О повести г-жи Кохановской "после обеда в гостях" в 16 N "Русского вестника" (Аксаков)

О повести г-жи Кохановской "после обеда в гостях" в 16 N "Русского вестника"
автор Константин Сергеевич Аксаков
Опубл.: 1858. Источник: az.lib.ru

    Константин Сергеевич Аксаков

    О повести г-жи Кохановской «после обеда в гостях» в 16 No «Русского вестника»


    Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика / Сост., вступит,

    статья и коммент. А. С. Курилова. — М.: Современник, 1981. (Б-ка «Любителям

    российской словесности»).


    Среди множества повестей, поставляемых в журналы, редко встречаются

    такие, на которых бы внимание могло остановиться долее того времени, какое

    нужно на прочтение их. Хотя бы повесть была подписана и известным именем в

    литературе, — все же заранее знаешь и приемы и направление, раз

    высказавшиеся, знаешь весь состав повести и даже относительное количество

    входящих сюда составных частей, — так что никакого труда не стоит тут же

    разложить химически _создание_ современного сочинителя повестей и романов,

    потому именно, что это не создание, а состав, сделанный с большою ловкостью

    и изредка с талантом.

    Тем приятнее было встретить неожиданно рассказ, отличающийся от прочих

    произведений в этом роде. Мы говорим о повести «После обеда в гостях»,

    помещенной в 16 ? «Русского вестника» нынешнего года. Эта повесть так

    замечательна, что мы не можем удержаться, чтоб не сказать о ней несколько

    слов.

    Прежде всего останавливает нас значение содержания самой повести,

    значение чисто внутреннее, психологическое. Одно уже это содержание обличает

    в сочинительнице необыкновенную глубину взгляда и понимание нравственного

    мира. Вот в чем дело. Молодую девушку против воли выдают замуж (случай, к

    сожалению, нередкий и не нуждающийся в осуждении), и ее душою овладевает

    ожесточение, ожесточение страшное, безжалостное, свирепое. Душа оцепенела, и

    молодая женщина равнодушно смотрит на горькие слезы терзающейся матери,

    только тут понявшей, что она сделала, на мучения мужа. Жалости, сострадания,

    любви нет места в этой ожесточившейся душе. Когда мать, провожая молодых,

    стала по обычаю потчевать их блинами и слезы у нее капали на тарелку, —

    «солоно будет масло, матушка», — говорит ей молодая женщина. Всякий, кому

    пришлось бы встретить в своем ближнем такое страшное, неподвижное состояние

    души, как бы схваченной судорогою, как бы застывшей в холодном озлоблении,

    понял бы, что при таком состоянии, при таком полном исключении любви и

    добра, — нет той жестокости, перед которою остановился бы человек, нет того

    раздирающего положения, того сострадания, которое могло бы умилить,

    подвигнуть на жалость. Это — не раздражение, не увлечение гнетом, это —

    холодное озлобление, оцепенение души. Понятно, что такое состояние далеко

    становит человека от учения Христа, ибо это состояние есть исключение любви

    из души человеческой, а стало быть, и исключение учения любви. Молитва

    невозможна; она может исполняться лишь наружно, как церковный обряд. Как, с

    ненавистью в сердце, молить бога, который есть любовь? — «Даже от господа

    бога отступилась (так рассказывает сама эта женщина в повести)… Не могу я

    богу молиться, да и не могу, вконец не могу. Стану перед образами, да как

    положу на себе крест, уж он мне тяжел, тяжел показывается… так я постою и

    отойду…» Долго цепенела в этом ожесточении молодая женщина, и опять то же

    божественное учение пришло само к ней, чтобы пробудить в ней чувство любви и

    открыть затворенный самим человеком путь к своему Спасителю, путь,

    невозможный без любви. Однажды, сидя у окна, молодая женщина увидала, что

    под ее окном на завалинке сидит нищая или, лучше сказать, странница; она

    подала ей милостыню по обычаю, но странница заметила ее горе, заговорила с

    ней своею простою речью, и слова ее хотя глухо, но отозвались в ее душе. —

    Лицо это выведено с удивительною мерою, без малейшего усилия и приторности,

    во что так легко можно было впасть. И вот между молодою женщиною и

    странницею образовалась тайная связь и шли тихие беседы, которые, хотя не

    касались самого дела, но, по крайней мере, шевелили душу молодой женщины.

