Антоколь {М. М. Антокольский.} говорил мне, что Вы нездоровы. Ежели будете здоровы и если Вам случится быть на Острове, то заверните и взлезьте на высоты нашего болота […]

    Вонь и тина этого болота действуют заразительно; мне уже невыносим становится запах этой гнили и давящая вязкость, тянущая книзу все попадающее туда, все мгновенно прикрывается слоем плесени и тонет, напитываясь вонью; надо (иметь невероятной силы крылья и мускулы, чтобы вырваться оттуда на свободу. Но болото наше Вы можете поздравить с новым приобретением. Один очень красивый цветок с европейским запахом и бросающейся в глаза формой пожелал украсить собою это болото, мало этого, он даже (о, дерзкий!) мечтал покрыть это болото приобретенным в Европе запахом царить над ним, составляя эффектный центр, пламенной звездой посреди непроглядной ночи {«Болотом» Репин называет Академию художеств, а «цветком» — Г. И. Семирадского. На академической выставке была экспонирована его картина «Римляне блестящих времен кесаризма» (1872).}. Но расчет не удался: на днях этот цветок пахнул на меня с наглой уверенностью в своей прелести и… боже мой, чем понесло от него!

    Представьте себе смесь запаха из наркотически изысканных французских духов с запахом прелой капусты и вековой гнили и ладана, да прибавьте ко всему этому хвастовство нахальное этим запахом!

    Мне было невыносимо больно и хотелось дать плюху этому наглому клеветнику на молодых московских художников! Это верх пошлости!

    Угадайте, кто это!

    Ваш И. Р.

    В пятницу вечером были у нас Антокольские, провели вечер превесело: толковали об его «Инквизиции». Упомянутый цветок я на него так же подействовал. […]

    В. В. СТАСОВУПравить

    6 октября 1872 г.
    Петербург

    Как я рад, Владимир Васильевич, что наконец хоть кое-как могу Вас уведомить.

    Столько хлопот, столько горя, страданий и наконец столько радостей!

    Во вторник в 5 1/4 часов вечера родилась дочь; мать — слава богу, хотя еще и очень не вполне, но здорова (трудный подвиг совершила). Называют Верой; ну, пусть себе.

    Я даже напрасно пишу Вам: завтра я предчувствую, что увижу Вас, и, может быть, раньше письма благодаря нашей почте.

    Уж заодно скажу Вам еще об одной радости. Сегодня я видел «Петра» Антокольского — и статуя превзошла все мои ожидания. Как воспроизведение личности, как портрет — я не знаю ничего лучшего; это совершенно живой Петр Великий (вот Вам и фотография, она взята с самого слабого места; правая рука Петра с ее ненатуральным, изысканным и мелким движением никуда не годится), особенно когда не видишь правой руки, которая несколько нарушает цельность впечатления.

    Интересно: после статуи Антокольского я взглянул на голову Петра — Фальконета, мимоходом — мертвая волоокая (бычачья голова) и почти не похожая на Петра I.

    Да-с, это получше Ге — «Петра», то есть Антокольского статуя.

    Мы говорили с Васнецовым (вместе видели), сравнивая «Ивана IV» с «Петром», и сошлись на том, что как портрет исторический гениальной личности «Петр» выше «Ивана» (по технике он гораздо выше «Ивана»). «Иван» силен только смыслом общечеловеческим, смыслом типа и слаб как портрет. Но, ради бога, посмотрите на «Петра»…

    Ах, я и забыл, а из другой комнаты долетают до уха звуки, к которым я еще не привык, — а так тянут.

    Ваш И. Репин

    В. В. СТАСОВУПравить

    26 ноября 1872 г.
    Петербург

    Если Вы вздумаете зайти ко мне в мастерскую, то сделайте это не иначе как в очень светлый день, по темным дням я не хожу туда — можно испортить.

    «А в ненастные дни

    Занимаемся мы акварелью.

    Дома как-то светлей

    И идейки живей — к выполненью,

    И бесцельный чертеж,

    И скорее прочтешь по-французски».

    28 вторник. На этом месте меня прервал крик Вашей крестницы {Дочери Веры.} (кричит часто бедняжка).

    А потом получил письмо от Антоколя. Удивляется, отчего Вы ему не пишете.

    От Солдатенкова он получил деньги.

    «Инквизиция» его находится у Соколова на Лиговке «за немецкую банию». Вместо «Спинозы» он хочет делать «Спор о талмуде». По-моему, как он ни сделай эту вещь, будь она исполнена великолепно, все же это неизмеримо ниже «Спинозы», выполненного и не с таким совершенством.

    Об этом я ему напишу (он прибавляет третью фигуру глухого; да все это не важно).

    Ах! Я забываю о самом главном; о чем хотел писать Вам уж давно; да что еще — я хотел даже писать статью. Так это покоробило меня.

    Дело: зайдите в Академию и посмотрите на программы учеников на золотую медаль. Еще никогда пошлость пристрастия и защита старой вони не высказывалась так нагло наружу: Масалов, Швайкевич такая пошлая рутина. Вяткин (писал не сам) вздор с поползновением к эффекту. О прочих плохих я не упомяну, но не могу умолчать о тех, кому следовало бы дать. (Это не только мое мнение, это мнение всех молодых академистов.) Васильеву: его вещь очень выразительна, вещь новая по приему, хотя и не выдержана вполне, но это положительно лучшая вещь. Вторая — Загорского: по композиции она стоит наряду со всеми, но по живописи и колориту это очень хорошая вещица. А между тем дали троим первым! {Репин пишет о программных картинах 1872 г., представленных на конкурс на большую золотую медаль И. Масаловым, А. Швайкевичем, С. Вяткиным, А. Васильевым и Н. Загорским, на тему «Жертвоприношение Авраама».}

    Такие события, однако же, меня наталкивают на мысли (хотя неистово злят вначале), и последнее событие натолкнуло меня на мысль, которая по зрелом обсуждении перешла уже в убеждение. Вот оно: все великие образцы, антики, лучшие создания человечества принесли громадный вред человечеству, затормозили его на много веков, отупили и обидиотили его до полного бессилия, с тех пор как бездарные учителя с пошлым смирением предлагали его своим ученикам, а те, развесив уши, смиренно отуплялись сами и распространяли в массу (хотя без особенного успеха) их идиотизм. И чем древнее памятник, чем совершеннее он сам по себе, тем он вреднее.

    Я это обдумал и докажу мак дважды два. Это не увлечение, это убеждение.

    Ежели в темный день Вам некуда будет деть часа два времени, заезжайте ко мне на квартиру. Три акварели уже готовы, делается четвертая.

    Ваш И. Репин

    Вера кланяется Вам и малая.

    В. В. СТАСОВУПравить

    24 декабря 1872 г.
    Петербург

    Ах, Владимир Васильевич! А ведь я, признаться, поджидал Вас сегодня утром, думал начать раскраску бюста {Репин по просьбе Стасова должен был раскрасить его гипсовый бюст, исполненный Антокольским в 1872 г. Позднее эта работа была им выполнена, но неудачно.} с натуры (акварелью попробую), как жаль, что Вы нездоровы.

    А насчет 2-го генваря — какое совпадение! {2 января — день рождения В. В. Стасову.} Это день рождения Веры. Надо как-нибудь ухитриться.

    Тьма, тьма и тьма!! Придется бежать из Петербурга. Одно спасение, чтобы не застыть окончательно. Ведь это значит, что Прометей скован здесь, а мы, жалкие существа, должны прозябать без священного огня — ужасно.

    Скорей, скорей куда-нибудь в Европу, Париж, Рим… все равно… где только есть солнце, где горит этот светоч! Может быть как моль, как ночной мотылек, налетев на него, сгоришь в нем, но все же не удержишься, чтобы не улететь из этого мрака, из этого оцепенения!

    Можно с ума сойти от бессильной злобы, от досады на нечто непоколебимое, мрачное и ужасное, как смерть.

    Да, в Европу, в Европу, там мы более нужны, чем здесь, где только из одного человеколюбия да, еще того хуже, из подражаний просвещенным странам нас поощряют из прихоти, по капризу и по мягкосердию; а более бесцеремонные люди прямо говорят, что мы (художники) не имеем право на существование. Они правы совершенно! Не до эстетических наслаждений здесь, где еще экономический быт в первобытном, варварском состоянии. А Европе мы нужны, она нуждается в приливе свежих сил из провинций; здоровые соки дадут ей новую жизнь. И мы будем спица в колеснице — это большое утешение!

    А здесь (признаться Вам по совести) мне совестно, что я художник, мне кажется, что это дармоед, обманщик, приживалка.

    Ах, простите, я увлекся и, вероятно, надоел Вам своею плаксивостью. Что у кого болит… и пр.

    До свиданья, Владимир Васильевич. Скреплюсь до осени, а там и махнем. Жаль удобной мастерской, в которой я еще и не начинал работать.

    А Вы между тем выздоравливайте!

    Вера Вам кланяется и поздравляет с праздником, я тоже Вас поздравляю, маленькая тоже, я думаю, поздравила бы, если бы возвысилась до этой степени ума.

    Ваш И. Репин

    1873Править

    В. В. СТАСОВУПравить

    1 января 1873 г.
    Петербург

    Очень рад, дорогой Владимир Васильевич, что Вы здоровы. Мы были у Вас.

    Поздравляем Вас с Новым годом! И с днем рождения, который случится завтра. А главное — будьте здоровы!

    У меня есть к Вам одно дело: мне Третьяков заказывает написать портрет М. И. Глинки {Портрет "М. Глинка в период сочинения оперы «Руслан и Людмила» был написан Репиным лишь в 1887 г.}; разумеется, я этому заказу рад, потому что очень люблю М. И. Портрет должен быть и картиной и характеристикой лица, а Потому я не могу тут обойтись без Вас: посоветуйте и снабдите материалами, которыми Вы обладаете, к моему утешению.

    Ваш И. Репин

    А когда же бюст раскрашивать?

    В. В. СТАСОВУПравить

    11 января 1873 г.
    Петербург

    Ваше письмо, Владимир Васильевич, застало меня уже за чтением Вашей статьи {«Еврейское племя в созданиях европейского искусства» («Еврейская библиотека», 1873, т. III, V, VI).} (теперь у меня два экземпляра). Упиваюсь, упиваюсь описаниями картин Дорэ, это очень кстати. Вчера мы были в академической библиотеке и пересматривали «Дон-Кишота» {Книгу с иллюстрациями Г. Доре.}. Библию я давно не видал, а Ваши описания воспроизводят их так живо и с такой же поэзией, как у Дорэ.

    Если б я не боялся пристрастия, я сказал бы, что Ваши картины лучше Дорэ: Вы прибавляете к ним колорит, чего лишены оригиналы. Только простите — что за выражение: «на лучезарной бляхе солнца»? Я не понял. А ведь я не подозревал того, что прочту в этой брошюре. Я думал найти здесь главным образом, еврейское племя в своих выдающихся типах по мере влияния их на европейское искусство.

    Как хорошо очерчен Иванов! Для меня совершенная новость его библейские композиции; в первый раз слышу. Особенно за него я бы крепко пожал Вашу руку.

    «Какое художество мыслимо без свободы и человечески достойного жизненного уровня». (Это мне нравится.)

    Прочитал всю брошюру и нахожусь под очень приятным впечатлением; она действует удивительно, миротворно. Я читал вслух Вере, ей также очень понравилось, она не пропустила без замечания легкость и грацию языка, которые чувствуешь только при чтении вслух. Хорошо, очень хорошо. Только об еврейском племени мало. Речь идет только о художниках.

    Фотографии Антокольского у меня в мастерской уже давно, и Ваша брошюра о Брюллове, если Вы ее уже не взяли.

    В мастерскую я хожу каждый день (исключение воскресенье) от 11—3 часов; хотя темно ужасно. Думаю, что над картиной {«Бурлаки на Волге» (1873).} придется поработать еще полгода; тогда только будет порядочная вещь.

    Ваш И. Р.

    П. М. ТРЕТЬЯКОВУ 1Править

    1 Третьяков Павел Михайлович (1832—1898) — основатель Третьяковской галереи. Крупный деятель русской культуры, богатый купец-меценат. В течение полустолетия собирал произведения русской реалистической школы, оказывая большую помощь развитию национального искусства. В 1892 г. Третьяков принес созданную им галерею, включая коллекцию, собранную его братом Сергеем Михайловичем, в дар г. Москве.

    17 января 1873 г.

    Петербург

    Милостивый государь Павел Михайлович!

    Сегодня я и без того собирался писать Вам, как вдруг получаю Ваше письмо. Во-первых, о портрете Ф. И. Тютчева: во вторник я был у И. С. Аксакова. Он сказал мне, что надобно подождать неделю, так как Ф. И. начинает только оправляться, и мой приход может произвести на него неприятное впечатление. Следовательно, я примусь за него через неделю. Фотографий его я пока и видеть не хочу, чтобы живее взглянуть на него самого, и тогда уже.

    Я разумел картинку Васнецова {Картина В. Васнецова «Рабочие с тачками» (1875).}, когда говорил Сергею Михайловичу о новинке. Впрочем, Вы и без того намерены были побывать через месяц здесь. Картинка его очень свежа по колориту (у нас редкость) и сильная вещица в общем. Нищие тонко вырабатываются.

    Сообщу Вам еще интересную новость: сегодня я узнал, что картину мою «Бурлаки» можно отстранить от великого князя {«Бурлаки на Волге» (1873). Писалась по заказу вице-президента Академии художеств вел. кн. Владимира Александровича.}, а потому мне теперь надобно заручиться Вашим словом — если Вы заплатите мне нее 4000 р., то я примусь хлопотать об этом. Будьте так добры, пришлите поскорее ответ. Я теперь много и сильно работаю над нею; картина делается живее и живее; так что если судить сравнительно, то 4000 весьма недорого, судя по работе и по силе картины. Можно и размер взять во внимание. Если Вы раздумаете, то я обращусь к Солдатенкову. Мне решительно надобно продать ее подороже, ибо она мне самому очень дорого стоит: надобно взять во внимание две поездки на Волгу и потом двухлетний труд. А сюжет картины действительно не дворцовый — очень уж сильно будет контрастировать.

    Ах, забыл — еще есть пейзаж у Куинджи {Картина «На острове Валааме» (1873).}, скоро кончит. Картина представляет суровую северную природу. Замечательна она еще удивительным серебряным тоном (он прожил лето на Валааме, и это плод его впечатлений). Гранитная плоскость освещена лучом холодного солнца; даль картины — лес над небольшой рекой и водоросли тонут во мраке под густыми тучами; на первом плане, на пригорке, стоят два, общипанные ветром, дерева — сосна и береза.

    Очень впечатлительная вещь, всем она ужасно нравится, и еще не дальше как сегодня заходил ко мне Крамской — он от нее в восторге.

    Какое большущее письмо я Вам написал — простите, что отымаю у Вас время на прочтение.

    Истинно уважающий Вас Илья Репин

    Супруга моя Вам кланяется и благодарит за внимание.

    П. М. ТРЕТЬЯКОВУПравить

    6 февраля 1873 г.

    Петербург

    Многоуважаемый Павел Михайлович!

    У Тютчева я был в пятницу 2 февраля. Он очень болен и притом спал в то время. Видеть его я не мог, сколько ни добивался. Я даже не мог объяснить им мою надобность, то есть старику-камердинеру да какой-то камерфрау-немке. Я просил камерфрау написать мне, как только будет возможность его видеть, то есть когда ему будет полегче. Она обещала (я оставил адрес), но едва ли сдержит обещание. Они что-то уж очень безнадежно покачивают головами. Я не утерпел, однако же, и посмотрел две фотографии Ф. И. (не хотелось возвращаться ни с чем): лицо прекрасное, поэтическое, очень моложавое, несмотря на седые волосы; Вы правду говорили — очень интересное лицо. Камерфрау говорит, что теперь его узнать нельзя, так он изменился.

    Признаться, я очень пожалею, если мне не удастся видеть его живым.

    Рамки я еще не заказывал.

    Желаю Вам быть здоровым.

    Преданный Я. Репин

    Представьте — я забыл Ваш адрес; опять адресую в Москву, и письмо мое опять опоздает.

    В. В. СТАСОВУПравить

    15 марта 1873 г.
    Петербург

    Наконец-то! Кончил я свою картину и поставил вчера на выставку.

    Вы не можете себе представить, Владимир Васильевич, какое приятное чувство испытываю я теперь. Как гимназист, выдержавший экзамен. Тетради еще валяются на полу, все в беспорядке, а он, счастливый, ожидает со дня на день лошадей, чтобы уехать к родным на каникулы.

    В самом деле, только теперь кончил я академический курс; только теперь я распрощаюсь с казенной скамейкой в моей казарменной мастерской. Ну, довольно.

    Теперь неделю я буду гулять, а потом: я гляжу в эту минуту на Ваши две фотографические карточки и говорю точно с Вами, а потом припомните, не обещали ли Вы мне чего-то? Обещали посидеть для портрета. Исполните же, ради бога, свое обещание. Модеста Петровича {М. П. Мусоргского.} (недавно мы целый вечер припоминали с наслаждением отрывки из его оперы) я тоже считаю давшим мне слово посидеть. Мне так хочется пописать с хорошей натуры.

    Благоволите уведомить, когда и куда могу я явиться, чтобы поговорить с Вами лично (что теперь сделалось такою редкостью для меня) и привезти Вам письма А. и П. {Письма Антокольского и Поленова.}

    Будьте здоровы, а я теперь здоров и свободен, а потому весь Ваш, если Вам угодно.

    А бюст-то ведь тоже ждет Вас. Надо же попробовать.

    П. М. ТРЕТЬЯКОВУПравить

    24 марта 1873 г.

    Петербург

    Многоуважаемый Павел Михайлович!

    Вот уже почти две недели, как я кончил наконец свою картину «Бурлаки на Волге». Ничего не делаю, а между тем здоровье мое все как-то не совсем.

    Великий князь все еще не едет (он будет через 1 1/2 недели), я жду его с нетерпением, потому что у меня совсем нет денег, а без него здесь не дают. А мне бы так нужно было теперь уехать поскорее.

    Васнецов кончил картинку «Мужики с тачками», которую Вы знаете (он кончил ее так, как Вы говорили, то есть ничего не трогая, что прежде кончено).

    Пейзаж Куинджи (Ваша собственность) обращает внимание нашей просвещенной публики и непросвещенной. В самом деле очень впечатлительная вещь.

    У нас стоит превосходнейшая погода — просто Италия завелась. Я все гуляю… а впрочем, не жалею.

    Преданный Вам И. Репин

    Перова за его бестактность бранят у нас все художники (по поводу конкурса) {В. Г. Перов, уже будучи известным художником, представил в 1873 г. на конкурс Общества поощрения художеств свою картину «Отпетый». В конкурсе, как правило, участвовали молодые художники, и поэтому его поступок был сочтен бестактным.}.

    П. М. ТРЕТЬЯКОВУПравить

    28 марта 1873 г.

    Петербург

    Многоуважаемый Павел Михайлович!

    Благодарю Вас за скорый ответ; письмо Ваше меня очень утешило: радуюсь за Перова — с именем знаменитого художника всегда хочется связать и имя хорошего человека, и теперь нет никакого в этом сомнения {Третьяков счел поступок Перова вынужденным и характеризовал его как доброго и гуманного человека.}.

    Насчет моей картины еще не потеряна надежда. Переговоры я откладывал до окончания картины; а когда кончил, его уже здесь не было. А между тем привез еще картину из Рима Семирадский {Картина «Христос и грешница» (1887).}, сделанную также для великого князя (картина большая, на 10 000 р., полагает автор). Я ее еще не (видал; на днях она будет поставлена. Может быть, это обстоятельство повлияет на свободу моей картины, тем более что наши полячки и немчики, кажется, хлопочут об этом, не подозревая тут моего благополучия.

    Картина моя на выставке оказалась колоритней; и от всех я слышу только лестные отзывы — публика толпится. И несмотря на жухлость (еще не покрыта лаком) и на то, что ее поставили между очень сильными вещами по технике (Гуна — пришивание креста Гугенота, Горавского — голова старухи с порами на коже и Верещагина «Погребение монаха») {Картины К. Гуна «Канун Варфоломеевской ночи» (1873), А. Горавского «Молящаяся старуха» (1873), В. П. Верещагина «Св. Георгий Великий наказывает сребролюбие» (1873).}, и поставили так, что ее и не видно (отсвечивает). А все-таки ничего. Извините за это отступление и не примите за самохвальство.

    Завтра или послезавтра я пошлю к Вам картинку Васнецова (цену ее мы решили общим приговором по настоянию Васнецова «как можно дешевле» — во 150 р.) со своими принадлежащими Вам двумя этюдами, рамок на них я не заказывал — сделают и в Москве не хуже; стоит ли с ними возиться.

    Очень недурную картинку кончает В. Максимов — «Утро в деревне».

    Время близится, и мне приходится мало-помалу готовиться к отъезду за границу. Понаглазевшись в Вене, я выдумал отправиться на лето на север Адриатического моря, к далеким братьям славянам.

    Преданный Вам Илья Репин

    В. В. СТАСОВУПравить

    31 марта 1873 г.
    Петербург

    Как жаль, дорогой Владимир Васильевич, что Вы нас не застали вчера; нет, — в четверг, а вчера я получил Ваше письмо, которое еще раз и еще перечитываю с наслаждением.

    Боюсь я верить Вашему пристрастию ко мне…

    Жаль, что не удалось мне видеть Порфирьева; мне про него рассказывал Васнецов, который его знает как очень талантливого, но еще совершенно не определившегося юношу. Славно разобрали Вы картину Якоби {«Придворные шуты, потешающие императрицу Анну» (1872).}, лучшего определения о ней не сказано, совершенно верно. «У него есть нюх в живописи», — сказал про Вас Александр Васильевич {А. В. Мейер — друг В. В. Стасова, познакомивший его со многими художниками и композиторами. Мейер долгое время был слепым.} (слепой скептик). Это ужасно верно. Семирадского Вы также сразу разгадали, неумолимо, неподкупно; между тем как сотни молодых и старых художников поют ему гимны (особенно полячки). Публика чуть не рукоплещет перед его трескучим фейерверком, академия торжествует, видя в нем воскресение своих догматов. Вы с одного взгляда отвели ему должное место. Дай ему бог генеральский чин и кучу денег (он намерен взять 15 тысяч р.). Да, он действительно сделал громадный шаг вперед, и надо отдать честь его энергии и таланту. Если бы каждый из нас так успешно шел по своему пути и так энергично преследовал свои цели, каких бы чудес мы ни нагляделись! Молодец, право, молодец! В такое короткое время и такую огромную, и такую блестящую картину! В ней даже есть одно очень живое лицо: вакханка в красной драпировке, с медными тарелками в руках, полная жизни фигурка. Но довольно, ибо мне придется далее повторять уже Ваши слова о солнце, и об эффекте, они по своей верности так и просятся на язык.

    Послезавтра страстная неделя. И потому я жду Вас для сеанса, а о дне и часе благоволите известить. Я помышляю об этом, как о ряде самых приятных и полезных во всех отношениях часов; только ради создателя не измените, а я не променяю этого ни на какого Корфа {М. А. Корф — историк, был директором Петербургской Публичной библиотеки. По предложению Стасова Репин должен был писать его портрет.} с его неподдельными кредитными билетами на сумму 700 р.; тем более что теперь, говорят, в обращении свирепствуют поддельные.

    Семирадский своей картиной меня очень убедил, что в Европу ехать надобно, и надобно учиться.

    Кланяются Вам маленькая и манюсенькая Веры.

    Ваш И. Р.

    П. М. ТРЕТЬЯКОВУПравить

    Апрель 1873 г.

    Петербург

    Многоуважаемый Павел Михайлович!

    Покорнейше Вас благодарим, поздравляем и Вас с праздником. (Может быть, в Москве на этот случай погода веселей, а у нас снег валит всю ночь и весь день — совсем зима.)

    Картинку Васнецова, вместе со своими этюдами, я отправил Вам еще 31 марта, но так как не знал до сих пор Вашего полного адреса, то надписал «до востребования», иначе не принимали. Я думал, что я уже известил Вас об этом.

    Извините за рассеянность. Вещи, значит, уже более недели ожидают Вашего востребования.

    Великий князь по приезде видел нас и наши картины, и — счастье что-то бежит от меня — ему, кажется, понравилась моя картина. Впрочем, еще не знаю, чем кончится.

    Картина Семирадского очень блестящая картина, эффектно и красиво исполненная, но легковесная, альбомная вещь, хотя громадна по размеру (арш. 9 и 5). Шарлатан в рисунке, шарлатан в колерах, он, однако же, с таким уменьем воспользовался светотенью и блеском общего, что на первый раз поразил, несмотря на плохое выражение сюжета. «Для вел. кн. она не по карману, он, кажется, спустит ее государю», — сказали мне.

    О Тютчеве ни слуху ни духу.

    Если картина моя сделается собственностью вел. кн., то, если, конечно, Вы согласитесь, — я сделаю Вам другую года через два; могу ручаться, что Ваша будет лучше, а впрочем, можно и не ставить этого в обязательство ни Вам, ни мне, тем более что это не будет буквальное повторение.

    Жажду вырваться из Петербурга; да и здоровье этого очень требует.

    Преданный Вам Илья Репин

    Супруга моя кланяется Вам, благодарит и поздравляет Вас с великоднем.

    В. В. СТАСОВУПравить

    10 мая 1873 г.

    Варшава

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Как видите, я еще в Варшаве {Летом 1873 г. Репин выехал со своей семьей за границу как пенсионер Академии художеств, удостоенный большой золотой медали за конкурсную картину «Воскрешение дочери Иаира» (1871). Эта медаль давала право на шестилетнюю заграничную поездку. Посетив Вену, Флоренцию, Неаполь и Рим, Репин в октябре 1873 г. приехал в Париж, где прожил до июля 1876 г., выезжая на несколько дней в Лондон и летом 1874—1875 гг. в Нормандию (Бёль).}. Завтра едем дальше. Несмотря на этот краткий и ничем не замечательный путь для бывалых людей, я много видел интересного, много передумал и перечувствовал, и даже так, что не знаю, с чего начать Вам. Если бы мне удалось передать Вам хоть сотую долю своих впечатлений и мыслей, то и тогда не хватило бы ни бумаги, ни времени… Но что это? Никак предисловие? К делу. «Я здоров, мне лучше». Мы распрощались в пасмурную погоду под стрельчатым навесом вокзала. Под Гатчиной повалил снег и провожал нас до самого Динабурга. В Динабург мы прибыли с таким морозом (часов в 5 утра), что я опасался за здоровье маленькой Веры, хотя она всю дорогу держала себя молодцом. На этом пути ничего особенного не произошло: сначала мы наслаждались даже некоторым комфортом, но на первой же станции распахнулась дверь вагона, и к нам ввалили без счету мужиков до Луги; битком набитые, они должны были стоять всю дорогу. При появлении их в публике сидящей, разумеется, выразилось неудовольствие толканием от себя прочь добродушных сермяг.

    «Эка участь наша, — обратился ко мне один из них, должно быть старшой артели (они кирпичники). — Мы платим деньги, как все, а нас толкают, куда ни сунемся. Как нас там?.. примут ли?» — Он указал вверх. «Конечно — прямо в рай», — говорю я ему. Добродушный мужик печально осклабился, по загорелому липу заиграли беловатые морщинки, и открылись белые блестящие зубы.

    «Нет, родимый, где нам рай! Мы вот всю дорогу матюхались; за наши деньги нас прогоняют: хлеб сеем да робим, а сами голодом сидим, — прибавил он добродушно, смеясь во весь рот. — Вот какая мужицкая участь».

    Куинджи провожал меня до Гатчины. Удивительно, право, как это в таком толстяке и увальне на вид гнездится такой клад нежнейших чувств. Он вышел из вагона с полными слез глазами. На прощание я еще раз протянул ему руку. «Бросить все и уехать с тобой!» — сказал он, посмотрев сквозь слезы вдаль. Снег валил хлопьями, природа сердито хмурилась, а он в летнем пальто бежал еще несколько времени по платформе за нами, когда поезд уже пошел. «Пиши, не забывай!»

    В Динабурге солнце розоватым светом освещало нападавший ночью местами снег и было очень холодно, хотя можно было надеяться на хороший день. И он был действительно хорош. Природа была все теплей и приветливей, а в Вильне был уже теплый летний день и молодая майская зелень. Местоположение Вильны удивительно красиво и разнообразно; она напоминает кусками все города, какие я видел в России. Много зелени, много садов; прибавьте при этом, что они все в полном цвету теперь и оглашаются пением соловья и всяких других птичек. Мы пробыли там два прелестнейших дня. Бродили по лесам, ездили за город, упивались ароматом цветущих садов по р. Вилше, всходили на самую вершину горы, против замка, в дворянском клубе, глядели оттуда на красивую панораму Вильны в разных освещениях. Небо здесь очень голубое, а тени очень темны. Сколько блеску солнца на улицах! Как великолепно отчеканен этот живописный […] хлам! Прелесть, прелесть! Ах, забыл, одна из первых прогулок наших была поездка в Антоколь, это местечко все в саду и производит патриархальное впечатление, нечто вроде Аркадии.

    Вот узенькая, как почти все в Вильне, улица, вся кипит… везде группы живописные и не живописные, расфранченные до нелепости женщины с грязными юбками и оборванные и засаленные до рвотности, в париках разной масти, причесанные по какой-то моде; мужчины в долгополых сюртуках, шапки на затылке, босоногие мальчишки — все это снует, галтует, орет, толкается, размахивает руками; пискотня многочисленных детишек, треск телег, визг… Вот послышался в стороне пронзительный крик, потом крик в квадрате, а потом такой ад всяких криков толпы в той стороне, что можно было подумать, что там идет поголовная резня […]. Скорей в другую улицу. Но все это так живописно, так типично! Какие головы стариков, женщин, мальчишек, девчонок! Какие пейсы! какие космы волос! какие лохмотья!

    Фа! Ну в этой улице чисто, совсем другое. Тут праздник христиан. Ходят хорошо одетые польки и поляки; чистые магазины, кондитерские… а вот прямо и отворенная церковь.

    Заходим. Так чисто, светло; ревностные католики проникнуты благоговением, некоторые чинно сидят, некоторые на коленях; входящие смешно подгибают колена. Совсем другой мир. Так хорошо и просторно. Мы отдохнули и вышли. Перед нами перекинутые через улицу аркой ворота (Острые ворота). Фасад не отделен, и сквозь стекло виден лик мадонны, горят свечи. Но что это… по тротуару на довольно большом пространстве стоят на коленях люди всяких состояний и кладут усердные поклоны иконе, написанной в польском стиле (стиль этот нам очень хорошо известен по той массе фигур, которая неуместно украшает Летний сад. И тут та же грация, то есть кривляние поз, это особенно смешно на апостолах и других святых, окружающих церкви. Изваянные, они так наивно наклоняют головки, выставляют коленки или ноги, так усердно выгибают кости торса, что нельзя не улыбнуться, видя их ненужную и даже неприличную их сединам телесную работу). Взгляды благоговейные и действительно Золящиеся были устремлены на эту икону всеми. На коленях посреди дороги, на камнях, на тротуаре, прижавшись живописно на стене… признаюсь, меня это тронуло. Погонщик с кнутом, в сермяге, красивые барышни в скромной одежде, выразительные лица женщин, нищих, молодой солдат, качающий нервически головой, старуха в черных лохмотьях, уткнувшая в книгу темное, морщинистое, сжатое в кулачок идиотское лицо, — все это как-то особенно, не по-нашему.

    В Вильне теперь «Передвижная выставка». Побывали и на ней. Публики мало. Московские вещи опять лучше питерских. «Птицелов» Перова даже колоритная картина. Петербургские — мазня.

    Все художественные вещи надо смотреть на их родине. Тогда они и понятны и прекрасны. Уродливая польская скульптура меня уже не поражает в Варшаве. Тут она на месте и кое-что говорит.

    Прощайте, пойду спать. Наши спят, и я боюсь быть нездоровым. Я сегодня даже недосмотрел Варшавской постоянной выставки; нехорошо сделалось. А хотелось так много написать.

    14 мая
    Вена

    Вот когда пришлось дописывать Вам письмо, Владимир Васильевич. Теперь я не знаю, с чего начать. Мы уже два дня в Вене. Сегодня заходил в Poste-restante, получил от Прахова и Антоколя письмо и телеграмму; зовут к себе в распростертые объятия; не советуют оставаться в Венеции.

    У нас, однако же, нанята комната на месяц за 50 гульденов, за номер плохенький «нам пришлось заплатить 6 гульденов в сутки.

    Какое странное столкновение, мы наняли комнату у очень солидной Frau с молодой Tochter. Комната хорошая, с роялью и очень мило меблирована. Сегодня мы попросили Fräulein сыграть нам что-нибудь; она сыграла вальс какой-то. Мы спросили наудачу, не знает ли она что-нибудь из Бетховена, и что же оказалось: она сама племянница Бетховена, и тут же над столом у меня висит портрет Бетховена, первой молодости (неважный портрет). […]

    Жалею, что сразу не удалось дописать письмо. Теперь я уже не знаю, писать ли прошлые впечатления. Вена так громадна, так оживленна, такая необозримая масса народу, колоссальных зданий, бульваров, исполинских афиш, непрерывной цепью тянущихся везде омнибусов и конно-железных вагонов, набитых людьми без счету, без определенных мест, просто стоящих, плотно прижавшись друг к другу, и только держащихся, на случай толчков, за ремни, прибитые петлей к потолку вагона: а эта масса сидящих на улице перед кафе и битком набитые кафе сидящих, говорящих, читающих и пьющих, подумаешь, чистую воду („frisch Wasser!“ --кричат люди на железной дороге), ибо перед каждым почти два стакана чистой воды — все это так ошеломляет, так подавляет все интимные чувства, что решительно перестаешь верить, что есть такие-то грустные картинки, какие-то скучные идейки… Что существует серый, как грязная тряпица, Петербург, копошащаяся и силящаяся во что бы то ни стало походить на Европу Варшава, между тем как большая часть Польши (от Вильны до Варшавы) имеет такой осиротелый вид; горькая степь горючая, с ни на что не годной землею, где, несмотря ни на какой труд человека, ни на какое желание, ни на какую необходимость посеять и возрастить что-нибудь, родится только известковый булыжник, нахально высовывающий свои головы, стараясь походить на арбузы малороссийских баштанов. Какая-то дикая степь, жилья почти не видно, лишь изредка, точно в повести Гоголя („Страшная месть“), вырастают из земли мертвецы и с отвратительными проклятиями растут до самого неба. Это кладбищенские кресты, может быть, они хотят заглянуть в самую Сибирь и послать туда дикий вопль вместо привета своим братьям. Ах, скорей лети, наш вагон… мимо этого темного места!..

    Вот и граница, сердце как-то забилось… Мы наконец за границей… Зеленые поля, тополи, деревни, дубы, чистые городки, чистые поля, везде порядок, строй…

    Однако прощайте, а то у меня уже сердце в самом деле забилось.

    В. В. СТАСОВУПравить

    4 июня 1873 г.

    Рим

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Из Вены я удрал, прожив там всего 10 дней. Нездоровилось в большом городе, да и смотреть я был не в расположении. Вот уж три дня, как в Риме. Прожили мы 4 дня в великолепной Венеции; это, кажется, по крайней мере до сих пор, лучшее место из нашего путешествия. Пробыли день во Флоренции; но об этом после. Третьего дня получил Ваше письмо уже здесь (адресованное на квартиру в Вену), а первого я не получал, хотя был разов пять в Poste-restante и оставил там свою карточку (то есть адрес).

    Выставка была еще не совсем готова {Венская всемирная выставка 1873 г. В Русском отделе экспонировалась картина Репина „Бурлаки на Волге“ (1873).}, но я все-таки таскался по ней несколько раз до дурноты. Банки, склянки, стеариновые свечи, камины, кровати, балдахины, портьеры, ковры и т. д. и т. д., всего этого до бесконечности, ни пройти, ни проехать, ни пером описать.

    Хорошо, дурно, отвратительно, все это сменяется быстро и утомляет. Все, что австрийское, — пошлая, бездарная дрянь и главный зал с куполом, и расстановка стеариновых свеч, и две глупейшие фигуры (велики Федоры). Итальянское — похоже на индийское, изнеженно-наивное. Французское одно представляет много изящного. Турецкое очень интересно. Русское — старо: все те же путиловские примечательности {Металлические изделия Путиловского завода.}. Остальное благополучно и скучно. Ну, да к чертям их, нам искусство подавай, а то я от нетерпения очень громко стал уже ругать немцев на своем, красноречивом по этой части языке.

    Я думаю, что все порядочные европейские художники презирают Вену — этот постоялый двор Европы. Известных крупных имен не много, неизвестных всего только один Дефреггер.

    Нумером первым будет, вероятно, Матейко, действительно замечательный художник-драматург. У французов только Реньо. У немцев Кнаус и Дефреггер, и то уже известные картины, например Вотье „Похороны“, ну и дрянь. Впрочем, все это Вы сами увидите. Я, признаюсь, ждал больше. Но хороши наши комиссионеры! Они ужасно как позаботились об наших вещах, посланных из Петербурга со всевозможною скоростью. Вещи валялись недели три под каким-то забором, под дождем. На моей картине полосы потеков грязи сверху вниз; едва отмыл я их, и то не совсем, даже не отмывались. Наше искусство в сравнении с прочими не только не хуже, но даже очень хорошо (я смотрел его после всего). Портит только Бруни (много плохих его вещей). А впрочем, и у них много дряни даже в самой почетной зале, где висит рутинная штука Пилоти, лубочный Кабанель и другие и где, между прочим, Семирадский уже не играет никакой роли, [все равно] что его и нет там. Впрочем, об этом после.

    Комната наша едва ли была бы для Вас удобна: она немножко удалена и от выставки и от центра города. Во всяком случае, Вы легко можете найти комнату за 50 гульденов в месяц. Только посмотрите на воротах записки об отдаче frei Zimmer.

    Никогда я еще не приходил в такой восторг ни от чего, как от Венеции, от Палаццо Дожей и от картины Поля Веронеза (в Академии художеств)! {„Пир в доме у Симона Фарисея“ (1570-е гг.).} Какой-то пир, на котором между прочими Христос сидит. Вера даже плакала перед этой картиной.

    Очень веселый городок Триест, как он прелестно отстроен, и сколько в нем жизни, особенно на берегу. Вот мостовые-то! Не чета нашим.

    Флоренция тоже недурной город, но скучноватый, даже со своим мозаичным собором.

    Но что Вам сказать о пресловутом Риме? Ведь он мне совсем не нравится: отживший, мертвый город, и даже следы-то жизни остались только пошлые поповские (не то что в Венеции Дворец Дожей). Там один „Моисей“ Микель-Анджело действует поразительно, остальное, и с Рафаэлем во главе, такое старое, детское, что смотреть не хочется. Какая гадость тут в галереях! Просто смотреть не на что, только устанешь бесплодно. Но замечательнее всего, как они оставались верны своей природе. Как Поль Веронез выразил Венецию! Как Болонская школа верно передавала свой условный пейзаж! С горами, выродившимися у них в барокко! Как верен Перуджино и вся компания средней Италии! Я всех их узнал на их родине: и С. Жиовани, и Пиетро ди Кортона, и прочих; на их родине тот же самый суздальский примитивный пейзаж в натуре; те же большие передние планы без всякой воздушной и линейной перспективы и те же дали, рисующиеся почти ненатурально в воздухе. Все это ужасно верно перенесли они в своих картинах (как смешно после этого думать об изучении каких-то стилей Венецианской, Болонской, Флорентийской и других школ). Но обо всем об этом после.

    Я почти совершенно здоров. Был здесь у доктора Боткина (Мордух {Антокольский.} с него делает хороший бюст), велел купаться в море. У Мордуха „Христос“ выйдет, кажется, замечательнейшею вещью. „Иван“ из мрамора тоже выйдет очень хорошо. А какая милая вещь „Иван“ из воску в маленьком виде! Я даже не удивляюсь, что бюст Петра из мрамора хорош, о нем и здесь хорошие отзывы, жалею, что не видел.

    Мы с Праховым едем в окрестности Неаполя на лето к морю. А на зиму я подумываю о Париже. Рим мне не нравится, такая бедность и в окрестностях даже, а о рае-то земном, как его прославляли некоторые, и помину нету. Это просто-напросто восточный город, мало способный к движению. Нет, я теперь гораздо больше уважаю Россию! Вообще поездка принесет мне так много пользы, как я не ожидал: но я здесь долго не пробуду, дай бог пробыть два года, и то едва ли, надо работать на родной почве. Я чувствую, во мне происходит реакция против симпатий моих предков: как они презирали Россию и любили Италию, так мне противна теперь Италия с ее условной до рвоты красотой.

    Пишите в Неаполь, Poste-restante.

    Ваш Илья

    Обе Веры здоровы, (кланяются; цепь моя {Золотая цепочка для часов, подаренная Репину Стасовым.} (золотая) производит фурор. На улице я ее прячу.

    Поленов малый добрыня, я тут его и Мордуха подбиваю поскорее ехать к нам в Россию, строить свои мастерские и заводить новую русскую школу живописи. Им этот проект очень нравится. Пора нам.

    Кланяйтесь Модесту Петровичу и всем дорогим, нашим и Вашим. Елена Антокольская {Жена Антокольского.} находится в ожидании потомства.

    В. Д. ПОЛЕНОВУПравить

    2 августа 1873 г.
    Вилла Росси

    Как жаль, что я утерял право бранить тебя, (мой милый Базилио, теперь я должен безропотно довольствоваться теми крохами, которые ты соблаговолил прислать мне из Вены. Я не ответил тебе из России, я был дома, сыт по горло и ленив […]; теперь не то, теперь я ужасно голоден. Я написал уже десятка два писем и пока очень мало получил ответов. Каюсь, я буду исправляться, как могу.

    Ты хоть пощадил бы авторское самолюбие: о моей картине {„Бурлаки на Волге“ (1873).} ни слова, ни замечания.

    Жаль, что мы не были вместе, и говорить нечего, что я теперь упивался бы там всем, как божественным нектаром: во-первых, теперь я почти здоров, а во-вторых, Италия все время трубит мне и во сне и наяву: друг мой, ты очень прыток, в тебе избыток варварских сил, и ты думаешь, что ты сможешь сделать лучше других, нет, шалишь! Сделать что-нибудь хорошее ужасно трудно, ты сам увидишь, как поживешь подольше у нас; ты сделаешься такой дрянью, таким ничтожеством, что будешь благоговеть перед последним богомазом Италии (ему покровительствует уна мадонна, а тебе кто?). Так делали до сих пор все твои соотечественники и более всех самый лучший ваш Signor Paul {Чистяков Павел Петрович — известный художник-педагог.}. Вот только разве Поленов не сдается; да он очень рано убежал отсюда…

    Я просыпаюсь. Духота, жара, лень двинуть пальцем; на сквозной ветер боюсь идти, и так уж очень кашель допекает… Ах, поскорей бы отсюда! Бежать без оглядки, несмотря на чудные персики, великолепные сливы, фиги и прочие блага, которых тут теперь вдоволь; появились даже мои любимые арбузы и дыни.

    Да, о вещах на Венской выставке я уже думаю теперь как о едва возможном; может быть, это было во сне. Невероятно, чтобы человечество поднялось до этого гения. Мы были на Капо ди Монте… Каспучини, Землочини, Сухачини, Грязини… мне даже дурно сделалось; слава богу, попался Боскетто, и я отвел на нем душу (тоже ученик Морелли, тоже общеевропейская вещь). Как просто, как живо, как свежо! Я напивался им, как изнемогающий в Аравийской степи у студеного ключа вдруг очутился.

    Однако многих имен из упомянутых тобою при мне еще не было.

    В октябре я еще побываю раз в Вене, и это будет плодотворней.

    С Адрианом {А. В. Прахов.} в Неаполе мы были в студии у Альтамура и Дольбопи (очень интересно, тоже ученики Морелли). Адриан уехал в Вену; вместе с твоим письмом мы получили и от него из Триеста; он вот так совсем иначе: он, сев на пароход в Анконе, долго еще не может оторвать взгляда от прекрасного профиля прекрасной страны… в которой так много… и пр. и пр.

    Хороша Академия наша: до сих пор ни слуху, ни духу, ни денег. Я уже написал к Гинцбургу {Г. О. Гинзбург — банкир. Через его парижскую контору РеТ{ пин получал деньги от Академии художеств.}, жду со дня на день. Так меня мучит, что я задолжал тебе. Вера очень благодарит и кланяется. Прощай пока, пиши, пожалуйста, как там у вас.

    До сих пор ни дождинки, ни росинки, беловатого дыму так много накопилось, что Сарнских гор совсем не видно, а Везувия только верхушка, и курит по-прежнему…

    В. В. СТАСОВУПравить

    7 августа 1873 г.
    Кастелламаре

    Сейчас же отвечаю Вам, дорогой Владимир Васильевич!

    Я, признаться, уже начал скучать, и вчера чуть не написал Вам, но сегодня я уже в отличном настроении, духа. Приятнее всего то, что мы думаем почти одно, в одно и то же время. И если б я написал вчера, то Вы прочли бы те же мысли и убеждения, которыми я наслаждаюсь сегодня в Вашем письме. Да, „настоящего искусства до сих пор еще не было“ в пластике. Его не было и у французов, за исключением попыток Курбэ, которого теперь я глубоко уважаю, как яркое начало. Да, поеду в Париж, но теперь я не жду много и от этой поездки (надо! непременно). Нет, я полетел бы теперь в Цитер и разразился бы там целой сотней картин, но ни красот, ни небывалых идеалов не увидели бы смотрящие, нет, они увидели бы как в зеркале самих себя, и „неча на зеркало пенять, коли рожа крива“. Но не все люди с кривыми рожами, есть светлые личности, есть прекрасные образы, озаряющие собою целые массы. Что же в сравнении с ними неимоверно задрапированные» набеленные манекены пресловутых идеалистов!

    А за выписку я Вас нисколько не благодарю, я бы даже разбранил Вас за эту трату Вашего драгоценного" времени… Но человек слаб — я ужасно польщен тем обществом, в которое меня вклеили (стою ли?!!). Я испытываю теперь то чувство необъятной радости, которое испытывал юноша в день посвящения его в рыцари. И я теперь рыцарь!!! Неужели?! Нет, я еще оруженосец пока. Я еще не начинал действовать. Впереди. Ах, быть бы только здоровым!

    Но мне очень нравится этот А. {Псевдоним писателя В. Г. Авсеенко. Печатал художественно-критические статьи в 1873—1877 гг. в журнале «Русский вестник». Статья «Нужна ли нам литература» была напечатана в № 5 этого журнала за 1873 г.}: исходя «прямо из европейских исторических понятий об искусстве», автор спрашивает заглавием, «нужна ли нам литература?»!!? Его остается только погладить по головке да ущипнуть за двойной подбородок, который у него вместе с брюшком (я его иначе не могу представить) «есть образец возведения натуры в перл создания». Да, он может и себя поздравить человеком «владеющим идеалами». А впрочем, черт с ними, это народ допотопный, должно быть, помнящий, грустящий об отнятых крестьянах, взялся за перо и спрашивает, «нужно ли» и пр.

    «Кастратская» Италия мне ужасно надоела. Я хочу переехать на некоторое время в Альбано, к Антоколю в соседство: об этом напишу. А пока я Вас очень попросил бы, если это Вам будет не во труд, перевести мне в письме, что пишут немцы о нас. Адриан Прахов теперь в Вене; в восторге от выставки вообще, но о Русском отделе отзывался с сокрушенным презрением и тошнительным унынием; впрочем, всю его горькую жалобу на бездарность отечества можно спокойно прочесть в романе Тургенева «Дым», слова Потугина. Слово в слово.

    Я здесь ничего не пишу, не рисую: отчасти нечего, отчасти воздерживаюсь, чтоб окрепнуть. Читаю запоем «Историю нидерландской революции» Д. Л. Мотвелея, славно написано! и иногда кажется, точно Вы писали; ужасно похожи симпатии автора с Вашими, и даже обороты речи.

    Да, надо почитать побольше на правах больного.

    Маленькие Веры Вам кланяются. Микроскопическая обещает быть очень веселой особой. Уж теперь она развлекает и очень веселит наше небольшое общество. Каждый день новые штуки изобретает.

    Я иногда думаю, что я в ссылке. Как я теперь зол и как презираю всех хваливших Италию!

    Вижу из Вашего письма, что о хандре помину нет. Как я рад. А то и предчувствия и всякая страсть. Я, признаться, даже побаивался.

    Отлично! Хорошо! Вперед, вперед! Только Вы не хвалите меня очень, Владимир Васильевич, надо бы иногда и побранить. Следовало бы!

    Ваш Илья

    Удивляюсь, как мог изорваться конверт, он такого же качества, как и этот, в котором Вы получили это письмо.

    Жаль, что не послали «Гостиный двор» Прянишникова, «Проводы чиновника» (Шпортунова, кажется?) {Картины И. Прянишникова «Гостиный двор в Москве» (1865), А. Юшанова «Проводы начальника» (1864).}. Тоже замечательная вещь!

    Я ужасно рад, что на Академию Вы имеете влияние! Нет, не за Ваше самолюбие (у Вас такого мелкого нет), а за то, что они побаиваются голоса правды, уступают силе добра.

    Напишите, пожалуйста, в чем заключается Венская премия, должно быть, бронзовая медаль?

    Какого Вы мнения о Матейко? По-моему, ему 1-й приз, он там лучший.

    И. Н. КРАМСКОМУ1Править

    1 Крамской Иван Николаевич (1837—1887) — выдающийся художник и художественный критик, горячий поборник идейного реалистического искусства. В 1863 г. возглавил выход из Академии художеств, «14 протестантов», выступивших против академической рутины. Был одним из организаторов и руководителей «Артели художников», а затем Товарищества передвижных художественных выставок. Крамской оказал большое влияние на идейное и художественное развитие Репина, который некоторое время учился у него в Рисовальной школе на Бирже, а затем пользовался его советами. Интересные воспоминания Репина «Иван Николаевич Крамской. Памяти учителя» вошли в его книгу «Далекое близкое».

    Высокую оценку деятельности Крамского как художника и теоретика искусства читатель встретит неоднократно на страницах писем Репина.

    21 августа 1873 г.
    Альбано

    Письмо Ваше, добрый Иван Николаевич, захватило меня перед отъездом сюда, в Альбано, это и есть причина замедления ответа. Это ужасно невыгодно, ибо в уме своем я написал Вам очень много писем, много описаний, которые щедро обсыпают нас в дороге.

    А теперь вот уже пять дней, как мы тут: новые прогулки, новые места (чудесные, похожие на наши, но живописней). Новые хлопоты, и я едва собрался ответить Вам.

    Во-первых, благодарю Вас. Я не ожидал такого внимания ко мне (два больших листа). Вы, конечно, не оцените этого и даже склонны заподозрить меня в иронии, но надобно прожить почти три месяца в Италии, не видав в глаза людей, с которыми преследуешь одни интересы, живешь, так сказать, одной жизнью, чтобы оценить Ваше радушие, Вашу открытую улыбку. Ваше письменное объятие. Жму Вам крепко руку.

    Во-вторых, постараюсь ответить Вам на все Ваши вопросы.

    О Вене буду краток: это уже Европа; но, вглядевшись, Вы увидите, что это, собственно, европейский постоялый двор. Все рассчитано на короткий проезд, на беглый взгляд иностранца. Даже художественные музеи (Бельведер) полны плохими копиями, которые, однако, бессовестно выдают за оригиналы (не рассмотрят, мол, торопятся).

    О Венской выставке (не будет ли «спустя лето по малину»; Вы давно больше слышали). Сильное впечатление, потрясающее вынес я от картин Матейко {На Венской выставке были экспонированы четыре картины Я. Матейко: «Баторий, король Польши, перед Псковом», «Люблинская уния», «Обличительная проповедь Скарги» и «Коперник в наблюдении».}. Особенно две, да еще третья висит в Бельведере: такая драма! такая сила! Вещи его висят высоко, но бьют все и ни на что после не хочется смотреть. (Картин описывать не буду — читать скучно.) Выдерживает еще Реньо, француз (фигура на коне) {Картина «Маршал Прим» (1868).}, лучше по живописи — нет.

    Теперь у меня часто всплывают в памяти многие картины, авторов не помню (я был недолго и был нездоров, едва мог смотреть). Много есть свежего, живого и непосредственного, много отваги, много энтузиазма и энергии, схватишь воображение, схватишь природу как есть, отрешившись от ярма рутины, которая не думайте чтобы совсем исчезла, нет, она еще царит в зале d’honneur {La salle d’honneur — зал почестей (франц.).} и везде важно расправляет складки засаленных драпировок, как итальянские попы. Что значит ленивый человек — я все иду по верхам, ни одного факта, утешаюсь, что у Вас нет недостатка в них. «Убиение Юлия Цезаря» {«Смерть Юлия Цезаря» — фреска Карла Пилоти.} (почти копия с Камучини), плафоны Кабанеля. Боже мой! да где же справедливость, хоть в искусстве?! За что же эти вещи повешены в залах почести? А впрочем, это верно, и даже громадная картина Пилота этого стоит.

    Удивительно, как он после такой глубокой жизненной правды, как «Смерть Валленштейна» {«Сени перед трупом Валленштейна» (1855) — картина Пилоти.}, спустился до такой рутины, до слабости подражания Макарту. А есть удивительные вещи по разным высотам и углам, картины жизни как есть, без примеси глубоких знаний искусства, автора.

    Хоть бы вот эта: на рассвете, узкая улица готического города занесена снегом, мокрым, снег беспристрастно засыпал мостовую, подъезд, все выступы и труп графа, убитого ночью у дверей монастыря. Проснувшись рано, монахи отворили дверь и ахнули — перед самым порогом человек убитый. Все так живо, как натура, и теперь даже мне кажется, что я это видел не вверху громадной залы в раме, а проезжая зимой германским городом; так и мерещится вся эта улица, засыпанная мокрым снегом, и убитый человек, так же припорошенный. Картинки Дефреггера и Кнауса возбуждали общий интерес.

    Да, работают они во всю мочь, развертываются до самозабвения, до экстаза. Одно, забывают думать часто, и тогда вывозит их только практика, любовь к образам и смелость. Много, конечно, сюжетцев, композиций, по это не особенно трогает.

    И, несмотря на многие выдающиеся вещи, на вообще сильные средства, которыми они завладели уже, все-таки приходишь к заключению, что пластическое искусство отстало значительно от других, идущих не только наравне с развивавшимися интеллектуально людьми, но даже отражающих и ведущих за собою этих людей (литература). Я забыл сказать о скульптуре. Монтеверде (итальянец, я был у него в студии в Риме) замечателен, его «Оспопрививатель», «Юноша Колумб», «Гений Франклина» (фантазия) и «Детишки с кошкой» — удивительные вещи!

    Но все это не то. Искусство точно отреклось от жизни, не видит среды, в которой живет. Дуется, мучится, выдумывает всякие сюжетцы, небылицы, побасенки, забирается в отдаленные времена, прибегает даже к соблазнительным сюжетцам — ну, думает, угадало… Нет, и тут публика испытывает только неловкость и недоумение…

    А немец-то как выразился! {В письме к Репину от 3 августа 1873 г. Крамской писал о мнении «одного немца» о картине «Бурлаки на Волге». «Идею Вашей картины он, немец, изволите видеть, понял очень глубокомысленно, что вот, дескать, кучка людей вымирающего племени, довольно дикого, близкого к горилле, перед приближением к цивилизации (пароход). Каково! а ведь верно. Что Вы на это скажете?» (И. Е. Репин, Письма. 1873—1885, М--Л., «Искусство», 1949, стр. 20.).} Удивительно верно, везде немец. Гуманные идеи для него мелочь, ему абсолют подавай, его интересуют только органические да геологические идеи — «философ чистой воды». Случаев узнать немцев у нас еще не было. Австрийцы недалеко ушли от итальянцев. В Вене мы не встретили ни одной интеллигентной физиономии, на вид «все лучшие субъекты кажутся торгашами табаком (в Италии парикмахерами). Впрочем, эти заключения очень общи и мимолетны. […]

    Что написать Вам про Поленова? Малый он чудесный, в Италии я с ним гораздо более сошелся. Мне было особенно приятно найти товарища ругать Италию и ругать любителей Италии, и мы, что называется, душу отводили. Когда я приехал, он уже уложил вещи, чтобы ехать. Работ его здесь я не видал; только под Неаполем (шутя) кое-что баловал. Товарищ он хороший. Мы мечтаем о будущей деятельности на родной почве. Впрочем, Прахов и Антокольский о нем незавидного мнения — „полено“, говорят. А я думаю, что он и талантлив и со вкусом. Однако разве в нем — самодеятельности мало.

    Поленов в письме из Вены восхищался более всего пейзажем Шишкина, говорит, что и на Венской выставке это лучшая вещь в пейзаже.

    Бедный Федор Александрович {Ф. А. Васильев, известный художник-пейзажист, умер молодым от туберкулеза в 1873 г.}, лучше не вспоминать… А Гоголев-то голубчик… В то время как я читал Ваше письмо, мне сообщили еще один некролог: будто бы умер архитектор Гартман. Не верю до сих пор, пока не узнаю наверно. Боже мой! Какая сирота эта Россия. Все лучшее или умирает, или передается Западу (впрочем, последнее лучшее сомнительного качества).

    На правах больного я ничего не делаю и даже не скучаю этим. Это плохо.

    Наблюдаю Италию. Много бы кое-чего можно было написать, да надоело, устал. В другой раз напишу побольше.

    Прошу Вас отвечать скорей. Если успеете ответить через неделю по получении, то пишите: Roma. Albano, Albergo di Roma, а если запоздаете, то: Roma, Posterestante.

    Жена и Вам и Софье Николаевне очень кланяется вместе со мною. Дай ей бог здоровья.

    Кланяйтесь всей Вашей компании, посылаю им рукопожатия. Желаю блистательного окончания Аполлонычу {Константин Аполлонович Савицкий, художник. В то время заканчивал картину „Ремонт железной дороги“.}, идея славная. А что Иван Иваныч? {И. И. Шишкин — художник-пейзажист.}

    Чижов здесь, в Альбано, мало интересный субъект, это, кажется, будет Верещагин В. П. в скульптуре. Вообще общество художников в Риме наводит тошноту и уныние.

    Мы все учимся ездить верхом и уже оказываем успехи. В Альбано очень хорошо, много разнообразия и свободы.

    Антокольский теперь в Вене. Жена его с маленьким Иудой Галеви здесь (впечатлительный ребенок). Он скоро приедет, тогда я отдам ему Ваше письмо.

    И. Репин

    П. Ф. ИСЕЕВУ1Править

    1 Исеев Петр Федорович (1831—?) — конференц-секретарь Академии художеств (1866—1889). Играл большую роль как администратор Академии. За хищение государственных средств и проступки в хозяйственной деятельности был предан суду и приговорен к ссылке в Сибирь.

    15 сентября 1873 г.

    Рим

    Милостивый государь Петр Федорович!

    Пишу Вам вместо академического отчета, но постараюсь быть краток, чтобы не утомить Вашего внимания.

    Из Вены через Триест (мостовые здесь доведены до такого изящества, что вечером улицы принимаешь за коридоры, а площади за залы) проехал я в Венецию (ни одно из человеческих действий не произвело на меня впечатления более поэтического целого, как эта прошедшая жизнь, кипевшая горячим ключом и в такой художественной форме! На пиацце С. Марка, перед Палаццо Дожей хочется петь и вздыхать полной грудью; да что писать про эти вещи, там труба последнего дома сделана, кажется, удивительным гением архитектуры).

    В академии Веронез и Тициан во всей силе, и не знаешь, кому отдать преимущество, довольно того, что чудную вещь Тинторетто уже не замечаешь (нашей Академии следовало бы приобрести копию с гениальной вещи Веронеза „Христос на пиру“. Действие происходит в Венеции; удивительная вещь, но громадна по размеру). Да вообще в Венеции так много прелестных поражающих вещей! Довольно сказать, что она произвела не меня большее впечатление, чем Вена с ее всемирной выставкой. В Венеции искусство было плоть (и кровь, оно жило полной венецианской жизнью, трогало всех. В картинах Веронеза скрыты граждане его времени в поэтической обстановке, взятой прямо с натуры — но посмотрите в Вене, на всемирной выставке (что-то общее выдохшееся, бесхарактерное, эти господа художники, кроме студий и моделей, ничего не видят; только Реньо да Матейко остались людьми с поэтическим энтузиазмом, и по технике Реньо сильнее всех).

    Во Флоренции Питти и Уффици удивительно богатые музеи; впрочем, это я говорю теперь, когда я немножко объевропеился; в самом деле, сюда люди едут издалека посмотреть дюжинные вещи великих мастеров или даже копии, как, например, в Венском Бельведере, а мы, русачки, обладаем неоцененными сокровищами в Эрмитаже и не даем им никакой цены, даже не заглядываем — действительно (варвары. Впрочем, варвары — слово относительное; итальянцев также можно назвать варварами, в Неаполе еще людей бьют палками, живут они грязнее нас и идолопоклонствуют.

    Собор и прочая архитектура во Флоренции грандиозны и строги, особенно собор. Но город скучен, здесь нет уже божественной пиаццы С. Марка, которая по вечерам превращается в громадный зал, окруженный великолепным иконостасом, залитым светом; а на чудесном небе уже взошла луна. Музыка, и действительно прекрасные итальянки (только в Венеции и Неаполе безобразные) гуляют с итальянцами, опять Веронез в натуре, опять его картины вспомнишь.

    Но что засиживаться в Флоренции! В Рим, в Рим, поскорей! Тут-то… Я везу целую тетрадь заметок о Риме, что смотреть (Бедекер не удовлетворяет). Приехал, увидел и заскучал: сам город ничтожен, провинциален, бесхарактерен, античные обломки надоели уже в фотографиях, в музеях.

    Галерей множество, но набиты такой дрянью, что не хватит никакого терпения докапываться до хороших вещей, до оригиналов. Однако Моисей Микельанжело искупает все, эту вещь можно считать идеалом воспроизведения личности. Однако странны вообще люди: уже почти четыре века ездят они со всякими препятствиями, издалека смотреть плохие галереи, и не только без ропота, а даже пускают славу о них на весь мир (не с досады ли?). Хожу и я по нескольку раз, докапываюсь и вглядываюсь и думаю, что этой работой можно наконец отупить себя до того, что и плохие вещи начнут нравиться. Слава богу, что есть же и здесь несколько хороших вещей! Закончил хождением по мастерским знаменитостей (испанцы) Фортуни, Вилегас, Тусквец и еще несколько, но эти господа, однако же, глухи к громкому гласу классики, которая так неутолима в Риме; они, напротив, глаза проглядели на парижских знаменистостей и с легкой руки Мейсонье наполняют галереи любителей крошечными картинками, содержанием которых большею частью служит шитый золотом мундир и тому подобные неодушевленные предметы; по легкости своей такое содержание исчерпывается изумительно (да здравствует терпение!), а Гупиль платят хорошие деньги.

    Лето провел в окрестностях Неаполя, купался в море. Окрестности эти восхитительны, есть что посмотреть: идиллический Капри с голубым гротом, ужасный кратер Везувия, бесконечные дали, на два залива, из Сорента, Помпее, Геркуланум. Большим уважением проникаешься к древнему миру, когда смотришь на эти остатки умершей цивилизации в Помпее! Какие удобства — весь город точно один дом для большой семьи; в центре форум, базилика, биржа, храмы, все под рукой, все близко, связано, и какие пропорции к человеку! как выигрывает фигура! Говорить ли про легкость и грацию внутренней отделки, столь хорошо известной всему свету. Неаполитанский музей богат этими образцами, сколько фресок! Да, мы еще варвары.

    Вообще Неаполитанский залив поражает кипучестью жизни; и все делается на улице, на воздухе. Теперь в Риме, после Неаполя, такая тишина, точно в Чугуеве! Шум, гвалт, громозд, суета! И искусство не спит. Морелли замечательный колорист, его „Тасс с Елеонорой“, „Рыцарь с пажами“ и много других вещей самобытны, сильны и колоритны. Он считается там реформатором и создал целую школу. Я был у него в студии и у лучших его учеников: Боскетто, Альтамур, Дольбони, все они интересны и разнообразны. У фон Виллера все лучшие работы Морелли. Исторические картины, жанр, Мадонны и даже занавес для театра в Салерно — все пишет Морелли, и как чудесно! Ученики его тоже высоко стоят. Вот и не окружают их великие образцы. Музей Националь и Capo di Monto наполнен такой дрянью, что ужас! Камучини (хуже Бруни, вроде Шамшина с Венигом) там лучший, а что за ничтожество его ученики! все картины точно один написал. Слава богу, Музей Капо ди Монто наполняется новыми вещами Боскетто, Морелли можно отдохнуть; пейзажи тоже.

    Не пора ли перестать, боюсь, что Вам надоест читать.

    Прожил несколько времени в Альбано, теперь опять в Риме, опять смотрю галерея.

    Исполняю совет инструкции не работать 1-й год, да и невозможно; если станешь работать, смотреть не будешь.

    Теперь я намерен отправиться в Париж. Жду только высылки майской трети.

    Будьте так добры, Петр Федорович, поторопите высылкой Правление; они затягивают.

    Жена моя Вам усердно кланяется, а дочь пленяет итальянок и итальянцев живостью. Carina! Carina! Все с ней знакомятся.

    Преданный Вам Ваш искренний слуга Илья Репин

    Желательно было бы знать, нравится ли Вам форма подобного письма? не нужно ли сократить?

    В. В. СТАСОВУПравить

    16 сентября 1873 г.

    Рим

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Как Вы летаете, — уже в Париже! Но позвольте на Вас пожаловаться, что это за мода — в Висбадене были, ни слова о Висбадене, в Париже — ни слова о Париже, особенно о Париже надобно было хоть что-нибудь черкнуть.

    Антоколь, кажется, на Вас сердится; действительно, ведь Вы огорчили его недоверием к его собственным силам. Припомните Ваше письмо; Вы на него напали без церемонии. Прахову не давайте большого значения. Он и в споре действует, как истый классик: „поразить противника его же оружием“, сказать ему, что он старовер, и коротко и злобно, и даже „подразнил собеседника в шутливой беседе“. А впрочем, мне он ужасно надоел; громадная претензия и никакого права на нее.

    Вчера Антоколь получил Ваш бюст; весной он сделал здесь бюст с доктора Боткина, и теперь при сравнении видно, как он подвинулся вперед. Бюст Боткина очень хорош, похож поразительно и вылеплен свободно, широко и просто.

    Недавно тут была выставка конкурса скульптурных эскизов на одно вакантное место фонтана в пандан к Бернини. И еще две какие-то фигуры, изображающие, кажется, молчание и другую… забыл, должно быть, тупоумие или что-то вроде. Глубоко сидят они в рутине, хотя и хорошие мастера; впрочем, иначе и быть не может; Италия страна провинциальная теперь, и это уже обрекает ее на ничтожную роль в движении человеческом всякого рода. Тут на Пинчио есть три очень хороших бюста, сделанных очень талантливо, авторы еще молодые люди, страшные бедняки, делают за бесценок ничтожные работы, и никому до них нет дела. Мечта итальянца — получить заказ какой бы то ни было, хоть бы это была подделка фальшивых ассигнаций; а подделка под отвратительное уродство всяких образов Бернини воодушевляет их до оригинальных созданий в его роде. Впрочем, талантливые бегут отсюда (автор Леопарди в Париже), Монтеверде ужасно грустит, никто не купил его „Оспопрививателя“, между тем как „Колумба“ и „Гений Франклина“ он повторяет чуть ли не сотый раз — нарасхват.

    Никак не могу добиться в мастерскую Фортупи — обещали пустить завтра; очень интересно. У других был (Вилегас, Тусквиц — все испанцы): все они, впрочем, ведут свое начало от Мейсонье и отделывают мелочи еще с большим изяществом и тонкостью; пишут почти миниатюры — Гупиль поощряет. Замечательно, что даже художники здесь, говоря о другом знаменитом художнике, он не говорит о его достоинствах, а скажет коротко, что Гупиль платит ему 20 000 франков за вещицу, и посмотрит на Вас необыкновенно торжественно, он гордится уже знанием цифры почтенной и любуется эффектом ее звука и поражающим впечатлением на других — еще бы!!

    Однако мне Рим ужасно надоел, несмотря на отличную погоду и предсказания, что я его страстно полюблю, потому что вначале ругал очень страстно, а это уже верный здесь признак. А впрочем, в станцах Рафаэля (в его работе, а не учеников, что следует отличать) я действительно вижу некоторые достоинства. Микель-Анджело (в капелле Сикстине) грубоват, но надобно взять во внимание время!

    Так как времени на Италию я потратил много и много денег, то теперь намереваюсь отправиться кратчайшим путем в Париж через Флоренцию, Геную, Турин, Лион. Надо торопиться, что-то меня ожидает там!

    Думать боюсь.

    Скоро ли вернетесь в Питер? И скоро ли прочтете эти строки: я, вероятно, буду уже в дороге.

    Впрочем, числа до 10 нового стиля октября я еще пробуду здесь; так много хламу, и совестно не посмотреть, когда есть случай.

    Ваш Илья

    Обе Веры здоровы и кланяются Вам, посмотрели бы Вы теперь на маленькую, какая она бойкая! Итальянцы от нее в восторге. Она изучила их жесты при прощании и при здоровании.

    Пишите, пожалуйста, про все в Питере (Париж за Вами) и как своих найдете.

    Как здоровье Поликсены Степановны {П. С. Стасова — жена Д. В. Стасова.}, где она теперь? Дмитрию Васильевичу {Д. В. Стасов — брат В. В. Стасова.} кланяйтесь. Мусорянину {М. П. Мусоргскому.} тоже. Теперь уж начались театры, каково-то пойдут. В Риме с завтрашнего дня я отправляюсь тоже в театры, изучать дух интеллигенции здешней. В Неаполе и в Кастелламаре бывал.

    Мордух другого письма от Вас не получал; Вам он написал письмо, но по ошибке отправил его другому лицу. Теперь он Вам пишет. Мы объедаемся виноградом.

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    26 сентября 1873 г.
    Рим

    Признаюсь, Иван Николаевич, я человек из ленивых: оправданий и разъяснений писать не стану, об этом после поговорим, теперь, насколько хватит терпения и времени, я постараюсь описать Вам некоторые римские сюжеты.

    Во-первых, с тех пор как я за границей, мысли мои настроены иначе вообще, а потом даже в каждой местности думалось опять иначе. Мы привыкли думать, что итальянцы ничего не далают, воспевая dolce far niente {Приятное ничегонеделание (итал.).}; об угнетении народа в этих странах якобы и помину нет. Действительно, здесь все это ничтожно, не стоит внимания, экая важность, что иностранец, мчась во весь карьер на осле, сбил с ног старика! Старик (коленом) упал в помидоры, стоявшие тут же, на узкой улице, подавил кучу слив. Это пустяки: никто не обращает внимания. Извозчики даже не кричат, а преспокойно задевают неосторожных — улицы узки. Четыре человека несут громадную бочку вина, перетянув ее какими-то отрепками, жара, на гору, пот в три ручья; нам страшно глядеть на этих подобий человека; однако же все равнодушно проходят, не обратив ни малейшего внимания. Погонщики ослов в Кастелламаре — это уже по увлечению (вообще итальянцы все почти делают по увлечению, с невероятной энергией) — поспевают бегать, наравне с лошадьми, целые десятки верст (персидские скороходы теперь уже не сказка для меня), сопровождая господ, пожелавших сделать прогулку верхами; будете ли вы жалеть его, когда он, уцепившись за хвост вашей лошади, в гору подстегивает еще ее на сильном галопе, и так до конца прогулки; а вечером вы уже увидите его держащим вожжи осла, запряженного в маленькую тележку; осел вскачь, а он поспевает угодить не умеющим ездить верхом на ослах толстым англичанам (сколько комизму!). Впрочем, это не римские сюжеты, это все еще неаполитанский край. Тут тише: осла только страшными ударами палки можно заставить подпрыгивать рысцой. И народ ленивый. Итак, все это и тому подобные сюжеты, не стоящие внимания; туземцу они надоели, а просвещенный путешественник смотрит на блеск солнца, на голубые горы вдали и на все замечательности, которыми так богат этот край.

    Пока не станешь на точку зрения туземца или не станешь записным туристом, беда как кипятишься и портишь кровь; в самом деле, мы едем сюда искать идеального порядка жизни, свободы, гражданства, и вдруг — в Вене, например, один тщедушный человек везет на тачке пудов тридцать багажу, везет через весь город (знаете венские концы!). Он уже снял сюртук, хотя довольно холодно, руки его дрожат, и вся рубашка мокра, волосы мокры, он и шапку снял… лошади дороги. Но повторяю, что все это нисколько не интересные сюжеты для художников, надо быть богатым Байроном, чтобы громить ими нерациональное общество. А какое от этого удовольствие, кроме общей ненависти? Нет, здесь художники не избалованный народ, они знают силу денег, они из кожи лезут, чтобы угодить богатым людям. Верх счастия для художника Италии — взять заказ; что бы там ни пришлось делать, только бы заказ. Альтамур — очень даровитый неаполитанский художник — сошел с ума оттого, что у него перебили заказ. Знаменитый Мюрелли пишет занавес для Салернского театра, пишет мадонн — лишь бы заказ. Да, тут совершается воочию и на первый взгляд неприятно поражает эта изнанка жизни: лишь бы у вас деньги, все делается для вас. В театре вы самое значительное лицо; актер, певец — знаменитость — из кожи лезет, чтобы угодить вам. В нем нет и помину о своем знаменитом имени, о благородной гордости артиста, о гражданском сознании своего значения. В самом страшном увлечении, — как, например, вчера, Мефистофелем в опере „Фауст“, он имел силу одной арией увлечь за собою весь театр, куда хотел, — он просиял и растаял от аплодисмента, и даже до того, что скорчил какую-то глупую гримасу для удовольствия публики. А может быть, это необъятная скромность?

    Нет, люди слабы и очень податливы на разврат во всех видах. Только человек с сильной волей, безукоризненный человек, может быть доволен разумными наслаждениями. Один шаг через край уже влечет его на целую версту порока, чтобы забыться, чтобы не даром марать руки. И, боже мой, до чего дошли бы слабые люди, если бы их не образумевали пророки. „Вперед! — говорите Вы, — что бы нас ни ожидало, нет возврата“. Я с этим не согласен. Путь к центру, к цели можно выразить графически:

    увлечение
    мы _____________ цель

    Часто забывается цель, и нетрудно сбиваются с прямого пути.

    Нет, теперь я вижу громадное будущее в нашем сером, грязном, грубом начинании удовлетворять чистым стремлениям человеческой души. А этот блеск, лоск, тон — он уже сделал свое дело, он принес пользу индустрии, он заставляет глаз избегать шероховатостей, искать гармонии в окружающей обстановке, он способствовал выработке изящных манер, за которые теперь разве плачутся еще только уездные барышни — „пусть их поплачут“ и т. д. Виноват, я увлекся. Хотел описать русских художников в Риме и других, да устал. Напишу после. Пишите. Paris. Poste-restante. Monsieur. Е. Repine.

    Антокольский работает Христа {Скульптура „Христос перед судом народа“ (1874).} (хорошо идет) и мечтает скоро вернуться в Россию. Чижов делает маленького Ломоносова, его „Крестьянин в беде“ очень хорошая вещь. Семирадский делает сепией свою „Грешницу“ в маленьком виде, 2000 р., для его высочества, Ковалевский — черкесов с лошадьми, в разных позах.

    Боткин делает двор монастыря капуцинов (идиллия с маленькими фигурками).

    Постников — дворик с садиком женского монастыря. (Одна монахиня благоговейно наклонилась перед цветущим цветком, а две другие стоят благоговейно, чтобы окончательно не развалиться от несовершенства.)

    Фортуни-испанец — профессора, ветошь, старики Сан-Лукской Академии осматривают натурщицу, для классов {Картина Фортуни „Академики Сан-Лукской Академии осматривают натурщицу“ (1869).}. Превосходная вещь, столько юмору, комизму, а исполнение изумительно, это, впрочем, не особенно интересует художника; другая — „репетиция ролей“ в саду {Настоящее название этой картины „Поэт“, или „Театральная проба“.} — восхитительно, оригинально. Интереснее всего в разговоре то, что Гупиль за эти маленькие картинки платит Фортуни по 50000 франков. Вот что всех сводит с ума.

    Письмо Ваше очень запоздало, оно нашло меня уже в Риме на четвертой неделе моего здесь пребывания. Сегодня же я начинаю укладывать вещи, послезавтра едем. Нет, к Риму я привыкнуть не мог; надоел он мне своею ограниченностью, ужасно надоел. Должно быть, надо год прожить, чтобы он понравился, а впрочем, Кавалевсюому он сразу понравился: „патриархальности много“, говорит. Вообще Вы тут не узнали бы даже таких франтов, как Семирадского; все они ходят в засаленных, запятнанных сюртуках (черных, без пальто, чтобы походить на туземца, — дешевле берут мошенники итальяшки) и отрепанных и прорванных на некоторых местах брюках. Запустили бороды, волосы, одичали совсем.

    Зато удобно изучать чистое искусство: на via Felice (Счастливая улица) сидит куча людей — чучарки, чучары, женщины, девушки, мальчики (целое сословие, ночующие почти в сарае), между ними особенно выдается голова для Спасителя, отрастил волосы ниже конца лопаток, и только костыль (хромой он) да шляпа делают его современным человеком. Цвет лица смугл — он никогда не моется. Старик для бога-отца модель — волосы длинные и жесткие, как дроты, торчат из-под шапки, борода совсем желто-грязная, вообще делает вид с волосами — невылазной грязи. Напротив лавка (множество их) с целым фронтом манекенов и живописных принадлежностей. Скульпторы в бумажных колпаках, самоделковых, поминутно шныряют из одной студии в другую, работают почти на улице — все видно, и какая масса, можно смело, без преувеличения сказать, что весь нижний этан» Рима есть Studio di sculptura, с подписями имен художников.

    Но погода здесь стоит удивительная: один день как другой, на небе ни облачка, солнце светит… до скуки. Деревья оделись новой зеленью, новая зеленая трава… А скучно, точно забытая богом, отсталая земля. Мне бы хотелось видеть осень с желтыми листьями, стать под осенний свежий ветер, пройтись под осенним дождиком.

    Ах, всегда, видно, хорошо, где нас нет! — В Париж еще! Софье Николаевне {Жена И. Н. Крамского.} наше глубочайшее (с супругою) почтение, сожителям тоже поклонитесь.

    Ваш И. Репин

    В. В. СТАСОВУПравить

    15 октября 1873 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Где Вы, что с Вами? Ничего не знаю, и в то время как я ждал от Вас ответа из Петербурга на посланное туда письмо, я получаю вдруг, то есть не я, а Вера, ну, это, впрочем, все равно — получаем Вашу статью {Вероятно, один из очерков «Нынешнее искусство в Европе», публиковавшихся в конце 1873 г. в «С.-Петербургских ведомостях».} из Парижа. В это время мы уже укладывали вещи ехать в Париж. Это, однако, не помешало нам с наслаждением воодушевляться Вашей статьей, в которой столько энтузиазма, столько горячей правды и горькой правды с юмором, относящейся исключительно до нашего отдела на Венской выставке. Верно, ужасно верно и два солдатика с гвоздиками и чиновники по особому поручению расставить выставку…

    Вера Вам сама напишет, ей очень понравилась статья. Мы в Париже, уже вторая неделя пошла. Дела наши плохи: ноги отбили, искавши мастерскую, — ничего нет, все позанято или осталась такая дрянь, что ужасно.

    Несмотря на скверную погоду, в Париже чувствуешь себя удивительно крепко, работать хочется, только негде, все рыскаем.

    Ну, уж и город же этот Париж! Вот это так Европа! Так вот она-то!.. Ну, об этом, впрочем, после. Теперь же к Вам просьба: подаренные Вами книги, если это Вас не особенно затруднит, перешлите нам сюда Poste-restante. Вы даже можете и не хлопотать, научите только брата моего Василия, он это сделает, его Вы найдете в консерватории.

    Нужны следующие:

    «Война и мир», Гоголь, Лермонтов, Андерсен (все Ваши). Потом Margot, учебник французского языка. Грамматика Ноеля и Шапсаля французская, всеобщую историю, хоть Шульгина, все три, русскую Еловайку {Подразумевается «Краткий очерк русской истории» Д. И. Иловайского.} тож.

    Напишите, как найти здесь роман из 2-й французской империи {Возможно, что речь идет о романе Э. Золя «Чрево Парижа».}, адрес (если ее нет на русском языке). Пусть брат отыщет у меня в старом хламе «Из мрака к свету», продолжение «Загадочных натур» Шпильгагена — мне нужно окончание, несколько глав. Еще не попадется ли повесть Эркмана-Шатриана «Тереза», пожалуй, и «Ватерлоо», впрочем, эта не особенно нужна.

    Потом напишите, пожалуйста, где я могу достать здесь русские книги авторов, изгнанных из России, и пропишите, что особенно интересно из их работ.

    Да нет ли чего подробного на русском языке о революции 48 года здесь и о последних делах и движении коммунистов (то есть последней войны междоусобной)?

    В ожидании этих благ я буду искать, все еще, студию. Жаль, в квартирах совсем работать нельзя, окна очень низки и комнаты крошечные.

    Отвечайте, пожалуйста, поскорей, а то я заскучаю.

    Ваш Илья

    Какой бесподобный народ французы!!

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    8 ноября 1873 г.
    Париж

    Стоит только отложить письмо на неделю, чтобы оно пролежало более месяца. Впечатления первые, свежие завалялись в душе, истерлись; письмо выйдет уже сухое, головное — чувствую все это, да уже делать нечего — читайте, если не жаль времени. Вы напрасно боитесь — прекращения переписки с моей стороны не будет, ибо я очень дорожу теперь не только Вашими, но вообще всеми письмами из России; я рад бы был получать каждый день по письму, а то ведь совсем заглохнешь, отстанешь от своих; французов же не догнать нам, да и гнаться-то не следует: искалечишь только, сломаем ноги, расшибем головы, без всякой пользы; впрочем, и тут польза будет отрицательная (для потомков). Да, много они сделали и хорошего и дурного, тут уж климат такой, что заставляет делать, делать и делать; думать некогда, выбирать лучшее; мудрено работать для искусства, надобно долго учиться (бездельничать, по мнению французов), да и не оценит никто, бездарностью прозовут. — Нет, им дело подавай, сейчас же: талант, эссенцию, выдержку, зародыш; остальное докончат воображением.

    Да, у них нет лежачего капитала — все в оборот, всякая копейка ребром. Они не хныкали в «кладбищенстве», как мы, например, способны хныкать двести лет кряду; у них мысль с быстротой электричества врождается в действие. Давно уже течет этот громадный поток жизни и увлекает и до сих пор еще всю Европу. Но у меня явилось желание унестить за много веков вперед, когда Франция кончит свое существование — от нее не много останется, то есть очень много, но все это дешевое, молодое, недоношенное, какие-то намеки, которые никто не поймет. Не будет тут божественного гения Греции, который и до сих пор высоко подымает нас, если мы подольше остановимся перед ним; не будет прекрасного пения Италии, развертывающего так красиво, так широко-широко человеческую жизнь (Веронез, Тициан), представляющего ее в таких обворожительных красотах, в таких увлекающих образах. Ничего равносильного пока еще нет здесь, да и вряд ли будет что-нибудь подобное в этом омуте жизни, бьющей на эффект, на момент. Страшное, но очень верное у меня было первое впечатление от Парижа, я испугался при виде всего этого. Бедные они, подумалось мне, должно быть, каждый экспонент сидит без куска хлеба, в нетопленной комнате, его выгоняют из мастерской, и вот он с лихорадочной дрожью берет холстик, и, доведенный до неестественного экстаза голодом и прочими невзгодами, он чертит что-то неопределенное, бросает самые эффектные тона какой-то грязи, у него и красок нет, он разрезывает старые, завалявшиеся тюбики, выколупывает мастихином, и так как материал этот повинуется только мастихину, то он и изобретает тут же новый очень удобный инструмент. Да, это так; — хорошо; еще, еще, и картинка готова; автор заметил, что он уже было (начал ее портить; вовремя остановился. Несет ее в магазин. У меня сердце болело, если, проходя на другой день, я видел опять его картинку. Боже мой, она еще не куплена! Что же теперь с автором?!

    И право, соображая теперь холодно, вижу, что я угадал. Кто побогаче, тот (неразбор.) (Мейоонье, Бойна). Жутко делается в таком городе, является желание удрать поскорее; но совестно удрать из Парижа на другой день. Сделаешься посмешищем в родной стране, которая очень не прочь похохотать после сытного обеда над ближним. (До обеда хнычут, на судьбу жалуются.) Итак, я, преодолев трусость, остался в Париже на целый год, взял мастерскую на Rue Véron, 13 квартира, 31 — мастерская, — и хорошо сделал, что остался: много хорошего вижу каждый день. Климат мне полезен; я совсем здоров, и есть много охоты работать и работать, что бы то ни было. Но, несмотря на большую охоту, работаю я всего третий день в мастерской: мешали жизненные дела: квартира, меблировка, кухня и прочий вздор, который, слава богу, кончен, на дешевый манер (бросить придется).

    Скучновато немножко: кроме жены, общества нет. Познакомился с Харламовым, с Леманом, с Пожалостиным (гравер), но все это народ неинтересный, скучный; а странно, первые два ужасно любят Париж и желают остаться навсегда в нем (притворяются, я думаю?). Харламов пишет уже почти как истый француз, даже рисует плохо (умышленно). Леман, дружно с французами, преследует великую задачу искусства писать, выходя из черного, «совсем без красок». С легкой руки Бонна они (все и парижане) пишут теперь итальянок и итальянцев, которых выписали нарочно из Неаполя (платят по 10 франков в день). Должно быть, доходная статья для обломков Возрождения, их живописный костюм очень часто украшает улицы Парижа в художественных краях до сеансов и после сеансов.

    Вы, конечно, уже давно в Петербурге, не пострадали от наводнения? Пишите побольше обо всех знакомых. В последнем письме Вашем было много поэзии осенней, русской, я с нетерпением перечитал его несколько раз, и оно навело меня даже на многие соображения.

    Ах, бедный Федор Александрович! Просто плакать хочется…

    Что Вы привезли из деревни? Не будете ли снимать фотографии? Мне бы. экземплярчик. Что Шишкин привез? Или не работал? Здорова ли его жена? Об Савицком напишите.

    Как дела вашей Передвижной выставки? Где она теперь и скоро ли будет новая в Питере? Пожалуйста, напишите.

    Что поделывают Ге, Мясоедов, Перов?

    Как академические жрецы, юные и ветхие деньми подвизаются? Каковы программы?

    Брат писал недавно, что у Вас теперь уже зима: снег и мороз. А мы здесь все еще не привыкли к ихнему бесснежию; холодаем в комнатах. Ужасно ложиться в постель, вставать еще хуже. В мастерской работаешь в пальто и в шляпе, поминутно подсыпаешь каменный уголь в железную печку, а толку мало; руки стынут, а странное дело, все-таки работаешь; у нас я бы сидел как пень при такой невзгоде.

    До Вашего ответа. Добрейший Иван Николаевич, кланяйтесь Софье Николаевне. Жена моя также усердно кланяется вам обоим.

    Ваш И. Репин

    Адрес: Paris, 13 Rue Vènon (Monmarte).

    П. Ф. ИСЕЕВУПравить

    27 ноября 1873 г.

    Париж

    Милостивый государь Петр Федорович!

    Зная, как дорого у Вас время, я не надеялся получить ответ; благодарю Вас очень, Поленов меня обрадовал многим. До сих пор здесь я был почти один, хотя в Париже не скучно и одному: работается, как нигде. В самом деле, никогда еще не роилось у меня так много картин в голове; не успеваешь зачерчивать, не знаешь, на чем остановиться, — климат уж тут такой, все работаю горячо и много.

    Хочется сделать что-нибудь серьезное, большое; но как рискнуть при наших средствах? Поработаешь год-два, да еще никто не купит большой вещи; что тогда делать. Другое дело делать по заказу. А то, ведь в самом деле, ничем не гарантирован, даже на случай крайности.

    Французы меня не очень увлекают; у них совсем принцип другой и мало выдержки, мало школы. Посмотрим еще на их выставку, а то я уж о немцах начинаю помышлять — сила, они учатся серьезно. В голове же у меня все больше русские сюжеты; я думаю, что не долго буду я здесь «коротать век», надо Русь изучать, а в искусстве успевать везде можно, только бы работать; тем более что я уже почти извлек все, что нужно мне от них. Но мастерская и квартира взяты на год, и я должен буду прожить год; кажется, не вынесу, а чего бы кажется, так много удобств, подстреканий.

    О Бруни я, признаться, не понял, стал ли он в числе горлодралов или защищает строгость рисунка в русской школе. Я бы ужасно удивился, увидев его в числе горлодралов. Рисунок же он всегда защищал, хотя сам плохо рисует и вообще об рисунке он — старик, сбивчивых, темноватых понятий. Во всяком случае, он человек, достойный уважения: в такие лета такая кипучесть еще жизни.

    Алексея Петровича {А. П. Боголюбов — известный художник-маринист, профессор Академии художеств. Был ее представителем в Париже и попечителем академических пенсионеров.} еще не слыхать. Авось здесь состоится портрет с него; у него живописная голова. Так он опять навсегда в Париже?

    Еще раз благодарю Вас, Петр Федорович. Буду надеяться на Ваше расположение ко мне.

    Ваш покорнейший слуга И. Репин

    Жена моя очень благодарит Вас за внимание и кланяется Вам.

    В. В. СТАСОВУПравить

    27 ноября 1873 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Пришлось писать Вам в ответ на Ваши два письма. Так мы неповоротливы, и так быстро двигаетесь Вы, чисто по-французски. Представьте, книги пришли, посланные после, 2-я серия, а первой разыскать не могут, говорят, что еще не пришли, — невероятно.

    В статьях Ваших {Очерки «Нынешнее искусство в Европе», продолжавшиеся печататься в 1873 г. в «С.-Петербургских ведомостях».} уверенность и сила возрастают, несмотря на урезывание их; но, признаюсь, одно место я бы вычеркнул совсем, оно, по-моему, портит дело и даже нарушает общий широкий и сильный тон статьи, это именно где говорится об моей картине — как-то много и бранчливо: белые картоны на противоположной стене… а главное, это пища для моих и Ваших врагов, которым это сущий клад для точения зубов. Но я забыл все это, когда читал о Гартмане, просто у меня душа разгорелась; захотелось ехать в Москву в Россию, изучать нашу архитектуру и старую жизнь; целый вечер потом чертил я эскизы из русской истории, из былин и даже из песен. Вообще никогда еще не посещало меня такое множество всевозможных сюжетов: так и лезут в голову, спать не дают. […]

    Приехал Поленов; в воскресенье пришло Ваше письмо с письмами Реньо {Письма французского живописца Анри Реньо (1810—1878), погибшего во время франко-прусской войны. Вышли первым изданием в Париже в 1873 г. под названием «Correspondance de Henri Régnault, reculittie et annotée par Arthur Duparc».}. Ах! Какое удовольствие было для нас всех эти письма, просто выразить не могу. Однако же как мало еще выразил Реньо свою сильную душу, сколько предположений, сколько исканий! И везде проглядывает предчувствие скорой смерти. И теперь еще письма живут с нами. Такие чудесные мысли, так они близки нам.

    Видели панораму {Панорама художника Анри Филиппою «Бомбардировка форта Исси» (1873).}. Но что писать, если Вы ее видели сами. Совершенно обманывает глаз даже специалиста-художника. Прелесть; жаль, фигуры местами плоховато рисованы и писаны. Но помните Вы сарай!..

    Статьи-то Ваши Вы хотели издать в свет книжкой. Не попробовать ли Вам издать их здесь? Ведь они, я думаю, должны иметь общий интерес.

    А покупкой «Бурлаков в броду» {Картина Репина «Бурлаки идущие в брод» (1872) была приобретена Д. В. Стасовым, братом В. В. Стасова.} я сконфужен (признаюсь) так, что даже и теперь покраснел. Право, она не стоит этих, и, главное, у Дмитрия Васильевича очень хорошие вещи стоят, эта картина (эскиз) не для него, мне кажется. Я даже и к Гинцбургу не ходил еще; пойду, когда буду доведен до последней крайности. Мне кажется, что Вы все это устроили. О! покровитель отечественных талантов! О! патриот.

    Посмотрите, какое письмо получил я недавно от одного из любимых товарищей — Куинджи. От слова до слова:

    «А я, брат, не по-твоему: в два месяца объехал чуть не всю Европу. Был: в Вене, в Мюнхене, в Швейцарии, в Париже, в Лондоне, в Брюсселе, в Кельне, в Дюссельдорфе и в Берлине.

    Неужели это правда, что ты остался там и начинаешь писать какую-то картину; мне очень жаль, если это правда. Мне кажется, несправедливо с твоей стороны повторять такую грубую ошибку, которая губит лучших наших художников. Я уверен, что, если бы ты не получал пенсию, не стал бы там жить, а живешь там ради этих денег. Справедливо ли это, Репин! Приезжай, брат, скорей к нам, да будем работать; а там пущай живут и учатся те, которым здесь делать нечего, например: Зеленский, Семирадский, Харламов и проч. и проч., да их много, не пересчитаешь!»

    Ужасно по сердцу мне это письмо, столько в нем правды. Да, учиться нам здесь нечему, у них принцип другой, другая задача; миросозерцание другое.

    Увлечь они могут, но обессилят.

    Поленов привез мне очень любезное письмо от П. Ф. Исеева.

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    26 ноября 1873 г.
    Париж

    Я Вам, Иван Николаевич, сообщу одно поручение гравера Пожалостина, чтобы не забыть: он желал бы участвовать на вашей Передвижной выставке своими гравюрами «Портрет Брюллова», «Христос» Аннибала Карраччи и еще что-то. Мне кажется, это не помешало бы вашей выставке, напротив, универсальности больше. И еще примите в соображение, что гравер Пожалостин намерен по приезде в Россию сделать гравюры из лучших вещей русской школы («Неравный брак» Пукирева и др.), серьезные и легкие гравюры. Если он Вам годится, то ответьте, он нам пришлет.

    Поленов приехал к нам за пять минут до Вашего письма; отыскали ему мастерскую. Намерены приняться за самые строгие этюды с натуры и рисовать. Так хочется писать с натуры, без всяких идей и сюжетов.

    Венеру Милосскую я видел в Лувре, но день был холодный, пасмурный, и я ничего особенного не увидал в оригинале (я знал ее хорошо по слепку), такая же она превосходная статуя греков, один из лучших обломков цвета скульптуры., Впрочем, некоторые новейшие эстетики археологии докопались, что она будто бы сделана не в лучшую пору греческой скульптуры, и потому разжаловали ее и поставили рангом ниже. Я заметил, что ученые необыкновенно решительный народ, упрямый и с характером. Порешив что-нибудь, даже без неопровержимых фактов, они становятся фанатиками своей доктрины — никому пощады! Эх, право, хорошо иметь некоторую долю ограниченности — больше уверенности в себе и, следовательно, больше завоевано последователей. Французы также успели во мнении света. Каждая бездарность их школы пользуется авторитетом. «А об нас кто скажет?» — сказал однажды Шамшин, он правой равен Энгру.

    Странное дело, после Неаполя я не нахожу удовольствия смотреть на голые статуи, и чем севернее, тем неприятнее; а в Неаполе видеть голую статую — величайшее наслаждение! Точно так же у меня сердце сжалось, когда я увидел Веронеза и Тициана в Лувре, им тут неловко, темно и холодно. Но какие они скромные, благородные, глубокие. После Италии французская живопись ужасно груба и черна, эффекты тривиальны, выдержки никакой… Ах, боже мой! я опять браню французов. Прошлый раз, садясь за письмо к Вам, я думал, что моему панегирику конца не будет, что я напишу нечто вроде оды французам; но как я удивился, когда кончил и вспомнил. Думал поправить дело теперь, но опять только брань пишу; уж не подобен ли я свинье, роющейся на заднем дворе, в навозной куче? Нет, мы ужасно озлоблены и переживаем реакцию вкусов. «Так мозг устроен и баста», — говорит Базаров.

    Французы — бесподобный народ, почти идеал: гармонический язык, непринужденная, деликатная любезность, быстрота, легкость, моментальная сообразительность, евангельская снисходительность к недостаткам ближнего, безукоризненная честность. Да, они могут быть республиканцами.

    У нас хлопочут, чтобы пороки людей возводить в перлы создания, — французы этого не вынесли бы. Их идеал — красота во всяком роде. Они выработали прекрасный язык, они вырабатывают прекрасную технику в искусстве; они выработали красоту даже в обыденных отношениях (определенность, легкость). Можно ли судить их с нашей точки зрения? У нас считают французов за развратный народ — сколько я ни вглядывался, и помину нет об этом разврате. Напротив, я теперь с ужасом думаю о нашем Питере и других городах. С большим интересом жду я их годичной выставки. Нельзя судить об их искусстве по рыночным вещам, в магазинах. […]

    В. В. СТАСОВУПравить

    11 декабря 1873 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Должно быть, Вы обиделись на мои замечания, что от Вас до сих пор ни слуху ни духу. Каюсь и извиняюсь миллионом извинений, только ради бога, пишите мне опять, не покидайте меня на чужой стороне.