    Встреча с странницей только потрясла это ожесточение; душа поколебалась, но

    прежнее состояние еще не прошло. Молодые супруги, прожив с год таким

    образом, едут к матери. Тут дорогой молодой женщине, в душе которой шла

    какая-то тревога, захотелось пройтись, и она вышла из повозки; нужно было

    переходить через плохой мосток; муж хотел поддержать жену, но жена бросилась

    в сторону от мужа, не удержалась и упала под мосток; она не ушиблась, но муж

    был объят ужасом и мучением; молодой женщине _стало жалко его_. Едучи потом

    на повозке, она взглянула на мужа и в первый раз _увидала_ его

    страдальческое лицо. Вдруг как бы завеса спала с глаз; послышав

    прикосновение духа любви, душа вся потряслась, и хлынул поток слез, в

    котором разрешилось ожесточение. Каков должен быть плач вновь наполнившейся

    любовию души после такого полного отсутствия любви, после такого страшного

    ожесточения! Это был _великий плач_, как выражается в повести сама

    рассказывающая свою историю женщина. Долго обнимала жена своего мужа, долго

    не прекращался плач ее. Душа воротилась в мир любви, в человеческое

    братство. И глубокая взаимная любовь и счастье мужа и жены венчают этот

    подвиг душевный.

    Это событие, совершившееся в душевной глубине, случилось не с развитой,

    образованной женщиной. Подвиги душевные не нуждаются в аристократии породы

    или сословия, ни даже в аристократии просвещения или ума. Они совершаются

    часто в душах людей, стоящих невысоко на лестнице общественного отличия,

    даже общественного образования. Событие велико, а обставлено такою простою,

    обыкновенного обстановкою, которая, пожалуй, смутит иного модного читателя.

    Но это-то нам и нравится; перед нами не светская княгиня, не развитая

    женщина с притязаниями на глубину понимания, а простая девушка, бедная

    дворянка, соприкасающаяся с мещанским обществом, Любовь Архиповна. Здесь как

    бы еще сильнее чувствуешь всю силу самого дела, не объясняемого, не

    рефлектируемого, не истощающегося во фразах, а являющегося во всей целости и

    простоте, в рассказе, подчас тривиальном, бедной дворянки, красавицы

    мещанского круга. Впрочем, едва ли светская дама, если и способна к

    бездушию, являющемуся вялым плодом долгой, изнурительно пустой светской

    жизни, может быть способна к такому раскаянию.

    Ложна мысль, что будто от положения, от места, занимаемого человеком,

    зависит великость добра и величие подвигов: общественных, может быть, — но

    не личных. Как бы ни было низко общественное положение человека, как бы ни

    был тесен круг деятельности, — для души предстоят все великие вопросы, вся

    возможность и неизмеримость добра и все величие подвигов, нбо все это есть

    дело внутреннее, дело духа нашего, для которого везде открыто бесконечное

    поприще, не знающее внешних стеснений. И тот, который говорит: «Как жаль,

    что его положение тесно для личной деятельности добра», — говорит неправду и

    с переменою поприща ничего бы, конечно, не сделал.

    Среда, взятая в повести нашей сочинительницею и так прекрасно ею

    изображенная, сама по себе замечательна; это — мелкое дворянство, граничащее

    с мещанством. Выт, конечно, испорченный, но в котором, однако, много еще

    русской жизни. Конечно, это еще не та народная сфера, которою обладает лишь

    крестьянин, однако влияние ее сильно здесь слышно и дается чувствовать,

    несмотря на испорченность описываемой сферы. Что в особенности является в

    этой жизни и что чисто русское явление — это вольная беззаботная жизнь

    девушки (неотъемлемая, характеристическая черта славянского мира), — и

    песня. — Мы не разбираем повести, мы пишем только отзыв о ней (не отозваться

    мы не могли), и потому не говорим подробно о живой картине этого быта, —

    быта, несмотря на его испорченность, русского, с его глубокими нравственными

    основами и с его весельем жизни.

    Про повесть г-жи Кохановской «После обеда в гостях» мы можем сказать,

    что это — русская повесть, хотя среда ее и не есть чисто русский быт. Этого

    не можем мы сказать о повестях г. Григоровича и других, хотя предметом их —

    крестьянин, который в настоящую минуту один, по нашему мнению, может

    назваться вполне русским человеком. Но не от предмета художественного

    произведения зависит принадлежность его к народности, к явлениям народного

    творчества (без чего не может иметь оно и общечеловеческого значения), а от

    духа самого произведения.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    «Русская беседа», 1858, т. 4, кн. 12, ч. 2, Смесь, с. 141—144. Н. Кохановская — псевдоним Соханской Н. С. (1823—1884).