    Книг теперь у нас много, и опять кого же благодарить, как не (Вас (получил я и остальные — они поместили в алфавит Elias — Е вместо R, оттого и не находили долго). Время распределено у нас отлично, работаю много, как никогда еще не работал, по вечерам чтение; как видите, не скучно, а все-таки дорого бы дал за Ваше живое слово, которое мне теперь так же необходимо, как акробату музыка, когда он исполняет трудные эксперименты на ужасающей высоте.

    Пишите же скорее, пожалуйста.

    Быть может, теперь Вы уже наслаждаетесь оперой Модеста Петровича {«Борис Годунов» Мусоргского.} — счастливец! А мне теперь так хотелось бы послушать русской музыки, и особенно музыки М. П. Мусоргского, как экстракт русской музыки (смею думать); так часто всплывают у меня в памяти его мотивы, а потом и многие другие, и Ваши чудные поэтические вечера, которые мы проводили в большом обществе, вместе; рассвет уже голубым светом сиял нам в комнату, гармонически сливаясь со светом свечей, и ему, казалось, хотелось послушать этих чудесных вещей, рассвета новой эпохи в музыке, а звуки лились все прекрасней, все упоительней и все значительней, и не хотелось расходиться. Возвращаешься домой уже с восходом солнца, все так странно, так необыкновенно кругом, и жизнь казалась такой очаровательной, так полной значенья, что старые идеалы казались смешными в сравнении с живыми настоящими людьми.

    Повторится ли еще это чудесное время жизни в кругу близких людей, жизни собственной, национальной, самобытной!..

    Здорова ли семья Дмитрия Васильевича? Я прошу позволения у него считать меня своим должником (расплачусь по приезде) за бурлаков в броду. Но не раздумал ли Дмитрий Васильевич и не отправил ли их назад! Потому что «крайность» не замедлила посетить меня, и я сегодня отправился к Гинцбургу получить по карточке Дмитрия Васильевича, которую Вы мне прислали, и, признаться, очень удивился, когда мне отказали наотрез. Итак, я теперь немножко, что называется, — «как рак на мели». Впрочем, я еще очень богатый человек. У меня через всю грудь висит массивная золотая цепь. Вы ее знаете, это моя гордость.

    «Есть в судьбе поэтов сходство», — говорит Гейне. Это верно: Тициана король венчал цепью.

    Прилагаю Вам карточку Реньо, что это за восхитительная голова, что это за красавец! Не могу не послать ее Вам. И не правда ли, как он похож на Антоколя — есть; только этот красивее. Как жаль, что вещи его не вернутся в Париж, а в провинциальный музей куда-то.

    Сообщаю Вам под глубочайшим секретом тему будущей моей картины: Садко богатый гость на дне морском; водяной царь показывает ему невест. Картина самая фантастичная, от архитектуры до растений и свиты царя. Перед Садко проходят прекрасные девицы всех наций и всех эпох: пройдут и гречанки, и великолепные итальянки Веронеза и Тициана (экстракт всего, что создало искусство чудесного по этой части, красота форм, красота костюмов); наивный малый Садко вне себя от восторга, но крепко держит наказ угодника выбирать девушку-чернавушку, идущую позади, это русская девушка. Идея, как видите, не особенная, но идея эта выражает мое настоящее положение и, может быть, положение всего русского пока еще искусства.

    Действительно, я глазею во все глаза на все, что я вижу за границей и особенно здесь (какой тут Тициан, Веронез!!!). Но крепко держу думу о девушке-чернавушке, которую я буду воспроизводить уже дома, и только тогда буду считать начало своей деятельности. Дожить бы только!

    Ваш Илья [...]

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    16 декабря 1873 г.

    Париж

    Добрейший Иван Николаевич!

    Еще раз о Пожалостине, — он с радостью соглашается на последнее условие Ваше, то есть продавать при вашей выставке, платя по пяти процентов с экземпляра проданного. Просит только узнать, куда ему адресовать и сколько выслать экземпляров. В наличности у него две гравюры: «Голова Христа» (с Аннибала Карраччи) и «Портрет Брюллова» (с портрета автора работы).

    За Антокольского Вы меня напрасно упрекаете. Об его «Христе» я писал Вам еще из Рима, только это было в приписках о новостях, а потому, может быть, Вы не заметили. Вещь эта замечательна; она производит сильное впечатление и выражает, как я теперь думаю, наше, европейское понятие о нем в XIX веке. Сильная вещь, превосходящая его прежние вещи и техникой и выражением.

    О личном мнении Адриана Прахова насчет первых идей французской живописи утверждать не могу. Ведь вы были в Люксембургском и в Луврском музее, заметили ли вы что-нибудь в этом роде? Есть одна картина, изображающая республику на баррикадах {Картина Э. Делакруа «Свобода на баррикадах (28 июля 1830)» (1831).} в образе женщины, с открытой грудью бежит она по трупам, с красным знаменем в руках, и больше я ничего не видал из общественных идей. Может быть, он говорит о лубках и литографиях? Это дело другое, только этим с таким же успехом занимались и занимаются до сих пор, как французы, — и славяне и германцы.

    Вообще же я очень далек от того, чтобы французскую школу живописи брать за авторитет, — она не рациональна, так же как и наша. С самого начала, да и до сих пор еще они страдают безнадежным преклонением перед гениями Италии, Испании и Голландии. Не говорю о старых, которые внесли в искусство разве только черноту красок и романтизм (это очень заметно, даже бьет в глаза неприятно; черные краски производят грубость, а сентиментальная чувствительность неприятно действует на нервы).

    [Написано на полях: «2-я зала Лувра».]

    Но и теперь даже, даже их гениальный Реньо не чужд подражанию Веласкезу. Не знаю, где он найдет факты для доказательства. При королях живописи и идеи слюнявые, конфектные, потом сентиментальный героизм (Жерико, Гро и другие), (Давид, Энгр, с прибавлением чистых классических воззрений и пр.). Делакруа хотел бороться, да пороху не хватило, был чистый художник, потом идиллии Розы Бонёр, потом костюмные классы Мейсонье и т. д. Только Реньо исключение. А впрочем, есть еще одна картинка в Люксембурге «У закладчика». Закладывают что кому дорого, особенно типично матрац. Это самое дорогое достояние француза. Впрочем, судя по приему, это очень недавно и напоминает по стилю наши жанры. О Делароше говорить нечего, это исключение, это Гений. Но вообще у французов совсем другой принцип в искусстве, ведь они родные братья итальянцам. Красота и впечатление целого — вот их задача, и надо отдать им справедливость, что они выше других в этих частях.

    О Куинджи. Он человек глубокий, увлекательный, но восточный. Идеи, которые Вы слышали от него, — его собственные. Я им очень дорожу. Обо всем он не остановится на двух-трех определениях, он всегда идет вглубь, до бесконечности. Жаль, образования у него не хватает; а он большой философ и политик большой, это верно. Только я не думаю, чтобы он выражал наше молодое поколение, ибо он восточный грек. Насчет значения Академии я с ним не согласен. Конечно, при нашем восточном порядке вещей она еще долго будет носить шитый золотом мундир и справлять высокоторжественные акты, но это не вечно. Проникнут же наконец и к нам идеи гнилого Запада, идеи о свободе, равенстве и братстве. Но, боже мой, я забыл, что у нас ведь еще группы борьбы, партии, и главное — партии: три человека уже составляют три партии, а иногда даже один человек составляет две и более партий, как же тут без борьбы? Борьба ужасная с самим собою, с приятелем, со своей партией и т. д.

    А тем временем люди ловкие, «европейцы», ловят рыбу в мутной воде и господствуют над междоусобицей, еще с легкой руки татар. И правы, потому что они борются более всего с делом, а не с самими собой.

    Процветание Академии художеств доказывает деспотизм и низкую цивилизацию страны, а главное, ничтожную частную инициативу. Везде, где замечательные художники берут к себе учеников и учат их в мастерских, академии играют ничтожную роль и приходят к забвению. У нас еще не сделано попыток в этом роде. А между тем я видел удивительные результаты (ученики Морелли). Пугает Семирадский. Да, в академиях никогда не научали ничему хорошему, так пусть их по-прежнему, не многим хуже. Но я уверен, что действительный талант пойдет всегда к хорошему учителю охотнее, чем в Академию: одно — беда, учителей нет, способов нет.

    Говоря о французах, я именно имел в виду мелкую буржуазию. О судьбе их — предоставим времени.

    Подводить итоги впечатлениям не берусь, я плохой математик. Рисуется же мне более всего наше «головотяпство», междоусобица, самая бесплодная и неподвижная. В рассуждениях, в философии мы даже опередили романцев (немцев — еще не знаю). Но когда же мы покажем себя на деле? На деле они побивают нас, потому что живут с увлечением, с жаром выполняют и дело и безделье; работы не боятся, напротив, жаждут ее во всяком роде; и дружно, братски преследуют свои целп; так и закаляются до старости.

    Насчет своей персоны я уже давно порешил, что в Питере; бывали увлечения в ту или другую сторону, но, в общем, я все же вижу яснее и яснее свое назначение (тоже «говоря высоким слогом»). Но да избавит меня бог от борьбы с партиями! Мне так много предстоит борьбы с делом, то есть с моим искусством, пока оно будет выражать ясно и верно правде, что я хочу выразить. В исправители Академии никогда не рискну: там уже не партии, а целые придворные интриги, — «подальше от грешной земли». Да, признаться, и некогда будет, если мне повезет счастье, если мне удастся осуществить кое-что.

    Вера кланяется Вам и Софье Николаевне, и от меня Софье Николаевне прошу низко поклониться.

    И. Репин

    Поклонитесь на вечерах всем, кого увидите из наших общих знакомых.

    Хотел было очень много написать, да некогда теперь, работаем.

    В. В. СТАСОВУПравить

    25 декабря 1873 г.
    Париж

    Тороплюсь написать Вам, дорогой Владимир Васильевич, хотя несколько слов.

    Конечно, я был в большом восторге от Вашего письма, да и теперь восторг этот охватил меня, так как я только что прочел его опять. Оно придало мне энергии, уверенности и силы заняться горячей моей картиной (пока все еще в эскизах, которых много уже сделано). Вы не поверите, как я рад, что Вы отнеслись к этой теме так же, как я! Да, да, пожалуйста, дайте мне указания на все материалы, какие есть, и я Вам изложу, какие мне нужны: во-первых, былину о Садко (я ее очень давно читал и почти не помню {Кстати, еще и другие былины, если попадутся вместе с нею. (Прим. автора.)}, 2-е — костюмы всевозможных эпох (Кречмера {Книга Kretschmer Albert, «Die Trachten der Volker com beginn der geschihte bes zum neunzehnten Jahrhundert». Издана в Лейпциге в 60-х гг. XIX в.} я имею), 3-е — архитектуру всяких стилей (для мотивов), особенно мавританской, индийской, японской и американской, 4-е — политипажи из естественной истории, преимущественно морских растений и животных (сколь возможно полнее). Ах, как я жалею, что нет на свете Гартмана! У него было так много причудливых фантазий архитектуры. Не найду ли я чего-нибудь в этом роде здесь, хотя бы даже в декорациях балета или в других каких? (У нас в «Коньке-Горбунке» и в «Руслане» ужасно много {Имеются в виду балет Ц. Пуни «Конек-Горбунок» по сказке П. Ершова и опера М. Глинки «Руслан и Людмила», шедшие на сцене Мариинского театра в Петербурге.}; впрочем, «Конька» я помню как во сне, давно видал). «Руслана» ведь Вы с ним сообща работали.

    Но воображаю, как я беспокою Вас, и не вовремя, у Вас теперь так много работы. Прошу Вас только не торопитесь, я могу подождать, пока еще делаю эскизы и обрабатываю тему.

    Деньги действительно были уже у меня в кармане, когда я подучил Ваше письмо.

    Но хороши здесь порядки на почте, я четыре раза приходил: рылись, рылись в книгах и говорили все, что они еще не пришли, а сами запрос делают; но теперь уже давно все у меня. Correspondance Henri Régnault {Письма Анри Реньо, о которых Репин писал раньше.} мы купили себе и услаждаемся ею каждый вечер, что это за чудесная книга: как она рисует этого удивительного энтузиаста, этого перла Франции, которого потеря невознаградима никакими миллиардами!..

    Сделать портрет госпожи Гинцбург я не только не прочь, но возьмусь с радостью. Я и без того теперь штудирую все больше с натуры, и это мне здесь ужасно дорого обходится: женская модель 10 франков за сеанс, а мужская восемь! Только мне же верится, что они этого желают.

    Простите пока, мой дорогой, моя радость… Вера Вам кланяется.

    Магазина Франка я все еще не нашел. Адреса не знаю, а хорошо, если бы Вы прислали мне тот обзор книг, которые мне нужно прочесть.

    Я думаю вести несколько вещей в одно время, это удобно, пока сохнет одна — другую работать.

    Разные темы давно ожидают меня.

    Ваш Илья

    Сколько у нас мечтаний, предположений о будущей деятельности в России! Иногда и ночью долго не можем заснуть. Так один за другим несутся планы и прожигают насквозь. Сейчас бы полетел туда; окружил бы себя новой, полной жизнью и начал бы действовать со всем пылом детства.

    Поленов оказывается чудесным товарищем, все это он разделяет с восторгом (я рад, чем нас больше, тем лучше)!

    1874Править

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    1 января 1874 г.
    Париж

    С Новым годом, с новым счастьем Вас, дорогой Иван Николаевич! Это отлично, я радуюсь Вашему услежу от души. Это гигантский шаг на Академию, на эту гидру кандалов и ярма искусства, это первая геройская попытка (вторая) дать ей настоящее значение, ибо настоящее значение Академии есть нуль (0) {Репин имеет в виду согласие Крамского на участие передвижников в академических выставках, на правах «особой фракции». Об этом писал ёму Крамской 25 декабря 1873 г. Он полагал, что передвижники могут играть в реформированной Академии ведущую роль. Репин вспоминает, «бунт 14-ти», возглавленный Крамским.}. Помните, мы не раз говорили с Вами об этом развращающем и ослабляющем начале в искусстве, — теперь, посмотрев несколько академий в Европе, я говорю с полным убеждением, что первый сильный шаг искусства последует с уничтожением академий. Проследите историю искусства: с тех пор как основались академии, искусство пало. (Это так и должно было быть, и я могу доказать это.) Цвету академий везде соответствует тупоумная бездарность и антихудожественность. Все здоровые отпрыски искусства идут помимо академий, и оно уже начинает торжествовать и подыматься на ноги там, где над академиями смеются и говорят о них как о чем-то очень неприличном, не заслуживающем ни кары, ни презрения, как плоские ошибки дедов. Итак, и на нашей улице появляется праздник! Но я льщу себя надеждой, что дело Передвижной выставки не пострадает от этого (чего Вы так боитесь). Если же пострадает, то я готов плакать, ибо Ваше дело, в моих глазах, — дело высокое и неисчислимо полезное, пятидесяти академий я не взял бы за него.

    Кажется, Вы спрашиваете моего мнения о Вашей личной деятельности — Вам придется выслушать большой панегирик… Но я вспомнил, что Вы вовсе не охотник до комплиментов, а потому удержусь. Притом же я ведь все же пристрастен к Вам: Вы были моим первым учителем, в Петербурге (в годы обожаний) на моих глазах основалась «Артель протестантов» {«Артель художников», организованная в 1863 г. художниками, вышедшими из Академии.} вышеупомянутому игу, разыгрывалась лотерея в пользу Пескова {М. И. Песков, художник, член «Артели художников», был болен туберкулезом; «артельщики» организовали лотерею из своих произведений, чтобы отправить его лечиться в Крым.}, делалась первая выставка в Нижнем-Новгороде, вышло несколько хороших молодых художников из рисовальной школы, проект, составленный Вами для рисовальной школы (в губернии), общительность артели, вечера и, наконец, Передвижная выставка.

    Да, я убежден, что я еще далеко не все знаю о Вас, чтобы достаточно оценить Вашу деятельность, это дело будущих людей, а мы, живущие в одно время, дышащие одним воздухом, принюхались достаточно к его аромату, чтобы судить безошибочно, — мы его не ценим. Могу сказать только одно, что Ваша деятельность в искусстве до сих пор была более политическая, чем гражданская; мы более заботились об общественном положении искусства, чем о производительности. И это великая заслуга. Говоря о партиях, Вы совершенно правы; при Вашей деятельности партии неизбежны, а борьба должна быть беспощадна. Меня же Вам совершенно понять нетрудно, если я Вам скажу, что мне сродна более производительная деятельность. Да Вы это знаете сами.

    Вы говорите, что, улучшая себя, вызываешь борьбу партий, — не согласен. Сильное увлечение делом изолирует от окружающего, борьбы без противника не может быть. Еще странно мне, что Вы не понимаете, то есть не признаете, трудностей в искусстве, не даете значения искусству. Мне кажется, что Вы говорите это, увлекаясь безотчетным антагонизмом. Я убежден, что кто хоть раз в жизни писал и окончил хотя одну картину, тот не может говорить так; только гении, и то при работах цвета своей деятельности, не знают труда в передаче своих идеалов, и то сидящий в их мозгу был лучше того, который они передали холсту, мрамору, и они всегда бывали недовольны и не могли окончить вещи совершенно как бы хотели. Посмотрите только, до чего дошел Тициан — еще бы, он работал почти сто лет, работая каждый день больше, чем мы иногда во всю неделю. Впрочем, все это вещи старые, известные давно.

    О неприятном впечатлении наших отчетов Вы напрасно благородно негодуете, добрейший Иван Николаевич. Действительно, и мой был там, то есть не отчет, а письмо П. Ф. Исееву, полное интимностей, как все мои письма. Эту форму я избрал добровольно, имея в виду не ту свиную щетину, о которой Вы писали, а будущего историка искусства, который, я в этом уверен, поблагодарит меня, какая бы бездарность из меня ни вышла, за мои интимные подробности. К Совету же я более чем совершенно равнодушен.

    За Васнецова радуюсь, за Савицкого радуюсь. Мясоедова — поздравляю.

    Кланяемся Софье Николаевне.

    Ваш И. Репин

    На конверт Вы наклеиваете несколько лишних марок: 20 копеек совершенно довольно; если же письмо очень тяжело, то есть два лота, от 40 копеек (таковых от Вас еще не было).

    Когда же Савицкий приедет к нам сюда? Аль раздумал? Вот и генварь наш, а мы еще снегу не видели; тепло, но скучновато по белой пороше.

    В. В. СТАСОВУПравить

    8 января 1874 г.
    Париж

    Как я радуюсь за Вас, дорогой мой Владимир Васильевич!

    Как подымаюсь, как воодушевляюсь с каждым Вашим письмом, с каждой Вашей статьей, книгой!!!

    Но последнее письмо превзошло все мои радости: мне просто захотелось лететь в Питер, обнять Вас, забить изо всей мочи в ладоши и оглушить Вас криком ура-а-а изо всей силы.

    Вот так торжество! Вот так (героизм! Сколько у Вас энергии, молодости и силы! Сегодня получили мы и прочли Вашу речь о Гартмане {Наложение речи Стасова о В. Гартмане в Обществе архитекторов было напечатано в «С.-Петербургских ведомостях», 1873, № 359.}, бесподобно, свежо и интересно; сколько дорогих подробностей (где Вы их достали?), и как все сведено и подымает общую идею; право, подумаешь, что человек долго работал, копил материалы, написал громадную вещь, потом, чтоб не утомить слушателей, выбросил все лишнее, сконцентрировал, сжал и совершенно закончил вещь художественно, горячо и талантливо — а вещь эта написана в продолжение 7—8 часов! Нет! Вы не только мастер громадный, но и талант настоящий, горячий, кровный! Не смейте больше хандрить, а главное, отрицать в себе талант, талант положительный, кипучий, лирический, талант пропагандиста, оратора. Вы пишете, что Вы завидуете мне, нет, положа руку на сердце, я завидую Вам. Вы моложе меня, «свежей силою» и крепче организмом. Ах, я не шутя хотел бы теперь в Питер, к Вам; мне здесь уже надоедает.

    Не знаю других сфер, но живопись у теперешних французов так пуста, так глупа по содержанию: живопись талантлива, но только одна живопись, содержания никакого. Вы возмущаетесь содержанием двух барышень, глядящих в окно на гусар {Стасов писал о картине М. Клодта «Выезд улан», экспонированной на III Передвижной выставке в 1874 г.}; но здесь и этого нет. Нож с тарелкой, девочка с цветком, просто цветы — вот картины, великолепно написанные, выставленные в лучших магазинах. Для этих художников жизни не существует, она их не трогает. Идеи их дальше картинной лавочки не подымаются, не встретил я еще у них ни одного типа, ни одной живой души.

    Вы спрашиваете меня о Делароше (полукруге). Вещь эту я знал по гравюре и любил, но оригинал мне совсем не понравился: краски грубы, условны, рисунок деревянен. «Дети Эдуарда» в Люксембурге очень хорошая вещь. Французы о Делароше незавидного мнения.

    Противнее всего у них — эта специализация: каждый избирает себе какой-нибудь жанр и валяет вещи как сапоги, одна как другая; и здесь это ужасно укоренилось: если художник поставит вещь, по вдохновению сделанную, — ее не купят, подождут, пока он определится в жанре, то есть когда он напишет 20 картин, похожих на первую. Я понимаю эту черту у немцев: они добросовестно изучают кто соломинку, кто каменную стенку, а у французов даже изучения не видно — шарлатанство одно. Возьмите даже гениального Реньо, помните письма его к отцу г. Депару {Не Депар, а Дюпарк, — издатель писем Реньо. В письме к Дюпарку от 4 февраля 1868 г. Реньо писал: «Наш закон — это не здравый смысл, а фантазия, и, если какой-либо абсурдный предмет может быть удачен, я не вижу причин для того, чтобы не воспользоваться этим абсурдным предметом». […]} о портрете госпожи Д., который он работает в Риме, помните, как он изменяет аксессуары в портрете и говорит отцу, что перед искусством не следует рассуждать. А ведь, пожалуй, это правда: нас, русских, заедают рассуждения, меня — ужасно…

    Знаете ли, ведь я раздумал писать «Садко». Мне кажется, что картина этого рода может быть хороша как декоративная картина, для залы, для самостоятельного же произведения надобно нечто другое; картина должна трогать зрителя и направлять его на что-нибудь.

    Как я рад за Савицкого {Картина К. Савицкого «Ремонтные работы на железной дороге» (1874), выставленная на III Передвижной выставке, пользовалась большим успехом. Академия художеств отказала Савицкому в праве участвовать в конкурсе на большую золотую медаль, в связи с чем успех его картины Репин рассматривал как известный реванш художника.}! Вы представить не можете! От всей души желаю ему быть героем. За Академию я тоже радуюсь: она, проклятая, обидела человека (Савицкого), да и самой, кажется, не одобровать. Я теперь глубоко убежден, что Академию следует закрыть и уничтожить совершенно. С тех пор как основались академии, — искусство пало, и только с уничтожением их искусство пойдет опять как следует.

    Поддержать и развить искусство может только одно — народные музеи, которые следует основать во всех больших городах. Пока их не будет, не будет и настоящего искусства. А попечение об развитии художников (техническом) можно отложить. Это все они сделают сами, в мастерских мастеров.

    Вы спрашиваете меня о Делакруа: он мне противен. Вообще после знакомства с Веронезом, Тицианом и Мурильо я на французскую школу смотреть без отвращения не могу; это тоже наши Шамшины, Басины, они талантом уступят и Бруни и Брюллову. И их школа так же ненациональна, как и наша, хотя они родные братья итальянцам и любят их страстно.

    Нет, я здесь долго не выдержу — я чувствую себя как в ссылке здесь, их симпатий не разделяю в искусстве, да, они люди другие.

    Прочли Шпильгагена, прочли Зола, но только теперь упиваемся и блаженствуем — читаем «Войну и мир». Эта вещь делается все лучше и лучше; я читаю ее уже в 3-й раз.

    Но боже мой, как я разоряю Вас: ни один баловник, богатый батюшка, не тратится так на любимого сынка, как Вы на меня. Дай бог отблагодарить Вас.

    В. В. СТАСОВУПравить

    14 января 1874 г.
    Париж

    Ставьте, ставьте, Владимир Васильевич! Ваш портрет, «Монаха», портрет Нехлюдовой и портрет Симоновой. У меня есть основания не бояться Академии {Академия художеств специальной инструкцией запрещала своим пенсионерам участвовать в художественных выставках, за исключением академических.}, вот они: 1-е, я никакого предупреждения на этот счет не получал от Академии, 2-е, ее инструкцию я надеюсь Исполнить в точности, у меня найдется послать что-нибудь академическое (этюды) в Академию, 3-е, ведь могу же я ставить свои вещи в картинных лавках даже, 4-е, Академия обеспечивает так скудно своих пенсионеров, чтобы иметь право мешаться в их частные дела. Если же Академия с бесстыдною наглостью начнет преследовать меня, то черт с ней, с ее стипендией. Довольно сиднем сидеть, я уж не мальчик, пора за работу браться (как бы только покрыть лаком 3 вещи: Ваш портрет, «Монаха» и Нехлюдову? Осторожно и хорошим лаком, промыв предварительно чистой водой и вытерев чисто).

    У меня есть отличный ответ Академии, если она сделает мне замечание по этому поводу; я ей покажу длинный ряд фактов, чем занимаются наши пенсионеры за границей, будучи обеспечены настолько, чтобы только доехать до какого-нибудь города и сидеть в нем сложа руки в какой-нибудь дешевой каморке, «часом с квасом, а порою с водою», как говорится.

    В Риме некоторые пустились в аферы: снимают квартиры и надувают форестьеров, особенно соотчичей. В Париже тоже благодействуют: Гун года четыре ретушировал фотографии и только благодаря Громе, которому он и до сих пор должен, он стал писать с натуры и картины. Харламов тоже, года два или более, имел возможность только отыскивать дешевые кухмистерские, и, когда получил за копию 1500 р., впервые написал вещь на продажу и теперь продает маленькие головки и не имеет возможности сделать что-нибудь серьезное, — «а годы проходят?!» Их любимый пример, конечно, Семирадский, вот пенсионер Comme il faùt, еще бы, никто лучше не был поставлен: при выезде из России он имел заказ тысяч на пять, да при этом не бедный человек. Другие, кто вышли, имели свои средства. Посмотрели бы они на французских пенсионеров в Риме, на Вилле Медичей, вот так поставлены, с них можно требовать; но и этому благу я посылаю проклятие художника-человека — все это растление искусства!

    Сегодня мне прислали из Академии золотую медаль Лебрен {Золотая медаль Лебрен «За экспрессию» была установлена в память об избрании французской художницы З. Виже-Лебрен (1755—1843) академиком Петербургской Академии художеств. Репин был награжден медалью за картину «Бурлаки на Волге».}; как отвратительна, как нахальна (выразить не могу) она мне показалась; и даже не понимаю, за что это, к чему это?..

    Ах, боже мой, сидят над нами какие-то подлые чиновники, заставляют что-то делать, высылают вон из отечества и высокомерно бросают нам гроши, награбленные ими у народа, бедного, грубого народа.

    С нетерпением жду Ваших «воспоминаний о Серове» {Стасов написал статью «Александр Николаевич Серов. Материалы для его биографии», о чем он сообщал Репину. Статья была опубликована в «Русской старине» (1875, № 8).}, но долго еще, 1-го апреля. Ах да, еще портрет Модеста Петровича пришлите! Чудесно! Ну, право, Вы не поверите, как мне хочется сократить срок моей ссылки и улететь к Вам, потом поездить по России. Душно мне здесь, в этой рамке под стеклом.

    Так брошюры запретили {Вероятно, имеются в виду цензурные затруднения, связанные с выпуском отдельной брошюрой очерков Стасова «Нынешнее искусство в Европе».}, как же не запретить; живете в царстве чиновников и на них же нападаете!

    Ваш Илья

    Пишите о Передвижной выставке, когда увидите побольше. Я хотел бы сделаться членом передвижных выставок; не знаю устава. Можно ли, быв членом, выставлять вещи в Академии, во время пенсионерства только, а потом другое дело. Впрочем, я напишу об этом И. Н. Крамскому и попрошу выслать мне устав.

    Еще забыл сказать, почему вещи эти смело могут быть выставлены: они сделаны еще не во время пенсионерства. […]

    Вы, конечно, уже получили мое письмо. Верно, браните за «Садко». Но время еще не ушло, можно и его написать после. Здесь я не хочу затягиваться.

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    30 января 1874 г.

    Париж

    Добрейший Иван Николаевич!

    Пишу Вам несколько слов пока, так как до сих пор не имел времени отвечать на Ваше последнее письмо, которое произвело на меня большое впечатление. Много в нем серьезного, глубокого. Но особенно я в восторге и поражен несказанно темой Вашей будущей картины {Картина «Радуйся, царю Иудейский» (начата была в 1876 г., осталась неоконченной).}. (Страшная, потрясающая драма. Стоит убить на нее несколько лет даже. Только Христос не был атеист; это для него мелковато.)

    Римскую архитектуру {Фотографии древней римской архитектуры, необходимые Крамскому для работы над картиной.} Вам пришлют от Поленовых; Василий привез полную коллекцию домой.

    Пишу поскорей, чтобы не упустить времени поставить свои четыре вещи к вам на выставку Передвижную {III Передвижная выставка.}. Опасения, по-моему, лишние: бумаги предупреждающей я не получал, да если б и получил, то нашел бы хороший ответ на нее; если же Академия лишит меня стипендии, то я не буду жалеть, напротив, это развяжет мне руки и поставит на самостоятельную дорогу; держаться этих не вечных грошей и связывать себе руки — это неразумно, да, признаться, мне более, чем когда-нибудь, невыносимо принадлежать всецело Академии — я никогда не принадлежал ей и только портил себе кровь.

    Нет, я думаю уехать поскорей в Россию, забраться в самую глушь и продавать хоть по грошу свои картины, лишь бы хватило на мое неприхотливое существование.

    Я желал бы сделаться членом Передвижной выставки по всем правилам. Поставлять каждый год вещи, как должно; только я желал бы знать одно условие, о котором я еще не знаю: может ли член передвижных выставок ставить свои вещи в Академию? (Это мне нужно, пока я еще пенсионер и не (Отрешен от Академии. У меня найдется чем выполнять инструкцию Академии.) Напишите мне об этом и пришлите устав Общества.

    Тороплюсь.

    Ваш И. Репин

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    17 февраля 1874 г.

    Париж

    Добрейший Иван Николаевич!

    Поздравляю Вас с большим успехом: на выставке Ваши вещи фигурируют первыми, по достоинству {На III Передвижной выставке 1874 г. были экспонированы работы Крамского «Портрет И. И. Шишкина» (1873), «Портрет П. А. Валуева» (1873), «Портрет А. И. Зак» (1873), «Портрет В. М. Васнецова» (1874), «Этюд крестьянина» (1873), «Пасечник» (1874) и «Оскорбленный еврейский мальчик» (1874).}. И к нам даже доходят беспристрастные слухи. Так и следует. Пора, а то, право, лучшие русские художники похожи на тех богачей-москвичей, у которых неисчислимый капитал лежит завернутым в кулях из рогожи, в грязной и неприметной лавчонке; а между тем какая-нибудь парижская лавка, имея всего 1/10000000 и т. д. его капитала, своей декоративностью и «что есть в печати» — все на тротуар, вон из лавки (так что когда войдешь покупать, то хозяин выходит за дверь лавки и там достает вам требуемое) запускает такого треску, так ослепляет глаза просвещенной Европы, что о конкуренции их и речи быть не может. Да, пора и Вам показывать товар лицом, этого особенно давно ждут хорошо знающие Вас; особенно хвалят портрет Шишкина во весь рост и Валуева. Как жаль, что не выставлен «Толстой» {«Портрет Льва Николаевича Толстого» (1873).}. Я в третий раз прочел «Войну и мир», и мнение мое об авторе и о книге возросло до необъятных размеров. Только не за рассуждения в шестом томе. Как бы я желал иметь его карточку фотографическую (нельзя ли через Вас добиться этого блага?). За Савицкого тоже ужасно радуюсь. Поленов видел его картину, еще не оконченную, и много мне говорил, и вижу, что все правда. Жалею, что его так унизил Незнакомец {Псевдоним А. Суворина.}, говоря, что он напоминает «бурлаков» {Речь шла о сходстве картины Савицкого «Ремонтные работы на железной дороге» с картиной Репина «Бурлаки на Волге».}. Поленов говорит, что это совершенный вздор; а, главное, мне досадно, что это большая неприятность Савицкому; у нас всегда так — очень любят осадить, чтобы не зазнавался молодой человек; а право, Россия очень молода, если она считает людей тридцатилетнего возраста очень молодыми людьми, что-то похоже на [отношение] Неффа к Клодту, а он уже немолодой человек — противоречие выходит.

    А я опять вспомнил, и опять чувство детской радости, еще той, когда отец привозил мне из Харькова новые сапоги и, просыпаясь на другой день, я смутно чувствовал, что у меня что-то есть хорошее: вспомнив окончательно, я опрометью бросался к ним и тщательно вытирал подошвы, сделавшиеся серыми от вчерашней очень осторожной ходьбы в них.

    Теперь это тема Вашей будущей картины. В самом деле, это будет нечто капитальное в нашем искусстве. Я никак не могу удержаться, чтобы не посоветовать Вам одной вещи: сделайте ее (особо) в два цвета, а потом с этой… виноват, это я так; впрочем, Вы не из податливых на «людские речи», чтоб не взвалить осла на плечи. А атеиста Вам ни за что не уступлю, особенно по случаю картины! Вы можете быть каких Вам угодно убеждений на этот счет, но не навязывайте этого Христу. Евангелие, как всякая великая истина, дает материал самых противоположных партий по взглядам, но почувствуйте сердцем это время, этих людей, и Вы сейчас увидите, что это натяжка с Вашей стороны. Нет, к этим вещам надо относиться объективней, проще. Главное же, мне кажется, что от этого может проиграть Ваша картина. Если атеиста ударит грубая сила в щеку, он ее непременно должен или ненавидеть всею злобой мира, если он человек страстный, или презирать дьявольским презрением, если он человек ума; оба момента отталкивающие и как-то жалки. Христа же возвышает здесь глубокое религиозное чувство. `Он знает, что на это послал его отец-бог, чтобы сделать добро людям, чтобы направить их на настоящую дорогу в жизни. Он любит этих людей потому, что знает, что они добрые люди и горько восплачутся по нем, и будут мучиться совестью; и насчет себя он спокоен, потому что он твердо убежден, что он в третий день воскреснет после смерти, для того чтобы уже царствовать вечно, в добре и правде, по всему миру.

    Я понимаю атеизм иначе: по-моему, атеизм есть отрицание бога полное; человек же, ставивший себя богом (как великие умы, говорите Вы) или объявляющий ему открытую войну, как Прометей, — очень живо его чувствует, чтобы отрицать.

    Настоящий атеист, если он не из детского каприза отрицает бога, что бывает со многими даровитыми людьми, есть холодный, мертвый человек, не видящий никакого смысла в жизни, верящий только в органическую жизнь и презирающий ее. Геологическая формация — вот его будущее, вот его глубокая идея; вместо теплой жизни он исполняет печальный долг необходимости — жить не есть ли это уже смерть.

    Я не думаю, что молитва есть «самоуглубление, беседа бога с самим собою», нет, это есть непосредственное, восторженное обращение к богу, едва ли не высший момент в человеческом духе. И чем сильнее натура, тем больше призыва, тем полнее экстаз и тем несокрушимее воля, так как она есть божья. Отсюда и происходит твердое убеждение в себе как посланнике бога, как исполнителе его воли. Он чувствует себя в нем, необъятном, и его в себе, частицу его, горящую в нем божественным огнем святого духа.

    За Ваше письмо я Вам ужасно благодарен; как Вы живо представили Исеева и Мясоедова — чудо! Живые передо мной говорят. Но Вы, конечно, обратили внимание на слова Исеева, относящиеся до пенсионерских работ, пришедших на академическую выставку. Это необыкновенная новость. Ибо прежде не только пенсионерские работы, которые всегда почти были лучшими на их выставках, но всякая дрянь принималась вспотелым от радости и хлопот Черкасовым. Теперь не то, и я ужо подозреваю, откуда Академия набирается такого аристократизма. Эту мысль занесли ей молодые ученые из Европы, которые, то есть один из них долго мне доказывал, что Академия должна держать камертон над всем искусством; высокого, значительно прибавлял он. Предписывать законы, награждать или уничтожать — вот ее назначение. И главное, никогда не спускать этого камертона до пошлой действительности, именуемой жанром.

    Воображаю, как это должно поднять Исеева в его собственных глазах; теперь он только ищет случая применить на практике эту великую идею; он, конечно, считает ее своей, «он и сам всегда так думал», повторяет он с глубоким уважением к себе.

    Какой молодец Куинджи, какую штуку откапал, жаль не вижу картины, но идея бесподобна! {Картина Куинджи «Забытая деревня» (1874).}

    Мясоедов, Прянишников {Речь идет о картинах Г. Мясоедова «Чтение положения 19 февраля 1661 года» (1674) и И. Прянишникова «Пленные французы (эпизод из войны 1812 года)» (1874), показанных на III Передвижной выставке.}! Как бы все это желалось видеть. Хотя здесь мы постоянно много видим хорошего и свежего, во всяких родах, но все более вещи формальные. Французы совсем не интересуются людьми; костюмы, краски, освещение — вот что их привлекает в природе. И что касается до вкуса, такта, легкости, грации — собаку съели. А дела у них плохи, Париж скучен становится: Новый год встречался вяло, едва заметно, лавчонками на Italiens, Madeleine и пр. по этой линии бульварах; карнавал прошел еще скромнее, только мальчишки надевали себе дурацкие шапки и надоедали ревом в дурацкие рога. Да, плохи дела! Никакой работки, никаких заказов во всех сферах; художников, и только замечательных, поддерживают еще американцы (заводят музеи) да англичане, поощрители всего света. Многие уезжают из Парижа. Особенно надоел мне с этим натурщик Мавре: «rien du fout, rien du fout» {«Ничего нет, ничего нет».}, — повторяет он; хорошо еще, что Жером подарил ему вчера старые брюки; он ходит всю зиму в нанковом пальтишке, а тоже жена, дети, и он очень деятельный человек, он делает все, что угодно, и позирует, как актер, и еще, на его беду, эта проклятая мода на женщин, все артисты пишут женщин, что же им делать, мужчинам, позирующим чуть ли не со дня рождения своего?!

    Недавно в Люксембург привезли и поставили вещи Реньо и другие, бывшие на Венской выставке. Галерея Гупиля (превосходная) тоже обогатилась оттуда же некоторыми чудесными вещами — знает толк, собака, чудные есть вещи!

    Поленов очень хорошо пишет свою вещь {Картина «Право господина» (1874).}, начатую еще в Риме; Харламов — «это наш русский Бонна!» — значительно повторяет наш русский Пожалостин. Недавно его головка в окне магазина Гупиля производила впечатление (все то же, мордовкой прозываемая). «Ведь только написать», повторяет он, и он прав. Он в пятый раз пишет итальяночку, и хорошо выходит в исполнении. И не особенно натурально и не характерно, а как-то хорошо.

    Здесь это так и надо. У нас — другое.

    Правда ли, что картина моя «Бурлаки», это профанация искусства, истреблена совершенно, как писал сюда Гун одному из своих приятелей? Меня уже разуверяли, но, может быть, успокаивают; а то ведь, пожалуй, сбывается Ваше пророчество о борьбе с партиями, вот она!

    Я заметил, что когда я расскажу о своей работе, то непременно ее брошу, так случилось еще недавно. Я увлекся ужасно, работал до того, что даже в Совет Академии дошло, что я делаю; а я между тем, сделав множество эскизов, бросил. Я несколько раз давал себе зарок не делать эскизов и не рассказывать про свои дела. Стараюсь в этом.

    Надеюсь, Иван Николаевич, что Вы предпочитаете лучше увидеть мою работу, чем ограничиться одним несвязным рассказом о ней, а потому простите за непрямой ответ на Ваш вопрос в предстоящем письме. Меня решительно удивляет успех акварельного портрета {«Портрет О. О. Поклонской» (1873).}, а ведь я более всего в душе краснел за него — я его давно не видел.

    В. В. СТАСОВУПравить

    20 февраля 1874 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Вот как долго не писал Вам — сам дивлюсь и стыжусь; до сих пор не мог ответить Вам на два Ваших чудеснейших письма, в которых было так много радости для меня, особенно по поводу успеха Модеста Петровича, с чем его поздравляю от всей души {Опера Мусоргского «Борис Годунов» была горячо встречена публикой на премьере в Мариинском театре.}. Об его успехе я имею сведения и от других лиц: везде похвалы и рукоплескания! Наконец-то! Ничего, что он делал уступки разным тупицам — со временем пополнят оперу и будут давать без пропусков.

    Я все это время особенно усердно и, кажется, плодотворно работал, запоем: подмалевана целая картина {Одновременно с картиной «Садко в подводном царстве» Репин писал картину «Парижское кафе», которая была выставлена в Парижском салоне в 1875 г.} и сделаны к ней почти все этюды с натуры. Что за прелесть парижские модели! они позируют, как актеры; хотя они берут дорого (10 франков в день), но они стоят дороже!

    Я, однако же, увлекся ими и теперь с ужасом вижу, что у меня почти нет денег; не знаю, что будет дальше, не посоветуете ли Вы мне, что делать, что предпринять, и главное, надобно скорей.

    Я думал писать Третьякову (запродать ему картину), но ведь он любит товар лицом покупать и поторговаться; заглазно это трата времени, может быть, картину купят здесь, но ведь надобно кончить… Занять где-нибудь — но кто мне поверит?

    Есть у Беггрова три акварели моих (Вы их помните), я бы их теперь, все три, с удовольствием продал за 100 р.

    Рано я поехал за границу: надо бы прежде денег заработать, и там это можно было, там я имел заказы; а здесь…

    Есть у меня здесь много недоконченных (есть и оконченные) вещей, я хотел их поставить в магазины, но нижу ясно, что это будет напрасно. Нужно имя здесь, чтобы продавать, и я уверен, что после первой большой вещи, которую я исполню месяца через три, мне будет легче продавать, а теперь не надо мозолить глаз. Но, право, не знаю, чем я просуществую эти три месяца (рабочих).

    Ах, как глупа академическая посылка за границу; они посылают человека не учиться, а так околачиваться. Но еще глупее, что я поехал! В России я бы теперь, не нуждаясь, мог работать не торопясь, а здесь, право, я не знаю, что со мною будет.

    Картина моя из парижской жизни — русские ее не купят; неужели и французы не купят. Конечно, у них мало денег.

    А между тем я ужасно заинтересован Парижем: его вкусом, грацией, легкостью, быстротой и этим глубоким изяществом в простоте. Особенно костюмы парижанок! Этого описать невозможно.

    Вы пишете, что я уеду отсюда, не все посмотрев! Это невозможно. Я уже почти все перевидел, и это, надеюсь, не пройдет бесследно для меня. А знаете ли, чем я недоволен в библиотеке и обругал французов варварами? За что? Рембрандт (офорты) как отвратительно наклеен в книге: на противоположной стороне отпечаталась гравюра! Наклеены желваками раздавленными! Это ужасно!

    А у Вас между тем скрипит перо и голова седая горит от новых дум, от оригинальных измышлений, от юношеских благородных порывов! Так меня подымают все Ваши затеи, как знамя солдата в бою.

    Я воздерживаюсь изо всей мочи, чтобы не рассказать сюжета своей картины (боюсь опять бросить), ноя ею увлечен.

    Боголюбов приехал. Дает ручательство, что вел. князь сейчас же возьмет картину, как кончу. Вы знаете, как я не радуюсь такой продаже.

    Модели высокого мнения о моих работах. Они говорят, что головы, какие у меня есть кончены, были бы лучшие в Салоне (на выставке); в маленькой картинке уличных типов онп узнали всех. Одна очень умненькая, но наивная модель говорила Поленову, что я, по ее мнению, должно быть, очень умный человек, так как каждая фигура в моей картине со смыслом. В маленькой картинке она указала на барчука (может быть, русского) с гувернером: «Да это совсем действительное лицо! Он идиот». Они угадывают верно каждое лицо. А у них совсем нет этого жанра.

    Поленов пишет хорошую вещь и, кажется, успеет здесь к выставке.

    Как жаль, что у еврейской синагоги {Стасов просил Репина сделать зарисовки новой парижской синагоги и коллежа Шапталь, необходимые ему для статьи «Столицы Европы и их архитектура».} нет расстояния, узка улица, но превосходна по архитектуре. На площади Риволи поставлен памятник Иоанне д’Арк — реально, мне нравится. Но французы недовольны. Черты грубы, но оригинальны и впечатлительны, правда, некрасиво.

    Пришлите, пожалуйста, карточку Мусоргского, умоляю.

    Ах, какие чудесные вещи я здесь часто вижу. На Вандомской площади, в клубе художников, опять выставка. Виберт, чудные вещи (масляные, уже не акварель).

    В. В. СТАСОВУПравить

    8 марта 1874 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Не знаю, как благодарить Вас за Ваши хлопоты и очень скорое пособие мне; одно только беспокоит меня: что, если Вы вздумали, на что Вы очень всегда способны, отдать Ваши собственные деньги за мои маранья?!!! Этого мне страх как не хотелось бы…

    Удивляюсь, как это я Вам не писал про книги, которые получил в две серии. В первой я получил: Гоголя, Лермонтова, Толстова и Андерсена; во второй — Шпильгагена, Гейне, Эркман-Шатриана, Киреевского и Забелина. Больше книг не посылайте, и «Пугачевцы» {Роман Е. Салиаса.} напрасно послали: я познакомился, через Боголюбова, здесь с русскими, и теперь можно многое иметь (Салиас тоже есть). Да, кроме того, мы кое-что приобрели в магазине Франка, и читать — есть что.

    Странно, что Вам не понравился Верещагин — художник он дельный и самобытный (я видел недавно здесь фотографии с тех вещей, которые теперь фигурируют в Питере — новые). Хороши особенно с ориентальной архитектурой, и условности почти нет. А что он пришел сам к Вам, этому Вы сами виноваты: вспомните, как Вы отозвались о нем в Вашей книжке о Венской выставке. Он как хороший человек (я не знаю, но думаю) почувствовал в Вас такого же и потому пошел к Вам сам знакомиться; сколько я слышал о нем, говорят, он гордый и не лицемер. Насчет его академичности — не знаю, его работы не говорят в ее пользу.

    Прахов просто смешон {Имеется в виду статья А. Прахова «Очерки художественной жизни современной Европы», опубликованная в «Журнале Министерства народного просвещения», 1874, март.} — считает представителем бельгийцев сумасшедшего Виртса!

    «У славян два корифея: на западе (тон серьезный, почти лирико-сентиментальный) — Матейко, на востоке… (он едва сдерживает (умышленно) детскую свою иронию, которая у него похожа на то, будто ему дали щелчок в нос)… на востоке — Репин». Боже мой, какой несчастный восток!!! Но как жалок здесь лектор! Он погрешил против собственных убеждений, он в душе своей считает несравненно возвышенным Семирадского, но, думает, «ничтожный грубый восток не достоин такого гения, да он, скорее, западный… а вот это восточный гений! Надо им польстить презрительной иронией над их ничтожеством». А впрочем, не стоит долго писать об этом. Я и Вам не советовал бы тратить на него время.

    Я бы не советовал Вам посылать деньги через человека: пока он доедет, да, может, еще кое-где остановится по пути, а потом пока отыщет меня в не совсем-то comme il faut’ном квартале коммунистов, — не скорее ли было бы послать просто в письме застрахованном? А впрочем, как знаете.

    Сегодня последний день принятия картин на выставку здесь. Весь день по улицам (до 12 часов) можно было видеть картины, идущие туда изо всех мастерских.

    Поленов отправил свою картину «Право первой ночи» рыцарей; не вполне окончил еще.

    Ваш Илья

    Какой героический художник Чермак. Сегодня в галерее Гупиля (rue Chaptal) видел я его чудную картину {Картина чешского художника Я. Чермака «Раненый черногорец» (1873).}. С вершины в горах, которая служит, вероятно, крепостью, несут раненого героя два дюжих черногорца, герой этот не вспыливший мальчик, который в увлечении забрался не туда, куда следует, — это опытный седой полководец, глава. Все женские фигуры кланяются ему в пояс и смотрят на него с благоговением и с большой грустью.

    Во всем ансамбле и подробностях так и веет поэзией. Это чисто «Тарас Бульба» Гоголя. Какой бесподобный, какой реальный и красивый вместе художник! Что за благородство в этом бледном лице седоусого вождя!

    П. М. ТРЕТЬЯКОВУПравить

    22 марта 1874 г.

    Париж

    Многоуважаемый Павел Михайлович!

    Очень жалею, что и этого Вашего предложения осуществить не могу. Иван Сергеевич Тургенев сообщил мне адрес А. К. Толстого, но ему известно, что он очень нездоров, и, следовательно, поездка моя туда {Третьяков просил Репина написать для его галереи портрет писателя А. К. Толстого, жившего в то время на юге Франции.} была бы неуместна, да это было бы и невыгодно для меня: отрываться от картины надолго, с экстренными расходами в незнакомых городах, все это не окупилось бы 500-ми р.

    Но чтобы сделать Вам удовольствие, чего я очень желаю, я начал портрет с Ивана Сергеевича, большой портрет; постараюсь для Вас, в надежде, что Вы прибавите мне сверх 500 р. за него.

    Жалею, что не могу показать Вам своей картины: она изображает главные типы Парижа, в самом типичном месте {Картина «Парижское кафе» (1875).}. Впрочем, Вы, кажется, иностранных сюжетов не покупаете. Я думаю, что она будет интересна здесь и продать придется.

    Если позволите, я попросил бы у Вас рублей 300 денег (в счет будущих благ. Сочлись бы безобидно или на портрете Тургенева, или на других вещах, которые (маленькие картины и этюды) у меня еще не окончены — в случае если бы Вам не понравился портрет Тургенева, на что я не надеюсь.

    Прошу у Вас, потому что, как Вам известно, без этого материала работать нельзя; а мне теперь так работается!

    И если решитесь, то пришлите поскорей.

    Я почти окончательно решил поселиться в Москве и работать самостоятельно по приезде из чужа. Конечно, люди везде люди, но чувствую, что больше году здесь оставаться вредно. Хотя удобства удивительные!

    Жена моя очень Вам кланяется и поздравляет с наступлением чудесного во всех отношениях времени — праздников и весны.

    Маленькая наша бегать начала и очень нас забавляет, девица французской веселости и так же умно говорит, как они.

    Климат в Париже хороший, мы все, слава богу, здоровы, работается здесь хорошо.

    Желаю Вам всяких благ и радостей ввиду предстоящей пасхи.

    Преданный Вам И. Репин

    В. В. СТАСОВУПравить

    27 марта 1874 г.
    Париж

    Все получил и все перечитал Ваше, дорогой Владимир Васильевич, все доходит исправно, к моей радости.

    Статья о Гартмане {Статья «Выставка Гартмана» («С.-Петербургские ведомости», 1874, 12 марта).} удивительно хороша, энергична и оригинальна, несмотря на то, что уж, кажется, писано Вами о нем вдоволь и прежде. А статью Вашу о Верещагине {Статья «Выставка картин Верещагина» («С.-Петербургские ведомости», 1874, 31 марта).} я прочел — накануне Вами присланной — у Тургенева: я пишу с него портрет по заказу Третьякова; и пока мой барин одевался, я взял на столе новый No «Петербургских ведомостей» и вдруг! о радость, Владимир Стасов о Верещагине; я ее мигом и проглотил, а на другой день утром получил Вашу в письме и только тогда прочел письмо Крамского, которое у Тургенева я пропустил или не успел. Чудесно, хорошо, и что мне нравится, это то, что теперь в Ваших статьях, как и всегда, без мелочей, без добросовестного перечня всего — главное, и потому все это полно экстаза, жизни и убеждения, потому-то оно и действует, это не фраза, что вам сказала барыня, встретившая Вас на академической лестнице. Письмо И. Н. Крамского тоже дельная заметка обществу (есть ли оно у нас?!!). Хотя несколько тяжело от сжатости; но что за дело до формы там, где важно содержание.

    От 10 часов до 12 утром я работаю с Тургенева. Одну голову он забраковал: написалась хорошо, но вышел бесстыдно улыбающийся, старый развратник. Друзья Тургенева советовали переменить положение, так как находили похожим, и теперь я работаю снова; к картине на время охладел, но переменяю, ломаю, коверкаю, как и прежде — ищу.

    Вообще все идет по-прежнему; много нового, интересного; но я все более и более убеждаюсь, что французы народ другой и учиться нам у них нечему, то есть опасно, чтобы не обезличиться. А впрочем, все дело в таланте, и если он есть, то никакие теории не собьют его.

    А между тем мне страх как хочется в Россию, чтобы изучать наше и работать по-своему, на родной почве; разрабатывать нашу особенность вкусов, образов и понятий — ведь почти непочатое дело. Манит меня еще очень Малороссия, ее история: много там живописи и чувства. Но это еще впереди, а теперь Париж; что в нем поразило меня, то я и постараюсь выразить поскольку могу. […]

    Будьте здоровы.

    Ваш Илья Р.

    Вера Вам кланяется, Верунька бегает и лопотать начинает, такая забавная.

    С праздником Вас!

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    31 марта 1874 г.
    Париж

    Как опоздал я отвечать на Ваше письмо, добрейший Иван Николаевич! Особенно если посмотреть кругом себя: ведь здесь уже настоящее лето; яблоня под нашим окном отцвела уже, а как сильно цвела! Везде молодая, тонкая зелень, прозрачно-теплая. Париж оживился еще более. Елисейские поля похожи на мировой раут. Наша rue Véron полна ребятишек, девчонок, блузников, лавочников, ослов; крику, грохоту на весь Montmartre. Но пусть об этом пишут поэты — это их дело, наше дело теперь — специализироваться («находить свою полочку»). На эту мысль навел меня" сосед мой по Atelier; его жанр — Луи XIII, его приятеля — Луи XIV, третьего — Луи сез, четвертого — время Первой республики, и т. д., словом, каждый специален, как экстракт; да оно и выгодно очень: костюмы нашиты, мастерская убрана в данном стиле, стулья, полки, тряпки — все Луи XIII. Пейзажисты также специальны: Zigm закупил много жон пинару, желтой краски такой, и качает ею Константинополь и Венецию, деревья и стены, везде жон пинар, тоже выгодно, продаются, кажется, а он, со своей стороны, красок не жалеет. У Коро другая специальность — от старости его самого, его кистей и красок у него получился жанр вроде того, который в таком изобилии в избах Малороссии, и ведь наши бабы! Обмакнут большую щетку в синюю краску и начинают набрасывать на белый фон — прелесть! Но наших баб презирает дикая публика России; другое дело здесь — Коро!!! «Да ведь это Коро!!» — кричит одному русскому телепню француз, догоняя его и хватая за полу. В ресторане третьего дня молодой человек, француз, художник" шутивший с моделью и говоривший между прочим, что он не особенно любит Коро, ужасно извинялся перед Поленовым, когда узнал, что он художник: «он осмелился в присутствии художника неуважительно отзываться о таком огромном имени!!!» Знал бы он, как мы отзываемся! Да, мы совершенно другой народ, кроме того, в развитии мы находимся в более раннем фазисе. Французская живопись теперь стоит в своем настоящем цвету, она отбросила все подражательные, и академические, и всякие наносные кандалы, и теперь она — сама. Длинные залы обезьянничества итальянцам почернели уже, как заслонки, и подернулись паутиной; немецкий романтизм закончился Деларошем и забыт и выброшен или увезен большею частью в чужие края. Царит наконец настоящее французское, увлекает оно весь свет блеском, вкусом, легкостью, грацией, и в искусстве, как во всем прочем, французы верны своим особенностям.

    Через месяц откроется здесь выставка картин и статуй, и вот отличный случай для меня проверить на опыте, в большом размере те определения, которые являются сами на отдельные явления здешней школы. В воскресенье эта мысль меня очень занимала, и я решился тогда же написать своим соотечественникам о французском искусстве, в отношении его к русскому и к некоторым другим искусствам. Много отдельных мыслей, свежих, всплывало у меня в голове; а между тем в это время я шел по Les champs Elysées, глядел всем французам в глаза и в ту же минуту подумал, что мысли мои верны, ибо мне не было совестно.

    Говоря о будущности русского искусства, Вы совершенно тактично перешли к литературе, как к искусству более свободному вследствие независимого существования и по тому же самому не расходившемуся с симпатиями своего народа (в этом его выгода). «Оно держалось содержания», — говорите Вы, это верно, и оно преследовало художественные идеи нашего миросозерцания, в нем почти нет наносного. В живописи же и скульптуре (бедные!!!). До народа они никогда не доходили, интеллигенция (русская) не богаче его (народа). Этих бедных сестер взяло под свое покровительство барство наше, так как они имели средства, — а ведь всем известно наше барство; оно воспиталось в Париже и считало его прихоти законом для себя, и вот, с одной стороны, потребители, с другой — школа, академия и вели до сих пор дело. Но натура берет свое, начинает пробуждаться национальная струя, и будет она разрастаться все шире и шире, в громадную реку Волгу, и тогда уже оно {Искусство национальное. (Прим. автора.)} не будет трусить. Вы говорите, что нам надо двинуться к свету, к краскам. Нет. И здесь наша задача — содержание. Лицо, душа человека, драма жизни, впечатление природы, ее жизнь и смысл, дух истории — вот наши темы, как мне кажется; краски у нас — орудие, они должны выражать наши мысли, колорит наш — не изящные пятна, он должен выражать нам настроение картины, ее душу, он должен расположить и захватить всего зрителя, как аккорд в музыке. Мы должны хорошо рисовать.

    Французы, однако, очень ценят индивидуальность автора; есть много злоупотреблений здесь и ограничений себя авторов; но здесь есть идея для всех стран быть самой собой — вот главная задача. Долго надо работать, чтобы выработать до возможного совершенства свою идею, и нам особенно, нам, которые так мало работали (работа подражательная не идет в счет), что не знаем простых вещей, не умеем обращаться с краской и другими материалами.

    Но и здесь, однако, может много сделать даже один человек, с неуклонной энергией преследующий свою цель. Возьмем хоть Вас, Иван Николаевич, как примерную энергию. Боголюбов говорит, что Ваш портрет Шишкина — лучшая вещь по живописи, и я этому верю (он может судить о живописи). Вот что значит энергия и работа в самом себе, этому у Вас надо поучиться. Ах, кстати, насчет эскизов вообще, что Вы пишете, ужасно как верно; я тоже уже в двадцатый раз закаялся их делать. А я Вам писал не об эскизе, я предлагал Вам сделать картину в два тона, но прошу простить, я ведь и не подозревал того громадного прогресса в живописи, который Вы перемахнули в такое короткое время; по словам Боголюбова, Вы сделали гигантский шаг в живописи, и я этому даже не удивляюсь: мне всегда казалось, что стоит Вам, при Ваших громадных знаниях рисунка, однажды натолкнуться на более легкий для Вас способ писать, и Вы начнете ворочать так, что все рты разинут.

    И наконец-то, слава богу, это свершилось, с этим поздравляю Вас более всего!

    Как я рад, что Вы узнали поближе Васнецова; да, он чистокровный художник, но владеет ли он способом? Как его картины?

    Как это странно, что Прахов бранит французов. Ведь он благоговел перед ними и их произведения женской наготы считал самым великим делом художника, «воспроизведение организма», — говорил он значительно. У наших же он видит одну ужасную беду — «невоспитанность», нас надобно воспитывать до понимания красот в чужих краях, до презрения собственного варваризма нашего, и в природе и в людях «без этого ничего не будет». Россию он ненавидел. Черт побери этих лакеев чужих мыслей, чужих стран! Досадно, что ведь он, пожалуй, завоюет себе три или четыре олуха, а впрочем, туда и дорога!

    Боголюбов — отличный человек, в нем много простоты, откровенности и юношеской горячности, хотя убеждения его совершенно противоположны моим, не подраться же, в самом деле, из-за убеждений, особенно когда убежден, что драка эта принесла бы только вред и никого не убедила бы, а, напротив, закоренила всякого до упорства. Да, долго еще Париж будет увлекать и порабощать людей.

    И хотя заметно, что передовая роль его кончена, что симпатии к внешнему блеску, лоску и аффектации охладевают с возникновением более серьезных задач, все-таки внешность, доведенная до импозантности, будет производить свой эффект и иметь свою цену.

    Недавно поставили здесь на Place de Rivoli конную статую Иоанны д’Арк, французы ею очень недовольны оттого, что художник позволил себе в пользу типа пожертвовать условной красотой лица, а в пользу исторической верности в посадке на коне (довольно некрасивой, высоко на седле) — условной красивостью целого, — ропот, а у нас признали бы это хорошей вещью, реальной; впрочем, при переходе к нам она потеряла бы свой реализм и показалась бы, может быть, условной аффектацией.

    Боголюбов познакомил нас с некоторыми русскими барами. Славные люди, жаль только, что уж очень любят Париж. И как странно: заслуженный русский генерал сидит рядом с парижским блузником, и предоволен!!! В России со статским советником он не сидел бы так.

    Бываем в театрах. Не могу я привыкнуть к их наемным хлопальщикам. Однако сухо звучит их продажный аплодисмент и неприятно поражает. Удивляюсь, как терпит это публика. Все знают, что аплодировать неприлично, примут за наемного. У нас об этом еще не имеют понятия.

    Французы, как дети, наслаждаются в театре и принимают почти родственное участие в представлении: одобрительный возглас при виде кары злодею, невольный и громкий смех при смешном. Последним меряется достоинство пьесы, и потому в партере есть наемные «щекотальщики» — они заражают смехом скучающую публику.

    Скоро Вы увидите вещь Харламова — фигура в рост итальянки, которая здесь произвела впечатление даже на настоящего Бонна и на других знаменитостей Парижа. Харламов оказался отличным учеником, он блистательно выдерживает экзамен перед профессорами в актовом зале; профессора в восторге, публика просвещенная аплодирует, посмотрим, что скажут родители? В простоте сердца они не поймут мудрой латыни и будут с благоговением ходить вокруг своего сынка, который в высокомерном успехе забыл, как вещи называются на их мужицком наречии, пока «проклятые грабли» не выведут его из себя.

    Что поделывает Васнецов? Что Павел Петрович Чистяков «ворочает»?

    Странное, однако, дело! В России совсем не ценят талантов. Когда является Гоголь, сначала бранят, а потом говорят: «вот это недурно», «вот как надо писать!». И потом, при оценке какой-нибудь дюжинной или бездарной вещи, говорят: «Ну что это, право! Ну прочитайте Гоголя, ведь и. у него лучше, а ведь мы, кажется, вперед идем».

    Однако ж пора кончать.

    Ваш И. Репин

    От П. М. Третьякова я получил письмо, поехать на юг Франции не решился, так как узнал, что А. К. Толстой болен, да и вообще это дело не подошло бы — разорительно немножко.

    Савицкий едет сюда, в Париж, навестил Поленова.

    Антокольский кончил свою статую {«Христос перед судом народа» (1874).}, формует и хочет выставить здесь. Не может ли Виктор Васнецов приехать сюда к 1-му маю, на годичную выставку? Это было бы очень хорошо, если не грызет его наш общий недуг — безденежье.

    В. В. СТАСОВУПравить

    13 апреля 1874 г.
    Париж

    Благодарю Вас, дорогой Владимир Васильевич, за такое полное интереса, большое письмо. Жалею очень, что не могу в настоящую минуту отплатить Вам тем же, — пишу только необходимое.

    1)-е. Очень рад, что не берут третьей акварели — «непристойной» {Имеется в виду акварель Репина «Деревенские нежности», шутливо названная «непристойной». Выставленная в магазине Беггрова, она осталась непроданной.}, — возьмите ее себе во владение, так как я уже почти богат и в деньгах не нуждаюсь (сделал два портрета).

    2)-е. Цены Ге назначил слишком большие; я желал бы остаться на своих для первого раза, и даже, для первого раза, я бы совсем отказался от дивиденда.

    3) Фотографий с бурлаков издавать не желаю, то есть продавать: время горячее прошло. Это будет «спустя лето по малину». Да и ретушировать без оригинала трудно.

    4) За Верещагина радуюсь, но и горюю по сожженным вещам {Верещагин сжег свои картины «Забытый», «Окружили» и «Вошли», после того как они были осуждены представителями армии как якобы антипатриотические и неправдоподобные.}, вещи его выставлены теперь у Гупиля; французы в восторге; я с Вами согласен о первых, впрочем я не видел картин последних в живописи.

    Иллюстрацию {Журнал «Всемирная иллюстрация». Вероятно, имеется в виду № 271 от 9 марта 1874 г., в котором был напечатан фельетон «Столичные толки», где шла речь о работах Репина, экспонированных на III Передвижной выставке.} я уже читал здесь.

    Читаю «Пугачевцев» — плохо, мочи нет читать, такая фальшь на каждом слове, и что это у него за язык?!!

    Ваше оригинальное замечание о толпе {В автографе письма есть разъясняющая приписка Стасова: «Я написал, что где вся толпа, как у Верещагина, в восхищении, там что-нибудь да не так».} заставило меня призадуматься, а верно.

    Якоби мне напоминает мальчишку с разбитым рылом, уверяющего, что он поколотил всех, а ему ничего не досталось.

    Вы ждете от меня много — ошибетесь — я привезу немного.

    Теперь я весь погружен в высоту исполнения, а при таком взгляде немногим удовлетворишься.

    Что же это с Иваном Николаевичем? Ну, да это все еще пройдет и, конечно, ничего не будет — что за враги? а впрочем, этого добра у нас вдоволь.

    В Антоколя Вы напрасно не верите; он еще себя покажет, вещь его сильная {«Христос перед судом народа».}, и, если судить сравнительно, — он гениальный художник.

    Я все мечтаю о коммуне и только в ней вижу спасение человека. Между прочим, я изобрел план будущего города и образ жизни будущих коммунистов; впрочем, все это… но люди так портятся благодаря грошовой жизни!..

    Сколько здесь выставок, беда. А главная еще не открыта.

    У французов тоже появилось новое реальное направление или, скорее, карикатура на него — ужас, что это за безобразие, а что-то есть. Вообще говоря, ведь они страшные рутинеры в искусстве.

    Модесту Петровичу кланяйтесь. Да не забудьте взять себе непристойную русскую молодую пару {См. стр. 126, прим. 2.} (поцелуй Моллера, конечно, попристойнее).

    Я теперь мечтаю о Веласкезе и подумываю об Испании. Не знаю, удастся ли!..

    Недавно приехал сюда Савицкий; из разговоров с ним я убедился, что русские художники не много еще понимают в живописи. Да, нам надобно учиться и вырабатываться дома у хороших учителей.

    Тургенев говорит, что только с тех пор, что он увидел работы Харламова да руки, написанные мною в его портрете, он начинает верить в русскую живопись; на этот счет он чисто французских воззрений, а впрочем, он очень добрый барин и иногда до упаду смешит анекдотами, до которых он большой охотник.

    Вера вам кланяется.

    Ваш Илья

    П. М. ТРЕТЬЯКОВУПравить

    13 апреля 1874 г.

    Париж

    Многоуважаемый Павел Михайлович!

    Тысячу франков я получил в тот же день, как получил первое Ваше письмо. Г. Авдеенко был так любезен, что принес ко мне сам, тотчас же, — благодарю Вас.

    Портрет почти окончен, осталось еще на один сеанс; потом я возьму его в мастерскую, чтобы проверить общее. Иван Сергеевич очень доволен портретом, говорит, что портрет этот сделает мне много чести. Друг его Виардо, считающийся знатоком и действительно понимающий искусство, тоже очень одобряет и хвалит. M-me Виардо сказала мне bravo, Monsieur! Сходство безукоризненное. Боголюбов в восторге, говорит, что лучший портрет Ивана Сергеевича и особенно пленен благородством и простотой фигуры.

    Тургенев желает выставить его здесь в Париже на некоторое время; у него много знакомых, да, кроме того, в настоящее время французы им очень заинтересованы по поводу напечатанного им перевода на французский язык «Живые мощи» в журнале «Le Temps». Вещица эта наделала здесь много шуму, и он получил много комплиментов и писем от разных французских светил.

    Об успехе Антокольского я знаю подробно. Здесь же он будет не скоро, так как прежде он намерен сделать Христа из мрамора и из бронзы в Риме. Если это случится через год, то меня уже не застанет здесь этот апофеоз автора. Если же я буду, то с удовольствием исполню Ваше желание.

    Искренне преданный
    Ваш И. Репин

    Супруга моя Вам очень кланяется.

    В. В. СТАСОВУПравить

    12 мая 1874 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Я было совсем собрался писать Вам — вдруг Ваше письмо — так обрадовало меня оно! Опять мир со всеми хорошими! А я был ужасно возбужден Вами же, то есть Вашей сестрой, которая мне очень напоминала Вас, и я с величайшим наслаждением говорил с ней с 1/4 часа, воображая иногда, что говорил с Вами! Так много сходства, особенно глаза, нос, брови и даже манера говорить. Мы говорили о французах и бранили их, и стоит: мы говорили о их выставке. В самом деле, за исключением 3—4-х вещей, которые соединили и технику и содержание, не над чем остановиться: везде манера, рутина до скуки, только реалисты составляют исключение, но они здесь еще молоды и глупы до безобразия. Но надобно назвать Вам несколько имен силачей действительно: № 1. Невиль (картина из последней войны с пруссаками, на полотне железной дороги, на насыпи происходит отбитая атака под сильным неприятельским огнем {Картина А. Невиля «Бой на полотне железной дороги» (1874), выставленная в Парижском Салоне 1874 г.}. Реализм чистой воды! Правда, до фотографичности, хотя написана широко; это страницы «Войны и мира» Толстого! Как натурально трактовано! Герой на втором плане, с простреленной головой, ползает по земле и все еще живет своим делом и дает приказания и советы).

    № 2. Фирмен Жирар (жених с невестой, времен Людовика XVI, идут, по аллее сада, засыпанной осенними листьями дерев, кленов. В некотором расстоянии их сопровождают отец жениха и мать невесты и еще какие-то родственники, вдали ведут маленькую девочку с куклой. Все это живо и натурально до последней степени; живопись тончайшая и изящнейшая {Картина Ж. Фирмена «Помолвленные» (1874).}. Виден характер и душа каждого человека, слышен разговор, который ведут они, и видно ясно отношение лиц между собою, долго было бы описывать).

    № 3. Камерер (на морском берегу при ярком до белизны солнце сидит водяное общество у палаток; детишки бегают у моря, ищут ракушек, а вдали катятся волны — чудесно!) {Картина Камерера «Пляж Схевенингема» (1874).}.

    Луи Лелуар (восточная сцена, сераль, писано для живописи и действительно живопись хороша) {Картина Л. Лелуара «Невольница».}. Потом еще кое-что хорошее, но много дряни. Знаменитости не отличились на этот раз: особенно плох Добиньи {В Салоне 1874 г. экспонировались картины Добиньи «Поля в июне» и «Дом матери Базо, в Вальмондуа».}, Бонна {В Салоне 1874 г. экспонировались картины Бонна «Христос», «Портрет м-ль Д.» и «Первые шаги».} тоже неважен. Какой чудак Клерон, он вздумал заткнуть за пояс и самого Реньо! и сделал какую-то бессмысленницу, а впрочем, краски недурны, как всегда почти теперь у французов {В Салоне 1874 г. экспонировались картины Ж. Клорена «Убийство Абенсерагов в Гренаде» и «Арабский сказитель в Танжере». Первая из них сопоставляется Репиным с картиной Ренье «Казнь без суда в Гренаде».}. Матейкин «Баторий» {Картина Я. Матейко «Баторий, король Польши, перед Псковом».} висит здесь (серьезная вещь, французы ее не в состоянии понять), и вообще они понимают и ценят как-то бессмысленно и детски; а впрочем, они совершенно другой народ, разница их так ясна теперь для меня; но пришлось бы долго говорить о ней, а потому я откладываю это.

    Вообще теперь много здесь выставок, особенно хороша в пользу эльзасцев и лотарингцев; превосходные вещи есть, но все это вещи большею частью старые.

    На маленьких свирепствуют реалисты, и в будущем у них много шансов; да вообще теперь я верю только в них, но, к несчастью, они тупы, как все французы, глупы и неразвиты, как дети.

    Поленова вещь {Картина Поленова «Право господина», выставленная в Салоне.} на выставке одна из лучших по тону и по колориту.

    Прочее все по-старому.

    Ваш Илья

    П. М. ТРЕТЬЯКОВУПравить

    23 мая 1874 г.

    Париж

    Многоуважаемый Павел Михайлович!

    Портрет Ивана Сергеевича Тургенева еще у меня в мастерской; когда я перенес его в мастерскую, то оказалось, что надо было кое-что поправить в аксессуарах и в фоне — дня через три я окончу его совершенно и отправлю к Вам.

    Вам интересно знать о выставке в Париже? Их тут теперь множество: есть хорошие и есть плохие; я ограничусь главным «Салоном», как у них ее называют. (В пользу эльзасцев, состоящая из старых вещей, была удивительна по составу!) На главной годичной выставке {Салон 1874 г.} есть такие вещи, что мы единодушно желали бы приобрести их к нам в Россию: 1-я Невиля — из последней войны, замечательно реально трактованная вещь, и 2-я Фирмен Жирар. Обрученная пара времен Людовика XVI идет по аллее, засыпанной кленовыми листьями, в сопровождении родных и знакомых — удивительно изящно исполненная вещь, тонко и правдиво.

    Но удивительный народ, французы, они об этих вещах всего меньше говорят и почти не пишут, тогда как о других плохих и часто безобразных или пошлых по своей бездарности вещах они кричат!! Положим, у них ужасно развит подкуп и рекламерство, это во-первых, а во-вторых, мы, славяне, все-таки, должно быть, другой народ и никогда не сможем жить их жизнью. Французы очень похожи на древних греков, у них такие же площадные, общие и формальные задачи, только с очень не маленькой разницей — грек был урожденный художник, с чувством глубокого изящество, француз — только с тактом: он умеет вовремя остановиться: зато не смотрите его два раза, довольствуйтесь одним разом, и то коротким моментом. Случалось, что только разведешь руками перед вещью, от которой вчера пришел в восторг.

    Вещей около 2000, много очень плохих, вообще французы не строги; и здесь можно скорее составить себе имя и даже капитал; цены страшные! Небольшие картинки 30 000, 16 000 фр., за портреты Каролюс Дюран 20 000 фр. и еще отказывается и передает другим работу. Мало-мальски знаменитый художник уже капиталист, и некоторые из этих знаменитостей ужасно плохи, например Добиньи и Бонна («Распятие»), Коро, Кабанель, все это сплоховало; Добиньи пишет сажей со свечным салом, Бонна режет из дерева Христа (кистью), Коро все в том же роде с нимфами, которых он пишет, вероятно, с игрушек, кукол, Кабансль {В Салоне 1874 г. были выставлены картины Кабанеля «Видение Иоанна Крестителя», портрет m-lle de L. и графини с детьми.} — старое условное зализыванье. На какую точку зрения ни становись, а все-таки плохо, хотя мы совершенно другое предпочитаем в искусстве: индивидуальность, интимность, глубину содержания, правду — это верно. Потому, что из всех пейзажей я с удовольствием останавливаюсь на пейзаже Линдгольма, нашего остзейца, и другой пейзаж какого-то норвежца; тут я понимаю, чувствую, живу, и в техническом-то отношении они едва ли не выше всего. Французы этому, конечно, не поверят в своем высокомерии; этому не поверит и Иван Сергеевич Тургенев (он купил себе картину, замечательную, по его мнению; может быть, это с немецкой точки зрения, с русской же точки его картина плоха, условна, грязна и безжизненна). Беда с записными знатоками!!! Да что знатоки, этому не поверит даже А. П. Боголюбов. Интересные две вещи Альма-Тадемы {«Сцены из римской жизни».}, по живописи есть хорошая вещь Луи ла Луара и еще много есть кое-чего, но замечательное явление здесь — реалисты: их еще пока отвергают, так что они почти не попадают в Салон, а в другие мелкие выставки, но у них положительно есть будущее, и теперь лучшие вещи прямо можно отнести к этой же реальной школе.

    Недавно была на короткое время выставлена новая вещь Мейсонье (из недавней истории, художник рисует с солдата, его окружили товарищи оригинала и смотрят) {Картина «Портрет сержанта».}. Живопись похожа на молодых московских художников: верно, сухо, фигуры и кирпичи на стене все в одну силу, но фигуры живые, и за это 200 000 фр.

    Жером за три вещицы получил медаль д’онер — умные, но сухие вещицы {Медаль была присуждена за картины «Серый кардинал», «Король Тиберий» и «Содружеств».}. Есть две картины Мункачи, очень хороши по колориту {Картины «Ссудная касса» и «Ночные бродяги».}. Матейко тоже красуется (венская его вещь Стефан Баторий), интересная вещь и серьезная, но французы ее не понимают, называют ковром гобелена.

    Товарищ мой Поленов поставил вещь на выставку для пробы себя, боялся, что не примут — забракуют: вещь еще не окончена даже; оказалось, что она одна из лучших по колориту.

    Супруга моя Вам кланяется.

    Преданный Вам Ваш покорнейший слуга

    И. Репин

    Медали розданы — возмутительно. Поощряется иконная живопись, академическая!!! все еще!!!

    В. В. СТАСОВУПравить

    25 мая 1874 г.
    Париж

    Нашли же Вы чем порадовать меня! Свиданием с Праховым! А я гораздо больше радуюсь, что свиданию этому не бывать, так как мы через две недели переезжаем на лето в Уеикэ, по Гаврской железной дороге, в сторону к морю, очень там хорошо, и мы уже ездили и наняли себе дачу; воздух восхитительный, и можно купаться в море. Не передавайте ему моего адреса и, если будет спрашивать, скажите, что я не желал бы больше видеться с ним; мы слишком разошлись, и он неприятно раздражает меня уже одним присутствием, да даже письмом, несмотря на его благодушные музейные новости, описанные благодушным музейным тоном. Терпеть не могу этого благодушия, оно похоже на благодушие попов, внушающих крестьянам (еще крепостным), что «несть власти аще не от бога». А впрочем, черт с ним!

    Насчет тургеневского приговора, дорогой Владимир Васильевич, Вы тоже напрасно колебались писать {Известно, что Тургенев недооценивал Репина как талантливого художника национальной школы и предпочитал ему Харламова, умело подражавшего салопным западноевропейским мастерам.}. Очень Вам благодарен за это сообщение; хотя я давно уже не придаю значения какому бы то ни было человеческому мнению, личному, — для меня важны только воззрения и симпатии человека; раз узнав их, я уже не интересуюсь отдельными его изречениями и мнениями, их можно уже предугадать. Так и теперь, если бы я не знал Тургенева, то этот приговор недостатка 1/10-й, может быть, и подействовал бы на меня, но судьба послала его мне как он есть, со всеми мелочами, и я уже совершенно спокоен насчет его особы; сам он мне признался, что он плохой критик, и это верно. Он не смеет иметь своего суждения, ждет, пока скажет Виардо. А Виардо великий знаток, он даже напутал меня: с пенсне на носу он подполз к портрету в упор, и я боялся, что он распачкает, но он оказался осторожным, ничего не испортил, и даже Тургенев мне доложил шепотам, что он Виардо, меня одобряет.

    Вы их определили очень верно. Это действительно затхлые рутинеры, и великих мастеров они смотрят и ценят только со стороны виртуозности кисти!!! О! Близорукие! Они не знают, что виртуозность кисти есть верный признак манериста и ограниченной посредственности; у великих же мастеров всегда бывало полное равнодушие к кисти и к колориту, это выходило помимо их воли, задачи их были гораздо шире задач Харламова необыкновенный портрет Базилевской вовсе не лучшая его вещь; «Италианка» в рост, фигурка, — это пока лучшая {«Портретом Базилевской» Репин назвал «Женскую головку» Харламова, приобретенную Базилевским. «Итальянка» — очевидно, «Фигура маленькой итальянки с цветами».}. Вообще же быть Харламовым не хитро, стоит только крепко держаться какой-нибудь манерки, он так и делает и теперь делает в Эмсе портрет самого царя, вот куда хватил! А Тургенев с Веласкезом сравнивает! Вот так слава! А впрочем, я рад за него, он человек трудящийся.

    Тургенев себя считает, вероятно, тоже знатоком и даже меценатом: он купил себе на выставке пейзаж (чтото рутинное, грязное, построенное на ошибках Рейсдаля). «Еще очень молодого художника», — объявил он мне; пришел сам автор: седой 60-летний старик — это у них молодой. У него также есть галерея картин, красуются авторитеты: Диаз, Милле, Мишель и др.

    Виртуозность кисти! Если бы он знал, что я просто презираю эту способность и бьюсь если, то уже, конечно, над другими более важными вещами. И это как всегда, как прежде Вы знали меня; я всегда недоволен, всегда меняю и чаще всего уничтожаю эту вздорную виртуозность кисти, сгоряча нахватанные эффекты и тому подобные вещи, вредящие общему впечатлению. И французы тут ни при чем, ибо я всегда работаю в самом себе, и если смотрю, то только с тем, чтобы не повторять того, что уже сделано. «Избави бог и нас от эдаких судей».

    Харламов начинает русскую школу! Харламов есть экстракт французских манер, и русского он и понять неспособен.

    Только картина моя удерживает меня во Франции. Я бы сейчас же в Россию летел. А между тем лето я проведу в Veules и буду там работать пейзажики с натуры.

    Ах, еще вспомнил: Мункачи не колорист по Тургеневу!!! Да это самый колорист-то и есть теперь.

    Жена моя и крестница Ваша Вам кланяются.

    Пишите пока еще в Париж, а из Вёля я напишу Вам точный адрес.

    Теперь в Париже ужасно жарко, работать почти невозможно.

    Ваш Илья

    В. Д. ПОЛЕНОВУПравить

    Июнь 1874 г.

    Вёль

    Мой милый друг Василий Дмитриевич!

    Не могу удержаться от восторга! Так хорош Вёль. Места во всяком роде восхитительные!

    В первое же утро я окунулся в поле: земля была влажная от мелкого дождика; колосья высокой пшеницы и риса скрывали от меня горизонт; только по темно-синему, сероватому небу неслись белые хлопья облаков, а узкая дорожка вся украшена полевыми цветами и маком — прелесть, прелесть! И какой восхитительный воздух; дышится чисто, легко, в ноздрях такое ощущение, точно ты из бани или из купальни. Пейзажи на каждом шагу, и разнообразие необыкновенное во всяком роде есть; есть и замок вроде наших исторических хуторов, очень напоминает Малороссию. Квартира нас ожидала; все здесь есть: кафе всякие, лавки, мастерские (сапожные, и столярные, и портняжные); все, все можно найти.

    Наша квартира прелесть что такое! Речка чистейшей ключевой воды, наш забор, деревья, зелень и этот убаюкивающий шум мельничных колес… точно в сказке.

    А море! Просто чудеса!

    Нет, десяти Италий с Неаполем я не променял бы за этот уголок. Третьего дня, в день нашего приезда, я уже видел здесь одного художника (писал что-то; очень живописное крылечко, на котором баба ищет в голове у ребенка. Я видел только натуру, к нему не заглядывал).

    Ягоды нам приносят сейчас с гряд; молоко парное; масло, сейчас сбитое; куриные яйца; все это свежейшее. Вчера я писал два этюда, а вечером прогулялись в поле, далеко. Веруньку украсили маком, во все складочки, и она, представь себе, мне позировала в позе республиканки первой республики.

    Сегодня с Верой пошли по полю, и собирали цветы полевые для букета, потом свернули к морю и вышли на гребень скал; опять вид по обеим сторонам божественный, и море зелено-голубое при солнце.

    Если увидишь m-me Савицкую, скажи, что квартир много есть и что они могут найти себе по вкусу. Прожить здесь лето очень, очень стоит. Поля как в России.

    Когда в пятницу утром я вышел на море, то ужаснулся: вода отлила на целую 1/2 версту и оголила морское дно, черное, колеями; зеленая растительность прилипла к земле; пауки так и шныряют но песку. Что-то страшное. Группы детей таскают какую-то морскую траву. Чудесные картины. А вечером уже все было покрыто; вода близко подошла; я не мог определить место, до которого доходил.

    Адриана {А. В. Прахова.} с собой не бери, если вздумаешь ехать, спровадь его как-нибудь. Если приедешь, привези мне масико и 1/2 фунта чаю (купи в той кондитерской, что с китайцем, где мы покупали).

    Подрамков можешь привезти всякой величины: разбери и сложи (для себя только, мне не нужно). Если же ты не приедешь, то передай через Савицких чай и масико (3 больших тюба).

    Если не приедешь, то пиши, пожалуйста, о последних новостях в Париже и куда ты едешь, где будешь лето проводить.

    В. В. СТАСОВУПравить

    26 июня 1874 г.

    Вёль

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Письмо Ваше застало нас в Вёле, прожившими здесь уже почти две недели: в тиши, вдали от всякого движения, искусственной кипучей жизни, неумолимой и необходимой, как закон. Мы живем теперь природой, она здесь так проста, упоительна, убаюкивает меня, как старая няня.

    Доносится однообразное воркованье морских волн, ручей чистый, как слеза, холодный и быстрый, ворочает множество мельничных колес, поросших зеленым мохом, вся эта музыка похожа на непрерывный ровный дождик, так и клонящий ко сну, а с полей доносится сладчайший воздух от полных колосьев рису и пшеницы — чудо!.. Однако людей, кроме своих, никого. Я принялся за Гоголя и такого наслаждения еще ни разу не получал от него, особенно от его малороссийскцх вещиц; здесь же, кстати, и природа ужасно похожа на нашу, малороссийскую. Даже есть самоделковые замки, наподобие наших старинных хуторов. Все это так увлекло меня, что мне ужасно захотелось в Малороссию. Но так как это теперь сделать невозможно, то я вообразил себе, что я уже там, да еще в исторические времена; и начал утешаться картинками, которые сам же делаю, и так увлечен ими, что сам от себя жду с большим интересом каждой следующей картинки и некоторыми очень доволен, то есть они очень много говорят моему чувству.

    Вот в какой глуши, дремоте застало меня письмо Ваше и разбудило… Да, да, говорил я Вашей сестре про немцев, с похвальной стороны, по это было вскорости по открытии выставки, на которой я был очень шокирован отсутствием типа: иногда незаметно даже поползновение к нему; здесь мне представилось ясно, почему и во всей предшествующей школе французской не было стремления к этому жанру. Это происходит от симпатий романцев, которых мало занимает внутреннее содержание предмета, какого бы то ни было, — нм форму подавай, и форму или красивую (итальянцы), или эффектную — остроумную и выразительную (французы). Французы делают все для всего света, для площади, для декорации, для громадной, разнородной массы, а потому стремятся к широте и даже постоянно прибегают к общим местам. Интимного, задушевного у них не полагается. Боже сохрани, чтобы я собирался к немцам жить, да мне и здесь-то по горло надоело; я только поеду посмотреть их поближе, я их еще не видал. Говорил же я, сколько помню, именно об этой стороне немцев: у них есть стремление к типу, к юмору, к психологии и к внутреннему смыслу тех вещей, которые они воспроизводят, — здесь-то я и вижу сходство с ними, хотя, конечно, и в Кнаусе и в Дефреггере ужасно много мещанского, филистерского, что нам противно. Да я вообще не признаю полезным и рациональным вечное сидение на образцах и на оригиналах для копирования, как бы великолепны они ни были! Если художник, как бы он ни был талантлив, возьмет что-нибудь за образец или будет постоянно сверять себя с образцами, — он погиб для движения, даже в самом искусстве: его гения, его личного светильника уже не существует, он уже ничего не скажет нового, он будет все больше и больше раболепствовать перед своими авторитетами и кончит копиистом или манеристом.

    Признаюсь Вам откровенно: я ничему не выучился за границей и считаю это время, исключая первых трех месяцев, потерянным для своей деятельности и как художника и как человека. Первый элементарный курс я прошел в Чугуеве и в окрестностях, в природе, второй — на Волге (в лесу я впервые понял композицию) и третий курс будет, кажется, в Вёле или на Днепре где-нибудь. Смотрю же я на всякие хорошие вещи, как публика, как человек, ищущий удовольствия в искусстве; а потому теперь Вам ясно, как я буду смотреть на немцев. Одна русским беда — слишком они выросли в требованиях, их идеал так велик, что всякое европейское искусство кажется им карикатурой или очень слабым намеком. Не то совсем заметно в европейцах: они как-то точно ограничены; все воспроизведенное художниками приводит их в полный восторг; их собственные воображение, ум, чувство никогда не подымались до этого, не мечтали об этом, и потому на выставке вы видите людей, забывшихся до детского состояния, готовых неистово аплодировать и ломать стулья; вспомните же и представьте себе нашу публику, относящуюся к своим художникам с даже откровенной иронией!

    За Антоколя я рад, и статья Суворина {Фельетон Незнакомца (псевдоним А. Суворина), в котором разбирался «Христос» Антокольского, был напечатан в газете «С.-Петербургские ведомости» (1874, 16 июня).} мне понравилась. Разве он уже получил заказ памятника Пушкину?

    «Пугачевцев» продолжаем читать, он улучшается; но Л. Толстой ему не дает покою, не может он от него отделаться.

    Как восторгаюсь я Модестом Петровичем! Вот так богатырь! Вот так наш!!! И Вы не поверите, как я им голоден! Как бы мне хотелось им облопаться! А между тем давно, давно ни крохи… ужасно!

    Ужасно вообще, что я оторван от русской жизни. Это мне не по натуре, пожалуй, начну чахнуть. Терпи, казак…

    Главное-то я и позабыл — сказать Вам величайшее спасибо за Ваше письмо, как и за все прочие, они из нашего сурового далека веют на меня свежим морским ветром, я снимаю шляпу, расстегиваю грудь, и впиваю всем организмом эту освежающую и укрепляющую влагу, и чувствую, что после этого напитка все во мне говорит: «Вперед! Вперед!»

    Ваш Илья

    Видна ли у Вас комета? Здесь, над Англией, она широко раскинула свой хвост.

    В. Д. ПОЛЕНОВУПравить

    21 августа 1874 г.
    Париж

    Милейший Василий Дмитриевич! Третьего дня утром, в понедельник, я велел Вьелю отправить вам все, что нужно; вы, конечно, уже все получили, и бумажку, записанную вами, я вложить велел и мундштуки тоже.

    В Париже еще довольно жарко, советую вам подольше оставаться в деревне. Да, здесь душновато, хорошо еще, что вчера прошла отличная гроза, теперь прохладней. Но, несмотря на это, Париж кипит жизнью, и везде заметно гораздо большее оживление, чем в прошлом году; должно быть, дела опять в ход пошли, и парижские миллиарды галопом стремятся в отечество со всех стран. Да, дивлюсь я этой самодеятельности и кипучести французов! Вот тебе и скверное правительство и несостоятельность самоуправления! А все гигантски шагает вперед, везде устраиваются, починяются, украшаются, и все изящней и все эффектней. Посмотри, как они начнут еще ворочать! Да здравствует самоуправление и да будет проклят деспотизм владык, отупляющий каждый по своему вкусу свой народ, кто делает из него машину в виде солдата, кто просто машину или снаряд для жевания…

    Три дня я вычищал и устраивал мастерскую; завтра пойду работать.

    Пиши, как проводите время и куда намерены ехать.

    Был у Харламова. Он ничего, и в ус не дует и совершенно здоров; даже, я нахожу, поправился. Madame Виардо портрет очень хорош…

    Собери кое-каких растений со дна моря, я забыл; большое тебе спасибо скажу…

    Твой Илья

    В. В. СТАСОВУПравить

    22 августа 1874 г.
    Париж

    Что это значит, дорогой Владимир Васильевич? Почти три месяца от Вас ни слова. Теряюсь в догадках. Если Вы больны, то это досадно, желаю Вам выздороветь поскорей. Если Вас уже нет на свете… но об этом и думать не хочу. Но, может быть, Вы махнули на меня рукой, как на ничтожную бездарность, при виде больших талантов, в таком случае желаю Вам всего хорошего и присовокуплю при этом мою глубокую благодарность за все добро, которое Вы сделали для меня; да, Вы много пользы принесли мне бескорыстно, благородно. Благодарю Вас за все, хотя, конечно, Вы делали это не лично для меня. Ваши цели выше личных интересов; потому-то и у меня теперь не является к Вам личной досады или обиды, напротив, я от чистого сердца желаю успеха Вашим побуждениям, ибо они благородны и бескорыстны.

    И. Репин

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    13 сентября 1874 г.

    Париж

    Дорогой Иван Николаевич!

    Жалею Вас и я, от всей души жалею! Да, климат петербургский убивает наше искусство так же беспощадно, как студентов, родившихся в прикавказских краях. Оно у нас точно в чахотке и, как чахоточный, имеет пессимистический взгляд на мир божий. Стремитесь, Иван Николаевич, из этих болот, стремитесь, это в Вас говорит остаток свежих сил и крепкая Ваша натура тянет Вас вон из Питера. Право, это недурно и даже необходимо сделать Вам выселение, но куда думаете Вы поселиться?

    Надеюсь, что в Москву! Как бы это было хорошо, и даже для меня хорошо, так как я по приезде в Россию думаю непременно поселиться в Москве. И климат там хорош, и в центре России, отовсюду одинаково… конечно, далеко, ну да это не безделица. Ах, как мне хочется в Россию! И между тем новый заказ удержит меня некоторое время здесь, время, в которое я рассчитывал уже быть дома.

    А между тем Париж удивительно хорош теперь; жизнь ключом бьет, везде новость, изобретение, эффект, бьющий приятно в глаз и производящий впечатление, — этим они владеют, и как широко, смело, так же как в картинах художники. Да, масса художников имеет громадное влияние на весь Париж и держит его высоко перед прочими нациями и городами, все покоряется художественной импозантности Парижа. Все умолкает перед этим бойким, хотя и мимолетным эффектом.

    Но есть вещи, которыми опередили ее давно другие нации. Например, Россия в лице Ивана Николаевича Крамского десять лет назад уже произвела великолепные создания искусства — портреты черным соусом, которые только теперь появились здесь и… в жалком виде! рисовано с увеличенной фотографии и сухо и деревянно. А толпа в восторге и любуется.

    Я Вам еще ни слова не писал о Нормандии.

    Прелестная, милая страна, именно «счастливая», как про нее поется в опере. Дороги скатертью, и еще обсажены яблонями, каждая деревенька тонет в зелени умно насажденных деревьев, делающих ее похожей на аллею тенистого леса. Дворы засажены яблонями, которые делают здесь густой, тенистый свод, и я в жизни не видел еще такой массы плодов на деревьях, а каждая хижина увита густо зеленым плющом, только окна остались видны, да ведь это и не плющ, это все чудеснейшие дюшесы величиною в два кулака ветки ломят, а кое-где виноград.

    Как живут крестьяне, хлебопашцы: они отлично едят, пьют, как у нас только благородные, и каждая изба выписывает газету, которая читается сообща, вечером, по возвращении с работы.

    Ваш И. Репин

    Софье Николаевне кланяемся.

    Пишите обо всем, и о Васнецове, и о Куинджи, пожалуйста, напишите, если что узнаете, — ленивцы они писать.

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    16 октября 1874 г.
    Париж

    Да, дорогой Иван Николаевич, климат — всему делу голова, и последнее письмо Ваше это подтверждает. В самом деле, что за охота нормальному человеку сокрушаться о том, что цвет искусства нации означает ее близкий конец. Так было в Греции, Риме, Италии и т. д. Нет, мне не хочется думать так. Цвет искусства значит только развитие нации; падение же нации производит ненормальность этого развития, исключительность, специальность его для избранных только слоев, немногих, высших, богатых, которые остаются одни в критическую минуту нации, слабы, развращены и во вражде со своим большинством, которое они же развратили, превратив их в продажных рабов. Упадок нравственности и национальности — вот где погибель. Впрочем, и эта погибель уже не так страшна. Теперь, как в варварские времена, времена всевозможных нашествий, порабощений, кабалы побежденных и т. д., — такой страх уже прошел для цивилизации, и если теперь кличка какого-нибудь живого города изменится в пользу новейшего завоевателя, то это еще не значит, что город погиб совершенно. А впрочем, я теперь совершенно разучился рассуждать и не жалею об утраченной способности, которая меня разъедала, напротив, я желал бы, чтобы она ко мне не возвращалась более, хотя чувствую, что в пределах любезного отечества она покажет надо мною свои права — климат! Но да спасет бог по крайней мере русское искусство от разъедающего анализа! Когда оно выбьется из этого тумана?! Это несчастье страшно тормозит его на бесполезной правильности следков и косточек в технике и на рассудочных мыслях, почерпнутых из политической экономии, — в идеях. Далеко до поэзии при таком положении дела! А впрочем, это время переходное, возникает живая реакция молодого поколения, произведет вещи, полные жизни, силы и гармонии; залюбуется на них мир божий и не захочет даже вспоминать, как ворчливых стариков, предшественников, так и будут стоять они, задернутые пеленой серого тумана. Потому что очень горячо, колоритно, от чистого сердца, сплеча будут написаны новые вещи. Художники же прежние будут их не признавать и не удостаивать даже своего взгляда. Уж очень много ошибок найдут они. Не правда ли, на пророчество похоже?

    Так Вы Москву бракуете? Да, и в Москве живут, попробуем и мы пожить в Москве, другого исхода нет.

    А Антокольского Вы лучше меня знаете, Иван Николаевич; все случившееся очень понятно: его превознесли в Риме; ворох карточек от художников с комплиментами; далекая и громкая слава от путешественников; страшное впечатление вещи даже на не расположенных к нему, не любящих его, и т. д. и т. д.; судите сами, мог ли он ожидать замечаний, тем более когда вещь уже сделана и кончена, — а сердце у художника всегда женское. Участвовать на Передвижной выставке я бы очень и очень желал но, во-первых, пет конченной, стоящей вещи (не выступать же опять с портретами!), а во-вторых, я не хочу заводить скандала, пока я еще пенсионер; еще, чего доброго, запретят въезд в Россию и разжалуют в солдаты; ведь я, кажется, в чиновничестве числюсь. Надо подождать еще; надо искупать несчастную ошибку молодости, а впрочем, не без пользы эта ошибка обошлась.

    Какой чудесный фельетон был в «Голосе» на Тютрюмова {Статья Н. Александрова («Голос», 1874, № 275) была вызвана протестом художников против статьи Н. Тютрюмова (газета «Русский мир», 1874, № 265), обвинявшего В. Верещагина в том, что его серия туркестанских полотен якобы была написана не им, а мюнхенскими художниками. Протест, подписанный одиннадцатью художниками, был напечатан в газете «Голос» (1874, № 275).}, кто это писал? Что за умница, что это за образец критического разбора этого маранья Тютрюмова! Не знаете Вы, кто это? Я порадовался за нас. Но зато фельетон в «Русском мире» {«Русский мир», 1874, № 274.}, я думаю, писал сам Исеев. Читали ли Вы его? Прочтите, стоит.

    «Извечные идеалы и Неуважай корыто!» Не правда ли, как лихо!?

    Начали мы офорто, опять начали, начинают до трех раз, кажется, а потом бросают, — а занятно очень.

    И до Вас долетает слава Бодри? Это не более как сколок с Микельанджело, Поль Веронеза, Тьеполо и Гвидо Рени; стилист — можно сказать о нем возвышенно. Он не без таланта и, говорят, добрый человек и честный; очень любит Италию и старается быть даже примитивным в живописи, рисует ловко, сочиняет рутинно. Несколько медальонов, долженствующих изображать все нации, изображают только купидонов, а купидоны, депутаты Италии, держат синюю дощечку с надписью «Поль Бодри». Недурные есть фигуры между музами.

    Недавно был здесь А. И. Сомов, приехал сюда Буров; ужас как много русских в Париже!

    Васнецов, верно, только подумал писать мне и выразил это таким же загадочным киванием головы, как и Куинджи.

    Тургенев в большом восторге от Ваших портретов Льва Толстого и Гончарова, он видел их в Москве, а он избалован по части выполнения и считает себя знатоком. Ваш Христос ему тоже очень и очень понравился.

    Ваш И. Репин

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    15 ноября 1874 г.
    Париж

    «Наивный человек, когда же этого не было?» Видите, Иван Николаевич, как опасно давать острое оружие в руки детей, они Вас как раз пырнут.

    Да, в этом Вашем слове так много правды, что оно всплыло наверх изо всего Вашего письма. У меня же, кстати, и расположение духа совсем другое: доктор Герен велел мне выпивать полбутылки вина за каждой едой, а есть четыре раза в день; а потому я каждый день теперь и сыт и пьян: философия махнула на меня рукой. Но как всегда идея не вылетает окончательно из головы, а только меняет форму, так и теперь вместо чистой, благородной, рыцарской философии наступила другая — позитивная, буржуазная, убеждающая (сквозь дрему, как мудрый старик) в необходимости всего существующего-- в гигантской, непреодолимой необходимости!!!

    И знаете, прежде я гнал от себя эту старуху, горячился, портил кровь, но заболел. А она все продолжает ухаживать за мною, иногда даже льстит мне, и волей-неволей привыкаю к ней и мирюсь, и теперь мне уже неприятно, если как-нибудь забирается ко мне опять вдохновенная, рыцарская — мне она кажется театральной и несостоятельной; а главное, она мне только портит кровь. Да, у позитивной страшная тактика в споре.

    Как! — говорю я однажды с разгоряченным от страсти лицом, — а международный союз всего света! А самостоятельная жизнь каждого маленького городка? А эти удивительные коммуны, сделавшие из каждого города и деревни отдельную семью людей, работающих для общей своей пользы, не знающих, что такое деньги и что такое подлость; везде свободный, правильный выбор труда, с увлечением исполняющегося в определенные часы, и засим самое громадное общество, самые разумные и сильные развлечения!!! Я остановился, чтобы посмотреть, произвело ли это какое-нибудь впечатление на мою всегда спокойную собеседницу… и что же? — глаза ее блестят чудесным светом полного убеждения. «Так вот чего хотите вы! — сказала она. — В таком случае я могу вас только утешить и обрадовать: знайте, что все это непременно будет. И сделается все это все тем же путем строгой и неумолимой необходимости. Ваш пафос — пустяки, ваша порча крови — вред вам, а дело это идет своим законным порядком, как зародыш у матери. Выкидыши причиняют ей болезни и уничтожают зародыш…». Жалею, что ко мне кто-то пришел и прервал нас. Но с этих пор я переменил отношение к этой музе мысли. И даже такую убийственную новость, как смерть Фортуни, перенес спокойнее. А ужасной гадости Ге (будто бы он просил извинения у Тютрюмова за участие в адресе {См. прим. 1 к предыдущему письму.} не поверил.

    А наследник {Будущий царь Александр III.}, вчера посетивший в числе других и мою мастерскую, показался мне чудесным, добрым, простым, без аффектации, семейным человеком. Настоящий позитивист, подумалось мне, не выражает энергии понапрасну. Но я все-таки не особенно люблю позитиву, уж очень умна и говорить с ней не знаешь о чем, все выходит уж очень просто и ясно… Нет, гораздо больше нравится мне другая: муза искусства. Ту я всегда ожидаю с трепетом и никак не могу разглядеть ее лица, как будто она меняется, то опять что-то старое, знакомое… и глубже, гораздо глубже и красивее… Да, без нее я застыл бы, пожалуй, в будничном деловом мире.

    Почетное имя члена передвижных выставок мне нисколько не повредит: жалею очень, что пока еще не могу оправдать этого имени. Что делать, надо подождать до возврата в Россию. От Антокольского недавно получил письмо, он пишет, что Вы правы в своем приговоре; но фотография не передает оригинала, и потому он мне ее не шлет.

    Кланяются Вам Боголюбов, Поленов, Савицкий.

    Тургенев глядит на искусство только с исполнительной стороны (по-французски) и только ей придает значение.

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    24 ноября 1874 г.

    Париж

    Чудесно! Бесподобно! Ура!!!

    Это действительно освобождение крестьян. Итак, пенсионеры свободны и могут распоряжаться своими вещами как хотят и примыкать к тому или другому обществу {Крамской в письме от 16 ноября 1874 г. сообщал Репину о том, что "Академия отказывается от выставок и уступает устройство их вновь образовавшемуся Обществу (при Академии), и «Обществу выставок» (И. Е. Репин, Письма. 1873—1885, М. —Л., «Искусство», 1949, стр. 91).} по произволу (может быть, и не безнаказанно, но ведь это все сгладится впоследствии). Я очень радуюсь и за Передвижную выставку, она очистится от всяких посторонних искателей ощутительных благ. Впрочем, об этом уже много говорено, и тут я нового ничего не прибавлю; я гораздо больше радуюсь, что могу теперь прибавить что-нибудь к Вашей выставке (Передвижной). Напишите мне крайний срок присылки вещей; может быть, я что-нибудь успею сделать.

    Можно даже быть благоразумным и благонравным мальчиком: послать вещь предварительно на рассмотрение «Совета» и тут же попросить препроводить по назначению вещь, то есть на Передвижную выставку.

    Если мне пришлют приглашение участвовать в этом новом Общество, я отвечу, что не могу, так как уже состою членом Общества передвижных выставок.

    Не правда ли, это бесподобно? Пишите о дальнейшем ходе и об окончательных результатах этого дела.

    Ваш Илья Репин

    1875Править

    В. В. СТАСОВУПравить

    24 января 1875 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Бессовестно долго не пишу Вам. И оправдываться но стану. Днем устанешь за работой, а вечером сидеть писать ужасно тяжело для меня. Работа двигается медленно, как всегда; помните, когда я кончил «Бурлаков», все по недельке оттягивал.

    Кончаю «Кафе», а за «Садко» и не думал приниматься, так и стоят, начерченные углем, и, может быть, как стану работать, все смахну долой, чтобы вновь перекомпоновать. Вы писали в прошлом письме, что я другим рассказывал содержание своих картин для публикации в «Голосе»!!! {В статье «Парижские заметки» («Голос», 1874, 25 декабря) Тамбовцев дал положительный отзыв о картине Репина «Парижское кафе».} Знали бы Вы, как это случилось! Тамбовцев (Кельсиев) прикинулся таким чудаком, да он и есть чудак не из последних. Впрочем, я, когда узнал об его намерении писать в газету, попросил его обо мне не писать — но что будете делать, он даже печатно извиняется передо мной! Что же касается Боголюбова, то, право, кроме хорошего, про него нечего сказать, он как родной заботится о нас, иногда даже в ущерб себе, чего нельзя не видеть.

    Ваше последнее письмо меня ужасно встревожило. Недавно еще мне писали из Питера, что генерал Мещеряков, с которого я давно уже писал портрет и лепил барельеф, разыскивает адрес жены художника Репина, умершего в Париже, он желал помочь вдове и детям покойного. А теперь Ваш сон, да и мое здоровье все еще сомнительного свойства; право, все это наводит на унылые мысли…

    А уж звать-то в Россию!!! Вы бы меня и не звали, если бы знали, как я сам рвусь туда. Особенно теперь, когда я уже совершенно понял французов и отдаю им должное, которое не мало.

    Посылаю Вам наши фотографии. Только, пожалуйста, моей не отдавайте в иллюстрацию, я этого положительно не желаю. Тут обеих Вер и даже с маленькой Надеждой.

    Вашего портрета до сих пор ретушировать не мог, не мог выбрать дня, а вечером нельзя, в тон фотографии не попадешь. Да, признаться, почти не могу копировать, издавать как бы то ни было, хлопотать о сделанных уже работах, этот почтенный труд выше сил моих.

    До свидания, дорогой мой Владимир Васильевич, говорю с Вами почти всякий день, а писать такая лень, да и что можно написать, когда говорить бы пришлось целую неделю.

    Ваш Илья

    В. В. СТАСОВУПравить

    20 марта 1875 г.
    Париж

    Я так был сердит на Вас, Владимир Васильевич, что даже не мог писать Вам до сих пор, Вы знаете, за что: сердит я даже за статью Вашу обо мне, которая мне показалась похожей на рекламу {В статье «Илья Ефимович Репин» («Пчела», 1875, № 3) Стасов восторженно писал о таланте Репина. Не спросив последнего, он опубликовал отрывки из его писем, в которых высказывались нигилистические взгляды Репина — его недовольство Римом и многими итальянскими художниками-классиками «с Рафаэлем во главе».

    Статья Стасова вызвала злобные нападки на Репина со стороны многих хулителей реалистической школы, а также критику дружеского лагеря.}, и зачем Вам писать обо мне!

    Ведь всем известны наши дружеские отношения, а потому статье этой никто не поверит. Сердит и за портрет, который Вы поместили против моего согласия, не посмотрели на запрещение мое, а за письма мои я так сердит, что готов сейчас же разругаться с Вами, Вы даже и не спросили меня об этом. Это самовольно. Но дело прошлое, и я уже равнодушен к этой неприятности для меня. Неприятность эту усугубили мне некоторые знакомые разными намеками, особенно тургеневская компания здесь, его адъютанты, ну, да черт со всем этим вздором.

    Вчера прочел Ваш отзыв о памятнике Антокольского {Статья Стасова «О модели монумента Пушкину работы Антокольского» («Голос», 1875, 11 марта), сделанной для конкурса на памятник поэту.}. Скажите, что за мысль посадить Пушкина на скалу? И создания автора, идущие к нему, а не от него?

    Да, что такое с «Пчелой»? Скажите, пожалуйста.

    А известно ли Вам, какие строгости предписывает нам Академия художеств — беда, не смеем больше нигде выставлять — запрещается безусловно. Я написал в Совет, но Совета более не существует, все делается его высочеством {Вел. кн. Владимир Александрович был вице-президентом Академии художеств, затем, с 1878 г., президентом.}, и на моем письме он собственной рукой изволил надписать очень серого. Значит, не рассуждай, мол, и письмо это препроводил ко мне для острастки. И сами власти наши все поперетрусили, говорят только шепотом, что письмо Репина произвело на его высочество неприятное впечатление. Струсил и я, хотел было отказаться от пенсии, да струсил, нет, это с ровней борьбу подымать, ведь, пожалуй, и не вернешься на родину, так и загниешь на чужбине, а и вернешься — так наплачешься: всякий городовой схватит за шиворот. И все это уже давно было, сейчас же после 3-го No «Пчелы».

    Однако я все-таки послал «Кафе» в Салон и при ней дамский портрет и маленький этюдик белой лошади на морском берегу, на солнце; эту последнюю я отправил только потому, что на этом настаивали M-rs Leroy и Bonnat, будем ждать еще целый месяц, а уж полмесяца прошло, как вещи там. Разобрано еще всего 4 литеры. Докончили сегодня.

    Какая их масса!!! Ай, ай, ай! И какой это был праздник в Palais d’industrie. Целых три последних приемных дня!!! Особенно последний!! Да, можно сказать, что французы искусством интересуются не по-нашему.

    Пишите мне про все Ваши дела, давно уже ничего не знаю, захватите по дороге и Передвижную выставку {Репин имеет в виду IV Передвижную выставку.} и картину Семирадского {«Гонители христиан у входа в катакомбы» (1874).}, я от Вас ничего об этом не слыхал. И все, что есть подходящего и даже неподходящего.

    Ваш И. Репин

    В. В. СТАСОВУПравить

    24 апреля 1875 г.
    Париж

    Вот как долго не писал Вам, Владимир Васильевич! Сначала ждал открытия Салона, а по открытии был так раздосадован французами, что не мог писать. Раздосадован лично: мало того, что они не приняли портрет дамский моей работы, картину свою «Кафе» я едва нашел. Они подвесили ее так высоко, что ничего рассмотреть нельзя, а внизу висит совершенная дрянь, и портретов так много дрянных, висят на лучших местах, что только руками разводишь.

    Да. Здесь все это делается по протекции, по найму и т. д. Впрочем, Харламова портреты хорошо висят и уже замечены с самой лестной стороны в некоторых журналах. Это все-таки приятно, русские преуспевают. Тургенев торжествует, его предчувствия сбылись: «Фигаро» называет Харламова чуть не первым — отлично! «Ваша картина дурно повешена», — сказал он мне и посоветовал обратиться к m-me Viardot с просьбой, чтоб ее перевесили пониже, так как заведующий развеской картин хороший приятель m-r Viardot. Я, конечно, не обращусь с просьбой к Viardot. Попрошу по форме, и пусть ее висит. Со своей стороны я даже удовлетворен, я хотел видеть краски главным образом, и увидел, что они не только не дурны, но в зале литеры R с ней конкурирует только одна вещь. Ну, да и все это вздор, не стоящий выеденного яйца. Что, бишь, хорошего?!! Да, Вы приедете в июле сюда!!!! Отлично! Я буду в Париже все лето, хочется мне приняться за «Садко».

    Лень писать про Салон, есть хорошие вещи, немного, конечно; две вещи выдаются изо всей выставки: женская фигура времени 1-й республики {В Салоне 1875 г. была выставлена картина Гупиля под названием «1795 год», изображающая девушку, одетую по моде времени.}, Гупиля, и женская фигура в красном бархатном пеньюаре Жаке {Картина Жаке «Мечтание».}. Остальные не шагнули вперед, все в том же роде продолжают, только Фирмен Жирар начал портиться. Есть чудесная вещь m-r Vibert’а: «Муравей и стрекоза» (оригинально!). Но, может быть, я Салоном не особенно восхищаюсь потому, что недавно мне пришлось увидеть много вещей Фортуни; Фортуни есть, конечно, гениальный живописец нашего века; и после него уже никакая живопись не удовлетворяет {Творчество испанского художника М. Фортуни, его громкий успех на Западе вызвали большую дискуссию среди русских художников. Репин, увлеченный виртуозностью техники и реалистичностью письма Фортуни, позднее пересмотрел свое отношение к этому мастеру. Признавая его высокое мастерство, он был согласен с Крамским, считавшим, что творчество Фортуни «не сродни» русскому искусству.}.

    Прощайте пока.

    Пишите поскорей.

    Ваш Илья

    В. В. СТАСОВУПравить

    25 апреля 1875 г.
    Париж

    Пятница, вечером, только что воротился из С.-Жерменского леса — устал.

    Пишу поскорей, чтобы не затянуть, да и свободное время есть, то есть нет сегодня у меня моих друзей и приятелей, по милости которых я часто не имею времени отвечать.

    Так вот как, Петр Федорович {П. Ф. Исеев.} еще не особенно сердит на меня! Он политик, но он человек с образованием, и это его возвышает. Конечно, я ни за какие ковриги по возьму заказа фресок {Речь шла о заказе Репину эскизов фресок для храма Христа Спасителя в Москве. Заказ не состоялся.}, ведь это пришлось бы работать по готовым шаблонам и по избитым образцам, да и питерского климата я не могу переносить.

    Откуда это ему известно, что я не работаю над Садко? Разуверьте генерала — я над ним работаю уже более года (конечно, был оторван часто, и большой холст начат только осенью), к нему сделано более 150 эскизов, и еще недавно с большого холста я стер до основания уже готовую композицию всей картины, хотя она всем нравилась (оставалось только писать). Стер и не жалею («почаще обращай стиль» {Слова римского поэта Горация (65—80 гг. до н. э.). Выражение «обращать» (перевертывать) стиль означало исправлять, переделывать написанное. Стилем римляне называли заостренную костяную или металлическую палочку, которой писали на дощечках, покрытых воском. Один конец стиля был более тупым, им пользовались для исправления написанного.}, — сказал мудрый классик, и мудро сказал), я теперь очень доволен композицией и увлечен ею по макушку, но писать картину еще раньше месяца не начну, и торопиться с ней я не намерен, и не ворочусь в Россию, пока не кончу этой картины; кажется, выйдет нечто хорошее; приедете в июле — увидите.

    Ах, Иордан, чудачина! Баба толсто […], одно слово. Достаньте эту карикатуру, это забавно всячески!! {Карикатура «Ценители искусства» («Развлечение», 1875, № 11) была посвящена письмам Репина к Стасову, опубликованным последним в его статье о Репине (см. письмо от 20 марта 1875 г. и примечание к нему). В стихах, подписанных Ф. М-р, приводились строки Репина о Рафаэле и хвалебные высказывания Стасова о Репине.} Интересно было бы знать, что пишет Прахов {Статья Прахова «Романтика и идеализм Второй империи. Анри Реньо и Поль Бодри» («Пчела», 1875, № 12—13).} про Реньо и про Бодри, пришлите; впрочем, не особенно интересно.

    Сегодня я уже отправил Вам письмо утром, из которого Вы увидите несправедливость французов; а впрочем, они правы! Какого черта мы, иностранцы, обиваем у них пороги!! Это просто возмутительно!! Всякий живой художник вполне понятен только своей стране и своему обществу, только оно может его ценить и отводить место по достоинству; какое дело до него французам, которые более всего патриоты и более всего заботятся о славе своих талантов, трубя про них на весь свет! К чему же тут допускать конкуренцию иностранцев?.. Наверх их! Наверх! Чтобы не только публика, но и сам автор не мог бы отыскать картины! Браво! Французы! Однако сегодня Шиндлер говорит мне, что он видел большую толпу перед моей картиной. Ну, да это все мелочь.

    Тут недавно произошел со мной маленький курьез: приходит ко мне в мастерскую почтенный господин из англичан и говорит, что французский консул в Лондоне просит его обратиться ко всем художникам с просьбой пожертвовать что-нибудь в пользу госпиталей. Я дал дрянную голову, чтоб отвязаться, и что же: имя мое было написано в журнале «Le Temps» наряду с известностями, и потом эта голова понравилась всем. Находили, что сделана très vigoureuse, très nerveuse {Очень сильная, очень выразительная (франц.).}. Я над этим хохотал. Однако это так подействовало на купца, у которого были выставлены эти пожертвованные вещи, что он у меня все просил кое-какие этюды, да я не дал; а третьего дня их купили.

    Прощайте пока.

    Ваш Илья

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    10 мая 1875 г.
    Париж

    До чего дожили! Добрейший Иван Николаевич, я еще только собрался отвечать Вам на письмо, которое Вы, вероятно, уже забыли. Да и могу ли я написать теперь что-нибудь интересное отсюда? Я так теперь пригляделся ко всему, что тут делается, так помирился со многими заблуждениями французов, что мне кажется все это уже в порядке вещей, и я даже открываю и смысл и значение в вещах, казавшихся мне прежде бессмысленными и пустыми, и эта бессмысленность мне кажется уже самой сутью дела; напротив, если проявляются во мне требования смысла и значения, то я, очнувшись, смеюсь над этим, как над чем-то не идущим к делу. А между тем события за событиями в нашем мире так и бегут: не успеешь опомниться от разнузданной свободы эмпрессионистов (Мане, Моне и других), от их детской правды, как на горизонте шагает гигантскими шагами Фортуни, шагает и увлекает всех; все нации бегут за ним с готовностью даже погибнуть, отрекшись от самих себя; что тут толковать о своем маленьком таланте, когда перед вами шагает гений XIX века — вперед! Да здравствует Фортуни!!! Прокатился этот громкий гул, еще эхо его слышно едва… Открывается Салон. Давка от людей, лошадей и экипажей — все как следует, и Вы там… Боже мой! когда же все это понаделали!! Не говорю уже о маленьких вещах, из которых крикливо рекомендуется легион Фортуни, но огромные вещи гигантского размера!! (какой смысл в них со стороны экономической!!!), и (ведь сколько их!!! и диво бы молокососы какие, вроде m-r Беккера, Константина и др. — нет, и старик Доре раскачался и замалевал такой огромный холст, какого не замалевывал и Вирте. Однако к крайностям надо попривыкнуть, пойдемте средние вещи глядеть: Жаке, девица в красном бархатном капоте сидит на стуле из тисненой кожи, чудесная вещь, первый номер выставки. Гупиль, огромная фигура в натуре, республиканка 1793 года, первый bis. Вибера «Муравей и стрекоза» — просто перл: остроумие, экспрессия, тип, реальность и все достоинства. Моро — исторический жанр, Каролюс Дюран все так же великолепен, и проч. и проч. Можно ли все это описать с моей ленью и нетерпеливостью. А, вот и наш Харламов. Первое впечатление ужасно невыгодное: коричневая сила (которой добивался В. М. Васнецов в Вятке) и чернота теней свирепствует, нет тела, все погружено в условный коричневый тон, который давно все бросили, однако много есть хорошего.

    О своей картине не хочу писать, да ее и повесили так высоко, что ничего не разберешь; я опасался за краски и за общий тон, но это не проиграло; в зале литеры R с ней конкурирует только одна вещь по краскам, остальное все ниже в этой зале. А сколько здесь несправедливостей жюри! Сколько принимают они дряни и сколько отказано вещам порядочным!!! Ужас, ужас. Тут везде нужны протекция и знакомства. Выставки и Салон рефюзе {Salon des réfusés — «Салон отверженных», в котором экспонировались картины, отвергнутые жюри Салона.}, в Шато-до. Конечно, многие художники не хотели марать там своего имени, и я знаю много хороших отказанных вещей, знаю ужасную злобу авторов, и то, что там есть, очень красноречиво говорит о бессовестности жюри. Чтоб вещь была повешена невысоко, тоже нужна протекция. У Харламова хорошая протекция: Тургенев и Виардо пекутся о нем денно и нощно, и он, конечно, получит медаль. «Фигаро» уже писал о нем бессовестно лестно, то есть называл его первым; бескорыстие этого журнала известно. Харламов здесь, конечно, не виноват, о нем пекутся более опытные люди. Но это все дрязги и мелочи — мимо.

    Третьего дня я получил письмо от вице-консула Северо-Американских Штатов, спрашивает, сколько стоит моя картина, если она продается; я назначил большую цифру, так как за малую я, вероятно, продам и в Россию, ответа еще не было. Я удивляюсь, как он разглядел картину, должно быть, с биноклем. По правилам, через три недели вещи перевешивают, верхние вниз, а нижние наверх, по просьбе авторов, я подал эту законную просьбу. Тургенев советовал мне обратиться с просьбой к m-r Viardot, так как Господин перевешивающий его хороший приятель.

    Но я не обратился к Виардо. Благодаря письмам моим, которые напечатал опромётчиво Стасов, обо мне Тургенев и иже с ним стали очень невыгодного мнения; черт с ними, по некоторой наклонности к подозрительности, я даже приписываю их интриге повеску моей картины. (Полно, так ли? Не очень ли я уж о себе высокого мнения? — Бывает.) Но верно то, что европейцы — позитивисты, не брезгуют никакими средствами и мелочами, в мелочах жить забавнее.

    Поленов получил из Академии резолюцию Совета об его картине невыгодную и вслед за тем получил «Пчелу» с очень выгодной рецензией. Вам это все известно, разумеется. Дошла до нас также «Пчела» с проектами памятника Пушкину. Опекушина чудесный проект. Но что это за карикатура на проект Антокольского!!! Ай, ай, ай, неужели он похож на оригинал? Это черт знает что. Сидит на стуле в позе Ивана Грозного — нет, это просто непозволительная вещь, и еще чья-то досужая фантазия пустила деревья по фону. Это так же глупо, как проект Шредера, этой бессловесной бездарности, который почему-то все еще представляет публике свои глупости.

    Ах да, Вы мне хотели сообщить, что такое Прахов, — жду. Что делает у вас Савицкий? Скоро ли он приедет?

    Ваш И. Репин

    Я забыл написать об Альма Тадеме, Вотерсе и американце Ейкенсе. Все это замечательно, есть даже «Бурлаки на Ниле» нашего приятеля Бриджмена. Пишите о картинах Геримского, Литовченки, Семирадского, Ковалевского и Поленова и еще, если что найдете стоящим описания.

    В. В. СТАСОВУПравить

    26 мая 1875 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Вчера вернулся из Лондона и прочитал Ваше письмо, о котором мне писала уже Вера в Лондон. Не удалось мне написать Вам из Лондона: не осталось свободной минуты, чтобы сообщить впечатления, которых было так много и таких неожиданных, сильных! Необыкновенно удачна была эта поездка! Собралась хорошая компания: два американца, наши приятели (Бриджмен и Пирс — художники), два поляка (Шиндлер и Цетнер) и два русских (Репин и Поленов). Мы прожили там ровно неделю, поехали в прошлое воскресенье, вернулись вчера, тоже в воскресенье. Американцы эти чудесные ребята и очень оригинальный народ, они ехали туда по своим делам. По приезде в Лондон к нам присоединился еще англичанин-инженер, превосходный человек, много путешествовавший и служивший в Индии. И вот с этаким-то народом, хорошо знающим Лондон, мы провели там большую часть времени; рассчитана была каждая минута, и мы видели, можно сказать, все, все замечательное. Не стану вдаваться в описание английской природы (от Дувра до Лондона и в окрестностях), Вы видели ее и, конечно, удивлялись также этой образцовой культуре страны, этой чудесной, роскошной, сочной зелени лугов и дерев, этим восхитительным, идеально красивым дубам. Вы видели стада жирных, серых баранов, Вы кушали в Лондоне чопс (бараньи огромные котлеты). Все это Вам знакомо, а потому я перечислю только места, где мы были, что посетили. Мы остановились в Coventgarden в Bedford Hotel. Как там все оригинально, не похоже на все виденное в Европе, эта сервировка двух ножей и двух вилок и прочее; да самый-то Лондон ведь черт знает до чего поразителен при въезде, желто-серые дома с темно-сизыми крышами напоминают модели японских городов; потом эта храбрость железной дороги, которую нимало не устрашили эти однообразные дома, она мигом взлетела на крыши их и так до Чаринькрос. В понедельник мы осмотрели: Национальную галерею (чудесные есть Рембрандты). А Вильки какой!! Особенно историческая картина {Картина «Проповедь Нокса».}, через городские парки прошли в Вестминстерское аббатство (помните Вы эту удивительную готику, тончайшую резьбу и потом гробницы королей и королев: Генриха VIII, Елисаветы, Марии Стюарт и прочих, и знаменитых людей: Шекспира, Диккенса, Теккерея, Генделя и прочих; в художестве последних монументов особенного ничего нет). Потом отправились на годичную выставку (тут было много хороших вещей, оригинальных, типичных, но три из них, даже 4 — вещи первостатейные. Одна представляет «Инвалидов» {Вероятно, картина Херкомера (а Лонга) «Последний не смотр» (1874).}, в красных мундирах, сидящих в церкви во время службы; фигуры почти в натуральную величину, типичны, разнообразны и превосходно посажены, без натяжки; автор m-r Long, еще очень молодой человек; другая — «Продажа красивых женщин в Вавилоне» {Очевидно, картина Лонга «Свадебный рынок в Вавилоне» (1875).}, оригинальна по композиции и чудесная живопись; экспрессивно; третья изображает бушующее море, волны из бешено вспененной воды бьют беззащитную брошенную барку, сбили ее набок и все еще доколачивают: я не видел еще нигде так хорошо написанной воды, с таким движением и с такой оригинальностью и простотой) {Вероятно, картина Мура «По ту сторону гавани».}.

    Вечером были в театре, народном, для изучения вкусов публики: артисты средней руки, загримированные неграми, пели и представляли всякие фарсы и типы; тип американского оратора был особенно хорош. Вторник: Зоологический сад, Зал Альберта со всеми выставками; не правда ли, как поразителен этот концертный зал гигантских размеров, это не чета французскому в Новой опере, который, между нами будь сказано, порядочное дрянцо. Отсюда прошли в Кенсингтонский музей, вот еще где сокровища!! Но англичане чудаки, как всегда — к чему, например, им эта огромная дура колонна Траяна!!! Этот музей мы смотрели в два приема: до обеда, пообедали тут же и опять продолжали смотреть при газовом освещении. Среда: Британский музей; мне не особенно нравится соединение кунсткамеры с антиками, но замечательно! Все лучшие оригиналы греков здесь; Св. Павла (которого с успехом можно и не смотреть); поехали на пароходе по Темзе, это настоящий Невский проспект Лондона, как оригинально! Эти закоптелые дома, вырастающие из воды, с всякими блоками и машинами для разгрузки судов, это ужасающее количество барок, пароходов, судов, и эта масса дел делается без шуму, без крику. Пароход не дает свистка и останавливается в одну секунду, если под него попадает лодка или барка. Прогулялись в Сити. Потом ездили по подземной железной дороге, как они мгновенно останавливаются!! ездили в туннеле под Темзой (я рот разинул от удивления, я плохо верил этому чуду). В четверг. Поехали в Хрустальный дворец и там провели весь день. Как хороши эти образчики стилей, особенно Альгамбры и Помпеи, но я ругал англичан за безвкусие самого дворца. Это черт знает что за птичья клетка! Впрочем, все это вы видели; есть и аквариум. А гуляли ли Вы в парке там? Как хорошо поставлены там над озером допотопные животные!

    В пятницу нам удалось увидеть так много, что едва ли хватит у меня терпения описать все, даже припомнить трудно. Американцы отправились по своим делам, поляки тоже, и нам пришел инженер и объявил, что весь день он жертвует нам. Мы отправились в Вестминстерское аббатство, заходили во все суды по гражданским делам; адвокаты в париках — все это курьезно; зал парламента, лордов и прочее и прочее. Квартал адвокатов, зал, в котором они должны обедать, пока попадут в комплект, квартал пролетариев, не так ужасен теперь. Церковь Тамплиеров с их памятниками; тюрьму, лорда-мера, во время суда уголовного. Телеграф, это замечательно! Это одно из самых поражающих явлений нашего времени. 700 девиц и 400 мужчин работают в огромной зале, соединенной еще с тремя залами, и потом целый ряд трубок для депеш, летающих воздухом!! Всевозможные усовершенствования телеграфа, с тремя клавишами, например, и прочее. Туннель под Темзой для пешеходов, Toyэр — крепость, арсенал оружий старых и новых, место казней и прочее и прочее, много еще кое-чего видели по дороге; обедать отправились в Александра-палац, тоже хрустальный дворец вроде Christal palace. Вечером были в театре спиритов — любопытно! Фокусы тонкие.

    В субботу на прощание осмотрели выставку, музеи и отправились в Виндзор, где и пробыли до вечера. В воскресенье утром — домой. Море было неспокойно, нашу компанию хотя и не рвало, но невесело было слышать, кругом мутило.

    Статью Вашу в «Голосе» {См. стр. 149, прим. 2.}, конечно, читал: но кто это так отвратительно изобразил проект Антокольского в «Пчеле»? Это черт знает, что за гадость, что-то непозволительное.

    Я слышал, что и Антокольркий приедет в Париж к Вашему приезду, жалею, что я съездил прежде в Лондон, а то бы вместе с Вами.

    Благодарю Вас за всякие новости, это ужасно занятно! И притом Вы все это так фотографически верно передаете.

    «Садко» Соколова {Иллюстрации Н. И. Соколова к былине «Садко богатый», напечатанные в «Альбоме русских народных сказок и былин», Спб., изд. Германа Гоппе, 1875.} я получил, пустая штучка во всех отношениях.

    Веры Вам кланяются и мечтают о Вашем приезде сюда. Исееву я не знаю, что писать, ничего, я думаю, не надо до поры.

    А карикатура-то! Остроумно, нечего сказать!!! Стихи-то, стихи! Точно у нас в Чугуеве писали. Ничего, пускай упражняются, со временем остроумней будут.

    Ваш Илья

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    1 июня 1875 г.

    Париж

    Добрейший Иван Николаевич!

    Наступает у нас летнее затишье, все почти поразъехались: Боголюбов в Францисбад, Татищев в Висбаден, Поленов в Виши, и проч. и проч., так что теперь я почти один в Париже. А окончился сезон весело, мы заключили его в Лондоне {Вместе с художниками Поленовым, Бриджменом, Пирсом и Шиндлером Репин посетил Лондон.}, где пробыли восемь дней, очень удачно, остались по уши довольны всеми его замечательностями, даже стало надоедать под конец толканье изо дня в день. А в искусстве англичане не дремлют, есть и по этой отрасли вещи капитальные. Парижский Салон почти кончается, хотя народу все еще страшно много ходит. Медали уже роздали, возмутительно несправедливо! Просто бессовестно! Харламову не дали (он всячески стоил третьей), и ни одному иностранцу. Французы начинают быть патриотами до подлости. Это не предвещает им особенных благ.

    Мою картину после моей просьбы перевесили, только еще на поларшина повыше (прячут, чтобы не сглазили). Ответа я не получил от Гопера, должно быть, ему показалась цена высока.

    К осени пришлю в Питер, теперь не стоит, будет валяться где-нибудь, попортят.

    Последняя картина Поленова, о которой Вы пишете, не была в Салоне — в Салоне была другая («Le droit de Seigneur» {Крамской писал о картине Поленова «Арест графини д’Этремон» (1875). В Салоне была выставлена картина «Право господина» (1874).}). Он ее продал Третьякову. Насчет изменяемости картин в других странах и обстановках я совершенно согласен с Вами, но вещи, посланные к Вам, и здесь не были перлы, и авторы их не пользуются здесь славой. Сколько мне приходилось расспрашивать французв-художников, они о Харламове, например, невысокого мнения, говорят, что он не бездарен, но у него много фиселей (фокусов). Он работает много слишком, тяжеловато и не просто, что особенно они ценят теперь; да, он, действительно, взял те приемы, которые они уже бросили давно. Посмотрите на Каролюс Дюрана, на Детайля, они удивительно просты, и Коро благодаря только наивности и простоте пользуется такой огромной славой (теперь выставка еще вещей в Академии — есть восхитительные вещи по простоте, правде, поэзии и наивности, есть даже фигуры и превосходные по колориту).

    Каролюс Дюран ужасно свысока отозвался о Харламове. Он его даже художником не считает. Знал бы это Тургенев! Он так дорожит перед авторитетом французов!!!

    Что бы мне еще насплетничать? В затишье всегда хорошо и со вкусом сплетничается… Ах да, что же это Савицкий-то не едет да не едет, что это он?

    Антокольский приедет сюда, говорят, в июле… и Стасов приедет, время дрянное выбрали, чтоб было на выставку. С чего Вы это взяли, что я Вам про Прахова много напевал? Когда это было?

    Итак, Семирадский уже более не поражает!!! Это, однако ж, страшно, мне представляется наша публика похожей на римскую, которую уже не поражала кровь на арене. Да, здесь гораздо легче знаменитостям; раз создал себе стиль, он уже держится его, как вошь кожуха, — еще бы, запрос, запрос именно на этот стиль, на имя для галерей всего старого и особенно нового света. А у нас поди разоряйся каждый раз сызнова, чтобы не напоминать о своем существовании!!! Художники мечутся от сюжета к сюжету, от направления к направлению, писал про нас англичанин: «у них еще не выработалась своя школа». И действительно, таланты самобытные, трудные и у нас даже повторяются, то есть работают все в том же роде.

    А что это Вы про Лемоха ничего не писали? В «Пчеле» так много про него написано.

    Софье Николаевне мой нижайший поклон, и жена моя вам обоим кланяется.

    Ваш И. Репин

    Да, зиму еще мне придется остаться здесь, да хорошо еще, если в лето и зиму и покончу свою картину {«Садко в подводном царстве» (1876).}; не везти же ее неоконченной.

    А что поделывают Ге, Мясоедов, Шишкин?

    Заявляет ли себя Чистяков?

    А в сущности, много ли времени прошло, всего два года, а кажется так давно, давно. Скучнее всего мне за русским народом и за Малороссией. Выйдешь на улицу, говорят французы свои одни и те же фразы. Ехать в компании на лето не могу, надоело, нет свободы в природе и в людях. Буду уж корпеть в Париже лето, буду работать. Да оно в Париже и не особенно душно и жарко. Улицы широкие, зелени много, да и дождики частенько перепадают; орошают, отлично и без дождиков.

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    29 августа 1875 г.
    Париж

    Не ошибаетесь ли Вы, дорогой Иван Николаевич, что покидаете Питер навсегда? Если Вы его променяете на Москву, то Вы еще не особенно много потеряете, но если Вы думаете прокладывать себе дорогу в Европе, бросив окончательно Россию, то Вы совершенно ошибаетесь во всех Ваших расчетах и пострадаете жестоко, в чем я глубоко убежден (если Вы не имеете огромного капитала в запасах). Европа нами не нуждается, у нее много своих, гораздо сильнейших и более понятных и удовлетворительных для нее.

    Вот Маковский, например, человек ловкий, изворотливый, а страдает здесь и уже подумывает восвояси; трудно…

    Приехать и пожить полгода в Париже было бы для Вас хорошо, но ничего более; а впрочем, Вы человек с умом и с энергией — успокаиваюсь.

    Что же касается глубокомысленного Грека {А. И. Куинджи.}, которого я очень люблю, то это все правда, он так и говорил здесь: некоторых это ошеломило, некоторые только улыбались иронически, а я был им очень доволен и рад ему, потому больше, что я люблю его широкую приземистую фигуру, его восточно-персидский склад ума, его самобытный взгляд на вещи; это все так очаровало меня, что я сейчас же погрузился в восточный сон, в котором спит и грезит много русских, так как и они также дети Востока. Чудесные грезы! Мы воображаем себя тогда непобедимыми героями, мы делаем такие вещи, которые удивляют и изумляют весь мир; одни мы несемся тогда грандиозно над меркантильной Европой, храня олимпийское величие и бросая направо и налево наши творения, наши мысли, перед которыми все благоговейно падает во прах. Может ли что-нибудь удовлетворить вас в этот высший момент нашей жизни?!! Но проходит действие одуряющего гашиша, возникает трезвая, холодная критика ума и неумолимо требует судить только сравнением, только чистоганом — товар лицом подавай, бредни в сторону, обещаниям не верят, а считается только наличный капитал…

    Увы! Мы все прокурили на одуряющий кальян; что есть, вое это бедно, слабо, неумело; мысль наша, гигантски возбужденная благородным кальяном, не выразилась и одной сотой, она непонятна и смешна… сравнения не выдерживает… Еще бы, европейцев так много. Они ограниченны, но они работают очертя голову — их практика опережает их мысль, они уже давно работают воображением, отбросив ненужные мелочи, ищут и бьют только на общее впечатление, нам еще мало понятное; так мы еще детски преданы только мелочам и деталям и только на них основываем достоинство вещей, имеющих совсем другое значение. Действительно, у нас есть еще будущее: нам предстоит еще дойти до понимания тех результатов, которые уже давным-давно изобретены европейцами, поставлены напоказ всем. Вот Вам и законодательство Франции в искусстве, и вся Европа только и подымает ее законодательством (Мюнхен и проч.).

    Коснемся теперь «относительно главных положений искусства, его средств»; этого вопроса действительно можно только касаться в разное время, так как это самые неположительные и переменчивые явления; что для одного века, даже поколения, считалось установившимся правилом, неопровержимой истиной, то для последующих уже никуда не годилось и было смешной рутиной. Средства искусства еще более скоро преходящи и еще более зависят от темперамента каждого художника… Как же тут установить «главные положения искусства, его средства»: не говоря уже для других, сами мы иногда бросаем завтра, как негодное, то, чему вчера еще предавались с таким жаром, с таким восторгом. И почему это человек, у которого в жилах течет хохлацкая кровь, должен изображать только дикие организмы? («потому что понимает это без усилий». — Да почему бы ему и не понатужиться иной раз, чтобы сделать то, что он хочет, что ею поразило?) «Специально народная струна»? Да разве она зависит от сюжета? Если она есть в субъекте, то он выразит ее во всем, за что бы он ни принялся; он от нее уж не властен отделаться, и его картинка Парижа будет с точки зрения хохла, и незачем ему с колыбели слушать шансонетки и быть непременно французом; тогда была бы уже другая картина, другая песня; «короче, от этой формы зависит и идея».

    Ваши догадки о Фортуни в связи с буржуазией {20 августа 1875 г. Крамской писал Репину: «Фортуни на Западе — явление совершенно нормальное, понятное, хотя и не величественное, а потому и мало достойное подражания. Ведь Фортуни есть, правда, последнее слово, но чего? Наклонностей и вкусов денежной буржуазии. Какие у буржуазии идеалы? Что она любит? к чему стремится? о чем больше всего хлопочет? Награбив с народа денег, она хочет наслаждаться — это понятно. Ну, подавай мне такую и музыку, такое искусство, такую политику и такую религию (если без нее уже нельзя), вот откуда эти баснословные деньги за картины. Разве ей понятны другие инстинкты?» («Переписка И. Н. Крамского», т. II. М., «Искусство», 1954, стр. 342).} припахивают тем, что называется от себя (в искусстве). Буржуазия о Фортуни не имеет ни малейшего понятия, она знает только поразившие ее цифры при аукционе его последних, недоконченных вещей, и только с этих пор поговорила о нем немного; слава его сделана главным образом художниками всего света, которые и разносят эту славу во все концы нашей планеты; они сами (кто побогаче) раскупили большинство его набросков за огромные деньги, как редкость, как бриллианты. Все дело в таланте испанца, самобытном и оригинальном и красивом, а к чему тут буржуазия, которая в искусстве ни шиша не понимает? Вы также собственным умом дошли до того, чтобы, не задумавшись, бросить комком грязи в Невиля, этого благородного рыцаря, который сам гусар и воспевает дела, в которых он сам рисковал жизнью. Посмотрели бы Вы, с какой поражающей правдой, с какой дьявольской энергией, оригинальностью, как сама натура, и горячим интересом ему близкого дела пишет он свои картины — буржуазия!.. Куинджи оригинальный человек, но, право, недолго уподобиться некоторой особе, которая на заднем дворе Европы нашла только навоз да сор. Вы чистый провинциал, Иван Николаевич, в Ваших догадках о неуспехе моей картины {«Парижское кафе».}, о каком-то языке говорите и проч., а дело гораздо проще: она была повешана так высоко, что рассмотреть ее не было возможности — вот и все. Вы воображаете наши выставки, которые в полчаса можно осмотреть со всем хламом. Тут и хорошие, выдающиеся вещи открываешь каждый день вновь в продолжении целого месяца; да это, представьте себе, это мы, художники, таскающиеся туда всякий день; а буржуазия-то ведь пройдет в первый день открытия, да еще в первый день по присуждении медалей, — где же ей рассмотреть три тысячи номеров, да еще и те даже, которые помещены на восьми аршинах высоты. И даже насчет языка Вы ошибаетесь: язык, которым говорят

    все, мало интересен, напротив, язык оригинальный всегда замечается скорей, и пример есть чудесный: Manet и все импрессионисты.

    Я решительно не понимаю, какой это со мной скандал произошел! Разве я претендовал здесь на фурор? Разве я мечтал затмить всех? Я только очень желал посмотреть свою работу в сравнении с другими для собственных технических назиданий и был в восторге, что ее не отказали в числе пяти тысяч, из которых много было весьма порядочных вещей. Что она не понравилась Куинджи? Да ведь я и сам об ней невысокого мнения, как и о прочих работах своих, а ошибки и скандала не вижу никакого, и никогда, сколько мне помнится, я не давал клятву писать только дикие организмы, нет, я хочу писать всех, которые произведут на меня впечатление, все мы происходим от Адама, и, собственно говоря, разница между нациями уже не так поразительна и недоступна для понимания. Итак, теперь нетрудно Вам понять, почему я писал это. Что другое мог я писать здесь? Диких организмов здесь нет, истории я пока все еще не люблю (то есть не русской), а русскую здесь писать нельзя, сами знаете, да что за важность, если и вышла ошибка, нельзя же без ошибок. А может быть, окажется еще и не ошибкой впоследствии, во всяком случае, для меня она была многим полезна, и даже, представьте себе, от художников здешних, знакомясь, я получаю комплименты, но это, конечно, деликатность.

    Признаться, Ваше письмо произвело на меня странное впечатление — вот как оно у меня рисуется: Вам показалось, что я, разбитый наголову, бегу с поля сражения (хотя Вы не знаете, за что я сражался). Вы кричите: «Ату его, ату его!..» Но вообразите Вашу ошибку: я стою спокойно, во всеоружии на своем посту и мог бы Вам значительно отплатить за Ваш неуместный крик, но я Вас слишком уважаю и люблю, да притом же Вы ведь только пошутили.

    Кланяюсь Софье Николаевне.

    Глубоко уважающий Вас Я. Репин

    В. В. СТАСОВУПравить

    15 сентября 1875 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Не правда ли, как я аккуратен? Собрался ответить только в Питер. Да это и нельзя считать ответом, я и не берусь отвечать Вам на Ваше лучшее письмо (мне хочется сказать — на Ваше лучшее создание, каковым представляется мне Ваше последнее послание). Оно необыкновенно живо, художественно и полно мысли. Начиная от щели в Кельнском вокзале и кончая Теньером и прочее в Дрезденской галерее, все это живо рисуется передо мною и точно я вижу все это, хотя я не был никогда в этих местах. Чудесно! А лучше всего и реальнее выдвигается передо мной Ваша собственная фигура, огромная, с белой бородой, без шляпы, с светлой лысиной на макушке; фигура, полная серьезной, строгой мысли, неутомимой идеи прогресса и юношеской готовности идти вперед без сожалений и страхов, без оглядки назад, браво! браво!

    На этом пути, надеюсь, мы никогда не разойдемся, а ожесточенные споры наши были, как я вижу теперь, слишком горячи, и потому недостаточно серьезны, «своя своих не познаша», как говорится. Да и притом же это были или частности, или мечтания, а следовательно, не особенно относящиеся к делу вещи.

    Я все работаю в библиотеке, и на том же 144 No. Пришлите мне адресы: микроскопического мира, что Вы обещали, и если что узнаете насчет морского мира.

    В картине много переделал было, но все в частностях в общем остается то же.

    Ах да, жилет Ваш не могли отыскать, я ходил к ним два раза, перерыли все ящики во всех комодах. Но дело в том, что гарсон, который служил Вам, уже отошел от гиппопотамши {Так Репин называет хозяйку гостиницы, в которой жил Стасов в Париже.}, разыскали и его, он говорит, что не знает, хозяйка ручается, что он человек честный, рассказала мне целую историю, как одна дама забыла у нее кружева и прочее.

    Да поищите, в самом деле, не у Вас ли он где? Но здесь надежды на отыскание нет.

    У нас все по-старому. Вера Вам очень кланяется, дети коклюшем обзавелись, да ведь каким!!

    Поленов что-то брюзжит, это перед флюсом, который обнаружился только сегодня, а вчера мы втроем (Шиндлер, Поленов и я) сделали прогулку в окрестностях Парижа верст на 20 пешком; что за дивные места есть но Сене! Жаль мне, что Вас я не мог уразумить посетить окрестности Парижа.

    Ваш Илья

    Антокольскому до сих пор не писал, вообразите! Крамскому написал большое письмо. Забыл он меня.

    В. В. СТАСОВУПравить

    30 ноября 1875 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Вы совершенно правы относительно заказа в храме Спаса {См. письмо Стасову от 25 апреля 1875 г. и прим. 2 к нему.}. Все, все верно, что Вы говорите: вспомнилась мне судьба бедного Видберга {Витберг Александр Лаврентьевич (1787—1855), архитектор, автор проекта храма Христа Спасителя в Москве. Был клеветнически обвинен в хищениях и сослан в Вятку.}… да что и говорить — «да мимо идет чаша сия», одно слово. И теперь я всеми мерами постараюсь отклонить от себя это предложение. Что касается Вашего негодования насчет Данилевского, то уверяю Вас, что он этого не стоит, это мелкая посредственность и ничего более; впрочем, Вы его очень хорошо характеризовали. Но весьма печально, если этот факт рисует общее настроение академической молодежи, это значило бы, что она опошлилась до мозга костей, пока я еще не верю, что такова большая часть, нет, это только меньшинство, стоящее на виду у начальства и составляющее его опору и гордость, они сознают свое исключительное положение, свою привилегированность, потому-то они так смелы и крикливы в отношениях к прочим смертным. Они поддержка, они крепость своего начальства!! Не правда ли, непобедимая крепость!

    Как я рад за Мусоргского! Как бы мне хотелось его слышать, видеть и облобызать! Пишите, какова теперь драма Кутузова и, когда будет отпечатана, пришлите.

    Мои дела идут по-старому, понемногу. Досадно, черт возьми, здесь трудно достать костюмов на дом, почти невозможно, ах, если бы я был в Питере, там я обобрал бы театры нипочем и имел бы теперь под рукой все, что нужно.

    Мейсонье кончил наконец свою картину «Атака кирасиров под Аустерлицем» (Вы видели ее неоконченной, на Венской выставке); в отношении живописи, колорита и общего тона картина эта только едва сносна, но выражение целого, и характеры, и движения солдат, и в особенности сам Наполеон I — просто поразительны! Верно, живо, интересно! Это самая верная из всех картин, которые мне удавалось видеть. Да, это замечательный памятник 1807 году, да даже и всей деятельности «великого героя». Тяжелая масса вооруженных людей, на огромных лошадях, гудёт во весь карьер мимо своего бога. Лязг оружия, топот тяжелых четвероногих и, наконец, оглушающий крик тысяч крепких и уже не молодых солдат произвели большое впечатление на пылкого молодого человека; он почти невольно приподнял шляпу над головою, а это непроизвольное движение приводит в неистовый восторг этих скуластых, загорелых кирасир, они еще с большим наслаждением теперь готовы умереть за этого красавца на лошади. (Мне кажется, Мейсонье несколько польстил Napoleon’у, но это не мешает смыслу картины.)

    Антокольскому я опять не писал давно и не знаю, что с ним, как он.

    Маковский уехал в Москву, повез картину {«Дервиш в Каире» (1875).} Солдатенкову. Жена разрешилась девочкой, еще все нездорова.

    У Боголюбова начались вечера, такие же, как в прошлом году.

    Поленов с Шиндлером написали иконостас для румынской церкви. Художники очень хвалили и поздравляли с успехом авторов, а священники и православные прихожане забраковали почти и приняли только с поправками (глупейшими).

    Не слыхали ль там чего о m-me Серовой {В. С. Серова — композитор, музыкальный и общественный деятель, мать художника В. А. Серова.}, у нее, говорят, музыкально-литературные вечера бывают; а мне бы интересно было знать, какого мнения о ней музыканты, то есть об ее таланте музыкальном и о познаниях в музыке.

    Что поделывает Крамской, видали ль Вы последние его работы?

    Васнецов хочет заняться офортом — это было бы хорошо ему.

    Пишите, нет ли чего выдающегося там по части нашего искусства?

    Видели ль Вы вещи Верещагина (В. В.), которые он прислал Вам в Питер? Каковы они?

    Пришлите мне, пожалуйста, русский календарь, который можно было бы срывать по листочку каждый день (других не надо).

    Вам известно, конечно, что на последних выборах республика торжествует, — она действительно торжествует.

    Мне что-то нужно было у Вас спросить, но я решительно не могу припомнить, что такое; пусть до следующего письма останется.

    Сегодня я оттащил своего «Жида» {«Еврей на молитве» (1875).} в картинный магазин, где делались для него рама и ящик для отсылки в Москву П. М. Третьякову. Эффект вышел чрезвычайный; я наслушался много комплиментов от хозяйки магазина и от посетителей. Madame очень жалела, что эта вещь не остается в их магазине, и в заключение взяла с меня слово сделать что-нибудь им для продажи.

    В манеже у нас новый учитель {Репин учился верховой езде.}, сам новый хозяин, возвысил плату, ввел более порядку и чудесно дает уроки, просто наслаждение. Писал все это, чтобы вспомнить, что мне надобно было спросить, но так-таки и не припомню.

    Не знаете ли Вы, кто пишет «Опыт истории мысли» {Автор этой книги П. А. Лавров (1823—1900), известный деятель народнического движения, один из его идеологов.}, издаваемый при журнале «Знание»? Очень хорошая вещь.

    Ваш Илья

    1876Править

    П. М. ТРЕТЬЯКОВУПравить

    23 января 1876 г.

    Париж

    Многоуважаемый Павел Михайлович!

    Получив мое письмо, которое я отправил Вам за день до получения Вашего, Вы поймете, как я обрадовался Вашему письму.

    Независимо от материальных вопросов, которые сошли благополучно, я глубоко уважаю Ваш приговор о достоинстве работы {Речь идет о «Еврее на молитве».}, я верю даже в его безошибочность; а потом ужасно доволен, что мнение мое подтвердилось Вашим.

    Деньги я получил от Саввы Григорьевича {С. Г. Овденко — доверенное лицо Третьякова.} сегодня.

    Благодарю Вас очень за Ваше любезное внимание к нам; жена Вам очень кланяется и благодарит.

    И. Репин

    Хорошо ли дошла картина? Крепок ли ящик и вся упаковка? Я хотел бы испытать этого амбалера {Упаковщика (от франц. emballer — укладывать, упаковывать).}.

    В. В. СТАСОВУПравить

    27 января 1876 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    […] Мы теперь все керамикой занимаемся, пишем на лаве и на блюдах {Группой русских художников в Париже была организована «Русская керамическая мастерская», которой руководил художник Е. А. Егоров.}; занятно очень, красиво может выходить, а главное, ведь какая прочность после обжога в огне; вот чудесно применить бы к наружной живописи и к живописи в местах, где она скоро портится и где ее заменяют тяжеловесной, аляповатой мозаикой. А ведь на лаве может написать хороший художник живо, легко и грациозно. Прелестнейший способ! Помните ли Вы тарелки, блюда в магазине Dec, против Grande Opéra работы Anker’a? Что это за прелесть! Вообразите себе целый фриз, расписанный подобным образом!

    Здесь два года уже работает один русский художник Егоров (сын знаменитого) и технику этого дела знает; жена его тоже работает. Боголюбов очень увлекся этим делом, написал уже много блюд, из которых несколько вещей чудесных вышло. Теперь он бьется изо всех сил и хочет добиться, чтобы керамикой вытеснить совсем мозаику. Керамический способ скор и легок, как фреска, и потому он не будет так дорого стоить; да притом же это будут оригиналы, а не копии, как всегда в тяжелой мозаике.

    Зацепил […] Полякова {С. С. Поляков (1837—1888) — известный железнодорожный строитель-предприниматель.} за бока, тот пожертвовал 1000 fr. на первое обзаведение, наняли общую мастерскую и образовали общество пишущих на лаве (как водится, чтобы не остаться на бобах, навербовали почетных членов жертвователей, чтобы обеспечить расходы по мастерской. Членам этим обещаны премии — работы).

    Егоров все хлопочет о том, чтобы добыть двух-трех молодых мужичков и обучить их сему искусству здесь; тогда, приехав в свои деревни, где они занимаются подобным производством, они поучили бы своих собратий, да и привезли бы образцов хорошего вкуса.

    Вот каковы дела, Владимир Васильевич.

    Что Вы скажете на это? А меня просят попросить Вас, чтобы Вы поведали об этом просвещенному миру. Подготовили бы его стоять за новых завоевателей керамистов, против отсталых мозаичистов.

    Я, впрочем, говорил, что Вы писать больше не хотите, не находя поощрения со стороны специалистов, — удивились!! Как!! Да кто же больше Стасова имеет успех между нами?!!! Я подумал и согласился; действительно, успеха большего еще никто другой не имел.

    Ваш Илья

    Спасибо Вам за книги и за календарь, большое спасибо. Ах, когда же я с Вами расплачусь, такого должника еще на свете не было. Какой сегодня снег валит! Просто как в России…

    Ваш Илья

    В. В. СТАСОВУПравить

    18 февраля 1876 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Опять затянул ответ, а сколько было интересного писать Вам, теперь уже все прошло кипучее и ждут только результатов. Вы не можете себе представить, какое волнение было по всему Парижу в воскресенье 20 февраля, ждали, чем кончатся выборы депутатов для двадцати парижских округов.

    Все это Вы уже давным-давно знаете из газет: и кто выбран и что за люди — довольно назвать имена Луи Блана и Гамбетты (2 раза), чтобы понять, куда дело клонит.

    Все это Вы знаете, но я жалею, что Вы здесь не были 20 февраля и не прошлись вместе со мной по Boulevard St. Michel часов около 12, и в это же время не были Вы у подъезда какой-нибудь редакции. Да, я каждый миг повторял: как жаль, что его здесь нет! Вот кого прохватило бы насквозь восторгом от этого движения! Толпа, как в церкви, пробивалась к дверям редакции в ожидании последних известий, по Drouot нельзя было пройти, двери «Фигаро» были настежь, и головы и шляпы шли вовнутрь до бесконечности.

    На следующих днях молодые рекруты (новобранцы с номерами на шляпах) большими толпами проходили по улицам со знаменем в руках, громко распевая Марсельезу, к ним приставали блузники, проходящие, и вое это сливалось в один гул. Ну, да Вы все это, конечно, знаете, я пишу только чтобы подтвердить.

    А рисунки мои {Рисунки, сделанные по просьбе Стасова, — «Коллеж Шапталь» и «Новая синагога».} Вы, пожалуйста, так не хвалите, а то я к Вам доверие потеряю; можно ли хвалить такую дрянь, сделано все наскоро, кое-как и без всякой охоты; ну, да это мелочь; пожалуйста, в рамки не вставляйте, право, это не стоит того.

    Что касается керамики, то Вы можете успокоиться, кто же может смотреть на это больше, чем на забаву, конечно, фрески на лаве составят, вероятно, нечто оригинальное и прочное, если этим займется хороший художник. Мы же пока просто забавляемся в свободное время и расписываем блюда, интересно выходит.

    Будете посылать биографию Ларина, пришлите, пожалуйста, и письма Серова. Ах, как я Вам благодарен за книги! Толстым я объедаюсь, прелесть! Больше книг не посылайте. Ведь нам надо подумать о возврате.

    Ах, да, по поводу Вашей лекции. Охота Вам обращать внимание на каких-нибудь двух-трех толкующих, для того только, чтобы показать, что они умеют говорить, да и, наконец, что такое двое-трое. Если половина на половину, и то уже считается баснословный успех, а тут двое-трое. Вас расстроили сущие пустяки!! Пожалуйста, пришлите мне, в каком хотите виде, эти лекции, я жажду их прочитать, надеюсь, что там не «трескучие фразы». И рассуждали-то эти господа, взяв напрокат несколько фраз из дешевой газеты.

    Далеко пошел Адриан {А. В. Прахов взял на себя редактирование журнала «Пчела», выходившего под общим руководством М. О. Микешна — известного художника-иллюстратора и скульптора.}, если он сошелся с Микешиным.

    Как это было бы хорошо, если бы состоялся вояж В. Васнецова, лучшего для него ничего не желаю. Это бы его подняло!

    Насчет мозаики Вы не беспокойтесь, она, конечно, останется, ибо много имеет любителей и заручилась хорошими средствами (у нас), но жаль мне, что производит она дребедень ничего не стоящую. Это у меня отбило к ней всякую охоту!

    От Антокольского я давным-давно ничего не слышу и не переписываюсь, не знаю, что он поделывает.

    «Садко» подвигается вперед, картина уже перешла в фазис искусственно сосредоточенного света и вошла в более широкий общий свет дна моря.

    Вера Вам очень кланяется. Она тоже керамикой беда как увлечена, дамам это занятие особенно нравится, точно яйца красят к пасхе, обмотают, обвертят яйцо всякой всячиной тряпочек, бросят в кипяток и ждут, что-то выйдет.

    Что же это о Кутузове ни слуху ни духу?

    Ваш Илья

    Н. А. АЛЕКСАНДРОВУ 1Править

    1 Александров Николай Александрович (1840—1907) — художественный критик, писатель. Был редактором-издателем «Художественного журнала» (1881—1887). В 90-х гг. редактировал журнал «Север».

    16 марта 1876 г.

    Париж

    Многоуважаемый Николай Александрович!

    Спешу ответить Вам на Ваше письмо, которое меня очень удивило. Слух этот неверен, по крайней мере я не знаю ничего по этому поводу; и мои отношения с Академией приняли очень мирный характер с некоторого времени; она уже более не пугает нас варварскими циркулярами и любезно намекает, не хотите ли, дескать, вернуться домой, в наше теплое гнездышко (??).

    Недавно я отказался от заказа в храме Спаса, в Москве (поручение необыкновенной дешевизны и еще более необыкновенно краткого срока). Может быть, это обстоятельство перетолковали как-нибудь вкось — бывает? Когда бы то ни было, пожалуйста, ничего не печатайте обо мне, это моя убедительная просьба. Очень радуюсь за академическую выставку: она превзошла все ожидания! Ведь первый-то раз она всячески могла бы похрабриться, а уж впоследствии ей и бог велит провалиться.

    О Передвижной я имею некоторые сведения (здесь Васнецов); очень жаль, что мало задору в членах, а то ведь как можно бы запаливать.

    Я жду не дождусь времени, когда буду иметь возможность выставлять тут свои работы.

    Теперь больше всего работаю над своим «Садко».

    У Савицкого начаты три картины; интересные вещи, но исполнить их удобнее было бы в России.

    Поленов пишет три больших картины и несколько маленьких.

    Не пишу вам подробнее о сюжетах картин из боязни попасть в печать: «осторожность, господа». Как бы расхохотался над этой скромностью француз, который готов расколотить себе голову для того только, чтобы попасть в печать.

    В последнее время я очень заинтересован Вами, во-первых, потому, что прочел несколько Ваших фельетонов, которые мне очень понравились, а второе, — это-то и есть суть моего интересу, — говорят, (Вы (неразбор.) пишете портреты и картины! Брависсимо! Я помню один из наших горячих разговоров, помню, как Вы собирались писать с натуры очертя голову, без всякой подготовки и условных приемов. Это я обожаю, как обожаю всех экспрессионалистов, которые все более и более завоевывают себе нрав здесь. А Мане уже давно знаменитость.

    Ваш покорный слуга.

    И. Репин

    Жена моя благодарит Вас и кланяется Вам.

    В. В. СТАСОВУПравить

    26 марта 1876 г.

    Париж

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Большое Вам спасибо за Ваши лекции и за статью {Лекции и статьи о столицах Европы и их архитектуре.}. Статья Ваша здесь наделала много шуму; прежде чем я получил ее, она была уже прочтена большей частью наших художников. Прихожу в понедельник вечером в керамику, Боголюбов спрашивает: «Читали статью в „Новом времени“, чудесная статья В. Стасова! Как он Якоби распушил! Прелесть!!» А мы статью-то читали с Верой в Вентимильском сквере, подходит m-me Маковская: «Что это Вы читаете? Статью В. В. Стасова? {В статье „Художественные выставки“ („Новое время“, 1875, 16 марта) Стасов обвинял Якоби в отступничестве от идей передвижничества и подверг резкой критике его картину „Волынский на заседании Совета Министров“.} А мы ее читали уже, не правда ли, как хорошо?» и прочее и прочее.

    И теперь еще номер газеты гуляет от одного к другому (у Савицкого теперь). За Куинджи {В своей статье Стасов писал одобрительно о картине Куинджи «Украинская ночь» (1876), экспонированной на V Передвижной выставке.} я действительно радуюсь, и даже не один, присоединился Васнецов, который любит его не меньше меня. Но чего я не ожидал, так это от Бронникова {Речь идет о картине Бронникова «Художники в приемной богача» (1878).}, никогда не ожидал. Точно так же как ничего не жду от Наумова (из другого-то лагеря).

    О другой картинке Васнецова {На V Передвижной выставке были две картины В. Васнецова — «С квартиры на квартиру» (1876) и «Книжная лавка» (1876). О последней Стасов не упомянул в своей статье.} Вы ничего не говорите, отчего? Он ждет от Вас письма.

    Кто выдумал эту нелепость, будто бы я отказался от пенсии; вздор — ничего не было. С меня вовсе и не требовали присылки вещей пока.

    Признаюсь Вам по секрету, что я ужасно разочарован своей картиной «Садко», с каким бы удовольствием я ее уничтожил… Такая это будет дрянь, что просто гадость во всех отношениях, только Вы, пожалуйста, никому не говорите; не говорите ничего. Но я решил кончить ее во что бы то ни стало и ехать в Россию; надо начать серьезно работать что-нибудь по душе; а здесь все мои дела выеденного яйца не стоят. Просто совестно и обидно, одна гимнастика и больше ничего; ни чувства, ни мысли ни на волос не проглядывает нигде.

    Еще по секрету Вам признаюсь (по строжайшему секрету), я отправил сюда на выставку этюд негритянки, в рост фигура, с поджатыми ножками, по-восточному сидит. А другой этюд малороссиянки (по колена) отправил в Лондон, куда меня очень любезно приглашал какой-то m-r Dechamps на выставку, которая будет в половине апреля.

    Пожалуйста, об этом никому ни слова, а то меня и взаправду лишат пенсии перед выездом как раз, и приехать, пожалуй, не на что будет. Я думаю даже не выставлять «Садко», а прямо сдать его по принадлежности; ну, да, впрочем, увидим. Вы приехать опять хотите сюда, но я, вероятно, уже буду в России, ах, как бы это было хорошо.

    А Кюи на этот раз правду сказал. Как картинно выражаете Вы Ваше намерение относительно «Пчелы», — восхитительно. Просто чудо! «Хлопнуть кулаком во всю силу по этой мерзятине, по этому клоповнику!!!»

    Ах да, от спасовской работы {Работы по росписи храма Христа Спасителя в Москве.} я отказался окончательно: дешево давали. Это к лучшему.

    Ваш Илья

    В. В. СТАСОВУПравить

    12 апреля 1876 г.
    Париж

    Я так рад Вашему последнему письму, что готов закутить по этому случаю. Чудесно, превосходно! А я ведь еще ни слова не сказал Вам по поводу Ваших «Столиц Европы». Это преинтересные вещи; помимо содержания, которое очень ценно, очень необходимо теперь (все задето как нельзя более кстати), помимо новой общей идеи, которая, конечно, имеет успех, мне нравится очень и самое выполнение: сказано горячо, блестяще и громко; может быть, те, которые не видели сами всех тех вещей, о которых идет речь, найдут мало подробностей описания, но ведь Вы этим и не задавались — словом, вещи чудесные «Столицы Европы».

    Уже более недели, как здесь Кутузов, водил я их в Лувр, в панораму, еще кое-куда уговаривались, но он не пришел, и дня три я его уже не видел.

    В субботу у Виардо по инициативе И. С. Тургенева был концерт в пользу библиотеки {И. С. Тургенев принимал активное участие в организации «Русской библиотеки» в Париже.}. Играл Сен-Санс с маленьким Виардо, пела Виардиха (невыносимо), читал Жан {И. С. Тургенев.} (хорошо, хотя и преувеличенно развязано), пела Панаева, но главное — читал Эмиль Золя, какой он симпатичный!

    И. С. теперь уже начинает верить в импрессионалистов, это, конечно, влияние Золя. Как он ругался со мной за них в Друо {Известная торговая фирма, с выставочным залом, антиквариатом и аукционом по продаже предметов искусства.}. А теперь говорит, что у них только и есть будущее.

    Этот раз Manet рефюзировали {Отвергнутые жюри Салона картины Мане «Стирка белья» и «Портрет М. Дебутен» были показаны художником на выставке, открытой в его мастерской.} в Салоне, и он теперь открыл выставку в своей мастерской. Ничего нового в нем нет, все то же; но «Канотье» {Картина Э. Мане, известная под названием «Аржаптейль, Канотье».} не дурен; а браковать его все-таки не следовало, в Салоне он имел бы интерес. В жюри теперь царствует посредственность: Кабанель, Бонна и прочие… Невиль вышел (нажил себе много врагов, бывши жюри; мой сосед грозил ему разбить голову, если он его забракует), уехал в имение к отцу и ничего не ставит в Салоне в этом году. Русские торжествуют, все, кто послал, приняты.

    Да, Верещагин здесь, говорит, привез две собаки совершенно особенной породы, на улицах Парижа производит ими фурор; я не видал ни его, ни его собак.

    Я сдал уже и квартиру и мастерскую, так что с 1-го июля меня погонят из обоих помещений. Должен буду кончить кое-как все и ехать, ах, как бы я хотел поскорей. «Садко» подвигается к концу, хотя и очень медленно подвигается.

    Я получал здесь письма кое от кого, все на стороне Передвижной выставки, и Вашу (неразбор.) статью все знают против Якоби.

    1-го мая открывается Салон, опять новое развлечение, хотя все на тот же избитый лад; надоели мне французы — рутина, рутина и рутина.

    Ваш Илья

    В. В. СТАСОВУПравить

    20 августа 1876 г.

    Петергоф

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Очень обрадовали Вы меня Вашим письмом — слова «без лести предан» я принимаю за чистую монету, а потому все сказанное Вами для меня драгоценно. Все это подымает и ободряет меня, всему этому я верю и согласен со всем. Положим, что картина {«Садко в подводном царстве». Картина получила отрицательную оценку Стасова.} еще не крыта лаком (это вызовет больше блеску и силы красок, но это не прибавит, в общем, ни воображения, ни изобретательности), словом, я согласен совершенно с Вашим приговором и больше этого сделать не мог по очень многим причинам (но об этом не стоит говорить).

    Пожалуйста, пишите, как найдет ее Мусоргский, но также без всякой лести. Жду с нетерпением.

    А заметили ль Вы этюд негритянки, скажите и об ней слова два, если это стоит.

    Я очень часто думаю о Вашей будущей книге {Стасов работал над книгой «Разгром».}, и у меня даже бродят по этому поводу разные мысли. Одна из главных мыслей: в искусстве пластическом я нахожу два главных рода:

    1е, искусство прикладное, подчиненное, не самостоятельное (орнаментистика, фрески, плафоны, наружная роспись, включительно до комнатной живописи и комнатных картинок, головок, панно, экранов и прочих житейских потреб); все это должно подчиниться вкусам архитекторов и хозяев и имеет лишь орнаментальное значение ковров.

    2е, искусство собственное/самобытное, оригинальное, новое, выражающее известные стороны общества, дающие новые поэтические мотивы и, следовательно, требующие для себя известных условий постановки и настроения зрителя; оно увековечивает такие живые образы и сцены, которые неловко помещать в стену вместо орнамента.

    Ну, да это долгая песня, об этом поговорим при встрече; словом, я жду Вашей книги, и, вероятно, все это будет там в миллион раз лучше выражено.

    Ваш Илья

    «Без лести предан».

    В. В. СТАСОВУПравить

    10 октября 1876 г.
    Чугуев

    Как видите, я в Чугуеве, «на самом дне реки», как выражается Лаврецкий («Дворянское гнездо»). Действительно, тишина здесь баснословная, это спящее царство, до поразительности. Не угодно ли Вам пройти по улице среди бела дня — все спит: ставни забиты, ворота покосились в дрему; даже лошадь, в упряжке, с повозкой и двумя бабами, сидящими на ней, спят беспробудно; и развернутые комья грязи плавно покачнулись уж давно, и никто не нарушает их покоя. Домики и заборы точно вросли в землю от глубокого сна, крыши обвисли и желают повернуться на другой бок. Не спят только эксплуататоры края, кулаки! Они повырубили мои любимые леса, где столько у меня детских воспоминаний… Взгляните с горы на деревянную церковь, прежде она рисовалась на фоне темного леса, в котором местами мелькал Донец; там весною мы рвали чудесные ландыши, там звонко раздавалась песня Малиновской дивчины, а в жаркий день в самой глуши аукала черепаха — теперь все это голое пространство, покрытое пнями.

    Жаль, Вы не поймете моей досады — Вы не любите пейзажей.

    Давайте про людей говорить. Во-первых, Вы, пожалуйста, не подумайте, что я сердит на Вас и считаю себя угнетенной жертвой; ничуть не бывало. И напрасно Вы писали мне несколько нежное письмо в Петергоф, где старались смягчить сказанное накануне, этого не нужно было, напротив, весь чудесный и откровенный разговор Ваш я ценю и помню очень хорошо, он произвел на меня впечатление, письмо же это мне не понравилось, оно утвердило меня еще более в моем мнительном к Вам настроении за последнее время. Мне только тут показалось ясно, что Вы поставили на мне X, что Вы более не верите в меня и только из великодушия еще бросаете кусок воодушевления и ободрения, плохо веря в его действие… Мне как-то тяжело стало идти к Вам, и я поскорей уехал.

    Теперь пишу все это не для того, чтобы Вас разжалобить, а потому, что имею к Вам дело и смело рассчитываю на Ваше благородство. Знаю, что если бы Вы даже меня презирали, все-таки сделали бы кое-что и лучше всех и скорее всех.

    Подпишитесь на «Новое время» на год и на «Вестник Европы» на полгода; я забыл, сколько они стоят.

    Посылаю Вам 25 р. Адрес: в г. Чугуев, Харьковской губернии. И. Е. Репину.

    В Москве я прожил дней пять. Прежде всего к Третьякову в галерею. Портрет графа Л. Толстого Крамского чудесный, может стоять рядом с лучшим Вандиком; Шишкина портрет, его же, тоже очень хорошо, превосходный. Куинджи вещи замечательные {Я забыл сказать о «Свадьбе» Максимова, это великолепно! Вот натуральная русская картина! Молодец он. (Прим. автора.)}.

    Только на другой день я узнал адрес работ Верещагина {Коллекция туркестанских картин В. В. Верещагина, купленная Третьяковым и преподнесенная им в дар городу Москве. Хранилась в Обществе любителей художеств, позднее поступила в Третьяковскую галерею.

    Репин пишет о картинах «Двери Тамерлана» (1872), «Клоповник» («Самаркандский зиндан» — подземная тюрьма, 1873), «У гробницы», «Хор дуванов (дервишей), просящих милостыню» (1870), «Татарин с соколом на руке» (1871), «Продажа бачи» («Продажа ребенка-невольника», 1872).

    В оценке творчества Верещагина Репин в этот период не соглашался со Стасовым, называвшим его произведения совершенными по технике исполнения, художественности и силе негодования «против варварства, бессердечия и холодного зверства». Впоследствии Репин признал большое общественное и художественное значение творчества Верещагина.}; с утра туда: я не знаю, писать ли Вам впечатление; такое неудовлетворенное, обидное даже (выставлены вещи хорошо). Выкупают только три вещи: «Двери Тамерлана», «Клоповник» и «У гробницы», и то ведь ни одного лица! 1-я и 3-я чисто архитектурный эффект мертвой натуры, а вторая («Клоповник») положительно чудесный эскиз. Да это еще ничего, но он мне техникой, нет, талантом своим не понравился, это нашего времени Horace Verneí, не обижайтесь, и у Opaca Верне много есть хороших вещей, но есть что-то антипатичное, заносчивое, а главное, холодное отношение к делу. Странно, что он совсем не может сделать хорошо головы; еще в маленьком виде, из старых его работ есть (Хор Дуванов) вещицы недурные, хотя сильно напоминающие Жерома; но что он пытается теперь сделать из головы человека, это просто бездарно. Например, татарин с соколом на руке — голова эта непозволительна и противна — бездарна. Или еще продажа бачи, тоже преплохо головы, еще мальчика профиль недурен, но прочие две!.. и тело скверно нарисовано. Вообще — это нахватавшийся дилетант, настоящего художника в нем нет, то есть есть и художник, только второго сорта; вещи его впоследствии значительно упадут в цене. Его сильно вывозит новизна сюжета и настроение. Он сам хорошо чувствует свои слабости и держится поодаль от художников, он неглуп. Новизны и изобретения в нем нет, все это уже вещи открытые, он их популяризует и всегда сумеет эксплуатировать, кого ему надо. Но довольно. Вы и этого не дочитаете до конца и разорвете письмо.

    Закончу внешним видом Москвы: она до такой степени художественна, живописна, красива, что я теперь готов далеко, за тридевять земель ехать, чтобы увидеть подобный город, он единственен! И, несмотря на грязь, я почту себе за счастье жить в Москве!

    И. Р.

    Пишите мне, пожалуйста, если бранить будете — тем лучше. Признаться по секрету, я все-таки Вас люблю. Что Вы скажете об опере Кюи «Анжело»? Я видел ее перед отъездом, мне кое-что там понравилось, по музыке, особенно 1-й акт, но что это за банальный сюжет, как ему не совестно! Этот умирающий (рыжий!!!) злодей на сцене, как это старо! И эти вечные хоры дев, наводящих на душу уныние; а ведь какая у них благородная цель, подумаешь. Вообще это такая мелодрама, что вон беги. Должно быть, у Виктора Гюго иначе?

    Пишите про всех и про себя самого не забудьте. Я в Чугуеве остаюсь на зиму, а летом перееду в деревню, в еще большую глушь.

    Насчет Верещагина я немножко хватил через край, много есть у него достоинств, особенно в колорите; много свежести, и некоторые места написаны превосходно, например сапоги у стоящего, ищущего вшей!

    Антоколь теперь в Париже. Смотрите, скоро появится статья В. С. Серовой о Вагнере в Байрейте, она читала нам в Москве.

    В. В. СТАСОВУПравить

    26 октября 1876 г.
    Чугуев

    Право, не знаю, что Вам и отвечать, дорогой Владимир Васильевич! Вы сочинили свои причины и упрекаете меня в отступничестве от Вас. Или письмо мое не ясно, или Вы не так поняли. Я хотел выразить следующее: из последнего Вашего письма я убедился, что Вы махнули на меня и поставили X (да Вы даже выражали что-то в этом роде Поленову). Не считая себя более достойным Вашей дружбы, я решился не докучать Вам и прибавляю, что я Вас все-таки люблю по-прежнему; у меня нет причин быть о Вас другого мнения. И, (пожалуйста, перестаньте думать, что кто-нибудь может влиять на меня в моих отношениях к близким людям. В Париже Вы приписывали Тургеневу, теперь Вы готовы приписать даже Прахову(!) {А. В. Прахову.}. Ни тот, ни другой тут ни при чем. В Париже я был взбешен за письма, напечатанные без моего ведома, и за портрет, на который не был согласен, теперь Вы знаете сами. Прахов, действительно, приезжал ко мне раза два, может быть, даже из редакторских целей; но, как Вы видите, между нами ничего не состоялось, несмотря на то, что он превозносил мои последние картины, и говорил даже, что был поражен до невероятности, и прибавил при этом: «Не в обиду будь тебе сказано, я даже не ожидал от тебя такого чуда». Был я у него на именинах (Вы знаете, как я уважаю его мать и весь дом, а Мстислава {М. В. Прахов — ученый и педагог, брат А. В. Прахова.} особенно), был там М. Микешин, просил очень бывать у него в Сергие, где он живет, но мне не случилось, хотя из Петергофа было очень близко.

    Достаточно ли Вам этого о влияниях? А знаете ли, что в Петербурге все, начиная с Исеева, прямо говорят мне, что я весь под влиянием В. Стасова. Пусть говорят что хотят, думайте и Вы, как Вам угодно, а я Вам скажу, что я под своим собственным влиянием уж давно. Расходиться с Вами я никогда не желал, потому что очень часто нуждаюсь в Вас, да и наконец просто очень люблю Вас и глубоко уважаю (за Ваше бескорыстие, благородство и кипучую деятельность). Прошу Вас считать эти слова глубоко искренними, и тогда Вы легко поймете, отчего, явившись не с лучшими моими трудами, я сконфузился и отступил от Вас в почтительное отдаление, пока приведет судьба стать на другом счету. Теперь же я прошу Вас, если можете, пишите мне обо всем для нас интересном (неудачные картины не сделали меня другим). Я буду Вам писать как всегда, если позволите.

    Довольно об этом, это скучно. Теперь насчет Верещагина. Может быть, мой приговор и очень резок и очень несправедлив, но он не стоит больше Крамского и Ге. Крамского портрет графа Л. Толстого стоит на высоте Вандика. (Портрет И. И. Шишкина, особенно «Христос в пустыне» — это глубокие вещи.) А «Тайная вечеря» Ге не имеет соперников, даже на Западе, картины подобной высоты на свете нет. Верещагин же мне все более и более представляется Орасом Верне.

    Напишите, пожалуйста, выставлены ли мои вещи для публики и что говорят.

    Все тот же И. Репин

    Вчера получил письмо от Поленова из Крушеваца {Город в Сербии. Поленов в качестве художника участвовал в сербско-турецкой войне.} от 10-го еще октября! Он пристроился к летучему отряду полковника Андреева, который составлял крайнюю позицию правого фланга Моравско-Тимокской армии. Какие бедствия, пишет! Боюсь, что его нет в живых уже.

    В. В. СТАСОВУПравить

    11 ноября 1876 г.
    Чугуев

    Оставимте Верещагина, Владимир Васильевич, ибо, несмотря ни на какие доводы, каждый из нас останется при своем. Меня нисколько не пугает совпадение моего мнения с мнением Перова; какое мне дело до него, до его воззрений, хотя я считаю его серьезно и хорошо сделавшим свое дело художникам, он имеет свое, и очень не маленькое, значение в русской живописи; я даже думаю, что значение его самобытней и национальной значения Верещагина. Ну, да довольно. Вы очень мало пишете про себя, верно, еще не совсем прямо глядите на меня; бросимте — пишите больше. А за меня спасибо.

    Это чистый вздор, что я выехал «расстроенным, в скверном духе»: ко всему я был очень хорошо приготовлен, а потому выезжал совершенно спокойным насчет настоящего и с сердечным трепетом нетерпения увидеть скорей глубь России, ее захолустья, эту огромную, заброшенную территорию, до которой никому дела нет, о которой все отзываются разве только с презрением или насмешкой; а между тем эта огромная часть простоватого люда живет, и гораздо искреннее нас, одними с нами интересами, она чутко прислушивается ко всему, что делается не только у нас в неведомом ей Питере, но даже и на Западе. Эта часть меня особенно поразила, Россия действительно сделала успех в развитии, огромный!

    Я очень не ошибся, что поехал сюда на зиму; только зимой народ живет свободно всеми интересами, городскими, политическими и семейными. Свадьбы, волостные собрания, ярмарки, базары — все это теперь оживленно, интересно и полно жизни. Я недавно пропутешествовал дня четыре по окрестным деревням.

    Бывал на свадьбах, на базарах, в волостях, на постоялых дворах, в кабаках, в трактирах и в церквах… что это за прелесть, что это за восторг!!! Описать этого я не в состоянии, но чего только я не наслушался, а главное, не навидался за это время!!! Это был волшебный сон.

    Да и сам Чугуев это чистый клад! Не знаешь, на чем остановиться! Но что за оригинальные пейзажи теперь!

    Выпал чудесный снег, укаталась дорога блестящая, мы с отцом на своей лошади и санях укатили верст за 70. У меня овчинный тулуп (шуба) теплейший, шапка, сапоги, все это соответствующее. На дороге нас захватила метель, дорога исчезла, ехали целиком, по признакам… Ах, Вы не испытывали этого наслаждения!!! Но в Балаклее пошел дождь, все растаяло, и мы, оставив сани, возвращались уже по куинджевской грязи на повозке. Долго ехали, шагом, иначе невозможно, но все это было чертовски интересно.

    Ваш Илья

    Только малороссиянки да парижанки умеют одеваться со вкусом! Вы не поверите, как обворожительно одеваются дивчата, парубки тоже ловко; но это новое не та конфетность пошлая, которую выдумывали Трутовский и прочие, это действительно народный, удобный и грациозный костюм, несмотря на огромные сапожищи.

    А какие дукаты, монисты!! Головные повязки, цветы!! А какие лица!!! А какая речь!!!

    Просто прелесть, прелесть и прелесть!!!

    Пишите, выставлены ли мои картины публике и что говорят; поскорей!

    Ваше письмо в «Новое время» по поводу урезки {Письмо в редакцию газеты «Новое время» (1876, 27 октября) «Урезки в „Борисе Годунове“ Мусоргского». Стасов с возмущением писал о том, как в Мариинском театре «у оперы „Борис“ взяли да выбросили целый 5-й акт, никого не спрашивали […]. Что за дело, что тут выражена, с изумительным талантом, вся „Русь поддонная“, поднявшаяся на ноги со всею мощью…».} 5-го акта «Бориса Годунова» Мусоргского замечательно энергично и сильно написано! Мы прочли его с энтузиазмом. Браво!!! браво!!!

    Как мило Вы сократили мой адрес, я все еще любуюсь.

    Стихотворение Кутузова «Мы шли дорогой» очень хорошо!

    В. Д. ПОЛЕНОВУПравить

    8 декабря 1876 г.
    Чугуев

    Поздравляю тебя, дорогой мой Василий Дмитриевич, от всей души!!! {Поленов был награжден медалью и крестом за участие в боях.}

    Вот когда ты уже герой в полном смысле и во всех отношениях!!! Теперь, брат, тебе осталось только жениться!

    Да, я говорю совершенно серьезно — теперь или… уж никогда… Я вполне разделяю и сочувствую твоему настоящему счастью! Теперь ты на высоте благ земных!

    Я тоже очень счастливо живу здесь; жизнь вышла такая интересная, что я и не воображал! Очень много интересного прошло через меня за это время, и оно, как всякое интересное время, кажется гораздо больше, чем его было в действительности.

    Приезжай, приезжай к нам, к мужикам! За чистоплотность не отвечаю (ну да ведь ты теперь, как истинный герой, видал виды), но глаза твои будут очарованы, за это ручаюсь; я думаю, только в Испании найдется что-нибудь под стать Чугуеву! И как он колоритен, оригинален! Одно слово Испания!

    Желал бы видеть тебя украшенного орденом и в сербском (??) наряде!

    Пожалуйста, не пиши на конверте «господину академику»; а знаешь ли, чугуевцы прежде меня прочли в газетах об этом и поздравляли меня, некоторые думают, что я только теперь принят в Академию учиться.

    Брат писал, что профессора не хотели мне дать академика, только тебе и Ковалевскому, меня считали недостойным. Обидели бы навеки!!!

    Я читал рецензии в «Русском мире», в «Петербургских ведомостях», в «Новом времени» и в «Пчеле». Но знаешь ли, я и этого не ждал — я был готов к гораздо худшему. В «Русском мире» автор статьи даже, как видно, никогда былины «Садко» не читал, в картине все морскую царевну и искал и вообразил, что нашел! Но я его обожаю за тебя! {Д. И. Стахеев, автор рецензии, напечатанной в газете «Русский мир» (1876, № 287), дал хвалебный отзыв о картине Поленова «Арест графини д’Этремон», высказав ей предпочтение в сравнении с картиной Репина «Садко в подводном царстве».} А Адриан-то! читал «Пчелу»? {В статье «Выставка в Академии художеств произведений, представленных для соискания степеней» («Пчела», 1876, № 45) А. В. Прахов (Профан) советовал Репину «счастливо проснуться и, встряхнувшись от подводного сна, снова бодрым и освеженным оком впиться в прелесть русской жизни и русской истории».} Я с ним не в переписке, и он мне не присылает «Пчелы» (здесь ее один юнкер получает). Я думаю, что все это он делает назло Стасову. Кстати, ты очень хорошо сделал, что остановил его насчет последнего письма. Вот женщина, которой нельзя слова лишнего сказать!

    Получил ли ты письмо мое в Белград? Что же ты не написал, в какую политику попал ты? Надеюсь, что известный П. {Статьи специального корреспондента газеты «Голос» с несправедливыми обвинениями генерала М. Г. Черняева в трате денег и раздаче чинов и орденов.}, наделавший столько дурного шуму, корреспондент в «Голосе», — не ты? У меня начато три картины, но серьезно пока я занят одной, впрочем, работаю редко…

    Вера очень кланяется тебе и сестре. Верунька и Надюшка вспоминают тебя; по-французски они теперь ни слова.

    Кланяйся Алене Дмитриевне и поблагодари ее за письмо.

    Если выставка еще не закрыта… ну, да не стоит.

    1877Править

    В. В. СТАСОВУПравить

    17 января 1877 г.

    Чугуев

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Скоро неделя, как я получил «Новое время»; прежде всего, разумеется, я проглотил Вашу статью {Статья В. В. Стасова «Прискорбные эстетики» («Новое время», 1877, 8 января), в которой он выступил в защиту Репина от нападок на него критиков за письма с высказываниями об итальянском искусстве.}; хотел было писать сию же минуту, но все еще ждал от Вас письма — писем нет…, верно, сердитесь на меня; а между тем статья великолепная, никогда еще я не читал ни у кого, ни даже у Вас самих столь энергичной, захватывающей и сильной, как ураган, статьи! Это Везувий!.. Чудесно! Превосходно!!! Хорошо сделали, что не пустили в ход моего маранья. Воображаю, какую бурю подняли Вы опять там, беда!!! Пишите, ради бога, поскорей, — почта здесь получается через день, можете себе представить, с каким нетерпением я ее ожидаю!.. Поскорей! Поскорей! Пожалуйста!

    Если Вы на меня не сердитесь, то я обратился бы к Вам со следующей просьбой: будете идти по Невскому, зайдите к Беггрову и спросите его, не пожелает ли он взять мою «Негритянку» в магазин продавать, за 600 рублей; если он согласится, то я тотчас же напишу в Академию, чтобы ему ее выдали.

    Хотя Вы природы не любите, но не могу не поделиться с Вами нашей украинской зимой: вот уже более трех недель, как на небе буквально ни облачка, солнце светит, как в Италии, и такое же голубое небо, при белом снеге с морозом!!! А ночи наступили такие лунные, что даже теряют уже всякую фантастичность, это просто день!! Чистота воздуха!..

    Ваш Илья

    В. Д. ПОЛЕНОВУПравить

    20 января 1877 г.
    Чугуев

    Дорогой друг Василий Дмитриевич! Если ты получил мое последнее письмо, если у тебя, может быть, уже и Стасов спрашивал кое-что о моем поручении {Репин просил Поленова получить деньги у владельца художественного магазина А. И. Беггрова, вырученные за продажу его картинны «Украинка у плетня».}, то ты поймешь, как долго ты не отвечал мне, и я не знал уже, что подумать: здоров ли ты? или, упоенный славой, ты совсем позабыл меня, старика? и т. д. Теперь же я очень рад: вижу, что все, слава богу, по-старому, а тебе просто-напросто теперь живется здорово и весело. Переговорим прежде всего о житейской ерунде, чтобы она уже не мешала потом более возвышенным занятиям.

    1е) Счетом Беггрова я совершенно доволен — он очень добросовестен, аккуратен и честен по-купечески. Это хорошо.

    2е) Об облигациях и сериях я ничего не смыслю и уже слепо полагаюсь на людей, которые тебе посоветовали; но вот в чем дело: ведь я тебе писал, что деньги мне понадобятся осенью, а тут как же быть с этими облигациями? Я думал, что ты просто отдашь их кому-нибудь спрятать в сундук до осени. Ну, да это все хорошо, все равно.

    Статью Стасова я читал, она написана с большим жаром и сильно, хотя несколько преувеличенно, о критиках; так что человек, мало знакомый с этим делом, ничего не поймет и вынесет только одно: что какой-то дерзкий Репин ошельмован навеки критиками… Но в описании достоинств картины он доходит до поэзии; это превосходно! это поэтическое произведение!

    Ты хорошо делаешь, что рисуешь для «Пчелы»; только здесь, в провинции, я вижу, какую она играет роль; это единственный способ нашей популярности; а этим художнику пренебрегать не следует.

    Радуюсь я за Васнецова, за Крамского и за Боголюбова, особенно за Васнецова! Что-то давно уже Боголюбов мне не пишет.

    Хорошо ты сделал, что дал Мурашке {Н. И. Мурашко был основателем и руководителем Киевской рисовальной школы, для которой многие художники пожертвовали свои работы, легшие в основу школьного музея.} кое-что от плодов своих; лет шесть назад я тоже, помнится, надавал ему всякой всячины.

    Если ты припомнишь наши разговоры еще в Париже о Мусоргском, то сам догадаешься, что я наконец рад за его успех в тебе.

    Мы все — слава богу; гуляем по окрестностям с Верой до усталости, — чудесны места! Погоды чаще солнечные, и до смешного: зарядит, например, недели на три — на небе ни облачка, голубизна его итальянская, ослепительный блеск снегу — прелесть! А лунных ночей таких нигде нет, они почти как день белый!.. Я работаю почти каждый день от десяти часов до двух или одного часу; гуляю, читаю.

    Поговорим теперь о тебе, начиная со Стасова. Он во многом прав, как и сам ты замечаешь. Я буду говорить только о тех местах его приговора, где он ошибается. Порешив, что у тебя склад не русский и что тебе нужно жить в Париже, он даже прибегает к самой жестокой форме убеждения — укоряет тебя в подражании… Он на все готов, лишь бы не допустить тебя до Москвы, которую он ненавидит журнально, как провинцию, воображая там одних прокислых в патриотической капусте купцов.

    Но это не так: ты только вспомни бессодержательность парижской жизни, от которой мы иногда не знали, куда деваться. Вспомни 10000 художников, бесцветных и приторных своим однообразием до тошноты; представь себе их незначительность в интеллигентном движении общества (я не говорю о Невиле, Бретоне). Это ремесленники, не более; вспомни это общественное мнение, буржуазное, прозаическое, ремесленное!! Неужели у тебя хватило бы духа поселиться там навсегда? Для чего? Чтобы быть хорошим, неглупым мастеровым? Что ты будешь там делать? Для Парижа, конечно, потому что в России тебя будут презирать, и совершенно справедливо. Вспомни, как пошлость воззрений буржуазных въедается там скоро в плоть и кровь. Вспомни Фирмен Жирара, — до какой пошлой буржуазности он дошел! Реньо не мог ужиться в этой сфере и бежал в Испанию, на восток; он, пожалуй, приехал бы и в Россию и не ошибся бы, он чувствовал, как свежесть новых мест, новых впечатлений настраивает художника высоко, напоминает ему о его призвании и «миру новые светила, дела избранника небес». Словом, он не зарывал своего таланта в землю. Он, Стасов, прав, говоря, что у тебя есть французистость; но на это есть неумолимые причины: ты рос в аристократической среде, на французский лад; ты учился от французов и усвоил их средства, — так неужели же век целый оставаться на начале?!! Какой вздор…

    Нет, брат, вот увидишь сам, как заблестит перед тобою наша русская действительность, никем не изображенная. Как втянет тебя до мозга костей ее поэтическая правда, как станешь ты постигать ее да со всем жаром любви переносить на холст, так сам удивишься тому, что получится перед твоими глазами, и сам первый насладишься своим произведением, а затем и все не будут перед ним зевать. Вспомни Хельмонского! Да что и говорить. Можно после этого вернуться в rue Blanche, 72 и там из вечно того же шарфа сочинять «Герцеговинку» и прочее и прочее. Я жалею, что тебя здесь нет; при твоей кипучей восприимчивости и деятельности ты бы тут черт знает что дал…

    О Москве я все так же думаю, как и прежде; это для нас необходимо, неумолимо и страшно выгодно.

    Хотел было еще кое-что писать об Академии и о дальнейшей нашей обязанности… да это до другого раза.

    Наша прелестная лошадка Машка (трех лет) засекла себе копыто так сильно, что уже недели две больна…

    Брат мой женат. Ах да, напиши мне, пожалуйста, какой это чин академик, чему он равняется? У меня многие опрашивают, а я не знаю сам хорошенько.

    Пропиши мне статьи о чинах всех вообще.

    В. В. СТАСОВУПравить

    26 января 1877 г.

    Чугуев

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Большое Вам спасибо за Ваше последнее письмо: об этом я намерен писать побольше, а пока, чтобы не забыть, я скажу Вам про некоторые необходимости: 1-я: «Новое время» мне почему-то начали присылать в двух экземплярах, один на мое имя, другой В. Репину, — не знаю, зачем это. 2-я. Я до сих пор не получал «Вестника Европы», и если Вы не подписались, то и не подписывайтесь на него; насчет «Нови» {Роман (И. С. Тургенева «Новь» встретил у Репина, как и у Стасова, критическое отношение, вызванное их творческими разногласиями с Тургеневым во взглядах на искусство.} предчувствия мои сбылись, из критики Тора {В статье В. П. Буренина (псевдоним — Тор) «Новый роман Ив. С. Тургенева» («Новое время», 1877, 6 января) излагалось содержание первой части романа, который, по мнению критика, является не столь значительным произведением знаменитого беллетриста, каковы «Рудин», «Отцы и дети», «Дым».} в «Новом времени» я почти имею о ней понятие. Вы правы. Еще в декабре я подписался на «Свет» — жду, что-то из него выйдет, — имена обещающие. Вот и все; теперь еще одно спасибо Вашему коту; он сумел развлечь Вас в великой хандре, в которую Вы бесполезно погрузились по поводу откровенностей Поленова. (Скажу Вам по (очень большому) секрету, что он плоховато читает и часто чтением своим коверкает смысл, да так и остается.) Однако это обстоятельство заставило меня в третий раз, сейчас, перечитать Вашу статью, и мне она понравилась еще более: кроме силы в мысли и неотразимости приговора в ней есть еще глубина воззрения, гармоническое целое в общем и даже поэтические описания, действительно поэтические.

    Слова: «конечно, беды большой, как многие думают, от этого не произойдет, но и пользы мало», я думаю, имеют другой смысл, а впрочем, стоит ли об этом думать? Мне только одно не нравится в статье, это некоторая преувеличенность о критиках. Но это пустяк.

    «Еще жив курилка!» Вы, пожалуйста, не напускайте хандры на себя, это бесполезное занятие.

    Дай Вам бог почаще писать подобные статьи, а впрочем, нет, — пишите Вы, ради бога, поскорей Вашу книгу {«Разгром».}. Вы сделали уже, всей Вашей критической работой, себе великолепный, грандиозный пьедестал, теперь дело за самой статуей! И она решительно необходима; только тогда всякий воочию увидит и отличит Вас от прочей толпы критиков {Хотя, конечно, и теперь всякий читающий отличает Вас, даже противники. (Прим, автора.)}. Я уверен, что подобное чувство, хотя смутно, бродит у каждого. Итак, книгу! Вашу книгу!!!

    Вы сами лучше всех чувствуете это, и это-то чувство и беспокоит Вас и навевает хандру. Писать, никому не показывая, великолепную картину и — бояться, что что-нибудь помешает кончить ее!! Вот Ваше положение; оно уже ручается за верный успех, ибо доказывает колоссальную страсть к своему делу.

    Опишу Вам мой день: встаю в 8 часов или 8 1/2, оденусь и сейчас же бегу через двор в деревянный домик, где в двух комнатках моя мастерская: заметив, что следует, на свежий взгляд, я возвращаюсь пить чай и, если день почтовый, тут же наскоро проглядываю и замечаю, что читать. Иду снова работать и работаю до 1 часу, до 2-х — как работается. Потом обедать бегу. После обеда 1/2 часа читаю, читаю и во время обеда; потом идем гулять с женой, все больше в не известные еще места, в леса, в овраги, в окрестные деревни, и возвращаемся часам к 6-ти, порядочно усталые; пьем чай, я опять читаю, уже не газеты, до 1 1/2 часов, когда ужинаем, после ужина, повозившись с ребятами, часов в 11 мы уже в постели.

    Вот Вам обыкновенный день. Конечно, бывают исключения.

    Довольно на сегодня, пишите мне поскорей.

    Ваш Илья

    От Поленова я недавно получил письмо; выписал (мне подробно весь Ваш приговор, согласен во многом с Вами, но хочет знать, как я о нем думаю насчет Парижа, я ему советую оставаться в России.

    В. Д. ПОЛЕНОВУПравить

    9 февраля 1877 г.
    Чугуев

    Спасибо тебе, дорогой Василии Дмитриевич, за все сообщения; не поленился ты на этот раз, и я постараюсь не остаться в долгу. Ты несколько странно понял мой отзыв о французах; я никогда и в мыслях не держал мять их, где нам!! Я только хотел указать на их теперешнее художественное заблуждение, на их уклонение от прямого пути; а объехать их мимо, выбираясь на главную дорогу, еще не значит мять их, сила материальная может быть и на их стороне.

    О работах своих мне писать не хочется: начато у меня много, но я ничем этим не удовлетворен и чувствую, что еще не попал на нечто значительное.

    Выгоду Москвы я разумел только с нравственной стороны, со стороны знакомства с Россией. О материальной выгоде ничего нельзя сказать вперед. Теперь я даже думаю, что едва ли мы останемся там более трех лет. Нельзя не заметить там некоторой заедающей провинциальности, и она, я в этом уверен, даст себя почувствовать со временем, тогда-то захочется нам вернуться в нашу противную столицу.

    Что ни говори, а только Питер живет свободно, и инициатива во всех жизненных отношениях принадлежит ему; он же и судья всякому продукту; миновать его нельзя, если не пожелаешь остаться втуне; ну, да мы об этом еще потолкуем на свободе.

    А об Академии вот что я хотел сказать: ты был прав, 1000 раз прав в очень ожесточенном споре с Крамским, когда мы гуляли по Montmartre’у, и, возвратясь еще к нам, спор продолжался очень долго. Я защищал тогда Крамского, то есть идею частной инициативы в искусстве, за которую я и сам всегда стоял. Ты защищал Академию, то есть учреждение на широких началах, с огромными средствами и всевозможными пособиями, где учатся всей премудрости сообща и т. д.

    Миллион раз ты прав! И если не появилось в искусстве настоящего времени мастера, подобного Рембрандту, Веласкезу, Тициану и другим, то это значит, что не рождалось еще равносильного таланта (в те времена это тоже редкость было и ценилось), а талант родится, я в этом убежден, и только благодаря нашим огромным средствам пойдет еще дальше.

    В народном понятии Академия художеств стоит высоко, о ней говорится всегда как о чем-то очень значительном и дорогом, — оно так и есть в идее и даже на фактах (стоит прожить в захолустье, где никакого искусства, ничего этого нет, чтобы оценить его!!!). Вот почему, исходя из народных же понятий, принимая во внимание те средства, которые отпускаются государством на это святое дело, нам надобно иметь в виду нашу Академию; и если мы почувствуем себя в состоянии принести ей пользу, то войти в нее, хотя бы для этого пришлось перенести неприятности. Теперь, на свободе, рассуждая беспристрастно, я даже не вижу в ней врага какого-то, которого где-то в ней откопали: она у нас так свободна, так либеральна! И мы остаемся в дураках, когда там фигурируют Вениги, живя припеваючи.

    Такая мысль об Академии у меня появилась тотчас, как я по прибытии сюда бросился смотреть наши доморощенные таланты в городе Чугуеве, за которых, помнишь, я так ретиво ратовал… Увы! Что я нашел! Не стоит и говорить… Василий Федорович Макашов — отставной ветеран (1-я скрипка), гений в сравнении с прочим, хотя от его скрипки не знаешь, куда от стыда глаза девать и чем затыкать уши. А человек не без чувства. Тем хуже для него… вот мескинность {Жалкий, пошлый (от франц. mesguin).}. Да нет, такого и слова у нас пет, чтобы выразить эту степень вкуса. Из живописцев только покойный Персанов составляет исключение — действительно талант, а прочие… И ведь их здесь много, свободного времени у них черт знает сколько (все без работы сидят и плачут), а никто пальца о палец не ударит для чего-нибудь путного, даже говорить с ними невозможно и бесполезно…. Вот она, провинция!.. Припоминаю теперь, что и тогда, как и теперь, я был самый образованный человек в городе Чугуеве. А между тем народ, мужики, с которыми я хорошо сошелся, меня поражают тонким пониманием действительного искусства, то есть искусства, что говорится, «для искусства». Удивительно!!!

    Убийственнее всего у здешних живописцев — это рутина, да ведь какая! Тошно и обидно смотреть. Светлой, лучезарной звездой блестит Академия наша во всех отношениях, когда перенесешь взгляд на нее прямо из Чугуева, и даже «передвижники» как-то проигрывают, в них видится что-то мелкое да еще обещающее измельчать. Это уж очень грустно и, пожалуй, неизбежно, ибо если иметь в виду только богатых покупателей, то нужно же удовлетворять их вкусу и сделаться им приятным настолько, чтобы они не пожалели несколько сот рублей из своей мошны… Черт побери! Я способен все это возненавидеть и поглядеть с презрением на людей, угождающих купеческому вкусу!.. Что ни говори, а Академия стоит высоко и, как бы то ни было, делает возложенное на нее государством дело. Что ты ни говори, а, вглядевшись беспристрастно, то не можешь не заметить присутствия там какой-то высшей благородной силы, чего-то неподкупного, олимпийского. Все это я прошу до поры до времени оставить между нами; пожалуйста, никому ни слова об этом пока; пиши мне, как ты теперь думаешь на этот предмет, а другим, прочим, не говори, ибо это нам повредит, и очень сильно, и в обоих лагерях. Мы на эту тему еще успеем наговориться, а пока ты все-таки напиши.

    Твой Илья

    Статью Адриана против Стасова {Статья «В первый и в последний. (Из записок Профана.) Посвящается художественному критику В. С.» («Пчела», 1877, № 3).} ты, конечно, читал в «Пчеле». Как ты о ней скажешь? «Новь» я прочел только 1-ю часть. Подражания тем писателям, что ты говоришь, я не вижу; по-моему, это тот же Тургенев, только послабее, вот и все, и, исключая Фомушки и Фимушки, мне эта вещь даже понравилась, много натуры.

    Идея твоя писать «Постриженье негодной царевны» {Замысел не был осуществлен.} великолепна, и ее в Москве ты хорошо можешь обработать, стоит!

    «Пчелу» я беру у знакомых и приготовился видеть твои рисунки с 4-го номера, однако — труба! Сегодня видел «Герцоговинку в засаде». Хорошо вышло, только глаз один меньше другого.

    Скажи, пожалуйста, Адриану, чтобы он мою «Негритянку» отправил прямо к Беггрову (Невский). Он мне прислал билет на получение «Пчелы», а самой «Пчелы» ни слуху ни духу. Вообще они так неаккуратны, что возбуждают почти презрение, и совершенно справедливо: например, премия «Украинская ночь» {Репродукция картины А. И. Куинджи «Украинская ночь». Рассылалась подписчикам «Пчелы» в виде премии.}.

    Если увидишь брата моего, скажи ему, чтобы он написал мне ответ, ведь это уж срам просто!

    На лошадку свою верхом я еще не садился, подожду еще с месяц, а в санях ездил на ней, а верхом ездил на другом мерине, которого мы продали: ногами слаб стал.

    15 февраля

    Письмо твое я продержал долго, хотел еще кое-что написать; ну, да уж до другого раза. «Новь» я прочел всю. Что ни говори, а вещь хорошая, и подражания в ней я не вижу никому. Нет, она подымает опять имя Тургенева. Подражание разве Фомушка и Фимушка. Ну, да это дрянь. А есть много чудесных мест: например, разговор Татьяны с Сарианной; да, много, много есть хорошего. Но чудак не мог без «Скоропихина» {Под именем Скоропихина, «нашего всероссийского критика, эстетика и энтузиаста», Тургенев вывел в романе «Новь» в карикатурном виде Стасова.} обойтись, слабость и потом «наших паскудных живописцев». А бессрочный солдатик каков? что кричал вслед Нежданову: «Постой, мы тебя распатроним!»

    Н. И. МУРАШКО1Править

    1 Мурашко Николай Иванович (1844—1909) — художник, педагог. Учился вместе с Репиным в Академии художеств и был дружен с ним. Как основатель и руководитель Киевской рисовальной школы часто обращался к Репину за советом и помощью, всегда получая его поддержку. В 1877 г. Репин написал портрет Мурашко.

    20 февраля 1877 г.
    Чугуев

    Какой вздор! Никогда я не махал на тебя рукой, Микола, и сведения о тебе имел от Ивана Федоровича Селезнева. А последнее время с восхищением слежу за твоей школой по газетным известиям; и Поленов недавно писал про тебя все такое утешительное, что просто радость берет. Я еще Серовой наказывал в Москве, познакомиться с тобой в Киеве, где она теперь живет (познакомилась ли?), и отдаст тебе сына Тоню {Так в детстве называли В. А. Серова.} (очень талантливый мальчик, «божьей милостью» художник) — обрати особенное на него внимание… Причина вся в личности и в эгоизме! Большой же и я эгоистище стал, просто медведь! Приезжай, приезжай, брат. Конечно, Чугуев дрянь, где ж ему до Киева! И как истинный эгоист я бы лучше поехал к тебе; но я к тебе конечно приеду; и Киев одно из моих мечтаний положительных. А пока ты приезжай, буду ждать. По железной дороге ты доедешь до Харькова, а из Харькова, если ты шикарь стал, бери извощика с хорошими рессорами (дорога мерзость), можно и на почтовых рубля три за это, а если ты такой же, мак был в оное время, то по приезде в Харьков спроси: где тут Конная площадь? И взошед на оную, и подошед к мужикам, с возами всякого рода, — снова спроси: кто из Чугуева или из Коробочкиной? В Чугуев, мол, надо. И подрядившись за 30—40 копеек, тебя в целости доставят, но утробу твою протрясут изрядно; и если ты этого боишься, то хлопочи насчет извощика с хорошими рессорами.

    Жена моя тебе очень кланяется. Кланяемся и твоей супруге, хотя я ее и не видел, но понятие некоторое имею, ибо выпросил у Ивана Федова фотографическое изображение, очень хорошее.

    Ну, до свидания пока; приедешь, наговоримся досыта; поди-ка, семь лет не видались!

    Всегда твой Илья

    В. Д. ПОЛЕНОВУПравить

    14 марта 1877 г.
    Чугуев

    Прочитав твое письмо, хотел было как можно скорей писать тебе, чтоб моих картин не выставляли в «Обществе выставок» {«Общество выставок художественных произведений», созданное при Академии художеств в целях конкурирования с передвижными выставками.}. Адриан писал об этой выставке, спрашивал, желаю ли я выставиться, так благодушно, что я передал это дело на его усмотрение; однако из сегодняшней газеты узнаю, что «Кафе» выставили без всякого спроса, гораздо раньше получения моего письма Адрианом, — ну, да черт с ними, стоит об этом беспокоиться!

    Адриан писал мне об иллюстрировке Библии и Евангелия, я, конечно, с удовольствием, — это хорошая идея! Я спросил его, а теперь прошу тебя: закажи Беггрову, что ли, прислать мне несколько листов бумаги для этих рисунков с обозначением рамок, размера (9—13 или 9—12 дюймов?) и, если это нужно, какими цветами располагает хромолитография?

    Что это мне до сих пор не шлют пенсии? Ты получил?

    Виделся ли ты с Исеевым? Как он относится к тебе? Об «энтой» идее [Академии] строго молчи, пока такт этого требует. Потом мы их сумеем обойти, будем в чудесных отношениях. У меня есть некоторые тоже планы относительно будущих там реформ, но это надо хранить строго в секрете; даже во время выполнения следует добиваться того, чтобы они это якобы сами сделали, по доброй воле, — и пусть их, лишь бы хорошее дело было сделано. Ну, да об этом мы переговорим серьезно и взвесим все обстоятельства, а теперь, ради бога, не увлекайся и никому ни слова: ни Крамскому, ни даже Адриану, — все разболтают: 1-й — с досады, а 2-й — по легкости отношения, и тогда все нам изгадят. А проклятий я ничьих не боюсь, ни даже свистков и насмешек, — важно только дело. Вот климат точно задумывает. Что за прелесть теперь здесь: Донец разлился верст на пять, затопил всю Огранку, весь Хомутец и весь Малиновский лес; во всех подгорных садах полно воды, во всех огородах и плетни позакрывало; деревья в воде. А Крыга еще стоит: уперлась краями в крутые берега; только уже грязища начинается, беда: ручьи по дороге иногда превращаются в целые речки. Снег остался только по оврагам, да по дорогам — лед.

    Кланяется тебе моя семья, поклонись от нас твоим.

    Твой Илья

    В. В. СТАСОВУПравить

    2 мая 1877 г.

    Чугуев

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Вчера, ложась спать, я еще раз перечитал Ваше письмо; радовался с большим нетерпением от ожидания Вашей будущей книги — темы богатейшей, у меня даже разыгрывается фантазия на многие заглавия! Воображаю, как это выйдет разжигательно, интересно!! В таком раздумье я открыл Вашу брошюру {Оттиск статьи «Три французских скульптора в России».} и не мог оторваться, пока не прочел Фальконе. Что* за чудесная вещь! Какая простота изложения! Какой огромный интерес! Все время передо мной живой человек, этот 50-летний художник, со всем пылом юношеской души воздвигает колоссальный монумент в стране полуварваров, борясь со всеми невзгодами климата и чиновников, даже с другом Дидро приходится спорить и доказывать ему, что он навязывает нелепость {Дидро считал, что памятник Петру I должен сочетаться с фонтанам и иметь символические изображения народа, «наслаждающегося довольством, покоем и охраной», а также изгоняемого варварства, любви народов, благословляющих Петра, и т. д.}… Словом, эта вещь производит большое впечатление. Я теперь даже новым взглядом посмотрю на статую Петра Великого: как будто теплый солнечный луч обогрел ее, она блестит теперь как-то задушевно и манит меня взглянуть хорошенько на это гениальное произведение… Это верно, в ней горит божественный огонь. Кстати, я поеду в половине мая в Москву для приискания квартиры на зиму и далее; заверну и в Питер дня на три. Мне бы очень хотелось приехать прямо к Вам и пробыть у Вас это время. Если это Вас не стеснит, напишите поскорей; молчание я приму знаком вашего несогласия. Пожалуйста, без церемоний. А право, мне почему-то ужасно захотелось выспаться на Вашем диване и на той замечательной подушке с клопами, которые мне не давали спать, вымещая за доброту хозяина, прошлый раз.

    А что я с Вами наговорюсь, так это верно, этому не помешает никакой отказ с Вашей стороны.

    «Русский вестник» я достану, тут аптекарь его получает.

    Сегодня я дочитал Колло и Гудона. M-lle Колло выразилась мало. О Гудоне говорить нечего — передо мной так и стоит рябоватый Глюк {Бюст Глюка работы Гудона.}, с толстоватой демократической физиономией, дерзкими заплывшими глазками, толстыми, крепко сжатыми губами. И где стоит! Только благодаря Вам я знаю его; я бы никогда не нашел его в этом закоулке Лувра, ибо скульптурой я редко увлекаюсь до розысков хорошего в хламе. Что касается до Вольтера {Статуя «Вольтер» (1782) работы Гудона. Находится в Эрмитаже.}, то Вы хорошо помните наше наслаждение этим чудом. (Место и драпировка мешают, конечно.)

    До приятного свидания; не бойтесь, что я помешаю Вашей работе. Я сам себя вытолкаю за дверь, если замечу, что начинаю мешать.

    Ваш Илья

    Вера искусством не занимается, к сожалению, — дети мешают и собственная медлительность. Не знаете, кто это под псевдонимом В. Крестовский написал «Альбом» (название глупое, вещь гораздо серьезнее этого названия. Март, «Вестник Европы»). Хороши две статьи «Очерк воззрений на человеческую природу» Мечникова и «Женское образование» Герье («Вестник Европы», апрель). Очень веско.

    Вот уже дня четыре, что здесь прекратились дожди, теперь настоящий рай, цветут сады, и так сильно, как я еще не видывал: яблони, груши, терн, черешни, вишни, черемуха стоят залитые белыми цветами, и листвы не видно, л распространяют чудный запах, прелесть, прелесть! Вчера я объехал верхом окрестности верст на десять — какая роскошь везде, особенно в садах и лесах.

    А ночи какие чудесные, звездные, чистые, тихие; соловьиный неумолкаемый концерт в садах сливается с бесконечным гулом кваканья лягушек — целый мир их громко заявляет о своей жизни, стараясь перекричать один другого; что за музыкальные звуки, что за очарование!.. а там где-то «водяные бугаи» аукают, точно вторят…

    Справьтесь, пожалуйста, какому это «В. Репину» присылают «Новое время» в Чугуев? Свой экземпляр, мне адресованный, я получаю, а В. Репина в Чугуеве никакого нет. Почтовая контора не знает, что с ним делать, носит по купцам читать. Это, вероятно, ошибка госпожи Бурениной.

    А. В. ПРАХОВУПравить

    3 мая 1877 г.
    Чугуев

    Ах, если бы ты мог мне поскорее ответить, можно ли заменить noire d’ivoire, которая отвратительна по черноте тона, или подмешать в нее чего-нибудь, чтобы получить несколько теплый тон, вроде офорта, например, вместо тона гравюры на стали, который дает слоновая кость. Если желают, чтобы коллекция была вся как один (казенное желание), тогда, конечно, ничего не поделаешь; но если можно то, не мешало бы похлопотать о самом легком разнообразии, а то ведь будет скука ужасная. Конечно, будь уверен, что я не допущу какого-нибудь рыжего кричащего цвета, но легкая теплота, именно той офорта был бы очень хорош. Я даже сделаю один так, но если ты напишешь, что noire d’ivoire обязателен, то я постараюсь довести до этого отвратительного цвета лессировкой.

    Желаемые тобою сюжеты {Репин работал по заказу Прахова над библейскими сюжетами для предполагаемого иллюстрированного издания Библии.} я беру, если дело не к спеху. Все равно выполнять их я буду в Москве, здесь только эскизы поделаю. А я уже скомпоновал «Истребление первенцев» (это третий раз уже пришлось, но опять иначе). Вот за что я боюсь, что стиля у меня не выйдет никакого, я валяю во всю силу; впрочем, при выполнении можно будет намекнуть, если потребуется.

    Поездка моя в Москву зависит от Поленова. У нас условие такое: по приезде в Москву или накануне он пишет мне, и мы вместе съезжаемся. А это было бы не худо, если бы и ты туда приехал, право, кажется, было бы чудесно.

    Жалею, что Хомяков и Аксаков {По заказу Прахова Репин должен был сделать портреты Д. А. Хомякова и К. С. Аксакова.} не непосредственно с натуры, а уже с литографии. Нельзя ли достать с натуры? В Москве, я думаю, есть, ведь это московские боги. А то ведь ужасно противно, хотя и литография порядочная, а все же ведь, гляди, Щепкин совсем другой табак (один с портрета Неврева, хороший портрет).

    Итак, до скорого свиданья.

    Твой Илья

    Как теперь здесь усладительно! Цветут сады, поют соловьи, на Донце лягушки сливаются в один общий гул, какой-то целый мир слышится там, точно гунны стоят лагерем; гудут водяные бугаи. Ярко горят звезды по ночам, тихо…

    В. В. СТАСОВУПравить

    9 июня 1877 г.
    Москва

    Отдайте мне, если можно, все мои слова относительно Верещагина назад! Теперь нашел в нем гораздо больше, чем ожидал. Я смотрел неверно, я не позаботился прошлый раз стать на точку зрения автора. Теперь только я понял его и оценил эту свежесть взгляда, эту оригинальную натуральность представлений. Какие есть у него чудеса колорита живописи и жизни в красках! Просто необыкновенно! Простота, смелость и самостоятельность, которые я прежде не ценил.

    В галерее Третьякова я был с наслаждением. Она полна глубокого интереса в содержании, в идеях, руководивших авторами. Нигде, ни в какой другой школе я не был так серьезно остановлен мыслью каждого художника!.. Некоторые пытаются, и очень небезуспешно, показать, как в зеркале, людям людей и действуют сильно («Неравный брак», «Гостиный двор» и другие). Положительно можно сказать, что русской школе предстоит огромная будущность! Она производит не много, но глубоко и сильно, а при таком отношении к делу нельзя бить на количественность — это дело внешних школ, работающих без устали, машинально… (некоторая неживописность говорит только за молодость нашей школы).

    Тороплюсь, прощайте пока. Пишите в Чугуев, я скоро поеду туда (в Нижнем был). Поленов мне говорил, что Вы хотели что-то написать мне, что писал Вам Верещагин по поводу Васнецова и Дмитриева. Пишите, интересно.

    Ваш Илья

    Я все время жил в гостинице Кокорева и еще пробуду дня два.

    А. В. ПРАХОВУПравить

    20 июля 1877 г.

    Чугуев

    Милый Адриан!

    Немножко я задержал гравюру {Гравюра «Бурлаки на Волге», сделанная художником В. А. Бобровым для журнала «Пчела».} в Мохначах, сегодня же в Чугуеве, а потому посылаю ее. Я получил ее сплюснутой, не догадались вставить скалки в средину, картон смялся.

    Гравюра слаба, сера, однообразна, скучна. Голова мальчика хороша, только она без нижней челюсти. Прочие лица надо вырисовать определенней и дать сходство каждому. Голова старика (с кисетом) мала, это произошло от невыполнения ракурса вниз: надобно ему удлинить орбиты глаз и расширить немного челюсти. Остальные лица надобно дорисовать, особенно тенями. Тени все очень слабы и однообразны, как и света. Тени следует вырисовать резко, определенно, во всю силу. Если он (г. Бобров) не ревнивый рыцарь иглы, то лучше всего проложить бы кистью с канифолью как тени, так и тона каждой материи; в картине эти тона разнообразны, начиная с лиц (каждое лицо имеет другой тон), так же и одежда каждого разнообразна. Следовало бы употребить различный штрих на некоторых вещах (пройти рулеткой, где — просто поковырять), картина заиграла бы. Я сделал кистью одни намеки на все это, и сравни теперь этот мой оттиск с другими и увидишь разницу.

    Что меня особенно пугает: гравюра уже подписана; значит, она уже пошла у Вас в дело? Это было бы жалко, ибо она еще очень плюха. Посмотри ты на его головку «Маркиза» («Свет», вып. 5), ведь это прелесть и какая сила! А тут слабая литография какая-то.

    Надобно особенно вырисовать глаза у двух: у Канина (второй от края) тоньше и глубже и у Ильки-моряка (третий), у этого глаза светлые и глядят на зрителя выразительно (он чернее всех). Старичок, вытирающий пот со лба, совсем не нарисован и не похож, а жаль — это чудесная фигура. Вообще он не рисует нижних челюстей почему-то; верно, фотография, которой он пользуется, очень плоха. Следовало бы отправиться с оттиском к картине и на нем сделать все эти поправки тонко и отчетливо. Волосы тоже бестонны и бесформенны.

    Вот сколько замечаний!

    Ничего, пускай поработает. Ведь один раз поработать и тысячи печатать, и плохих, это…

    Портреты с бюстов я сделаю, конечно, только мундиры да кресты где я возьму здесь? Вот беда, опять откладывай до Москвы?

    Твой Илья

    В. В. СТАСОВУПравить

    20 августа 1877 г.

    Чугуев

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Я так виноват перед Вами, что мне совестно уж взяться за перо. (Однако без оправданий! Это скучно.) Ваше последнее письмо для меня драгоценность. Я им очень дорожу, потому что оно определяет окончательно наши отношения. Много хороших писем написал я в уме Вам: жаль, Вы их никогда не прочтете. Теперь я очень тороплюсь. Я только что вернулся из деревни, где провел не бесполезно все лето, и собираюсь уже в Московию. Признаться откровенно, мне очень хотелось теперь променять ее на Питер, но уже надо доводить дело до конца: квартира взята, работы предположены. Вот мой будущий адрес: Москва, Большой Теплый переулок (у Девичьего поля), дом купца Ягодина. Не знаю, долго ли я проживу в Москве, но никогда я еще не ворочался в столицу с таким полным запасом художественного добра, как теперь, из провинции, из глуши. К тому, что Вы знаете и что так душевно одобряли, присоединилось еще две вещи. В сентябре я буду в Питере и опять сообщу о них сам. Одна из последних, кажется, появится первой перед петербургской публикой. А «Чудотворная икона» {Один из первых вариантов картины о крестном ходе. На эту тему Репиным были написаны «Крестный ход в Курской губернии» и «Явленная икона».} вырабатывается недурно: я видел еще раза два в натуре эту сцену; и эти разы дали мне новую идею фона картины. Дремучий лес, толпа эта идет по лесной дороге?

    Прощайте пока, под конец я тут схватил проклятую лихорадку и до сих пор оправиться не могу, так она меня потрепала.

    Пишите мне поскорей. Вы не поверите, как я скучаю, что давно о Вас никакого слуха; только отводил душу Вашими сообщениями в «Новом времени» о Верещагине {Стасов сообщал о военных подвигах и ранении Верещагина во время боя в войне с турками («Новое время», 1877, 12 июня и 10 июля).}.

    Ваш Илья

    В. В. СТАСОВУПравить

    2 октября 1877 г.

    Москва

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Скажите Вы Адриану, что лжет, будто бы я заходил к нему и не застал. Если бы я был даже настолько здоров, что мог навестить знакомых, то и тогда я не думал заходить к нему, ибо я был уверен, что он в то время находился в Москве, на даче у Мамонтовых.

    Это, впрочем, такой вздор, на который не стоит тратить ни времени, ни бумаги; особенно мне, человеку больному… вот где теперь мое несчастье… да, я болен, болен и болен…

    В то время как голова горит от чудеснейших мыслей, от художественных идей, в то время как сердце так горячо любит весь мир, с таким жаром обнимает все окружающее, тело мое слабеет, подкашиваются ноги, бессильно опускаются руки… остается только плакать (жаль, слез у меня совсем нет). И «несть спасающего», и чувствуешь, что скоро все отвернутся от меня, все забудут.

    Да, нет более несчастья, как быть больным, — и в то время, когда так много нужно сделать лично, индивидуально от начала до конца. Нет более ужаса, как подумаешь, что, может быть, через полгода, а может, и раньше перестанешь существовать… оборвут тебя на самой интересной странице твоего совершенства, на самой захватывающей страсти твоего стремления. И должен будешь помириться на ничтожном, жалком, детском начале проявления своей души…

    И несть спасающего!!! Никто не даст мне крепкого тела, и не могу я переместить туда своей души…

    Довольно, это не весело…

    Я все еще кое-как устраиваюсь. У Третьякова еще не был. Вчера был в храме Спаса. Семирадский — молодец {Здесь и далее Репин пишет о работах художников, исполненных для храма Христа Спасителя в Москве.}.

    Конечно, все это (его работы) кривляющаяся и танцующая, даже в самых трагических местах, итальянщина, но его вещи хорошо написаны, — словом, по живописи это единственный оазис в храме Спаса. Написаны они лучше его «Светочей», нарисованы весьма слабо и небрежно. По рисунку и глубине исполнения в храме первое место принадлежит Сорокину и Крамскому: серьезные вещи, только они уничтожают Семирадского. Но, боже мой, что там г…т другие!!.. Начиная с Кошелева, ай, ай… И уж не говоря о стариках: Шамшин, Плешанов, Вениг и прочие… нет, даже цветущая молодежь: Суриков, Творожников, Прянишников и прочие… До чего это бездарно и безжизненно!!. Конечно, здесь Семирадский — перл!

    Конечно, я кое-что работаю, но серьезно еще ничего не начал. Те картины, о которых мы говорили, стоят обработанные в эскизах. […]

    Я очень рад перечитать еще раз статью об Иванове в «Пчеле». Это доброе дело с Вашей стороны, ибо там почти читать нечего. Особенно, если Вы кое-что еще прибавите, хотя она мне казалась удивительно законченной. Скалькировать для Вас я постараюсь все, что Вам угодно, с большим удовольствием, я даже здоровей себя чувствую в сей момент. Портрет В. В. Верещагина в «Пчеле» превосходен, я серьезно любуюсь этим портретом… как он постарел и похудел…

    На Передвижную выставку я ничего не ставлю пока.

    Это поссорило бы меня с Академией, а мне теперь это некстати, она ко мне весьма любезна, и я, с своей стороны, не хочу быть неделикатным к ней. Из московских художников я еще не видел никого и не знакомился ни с кем. Вчера только познакомился с архитектором Далем — чудесный, образованный и интересный человек. Полемику Вашу {Полемика по поводу творчества В. Гюго. Стасов в статьях "Две статьи «Вестника Европы» («Новое время», 1877, 16 сентября) и «Оправдания К. К. Арсеньева» («Новое время», 1877, 26 сентября) протестовал против искажений в трактовке творчества Гюго.} с Арсеньевым я читал.

    Браво! я Вам аплодирую!.. Хорошо даже, что Вы и Золя немножко трепнули, так и надо. Конечно, В. Гюго — колосс. Москва мне все еще нравится.

    Ваш Илья

    Поленовскую книжку перешлите мне. Как мне жаль, я никак не мог побывать у Славинских. Это такие милые, обязательные люди.

    П. М. ТРЕТЬЯКОВУПравить

    14 октября 1877 г.

    Москва

    Многоуважаемый Павел Михайлович!

    Смотрю на Дьякона {Картину «Протодиакон» (1877).}, думаю… и решаюсь не уступать его меньше 1400; и эти сто р. уступаю только на раму. Удерживаюсь от всякой похвальбы этой вещи, это дело не мое, может быть, и бранить будут; но мне эта вещь нравится, он живой передо мной, едва не говорит. Признаюсь Вам откровенно, что если уж его продавать, то только в Ваши руки, в Вашу галерею не жалко; ибо, говоря без лести, я считаю за большую для себя честь видеть там свою вещь. Отсюда и заботливость о собственном достоинстве: мне больно было всякий раз проходить мимо Тургенева (моего портрета). Вот отчего я с удовольствием мечтаю заменить его Забелиным {Портретом историка И. Е. Забелина (1877).}. Вам же, Павел Михайлович, не советую скупиться для меня какими-нибудь 400 рублями, Вы приобретете вещь стоящую; да Вам ли мне об этом говорить! Вы и без меня хорошо понимаете достоинство художественных произведений, Ваша галерея об этом очень красноречиво говорит.

    Уведомьте поскорей насчет Забелина: адрес и время.

    Ваш покорнейший слуга
    И. Репин

    1878Править

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    13 января 1878 г.

    Москва

    Дорогой Иван Николаевич!

    Благодарю Вас очень, очень, что скоро ответили Вашим разрешением; как там Вы не смейтесь, а это авторская собственность, следовательно, без спросу нельзя брать.

    Вы удивляетесь, что не будет взят мой «Дьякон» на Парижскую выставку. Можно ли этому удивляться у нас, где обойдены и не такие вещи, а нечто позначительнее. Я, впрочем, рекомендовал вниманию Андрея Ивановича в бытность его здесь, да он почему-то нашел, что его запретят послать туда {А. И. Сомов был комиссаром русского художественного отдела на Всемирной выставке в Париже. В письме Третьякову от 5 марта 1878 г. он писал, что «Протодиакон» был отведен вел. кн. Владимиром Александровичем, сказавшим, что «такую физиономию духовного лица неудобно доказывать французам».}; удивляюсь, по-моему, дьякон как дьякон, да еще заслуженный, весь город Чугуев может засвидетельствовать полнейшее сходство с оригиналом, столь потешавшее благонамеренных горожан, и манера, и жест руки, и глаза, словом — весь тут, говорили они, к немалому удовольствию отца Ивана Уланова {Чугуевский дьякон, позировавший Репину.}, который даже возгордел до того, что стал и мне уже невыносим своим добродушным нахальством. А тип преинтересный! Этот экстракт наших дьяконов, этих львов духовенства, у которых ни на одну йоту не полагается ничего духовного, — весь он плоть и кровь, лупоглазие, зев и рев, рев бессмысленный, но торжественный и сильный, как сам обряд в большинстве случаев. Мне кажется, у нас дьякона есть единственный отголосок языческого жреца, славянского еще, и это мне всегда виделось в моем любезном дьяконе — как самом типичном, самом страшном из всех дьяконов. Чувственность и артистизм своего дела, больше ничего!

    Вы не можете себе представить, как Вы дразните меня Волгой!.. — Но… Я целый год уже прожил в провинции, материалу пропасть накопил.

    Теперь только работать, работать. Москва удобна для исполнения моих затей:

    1) «Несение чудотворной иконы на корень» {Место явления. (Прим, автора.)}. Со всею святостью поднялся православный люд и несут торжественно явленную в лесу к месту явления, народу видимо-невидимо… Для всего я найду, для проверок, материал в Москве и окрестностях.

    2) «Сельская школа» (экзамен). Это тоже все уже запримечено здесь.

    3) «Царевна Софья в Новодевичьем монастыре». Это уж совсем по соседству все.

    Да и в Москве мне очень нравится, ее надобно изучить, памятники, слава богу, есть, на все лето хватит. […]

    Увы, я должен отказать себе в этом наслаждении… Ведь я еще на Днепре не был и, при свободе, — туда.

    Надеюсь скоро увидеться с Вами и лично побеседовать.

    Ваш Илья Репин

    Вы будьте осторожны, на Волге довольно суров климат, в июне бывает холодно, а спать в унжонке? Ведь там покачивает и не от одних пароходов, ветрено.

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    13 февраля 1878 г.

    Москва

    Дорогой Иван Николаевич!

    Павел Михайлович {П. М. Третьяков.} отправил на днях три вещи моей работы для Парижской выставки, ввиду того, что ничего из моих работ не посылается. Простите, что я беспокою Вас, эти вещи так незначительны {На выставке в Париже экспонировались две работы Репина: «Бурлаки на Волге» и «Мужик с дурным глазом».}. Но вот моя просьба: если «Дьякона» найдут неудобным послать в Париж, оставьте его для Передвижной выставки. Прочие три головы могут остаться для академической выставки во избежание лишних хлопот. «Дьякона» же я желал бы поставить к Вам, если его не выберут.

    Теперь академическая опека надо мною прекратилась, я считаю себя свободным от ее нравственного давления и потому, согласно давнишнему моему желанию, повергаю себя баллотировке в члены Вашего Общества передвижных выставок, Общества, с которым я давно уже нахожусь в глубокой нравственной связи, и только чисто внешние обстоятельства мешали мне участвовать в нем с самого его основания.

    Очень жалею, что для первого раза у меня не нашлось ничего более значительного поставить на Вашу выставку. Сообщите мне, когда откроется Передвижная выставка.

    Я не помню, кажется, есть правило сначала быть экспонентом некоторое время до избрания в члены, напишите мне; но я, конечно, наперед уже со всем этим согласен.

    Если Вы найдете нужным и прочие три вещи оставить для Передвижнюй (если они стоят того), то делайте как знаете. Как Вам лучше. Простите еще раз за хлопоты, причиненные Вам.

    И. Репин

    Если «Дьякон», паче чаяния, будет взят в Париж, то я постараюсь к выставке что-нибудь прислать Вам.

    Жалею очень, что не пришлось поговорить с Вами на эту тему, как я имел в виду; что делать, времени не было.

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    6 марта 1878 г.

    Москва

    Дорогой Иван Николаевич!

    Я бы сказал неправду, если бы сказал, что я очень рад, что «Дьякона» не взяли на всемирную выставку… ну, да черт с ними! Утешение все-таки большое, ведь я с Вами. Я Ваш теперь.

    Забота самая большая вот какая: завтра, значит, выставка открывается, а мои вещи еще не готовы (из-за рам), могу послать их только во вторник на будущей неделе. Хорошо ли это? Уже не отложить ли их совсем, тем более, вещи эти фурора не произведут, то есть ничем не помогут выставке? Все-таки Вы ответьте мне на сей вопрос.

    Я пошлю: 1) портрет Л. Г. Мамонтовой.

    2) Голову старичка (из робких).

    3) «Мертвого Чижова».

    4) Портрет своей матери (помните, маленький).

    Одобряете ли Вы это?

    Портрет Забелина я не посылаю потому, что он написан слишком размашисто и грубовато, а меня уж порядком за это бранят (хотя сходство полное, его семья даже боялась этого портрета). Что же это Вы к Поленову обедать не пришли, как обещали в воскресенье? Он приехал очень храбрый, как всегда, и очень довольный собой и своими отношениями к светилу {Вел. кн. Владимиру Александровичу — президенту Академии художеств.}, "о, вглядываясь в него пристальней, я заметил, что он невозвратимо время потерял и надел на себя камер-юнкерские кандалы, расшитые золотом. А отношений (ах, я наивность!) никаких и не могло быть (хотя он в этом не сознается).

    Написал он им хатой, их квартир, внутри и снаружи, мест, где они стояли в бездействии, — вот и все; о войне ни слуху ни духу. Ни одного солдатика или пушки — ничего этого он не видал («русская армия не живописна. Вот турецкая — другое дело»).

    В первое же наше свидание я ему развил со всех сторон необходимость поступить теперь в Товарищество, он был согласен и только жалел, что крупного у него ничего нет. Но теперь опять отдумал посылать кое-что и откладывает, кажется, до крупного. Я подозреваю, не имеет ли на него влияние с этой стороны этот enfant de maman {Маменькин сынок (франц.).} Левицкий.

    Один из первых моих вопросов Поленову был: читали ли Вы статьи Крамского? {«Судьба русского искусства» («Новое время», 1877, № 645—647).} «Как же, Владимир прилетел к наследнику, когда я писал у него комнату. Владимир: „Крамской написал статью в газетах, бранит Академию: только и хвалит Вас (Поленова), Ковалевского да еще кого-то!“ — Поленов: „Что же, ваше высочество, интересная статья?“ Владимир: „Ну уж удалось… [непечатные слова]“. Все это громко, по-офицерски, почти криком говорилось».

    Будьте здоровы.

    Ваш Илья

    В. В. СТАСОВУПравить

    12 апреля 1878 г.
    Москва

    Дорогой Владимир Васильевич! Ваше коротенькое сегодняшнее письмо меня так обрадовало, восхитило, что я готов плясать, ругаться и целоваться, несмотря на то, что опять болен (скверно). Да-с: сам Лев Толстой (наш идол) изволит писать о нас!!! {Речь идет о письме Толстого Стасову от 6 апреля 1878 г., в котором он писал: «Ваше суждение о Релине вполне разделяю: но он, кажется, не выбрался еще на дорогу, а жару в нем больше всех» («Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка. 1878—1900», Л., Госиздат, 1929, стр. 31).} — Да ведь это просто невероятно.

    И как верно — «Не выбрался еще на дорогу», — это верно, то есть он знает меня еще таким, и я действительно все еще выбираюсь на дорогу.

    И, если бог продлит веку, выберусь! Хорошо сказано. И про Мясоедова и Савицкого — верно, действительно они холодные люди, я их близко знаю. Да, человек, который умел влезть в душу «Михайлова» {Художник Михайлов — персонаж романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина».} («Анна Каренина»), умел жить его жизнью, — конечно, без особенного труда разгадает и нас, грешных. А знаете ли, ведь его Михайлов страх как похож на Крамского! Не правда ли? Боже мой, какая всеобъемлющая душа у этого Толстого! Все, что только родилось, живет, дышит, и вся природа — все это верно отразилось в нем, без малейшей фальши и, прочтенное раз, так и остается перед глазами на всю жизнь с живыми движениями, страстями, словами… все это родные, близкие люди, с которыми, кажется, жил с самого детства…

    Пишите, пишите Ваши «Верхи и низы» {«Верхи и низы русского искусства» — так Стасов хотел назвать статьи о русском искусстве, над которыми он тогда работал.}, как Вы их называете, жду их. Давно ли это у Вас голова-то болит? Верно, много работаете, еще бы не болеть.

    Александров пишет здесь в журнале «Русская газета». А Москвой я не отважен нисколько, ведь я ее с этой стороны и не представлял лучшей; так чего же, забавно — вот и все; ведь это провинция, тупость, бездействие, нелюдимость, ненависть, вот ее характер. А впрочем, есть и хорошие люди, особенно Павел Михайлович Третьяков! Превосходный человек, мало таких людей на свете, но только такими людьми и держится он (свет).

    Знаете, между прочим, как недавно один человек, приезжий из Питера, охарактеризовал Москву? Впрочем, это, вероятно, у Вас там в таком ходу, что я даже и не напишу.

    Будьте здоровы и не забывайте Вашего больного Илью.

    А читали ли Вы статьи Адриана Прахова в «Пчеле»? («Профан»). Там он превосходные вещи написал, особенно «Петербургская школа» и «Историки» {Серия статей А. Прахова, под общим названием «Выставка в Академии художеств произведений русского искусства, предназначенных для посылки на Всемирную выставку в Париже» («Пчела». 1878, № 9—14). «Петербургская школа» и «Историки» — подзаголовки статей.}, Прочитайте, стоит. Да, все эти статьи очень недурны, а местами есть chefs d’oeuvre’ы, просто переродился человек.

    Мне интересно знать Ваше мнение на этот счет, пожалуйста, скажите его.

    И. Репин

    В. В. СТАСОВУПравить

    17 июня 1878 г.
    Москва

    Славно Вы отделали Тургенева в «Новом времени» {Письмо в редакцию «По поводу одного русского и французского конгресса» было написано Стасовым и подписано «Читатель» («Новое время», 1878, 13 июня). Стасов упрекал Тургенева в антипатриотичности, протестуя против его выступления на Международном конгрессе в Париже в 1878 г., в котором он причислял Россию «к разряду полуварварских стран», а ее литературу считал зависимой от французского влияния.}. «Читатель» — ведь это Вы, надеюсь, Владимир Васильевич? В самом деле — такое противное холопство перед французами!..

    Ваше последнее письмо меня ужасно раздосадовало: написали Вы мне «с три короба» понуканий и возбуждений, основанных на каких-то слухах и россказнях нелепых (это мне, как к стене горох). Должен Вам сказать, что я не заснул и не обленился, а работаю по-прежнему, и если оставил на время «Чудотворную икону», то потому, что есть и другие вещи, не менее интересные и более просящиеся к скорейшему выполнению. «Икона» может подождать годика два-три (чтобы не надоедать с одним и тем же — Ваше сравнение с критикой картины неудачно).

    Москва ни в чем не виновата по отношению ко мне. Да вообще обвинять город, какой бы то ни было, это смешно (русский то есть). А Москва, конечно, город русский, торговый по преимуществу, и потому мало способный к движению вперед, к образованию, — некогда. Климат здесь хороший, свет чистый, ровный, солнце яркое, внешний вид красивый, чего Вы ничем не замените в Вашем казарменном Питере, в этом болотном, темном, прогнившем воздухе. Ну, да что об этом препираться… Правда, интеллигенции здесь мало, да ведь и в Питере ее не бог знает сколько. Конечно, иногда бы хотелось повидаться кое с кем… Ну, да авось, бог даст, увидимся.

    Хотелось бы съездить в Париж, да дела плохи, надо отложить; жаль, что Вы не едете туда, а ведь, я думаю, превесело там теперь. Прилагаю при сем мой Вам старый долг: проклятая рассеянность, я все забывал про него.

    Вот моя к Вам просьба: поручите кому-нибудь узнать, где живут Славянские, братья (я потерял целый день, когда был в Питере, и не нашел их, куда-то за город выехали). Потом сообщите этот адрес академическим солдатам и скажите им, чтобы они пошли туда, забрали бы мои вещи все и, запаковав их как следует, переслали бы сюда ко мне. Мне так хотелось увидеть Славянских и поблагодарить их, они так добры. Им, я думаю, так надоел мой хлам, что просто ужас.

    Не смею просить Вас писать мне чаще, вижу, что Вы меня разжаловали.

    И. Репин

    За Верещагина я радуюсь, признаюсь, его Индия меня мало интересует, но война наша!!! {Вернувшись с русско-турецкой войны, Верещагин поселился в Париже, где продолжил начатую ранее работу над серией картин об Индии.} Вот чего жду не дождусь. […]

    П. М. ТРЕТЬЯКОВУПравить

    21 июля 1878 г.

    Москва

    Многоуважаемый и любезнейший

    Павел Михайлович!

    Сегодня приехал я из Абрамцева на условленный сеанс с Зинаиды Николаевны {З. Н. Якунчикова.} и нашел Ваше письмо… Что за чудесная идея Вам пришла в голову! Это необыкновенно верно, поэтично, а главное, так подымает и объясняет мою фигуру Софьи! Я в восторге. Восторг мои парализуется только тем, что мне совсем не понравилась моя Софья… ее надо бы переделать… надо искать… А зеркало — это превосходно, и я попробую, воспользуюсь Вашей мыслию {Третьяков советовал Репину, работавшему тогда над картиной «Правительница царевна Софья Алексеевна через год после заключения ее в Ново-Девичьем монастыре, во время казни стрельцов и пытки всей ее прислуги в 1689 г.», дать в руку Софье ручное зеркало, «которое могло бы быть судорожно сжато и опущено, другая рука могла бы схватиться за стол или иное что, тогда фигура вышла бы еще выразительнее и энергичнее, а то со сложенными руками может быть похожа на позировку» (Письмо Третьякова Репину от 12 июля 1878 г. — «И. Е. Репин, Письма. 1873—1898, М. —Л., „Искусство“, 1946, стр. 38).}.

    В Абрамцеве я все еще отдыхаю (по случаю дурной погоды). Был в Хотькове, у Сергия, в Вифании, но, кроме чудесных местностей, ничего не попадалось для меня; разве группы слепцов у Сергия, но это пока не нужно.

    В 1-х числах августа думаю в Киев.

    Ваш покорнейший слуга

    И. Репин

    Вере Николаевне мое глубокое почтение, прошу передать и всей семье Вашей.

    В. В. СТАСОВУПравить

    7 августа 1878 г.

    Москва

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Третьего дня прочитал Ваше 2-е письмо из-за границы в „Новом времени“ {„Письма из чужих краев“ („Новое время“, 1878, 26 июля 4 и 31 августа, 26 и 28 сентября).}. Какая это прелесть! С каким удовольствием, даже с жадностью, я прочитал это письмо! И о музеях будущих, и о Н. М. Третьякове, и о Иванове, — все это так необходимо, так сильно сказано, столько здесь гражданской серьезности! Браво! Браво! Жму крепко Вашу руку и даже готов толкать Вас за это во все бока, как на представлении „Женитьбы Белугина“.

    Я, со всей семьей, живу вот уже более месяца в Абрамцеве у Мамонтовых; живется очень легко, хорошо и не скучно. Воздух чудесный, удовольствия всякие, телесные и душевные, вволю, сколько душе угодно; а главное, вблизи есть деревни, где крестьяне, начиная с ребят и кончая стариками и старухами, не дичатся меня и позируют охотно; так что я к картинам некоторым понаделал уже этюдов и рисунков. Живем мы в особом деревянном домике, совершенно свободно, только завтракаем и обедаем вместе, да и вечером читаем сообща. Народу бывает порядочно, жить не скучно. Есть чудесная мастерская, хотя летом в ней не работается; я все на солнце да на воздухе работаю. Сама Мамонтова, Елизавета Григорьевна, очень хорошая и очень достойная внимания женщина; Савву Вы, кажется, знаете, — человек хороший и талантлив. Мстислав Прахов здесь живет тоже; чудаковат, но небезынтересен, я его люблю. Боголюбов приехал сюда, и Антоколь писал Мамонтовым, что он хочет приехать сюда, но он что-то медлит, и мне некогда было с ним повидаться. Зато вчера нежданно-негаданно привалил к нам Иван Тургенев (Jean de Tourgeuneff) с госпожою Бларамберг; очень был в хорошем духе, много рассказывал и нашу публику очень одолжил; погода была дрянная. Не знаю, застанет ли мое письмо Вас в Париже? Ну, да куда ни шло. Развлечения наши следующие: катанье по речке на пароме, игра в серсо, езда верхом, прогулки пешком, охота, верховая езда, собирание грибов и т. д., — словом, много.

    Жена Вам очень кланяется.

    Ваш Илья

    Я приезжаю в Москву каждую неделю.

    Через неделю приеду сюда на житье опять, только в Киев съезжу.

    В. В. СТАСОВУПравить

    3 сентября 1878 г.

    Москва

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Ваше письмо из Парижа так поразило меня, что я до сих пор опомниться не могу; что это вдруг с Вами?! Из-за чего это Вы?! Странно! Особенно для меня странно: третьего дня я только что прочел Ваше „третье письмо из-за границы“, где так великолепно описан орган у англичан, с их Генделем, повторяющих старую историю римлян, как Вы совершенно верно характеризуете, и у французов в Trocadero на выставке… так это все превосходно описано, так оригинально, талантливо; так Вы давно уже не писали вследствие своей небрежности отношения к делу, которое не захватывало всего Вас. Тут опять появилась сосредоточенность артиста своего дела, виртуозность художника, вооруженного хорошей мыслью, которую он сдержанно, с любовью и с талантом воспроизводит цельно.

    Вот какое впечатление произвела на меня Ваша последняя работа… и вдруг катцен-яммер! {Плохое настроение (от нем. Katzenjammer — букв, похмелье).} Что это за чепуха! Ну, конечно, читая письмо мое, Вы сами улыбаетесь при воспоминании о прошедшем сплине в Париже (да Вы, вероятно, таки довольно там пробыли). Меня только очень продолжает занимать причина Вашего сплина, этой хандры там! Отчего это? Оттого ли, что французы сделали чудеса? Или все европейцы уже недосягаемо опередили нас? Или это чисто личная хандра, происшедшая от сильной неудовлетворенности? Только Вам самим удобно анализировать свои чувства. Чувство это, конечно, очень глубоко и сильно, если его не развлекает Париж. Да, а я глубоко убежден, что Париж неспособен развлечь глубокого и сильного чувства! Нет, на родину, на родину! К нам, дуракам, поскорей ворочайтесь; окунитесь с головой в нашу еще черноземную жизнь, и Вы полюбите ее и помиритесь с собою… Разочарование собою — это так знакомо мне, что я даже и вспоминать к ночи не хочу, — не уснешь. Что я сделал? Пустяки, все еще надеюсь; а удастся ли, не знаю. Вы пишете, что у меня будто бы есть хорошие начатые вещи? А я почти всеми ими по очереди разочарован.

    Но одно только мне теперь ясно: надо крепче работать, надо совершенствоваться и идти вперед и вперед; добиваться — это сильно помогает делу, особенно когда есть возможность освежаться живыми фактами жизни. Как она подымает, как она усиливает! Как облегчает тяжесть чисто механического труда! Да, к натуре! к природе! ближе и ближе, вот где наше спасение, сила и неувядаемость!

    Кругом Москвы я продолжаю находить удивительные бытовые куски, чисто исторические!

    Когда же вы напишете статью, где приведете беспристрастно все, что об нас говорили иностранцы: как бранили (все надо) и как хвалили (тоже). Тут многие ждут на эту тему Вашего компетентного слова, хотя и побаиваются пристрастности. Пишите поскорей.

    Ваш Илья

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    1 октября 1878 г.

    Москва

    Дорогой Иван Николаевич!

    Спасибо Вам за письмо, оно открывает мне глаза на главные стороны дела. Должен Вам сказать, что и по прочтении первого Вашего официального письма Маковскому (для всех) я лично был совершенно согласен тотчас послать свое полное согласие, но когда собрались вместе и большинство приводило очень веские доказательства относительно опасности такого предприятия {Имеется в виду постройка здания для Товарищества передвижных художественных выставок.}, руководясь некоторым опытом построек, то я, как человек неопытный, не мог слишком настаивать на деле, о котором даже смутно уверенности не имею. Знаю Боголюбова, человек он увлекающийся и уж совсем неосторожный, всегда, бывало, шел на авось (еще на экзаменах).

    А тут со всех сторон говорят, что это уж общее правило, коли архитектор говорит 15 т., значит, и в 30 тысяч не уберешь, что они мастера затягивать в постройку людей, и уж потом хочешь не хочешь полезай в петлю. С другой и самой главной стороны — 10 и 10 сажен (100 кв.). Ну что это за помещение! Курам на смех, стоит ли хлопотать? Где же там: постоянные выставки, мастерские и проч., где все это поместится?! Это просто хорошая мастерская для одного. Поэтому, мне кажется, следует подумать лучше, чем строить ни то ни се.

    А насчет дерева, я за дерево стою (конечно, надо страховать).

    Тут москвичи говорили, что это обуза, что мы сделаемся рабами этих зданий, что, наконец, одна постройка, пожалуй, повлечет за собою другую и третью; понадобится павильон в Киеве, Одессе и еще скорей в Москве… и мы вечно будем строить на короткие сроки.

    Поневоле задумаешься… и мне приходит в голову всегда мысль: почему мы не хлопочем добиться взять какими бы то ни было путями академические залы? ведь мы имеем на них право!..

    В заключение я прибавлю, что я согласен отказываться от дивиденда, насколько хватит надобности Общества, пусть он идет всецело на постройку, но если понадобится взносить каждый год из кармана, то я не берусь, пожалуй, будет не под силу.

    И. Репин

    Но я крепко стою за увеличение размеров, если есть возможность, — 100—120 — это мало.

    Вот еще было у нас вопросом и говорилось много на эту тему: плата 100 р. с каждого — это несправедливо.

    У нас есть много членов, которым ровно ничего не стоит платить 100, так как они получают дивиденду по 500 р. иногда, и другие члены, получающие весьма мало дивиденду, например рублей 15 или даже вовсе ничего, для тех это тяжело и даже невозможно, уравнять дивиденд никогда нет возможности, тогда следует всех обложить рациональным подоходным налогом. Или весь дивиденд каждого или половину: тогда всем будет ясно и необременительна наша, так сказать, общественная повинность. Я лично, то есть на таких условиях для всех, согласен на всякое наше дело, иначе я считаю недобросовестным и нерациональным тащить для постройки последнюю рубашку с Каменева, Васнецова, Аммосова и некоторых других, тогда как гг. Боголюбовым, Брюлловым, Беггровым и некоторым другим это составит пустяки. Я Вас приглашаю об этом подумать серьезно и устроить это дело непременно так, а не иначе, если нам угодно быть со спокойной совестью. По-моему, просто-напросто от дивиденда следует нам отказаться на несколько лет (всем членам), то есть пока будет надобность на постройку, и нечего рассчитывать, оно и вернее будет. А то ведь, пожалуй, другой и пообещает, да что с него взять. Пойдите-ка возьмите долг из основного капитала у Саврасова?! Уж недавно коллективное письмо послали — не берет. Или как разорять такого бедняка, как Киселев?!! Пожалуй, некоторые скажут: „Тем лучше, нужно от них отделаться“, — я не согласен, это очень грубо и эгоистично, да ведь они и ничем их не разоряют. А раз член, то уже он имеет право на наше уважение. Если наш дивиденд не делится между всеми поровну, то как же требовать на общие расходы одинакового взноса со всех членов, когда цифра дохода нашего почти постоянна для всех: никогда Киселев не получит больше Боголюбова, почему же расход он должен равный нести? Эту меру, по-моему, следует порешить навсегда, для всяких случаев. Если бы Вы это в общем собрании там предложили?

    Ваш И. Репин

    Прошу Вас извинить меня за письмо, писанное ещо летом, я выражался, кажется, очень грубо — простите, так вышло без умысла, ей-богу.

    Адрес Васнецова: 3-й Ушаковский пер., д. Истоминой, он не менял квартиры.

    В. В. СТАСОВУПравить

    15 октября 1878 г.
    Москва

    Очень я удивился Вашему письму! Так оно необычайно и по форме и по содержанию, дорогой Владимир Васильевич. Мне казалось, что я очень недавно написал Вам письмо, или я только думал? Но я знал хорошо, что в том письме я забыл обратиться к Вам с одной просьбой. Я только что готовился писать Вам, как вдруг Ваша непозволительно маленькая записка! Положим, что я все еще полон впечатлением от Ваших писем о Верещагине {Статья из серии „Письма из чужих стран“ под названием „Мастерская Верещагина“.}, особенно от его набросков войны нашей: забыть не могу эту дорогу в Плевну, снежную, затоптанную, с оборванным телеграфом и с трупами турок по сторонам, закоченелых. Черт возьми, как это сильно!! Знаете ли (по секрету) — я страшно жалею, что не удалось мне побывать на войне; что делать — не воротишь! Да и не мог я. Мне хочется написать встречу войск {Картина „Встреча войск“ не была написана. Сохранился лишь эскиз картины (1878 г.).}, — ведь превосходная тема; да и представляется она мне великолепно! Только встреча в Питере; недавно расспрашивал у одного очевидца, рассказ его превзошел мои ожидания!..

    Восторг! непременно сделаю картину! В половине ноября я буду в Питере и там напишу этюд местности около Триумфальных ворот и поделаю этюды солдат, которых следует написать… конечно, по форме, ибо „не многие вернулись с поля“…

    Бронзовые лица солдат смешались с публикой, родными и знакомыми, на лицах восторг, радость; кругом цветы, на штыках букеты, и целый дождь букетов сыплется из окон; везде приветы, публика всяких слоев, и всяких костюмов смесь!!! Живописно!

    Знаете, мне не нравится только одно в Вашем письме — о Верещагине: слишком много места и чести отвели Вы его врагам и завистникам; они не стоят такого внимания, это лишнее было.

    А просьба моя вот в чем: будьте благодетель, пришлите мне костюм для царевны Софьи!

    Со дна моря достаньте! Я уж так прямо на Вас и бросаюсь, ибо знаю, что только Вы и можете прислать мне его, и никто более в целом свете, никто! Достаньте его в гардеробе Мариинского или Александрийского театра. Там новые костюмы построены довольно верно. Вы лучше меня знаете, какое оно должно быть покроем. Я желал бы только, чтобы оно было белое, штоф, шелковое или мелкими восточными узорами по белому или беловатому фону. Нужны также и нарукавники и ожерелья, если есть. Все это будет в целости возвращено, разумеется. Остальные аксессуары я здесь найду, в домике Романовых и других хранилищах. А в театрах здесь!.. ай… ай… да вообще Москва — трудно…

    В половине ноября надеюсь увидеться с Вами, я бы к этому времени и костюм мог бы Вам привезти обратно, если бы Вы поторопились. Самое лучшее дать гардеробному смотрителю рублей 5 (это на мой счет, конечно), а он Вам отпустит все, что угодно. В „Иване Грозном“ или „Василисе Мелентьевой“ {„Смерть Ивана Грозного“ — пьеса А. К. Толстого; „Василиса Мелентьева“ — пьеса А. Н. Островского.} — да, впрочем, Вы лучше меня знаете, где искать. Я желал бы только, чтобы характер платья был восточно-византийский и покроем и рисунком. Конечно, трудно иметь что-нибудь близкое, но хотя вроде. Не найдется ли также костюм стрельца!

    В. В. СТАСОВУПравить

    26 октября 1878 г.
    Москва

    Однако, Владимир Васильевич, Вы мне напророчили — ведь я болел, пролежал дня четыре, теперь оправляюсь. Софьей и теперь очень занят (недавно скопировал в Новодевичьем монастыре великолепный ее портрет). Все, что касается до нее, пожалуйста, приберегайте для меня: все, все портреты, какие есть, мне нужны; и буду счастлив за всякий клочок, который вы откопаете. (Только из Шлезингера я срисовал, — да это ничего, и его можно скалькировать.) Вот что еще: Вы говорите, что „одни иностранцы говорят то, другие — другое“. Все бы это я желал прочитать. Если бы Вы мне сделали эти выписки из иностранных сказаний об ней, да и русских тоже, тех, которых я на читал. Будьте добры до бесконечности, похлопочите об этом. А о костюмах знаете что: я теперь изучил костюм этой эпохи и думаю, что в театре Вы ничего подходящего не найдете (женские костюмы они уродуют на настоящий манер), и если это с корсетом и другими усовершенствованиями нашего времени, то не нужно. Нужно вот что: 1) сорочка с кисейными, длинными, до 10 аршин, рукавами, узкими (собирались на голой руке!); 2) телогрея, застегивающаяся напереди до полу, с длинными откидными» прорезными рукавами и 3) опашень — род накидки с висячими рукавами. Едва ли Вы найдете в том обворожительном виде, как носили тогда. Придется сделать, вероятно. Дорого будет стоить, да и материи не подберешь.

    Но как торжественна эта арка «русскому воинству»?!

    Как я ею брежу! Это прелесть! Только сегодня мог я набросать эскиз; выходит свежо, красиво и живописно! Пожалуйста, сохраните, попросите у Григорьева (я его знаю, товарищ по Академии) для меня эти эскизы, я желал бы иметь эти проекты, особенно для масштаба фигуры, и этот движущийся лес, просто великолепие! Триумфальную арку я брал потому, что зритель, который мне рассказывал, был там, вот и все; а у Морской, конечно, лучше. Все, что у Вас найдется к этой встрече и у Григорьева, приберегите для меня, пожалуйста. Да если бы он набросал, хоть как-нибудь, как он видел? Это было бы подспорье хорошее.

    Не снимал ли фотографии? Вот была бы находка!! Приеду, так надо будет все поразыскать. А телегу надо выпустить из картины, это будет отвлекать; да и это уже, так сказать, кухня торжества. А цветов, букетов, гирлянд! Вот чего побольше! Да. Большая Морская! Конечно!! Надобно этюд с натуры сделать.

    Будьте здоровы и копите мне материалы. Вера Вам очень кланяется.

    Ваш Илья

    1879Править

    П. П. ЧИСТЯКОВУ 1Править

    1 Чистяков Павел Петрович (1832—1919) — известный художник и выдающийся педагог, воспитатель многих крупных русских художников. Репин также был многим обязан Чистякову, хотя непосредственно у него в Академии художеств не учился.

    24 января 1879 г.

    Москва

    Дорогой Павел Петрович!

    Согласно Вашему желанию уведомляю Вас, что «София» моя окончена, или почти окончена, осталось коечто, пустяки — через две недели от сегодня посылаю ее в Питер на Передвижную выставку. Дорого бы я дал за удовольствие и пользу показать ее теперь Вам и послушать, что Вы скажете… Прошу Вас, напишите мне, когда увидите на выставке, Ваше откровенное мнение. Картина теперь страшно пожухла, а для темной картины это особенно невыгодно; но при всем при этом должен признаться, что ни одна из моих прежних картин не удовлетворяла меня так, как эта, — эту мне удалось сделать очень близко к тому, как я ее воображал, и даже закончить, насколько я мог.

    Желаю Вам здоровья и преуспеванья в делах.

    Ваш И. Репин

    Вере Егоровне {Жена П. П. Чистякова.} передайте наш поклон; жена Вам очень кланяется.

    Поленов написал очень хороший пейзаж «Паромик с лягушками», очень свежо, и солнечно, и тепло.

    Суриков молодцом: картину {«Утро стрелецкой казни» (1881).} свою подмалевал сильно и очень оригинально, впечатление здоровое, натуральное.

    Васнецов хорошо стал работать, портрет жены своей написал необыкновенно живо, просто и, главное, не избитым приемом, а совершенно свежо.

    Левицкий пишет Акакия Акакиевича… Вот и все наши московские новости. Впрочем, еще следует сказать об альбоме, который заказал Мамонтов русским художникам {Альбом «Рисунки русских художников» был издан в 1880 г. С. И. Мамонтовым. В нем были воспроизведены рисунки Крамского, Репина, Поленова, В. Васнецова, Шишкина, В. Маковского и других.}. Альбом выходит очень хорош и интересен, таких альбомов еще не бывало.

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    2 февраля 1879 г.
    Москва

    […] Письмо Ваше меня окатило холодной водой.

    Неужели Вы не слыхали об условиях Мамонтова? Они были следующие: за каждый рисунок автору он платит 100 р. серебром и берет его в свою собственность. Издание альбома предпринято им не с целью наживы или аферы какой, а ему хотелось познакомить с русскими художниками в хороших рисунках и изящном альбоме как русское общество (любителей немногих), так и иностранцев; от этого издания выгод никаких не предвидится (не было еще примеров выгоды от вещей чисто художественных у нас).

    Потому право издания подразумевалось в этой же цене, в 100 р., особой прибавки не полагалось. Если Вы не согласны на эти условия, то потрудитесь сообщить поскорей, в каких исключительных условиях Вы могли бы участвовать.

    Ибо все другие художники продали за 100 р. каждый рисунок с правом издания.

    Если Вы не можете продать Вашего рисунка, то сообщите, сколько желаете Вы получить за снятие фотографии для издания его.

    Я читал заявление в 1049 No «Нового времени» {В газете «Новое время» (1879, 23 января) было напечатано сообщение о том, что Товарищество передвижных выставок испытывает затруднения при приискании помещения для VII Передвижной выставки.} и не понял, что это жалоба, а думал, что это сообщение, как слух, лицом посторонним, не знакомым близко с Обществом, пожалуй; и публика так поняла; надо бы сообщить о месте поскорей.

    Будьте здоровы, Софье Николаевне мое глубочайшее почтение передайте.

    Ваш И. Репин

    Не послать ли вещи (по новой почте) прямо в Академию наук?

    Туда и доставят, если будет кому принять там.

    Дорогой Иван Николаевич!

    Сейчас получил Ваш рисунок {«Встреча войск» (1878). Рисунок изображает сидящую в кресле плачущую женщину в траурном платье и детей с няней, стоящих на балконе; видна триумфальная арка и войска, возвращающиеся с войны.}: развернул… и… и у меня слезы к горлу подступили… какая трогательная вещь!!! Позвал Веру… она не может остановиться… слезы градом, до сих пор ревет.

    А сколько расспросов от детворы!!!

    Как это сильно и как поэтически сказано… Как я рад за альбом. Сегодня же вечером я его свезу по назначению.

    Ваш Илья [...]

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    9 февраля 1879 г.

    Москва

    Дорогой Иван Николаевич!

    Очень рад Вашему согласию насчет рисунка, это подымет альбом. Мамонтов, вероятно, сегодня уже послал Вам деньги за него. Сделайте, пожалуйста, и еще два; срок ведь это пустяки, какой там срок! Конечно, чем скорей, тем лучше, но ведь это не казенное дело. Это ведь Николай Александрович Ярошенко для побудительности придумал срок, однако он его не побудил, от него еще ничего нет пока. Картины пера Васнецова и одна моя отправлены уже мною сегодня, завтра они пойдут по новой почте. В воскресенье их доставят прямо в Академию наук. Будет ли там кому принять? Надобно было бы препоручить это кому-нибудь из академических служителей, чтобы он и в книге расписался, а то не будут знать, где и кому оставить.

    Общие воспоминания лиц, которые посещали Передвижную выставку, когда она находилась в Академии же наук, говорят, что там было страшно холодно и грязно, следовало бы нам избежать этого неприятного упрека, тем более что это не особенно трудно: стоит только купить дров, да хорошенько топить, да нанять полотеров, которые бы аккуратно каждое утро до открытия выставки натирали полы, будет и приятно и для картин полезно от уменьшения пыли.

    Вашу мысль выставить альбом я с удовольствием приведу в исполнение, альбом этот вполне стоит этого уже и теперь; но вопрос, когда выставить его, — конечно, следует уже в полном составе, а потому придется отложить его до Москвы, когда будут готовы у других; теперь налицо всего десять рисунков, следовательно, еще половины нет, ну, положим половина, так как едва ли дождешь полного комплекта. Впрочем, как Вы посоветуете. Если Вы найдете нужным выставить половину — я согласен, пишите.

    Мою картину в каталоге следует назвать так:

    «Правительница, царевна Софья Алексеевна через год по заключению ее в Новодевичьем монастыре, во время казни стрельцов и пытки всей ее прислуги, октябрь 1698 г.».

    Ваш Илья Репин

    Картина моя почти вся сырая, а потому предупредите носильщиков в осторожности.

    Статья Ваша о Карло и о Максе превосходно написана {«За отсутствием критики» («Новое время», 1879, № 1052). В статье рассматривается творчество художника импровизатора Карло и дается критическая оценка картине «Иисус Христос» немецкого художника Габриеля Макса (1840—1915), выставка которого состоялась в Петербурге.}, я совершенно согласен с Вами, статья имеет здесь большой успех. Браво, Иван Николаевич! Нехорошо только, что Вы хвораете.

    Софье Николаевне мое глубочайшее почтение передайте. Вера Вам очень кланяется.

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    17 февраля 1879 г.

    Москва

    Дорогой Иван Николаевич!

    Наконец-то Вы меня утешили: эти восемь дней безызвестности мне показались восемью неделями — ни от кого никакого известия! Ни в одной газете объявления, будет ли выставка и где! Я таки понадумался. Главное, я знал, что Вы нездоровы… а без Вас некому похлопотать, да и ответить некому, хоть из пушек пали. Вчера я уже написал Стасову слезное письмо, прося его узнать, живо ли наше Товарищество и целы ли наши вещи.

    Теперь судите сами, как я вчера обрадовался Вашему письму, Вашему слову о «Софии» и о всей нашей выставке.

    Чудесно! Бесподобно! «Еще есть порох в пороховницах! Еще не иссякла казацкая сила!»

    Только Вы забыли написать, когда выставка открылась и открылась ли она? И в газетах объявлений нет по-прежнему. А следовало бы хотя дня за два потрубить в публике.

    Поленов сам виноват — поторопился, сам закупорил.

    А Васнецову головку испортил Аванцо, он ее наклеивал на холст да при этом догадался покрыть вареным маслом (она была пожухшая). Васнецов хотел смыть масло, да смыл и лессировку верхнюю местами, он уж ее и посылать не хотел, да так махнул рукой.

    Я бы очень желал знать мнение Софьи Николаевны (совершенно откровенное) о моей картине. Ничего больше я не послал потому, что я знал, что зала Академии наук невелика, а я и без того посылаю большую картину, думал, стесню других, да и выставка от этого не потеряла.

    Частные портреты я закаялся ставить. Одни неприятности и заказчикам оскорбления.

    Кланяемся Софье Николаевне. Вера Вас очень благодарит и кланяется.

    За «Софию» мою только еще пока один человек меня журил {В. В. Стасов.}, и крепко журил, говорит, что я дурно потерял время, что это старо, и что это, наконец, не мое дело, и что даже он будет жалеть, если я с моей «Софией» буду иметь успех… Вот как сильно!..

    Ваш Илья Репин

    А Лемана и здесь есть одна головка (на Постоянной выставке), превосходная, на испанцев стал походить, уже Харламову нс подражает — очень хорошенькая головка.

    В. В. СТАСОВУПравить

    1 марта 1879 г.

    Москва

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Из Вашего письма с выставки, которое я получил только в воскресенье вечером, и из заметки в «Новом времени» по поводу открытия двух выставок вижу, что «Софья» моя Вас нс удовлетворяет. (Может быть, она неудобно поставлена?) Желательно было бы получить от Вас подробный разбор картины, что в ней неверного, нежизненного, не выражающего и бездарного, и если найдете что хорошим; словом, напишите мне, пожалуйста, откровенно и подробно, как Вы ее находите. Пожалуйста, не стесняйтесь, я приготовлен" к самому резкому, правдивому слову и буду ему очень рад. Так как я Вашим мнением очень дорожу, то и желаю иметь его неприкрашенным и не затемненным никакими деликатностями.

    Будьте добры, как Вы были всегда, исполните мою просьбу и, если возможно, не откладывайте в долгий ящик, так как Вы понимаете, что я жду Вашего письма с большим нетерпением.

    Ваш, как всегда, Илья Репин

    Прилагаю письмо. Крамского, которое Вы присылали.

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    17 мая 1879 г.

    Москва

    Дорогой Иван Николаевич!

    Хозяин Вашей дачи все тут беспокоился, будете ли Вы жить у него на даче. Я вернулся только третьего дня, сегодня получил Ваши деньги, завтра отдам их г. Ивачеву (он будет здесь). Только он говорил, что мебельщику для залога нужно не менее 100 р. И потом еще мебельщик не дает тюфяков, так как они будут испорчены, по его мнению, за лето, то он хочет прибавки денег. Да Вам самое лучшее списываться прямо с г. Ивачевым, он, кажется, толковый человек.

    А то ведь это все проволочка: ему то идти в Теплый, то в Ишаковский переулок. Я отдал ему деньги и велел главным образом поладить с мебельщиком, ведь нельзя же без мебели и без матрацев.

    В четверг я выезжаю в Абрамцево, где семья моя живет уже вторую неделю.

    Да, чуть не забыл, — что это Вы воодушевляете меня крепиться против критики — я, признаться, уже и думать забыл: проехал в Малороссию, чудесно! И время показалось более месяца, столько художественных впечатлений, везде весна, то цвели, то отцветали сады, а в Чугуеве уже довольно крупные грушки и вишенки еще зеленые… сирень, белая акация; какой чудесный запах!

    Неужели есть еще и критика? Да полно, есть ли она, особенно наша художественная?!

    Мне лично вовсе не новость, что чуть не вся критика против меня, это повторяется с каждым моим произведением.

    Припомните, сколько было лая на «Бурлаков». Разница была та, что прежде Стасов составлял исключение и защищал меня, теперь же и он лает, как старый барбос. Ну что же, полают, да и отстанут. Это пустяки в сравнении с вечностью.

    Общественное мнение, действительно, вещь важная, но, к несчастью, оно составляется не скоро и не сразу; и даже долго колеблется, и приблизительно только лет в 50 вырабатывается окончательный приговор вещи; грустно думать, что автор не будет знать (правильной оценки своего труда.

    «Кромвель» {«Кромвель у гроба Карла I» (1831).} Делароша не нам чета, а какие свистки вынес в свое время в Париже! Не было осла, который но лягнул бы это гениальное произведение!! А нам и бог велел терпеть.

    Где уж нам, дуракам, чай пить… А впрочем, я более чем счастлив — люди, мнениями которых я дорожу, отнеслись ко мне очень сочувственно.

    Ваш И. Репин

    В. В. СТАСОВУПравить

    11 октября 1879 г.
    Москва

    Не знаю, с какими «некрасивыми ужимочками», «насмешечками» и «искаженной физиономией, недостойной самого обыкновенного порядочного человека», читал Вам мои строки Собко; потому что я писал ему о Вас не только без улыбочек, а напротив, с глубокой грустью; потому что очень любил Вас всегда и уже давно заметил перемену отношения ко мне.

    Вы очень ошибаетесь, говоря, что я и Антокольский, вероятно, не были бы в претензии, если бы Вы нас не в меру перехвалили; не могу ручаться за Антокольского, но я лично перехваливания и всякие рекламы в миллион раз более ненавижу, чем какую угодно ругань. Вспомните, как надолго прерывалась наша переписка по поводу моих писем и прочее, напечатанных из желания мне, может быть, добра.

    О неискренности Вашей я также прав: вспомните, что лично мне Вы писали по поводу «Софьи», что это капитальная вещь, хотя и то и другое не так; и когда я просил Вас написать более подробнее, Вы ничего не ответили; а газетно картину втоптали в грязь {Статья «Художественные выставки 1879 г.» («Новое время», 1879, 15 марта).}; и совершенно несправедливо, по-моему, а только потому, что раньше еще Вы решили, что она не должна удаться мне почему-то; ну, да что — объяснения подобные, собственно, ни к чему не ведут, ибо каждый человек считает правым только себя.

    Прошу Вас самих прочесть письмо Николаю Петровичу, где писано об Вас, — Вы увидите, что никаких «насмешечек» там нет и никаких «шуточек», А я прямо и Вам скажу, что Вы любите только людей первой величины, и ничего тут, никаких «ужимок» нет; и что скучна посредственность — это тоже чистая правда. Никакой фантазии или фантасмагории я тоже не вижу.

    И. Репин

    1880Править

    В. В. СТАСОВУПравить

    4 января 1880 г.
    Москва

    […] Жду с нетерпением Иванова, Вашу статью об Иванове в «Вестнике Европы» и «Гоголь и русские художники» {Книга «Александр Андреевич Иванов. Его жизнь и переписка. 1806—1858 гг.» (Спб., М. П. Боткин, 1890) со статьей «Воспоминания В. В. Стасова (1879)».

    Статья Стасова об А. Иванове была напечатана в «Вестнике Европы» (1880. январь). Статья «Гоголь и русские художники в Риме» напечатана в издании «Древняя и новая Россия» (1879, № 12).}. Если б Вы знали, как я люблю мемуары, автобиографии и всякие подобного рода этюды. Вы не поверите, как я обрадовался Вашей затее писать «записки»; для меня вещи подобного рода интереснее всякого романа. Только, ради бога, не отложите это в тот долгий ящик, куда мы, русские, складываем обыкновенно все, что у нас есть лучшего, где оно валяется, валяется и часто совсем выбрасывается по ошибке; куда, я уже начинаю побаиваться, не попала ли и «Ваша книга» {«Разгром».}. Что-то Вы о ней замолчали.

    В «Новом времени» я читал Вашу статью о Верещагине {«Выставка Верещагина в Париже» («Новое время», 1879, 24 декабря). После 1880 г. статьи Стасова больше не появлялись в этой газете.}, и если бы мне П. М. Третьяков не сказал, что ее написали Вы, я бы не поверил.

    Главное, я знал, что Вы в «Новое время» уже не намерены были давать статей. Или это Верещагин Вас заставил идти на компромиссы?

    Вы хотели, чтобы я написал Вам ко 2 генваря, — это было невозможно. Ваше письмо я получил только 1-го вечером, на другой день послал Вам телеграмму; получили Вы ее?

    Пишите-ка, пишите «записки», да и «книгу» тоже не забывайте, а то все газеты, надоела эта газетная болтовня до зла-горя; эта работа кое-как, это необходимое преувеличение в какую-нибудь сторону, эти недолговечные рекламы — все это суета сует, годная для мелких людей, мелких натур и мелких интересов дня; бросьте Вы этот вздор и, как Вы необыкновенно художественно изображаете, — всеми чувствами, «не смотря ни направо, ни налево, — с макушкой и пятками в свое дело, только в него упрись весь глазами, носом и утробой, только и слушай те тайные и неожиданные слухи, которые изнутри тебя вдруг начинают подниматься, — поскорей записывай, во весь дух, вскачь…».

    Как это необыкновенно вылеплено, пластично, я хотел сказать, написано! Действительно, всей утробой и обеими пятернями. Эти строки следует поставить впереди «записок», эпилогом {Описка Репина, следует читать — эпиграфом.}.

    Портрет Поликсены Степановны поставлен ли в раму? Поклон мой им передайте при случае.

    И. Репин

    В. В. СТАСОВУПравить

    20 марта 1880 г.

    Москва

    Дорогой Владимир Васильевич!

    Очень неприятно поразила меня цена, спрошенная Аполлинарием Васнецовым за раскраску рукописей {Раскраска заглавных букв и заставок из сербских рукописей А. И. Хлудова.}; я думал, что он возьмет рублей 15, а 20 или 25 р. уже очень хорошая цена; это он, вероятно, думал, думал, да едва мог сообразить, чудак! Еще неприятнее поразило меня Ваше молчание о картине Васнецова «После побоища» {Картина В. М. Васнецова «После побоища Игоря Святославовича с половцами» (1880). Была экспонирована на VIII Передвижной выставке.}, — слона-то Вы и не приметили, говоря — «ничего тузового, капитального»; нет, я вижу теперь, что совершенно расхожусь с Вами во вкусах; для меня это необыкновенно замечательная, новая и глубоко поэтическая вещь, таких еще не бывало в русской школе; если наша критика такие действительно художественные вещи проходит молчанием, я скажу ей — она варвар, мнение которого для меня более неинтересно; и не стоит художнику слушать, что о нем пишут и говорят, а надобно работать, в себе запершись; даже и выставлять не стоит…

    Статей Ваших в «Голосе» не читал: дети больны скарлатиной, и я никуда не выхожу; теперь, я думаю, трудно достать.

    Вы меня ужасно расстроили Вашим письмом и Вашим непониманием картины Васнецова, так что я решительно ничего писать более не могу.

    Прощайте, будьте здоровы, хорошего Вам пути желаю; я в Москве останусь до Фоминой недели.

    Если можно — обойдите молчанием обо мне и о моем взгляде на Рафаэля, кому это интересно? Все, что бы ни писалось обо мне, я читаю с краской стыда, — терпеть не могу популярности, особенно этой дешевой популярности при жизни, которая так же мимолетна и капризна, как петербургская погода. Если юношей я высказался вскользь, инстинктивно против Рафаэля, то и теперь нисколько не могу поколебать своего равнодушия к этому художнику; он развратил национальное итальянское искусство греческими формами, фальшиво понятыми движениями (как и весь Ренессанс развращен этой ложной прививкой к отжившему, хотя и великолепному искусству, национальному), он потерял свой национальный дух, который так цельно действует в самобытных и глубоко национальных образцах Веронеза, Тициана и других художников, не зараженных Ренессансом; сам Микель-Анджело непоколебим остался. Впрочем, Сикстинская мадонна, которую я еще не видал, производит впечатление. Но, ради бога, это между нами; а обо мне ни слова не печатать.

    Простите, что я высказался грубо и резко, но это откровенно, как думаю.

    Ваш Илья

    С. И. МАМОНТОВУ 1Править

    1 Мамонтов Савва Иванович (1841—1918) — известный меценат, крупный промышленник и финансовый деятель. Занимался скульптурой, музыкой, пением. Организовал Частную оперу в Москве. Имение Мамонтова, Абрамцево, купленное им в 1870 г. (с 1844 по 1870 г. принадлежало Аксаковым), стало художественным центром, объединившим многих артистов и художников.

    25 апреля 1880 г.
    Москва

    Поздравляю Вас, дорогой Савва Иванович, и Елизавету Григорьевну с днем Вашей свадьбы! Только сейчас узнал от Поленова об этом торжестве и очень жалею, что не остался вчера у Вас ночевать и сегодня бы остался… А Морелли. Ах, Морелли, Морелли. Вот уж подлинно искушение! Вот так дьявольщина!! Какой художник! Как я Вам благодарен, Вы себе представить не можете ведь это так двигает нашего брата вперед. Да, вот что называется творчеством, воображением!.. Чувствую, что все-таки ничего путного сказать не могу; так очаровано чувство, до помрачения рассудка, логики определения и прочих человеческих сторон… Приеду еще и пересмотрю все.

    Насчет альбома {См. письмо к Чистякову от 24 января 1879 г., стр. 225, прим. 4.} сегодня говорили с Василием Дмитриевичем, он говорит, что удобнее было бы разослать во все редакции петербургских журналов по экземпляру через магазин Николая Ивановича Мамонтова; у них ведь много дел и пересылка постоянная. А это необходимо сделать и поскорей. Альбому надобно сделать репутацию, он этого стоит. Надобно послать: Вестнику Европы, Отечественным запискам, Слову, Новому времени, Голосу и Правительственному вестнику; пожалуй, больше никому. Здесь следовало бы Московским ведомостям, Русским ведомостям и Современным ведомостям, уже так и быть, черт с ними. Это, право, необходимо для распространения альбома. А потом разослать в Питер Беггрову и Фельтону, и за границу, в Париж.

    Ведь всего 9 экземпляров, да еще прибавьте I экз. в Публичную библиотеку, I в Академическую библиотеку, I в Румянцевский музеум. Это было бы очень хорошо, итого 12 экземпляров, это пустое. Еще раз поздравляю Вас и Елизавету Григорьевну с юбилеем 15-летним.

    Преданный Вам Ваш покорный слуга
    И. Репин

    Вера также очень Вам кланяется и поздравляет Вас и Елизавету Григорьевну. Ждут не дождутся вся наша мелюзга, когда поедут в Абрамцево. Какой сегодня чудный день! А в Москве пыль начинается…

    А Морелли!! «Ничего, ничего — молчание».

    В. В. СТАСОВУПравить

    8 октября 1880 г.
    Москва

    Должен Вам признаться, что я отнесся очень скептически к известию, что у меня будет Лев Толстой. Однако же в воскресенье я ждал его, и даже с самого утра и часов до 10 вечера, когда я порешил окончательно, что это было только Ваше желание и что этого никогда в действительности, вероятно, не случится. На другой день я об этом только иногда вспоминал, как о чем-то несбыточном, а на третий, то есть вчера, во вторник 7 октября, я даже и думать забыл.

    И вдруг, когда мы кончили уже обед, часов в 7 с 1/4-ю кто-то постучал в дверь (вечно испорченный наш звонок). Я видел издали — промелькнул седой бакенбард и профиль незнакомого человека, приземистого, пожилого, как мне показалось, и нисколько не похожего на графа Толстого.

    Представляйте же теперь мое изумление, когда увидел воочию Льва Толстого, самого! Портрет Крамского страшно похож. Несмотря на то, что Толстой постарел с тех пор, что у него отросла огромная борода, что лицо его в ту минуту было все в тени, я все-таки в одну секунду увидел, что это он самый!..

    По правде сказать, я был даже доволен, когда порешил окончательно, что он у меня не будет; я боялся разочароваться как-нибудь, ибо уже не один раз в жизни видел, как талант и гений не гармонировали с человеком в частной жизни. Но Лев Толстой другое — это цельный гениальный человек; и в жизни он так же глубок и серьезен, как в своих созданиях… Я почувствовал себя такой мелочью, ничтожеством, мальчишкой! Мне хотелось его слушать и слушать без конца, расспросить его обо всем.

    И он не был скуп, спасибо ему, он говорил много, сердечно и увлекательно.

    Ах, все бы, что он говорил, я желал бы записать золотыми словами на мраморных скрижалях и читать эти заповеди поутру и перед сном…

    Я был так ошеломлен его посещением неожиданным и также неожиданным уходом (хотя он пробыл около двух часов, но мне показалось не более четверти часа), что я в рассеянности забыл даже спросить его, где он остановился, надолго ли здесь, куда едет. Словом, ничего не знаю, а между тем мне ужасно хочется повидать его и послушать еще и еще. Напишите мне, пожалуйста, его адрес, где можно найти. Будьте добры, Вы все знаете.

    Ваш Илья

    (Он был глубоко растроган и взволнован, как мне показалось; и было отчего, он высказывал глубокую веру в народ русский.) Страстности никакой я в нем не заметил. Он был совершенно ясен и логичен.

    Л. Н. ТОЛСТОМУ 1Править

    1 Толстой Лев Николаевич (1828—1910). Отношения Репина и Толстого всегда были взаимно дружескими и искренними. Преклоняясь перед творческим гением Толстого, Репин, вначале увлеченный его проповедью непротивления злу, затем решительно выступил с отрицанием толстовских религиозно-этических идей и взглядов на искусство. Эта позиция не отразилась на его преклонении перед личностью «Великого Льва». Репин неоднократно гостил в «Ясной Поляне» и создал ряд живописных портретов Толстого и большое количество рисунков, запечатлевших писателя в различные годы его жизни.

    14 октября 1880 г.
    Москва

    Милостивый государь Лев Николаевич, я все еще под влиянием Вашего посещения. Много работы задали Вы голове моей. Вы были очень добры, снисходительны, валили и ободрили мои затеи, но никогда с такою ясностью я не чувствовал всей их пустоты и ничтожности.

    Теперь, на свободе, раздумывая о каждом Вашем слове, мне все более выясняется настоящая дорога художника, я начинаю предчувствовать интересную и широкую перспективу.

    Как жаль, Вы пробыли у меня так мало, а живете так далеко; хотелось бы расспросить Вас о многом…

    «Ответ султану» {Толстой увидел в мастерской Репина «зачирканный углем» первый эскиз картины «Запорожцы, пишущие письмо турецкому султану» (1880).} я, кажется, брошу совсем, но буду писать Запорожцев иначе, в другой какой-нибудь сцене. Пока, бросив все прочее, я принялся оканчивать малороссийскую сцену «На досвітках» {Картина, названная позднее «Вечерницы». Была закончена в 1881 г.}, которую Вы назвали картиной даже; пишу ее с удовольствием. Теперь все стараюсь яснее определить себе понятия этюда и картины, у нас они ведь совершенно иначе прилагаются технически.

    Простите, что беспокою Вас, цель этого письма поблагодарить за посещение; в самом деле, Вы принесли мне громадную духовную пользу.

    Вам обязанный многими высокими наслаждениями в Ваших произведениях.

    И. Репин

    В. В. СТАСОВУПравить

    17 октября 1880 г.
    Москва

    Ах, Толстой, Толстой! говорили мы тут о многом, то есть он говорил, а я слушал да раздумывал, понять старался. Многие слова его мне по уходе стали совершенно непонятны: например, хотя бы и то, что в нерадении нашего народа к своим интересам он видит только доказательство той великой идеи, которую он носит в себе.

    Меня он очень хвалил и одобрял, но странно — как решил он, не видя, с Ваших слов, при том же, кажется, и остался. А более всего ему понравились малороссийские «досвитки», — помните, которую Вы и смотреть не стали, а он ее удостоил названием картины, прочие — этюды только. В «Запорожцах» он мне подсказал много хороших и очень пластических деталей первой важности, живых и характерных подробностей. Видно было тут мастера исторических дел. Я готов был расцеловать его за эти намеки, и как это было мило тронуто (то есть сказано) между прочим! Да, это великий мастер! И хотя он ни одного намека не сказал, но я понял, что он представлял себе совершенно иначе «Запорожцев» и, конечно, неизмеримо выше моих каракулей. Эта мысль до того выворачивала меня, что я решился бросить эту сцену — глупой она мне показалась; я буду искать другую у запорожцев; надо взять полнее, шире (пока я отложил ее в сторону и занялся малороссийским казачком «На досвитках»).

    «Крестный ход» ему очень понравился как картина, но он сказал, что удивляется, как мог я взять такой избитый, истрепанный сюжет, в котором он не видит ровно ничего; и, знаете ли, ведь он прав! конечно, я картину эту окончу после, уж слишком много работаю над ней, много собрано материала, жаль бросать.

    Да, много я передумал после него, и мне кажется, что даже кругозор мой несколько расширился и просветлел.

    Моих «Запорожцев» он назвал этюдом — правда. Конечно, я никогда не прочь сделать хороший этюд. Впрочем, и «Бурлаков» и «Софью» он считает этюдами — и это все правда. Вот жаль, я не спросил его про «Дочь Иаира», не знаю даже, видел ли он эту картину.

    Как жаль, что он не понимает картины Иванова {«Явление Христа народу».}, ведь это гениальная вещь, а он даже, кажется, и не вгляделся в нее хорошо.

    Написал и я ему; только несколько писем изорвал и, наконец, написал самое коротенькое и сухое.

    Ну, будьте здоровы и не хнычьте; да теперь Вам, конечно, некогда. Вы теперь в Вашей каторге добровольной и сладкой находитесь.

    К Вам принесет В. Серов копию со Шварца, сделанную по заказу Дмитрия Васильевича.

    Пишите мне.

    Ваш И. Репин

    В. В. СТАСОВУПравить

    6 ноября 1880 г.
    Москва

    Ай, ай, простите, не буду; какой я бессовестный человек. До сих пор не мог ответить Вам, Владимир Васильевич; а всему виноваты «Запорожцы», ну и народец же!! Где тут писать, голова кругом идет от их гаму и шуму… Вы меня еще ободрять вздумали; еще задолго до Вашего письма я совершенно нечаянно отвернул холст и не утерпел, взялся за палитру и вот недели две с половиной без отдыха живу с ними, нельзя расстаться — веселый народ…

    Недаром про них Гоголь писал, все это правда! Чертовский народ!.. Никто на всем свете не чувствовал так глубоко свободы, равенства и братства! Во всю жизнь Запорожье осталось свободно, ничего не подчинилось, в Турцию ушло и там свободно живет, доживает.

    Да где тут раздумывать, пусть это будет и глумная картина, а все-таки напишу, не могу. […]

    Ваш Илья

    «Числа не знаем, бо календарив не маем» {Фраза из письма запорожцев турецкому султану.}. «А по вечерам на всем широком просторе степи загорятся кострами, замелькают огоньками, забренчат бандуры, песпи, пляски, и долго, долго, до ночи, и лягут, так еще идут рассказы до полуночи; а чуть свет на ногах!!» {Из «Тараса Бульбы» Гоголя.} (Гоголь).

    Александров здесь хлопочет по своему «Художественному журналу». Помогите ему, если у Вас что есть, дело это хорошее, его надобно поддержать.

    Л. Н. ТОЛСТОМУПравить

    19 ноября 1880 г.
    Москва

    Как я обрадован Вашими письмами, Лев Николаевич! Признаться Вам, я очень струсил, написав Вам письмо, бранил себя и не ждал ответа… но, о радость, о счастье, может быть, Вы опять посетите мою убогую студию. Ваши замечания относительно моих «Провод» {Картина «Проводы новобранца» (1879).} совершенно верны: я чувствовал, уже кончая картину, что она как-то холодна вышла, и не знал, чем горю помочь; охладел к ней и кончил, чтобы только кончить как-нибудь.

    Ах, Вы не можете себе представить, как я страдаю бесхарактерностью, спешностью и бесполезными увлечениями. Не удается мне напасть на глубокую идею, которая бы пластично выливалась в образах…

    Вот, например, и теперь ведь уже более 3-х педель я работаю над запорожцами, увлечен, а в некоторые моменты чувствую, что сюжет пустой и едва ли стоит обработки серьезной… но теперь надо кончить, половина сделана. Да, конечно, это этюд, а не картина, Вы совершенно правы. Странное дело, в тот момент, когда я решил бросить их, почти машинально взял палитру — и пошла писать…

    Теперь мне хочется взять что-нибудь из современной, из самой животрепещущей жизни; даже захотелось в Петербург переехать на жительство; надоедать стала Москва и даже как-то давит своей буржуазной атмосферой.

    Простите, что пишу Вам все эти отрывки мыслей, как в голову приходят.

    Еще раз благодарю Вас за Ваши письма, они меня очень ободряют; пожалуйста, не скупитесь на замечания, я их очень люблю, особенно Ваши драгоценны мне, по своей глубокой правде и высокому строю мысли.

    Должен сказать, что фотография с моей картины очень плохо вышла, но композиции картины это, конечно, не меняет.

    Искренне благодарный Вам И. Репин

    1881Править

    И. Н. КРАМСКОМУПравить

    4 февраля 1881 г.

    Москва

    Дорогой Иван Николаевич!

    Как хорошо сделало Товарищество наше, что соорудило венок Достоевскому; мы здесь так этим тронуты, что напишем Вам общее благодарственное письмо. Еще бы не утвердить этого на общий счет!.. Спасибо, что догадались, а мы тут подум