НЭС/Михаил Федорович

Михаил Федорович
Новый энциклопедический словарь
Brockhaus Lexikon.jpg Словник: Мацеёвский — Молочная кислота. Источник: т. 26: Мацеёвский — Молочная кислота (1915), стлб. 731—738 ( скан ) • Другие источники: ВЭ : МЭСБЕ : ЭСБЕ


Михаил Федорович — царь и вел. государь всея Руси, основатель династии Романовых, сын бояр. Федора Никитича Романова и Ксении Ив., урожденной Шестовой. Род. в июне 1596 г.; с 1601 г., после насильственного пострижения родителей, жил при тетке Марфе Ник. Черкасской, в 1605—1608 годы — с матерью и отцом (тогда Ростовским митрополитом), затем с матерью в Москве, откуда, освобожденный из польского плена в ноябре 1612 г., переехал в Кострому. Там, в Ипатьевском м-ре, застало М. избрание (21 февр. 1613 г.) на царство Земским Собором, послы которого 14 марта убедили мать М. согласиться на занятие им престола, вопреки ссылкам ее на «несовершенные лета» сына и «малодушество Московского государства всяких чинов людей». 11 июня состоялось венчание М. на царство в Москве. В 1616 г. едва не состоялся брак М. с М. И. Хлоповой. В 1624 г. М. женился на княгине Марии Вл. Долгорукой, умершей через 3 месяца после свадьбы. В 1626 г. он вступил в брак с Евдокией Лук. Стрешневой. Из десяти детей, родившихся от этого брака, пережили отца сын Алексей и незамужние дочери Ирина , Инна и Татьяна. Здоровьем М. не отличался; в ранней молодости его зашибла лошадь, и этот «конский убой» постоянно давал себя знать. К 1627 г. болезнь ног, как видно из его писем, была привычным для него состоянием, так что в путешествиях его «из возка в возок в кресле носили». — Избрание М. на московский престол не было вызвано его внутренними положительными свойствами. Его едва ли готовили к этому, пока воспитывали, о них едва ли что-нибудь знали, когда его избирали, а после — личная инициатива и воля, если бы и были, подавлялись в нем властными характерами матери, потом отца. Избрание это было компромиссом, согласившим враждебные друг другу течения в тот момент, когда страна, усталая после 10 лет беспорядка, внешней опасности и крушения попыток установить центральную власть на новой основе, томилась по сильной, привычной власти, в которой видели гарантию мира и земщина, и казачество. Большинство Земского Собора (не менее 500 чел. служилых людей и казаков), а также скучившихся в Москве казаков (4 1/2 т. ч.) нельзя было склонить к кандидатуре иностранца, и она была отвергнута в принципе, как и кандидатура Воренка, неприемлемая для земщины. Из лиц и кружков, боровшихся за влияние, одержал победу тот, который идейно был недалеко от земщины и биографически близок к казачеству и группировался раньше вокруг Филарета Романова, в бытность его в Тушине и в момент переговоров (в февр. 1610 г.) об избрании Владислава, отражавших интересы именно земщины. К кандидатуре М. можно было, кроме того, ценой некоторых гарантий личной неприкосновенности, амнистии и участия в управлении, под предлогом молодости царя, привлечь также и некоторых крупных бояр. Только после сношений с теми из них, которые были в отъезде из Москвы 7 февр., в момент единодушного избрания Михаила на Земском Соборе, 21 февраля оно было торжественно формулировано. Официальная версия (избирательная грамота и др.) видит в М. избранника Божия по родству со старой династией (царь Федор — двоюродный брат Филарета) и не содержит указаний на постановку власти нового царя. Вопрос об ее ограничении, вызвавший большую литературу, особенно в последнее десятилетие, ставится 7-ю показаниями писателей XVII (2) и XVIII (5) вв., из коих 4 не зависят одно от другого, и все не отличаются точностью юридической формулировки. У провинциального наблюдателя (Псковское сказание) складывалось убеждение, что все управление и сам царь находятся в руках и эксплуатируются в интересах «владущих», бояр. Чиновник следующего поколения XVII в. (Котошихин) видел здесь обязательство царя «о всяких делах мыслити с бояры и думными людьми соопча, а без их ведомости никаких дел не делати». Сопоставление правительственной практики первых 6 лет царствования М. с такими показаниями подтверждает, что 1) без боярской думы не отменяются и не издаются законы, 2) без нее не начинается война, и не заключается мир, 3) политические преступления ведаются в боярской думе, которая является и последней инстанцией по спорным важным делам и искам. Существовал ли договор в этом смысле между царем и боярской думой (в письменном или ином виде) — вопрос открытый. Если да, то он едва ли был известен за пределами кружка, который претендовал на участие в правительстве. У М. не было среды, которую он мог бы противопоставить этому кружку — своим родственникам и тушинцам по преимуществу. Наоборот, для этого кружка важно было заинтересовать на указанных условиях бояр, ему чуждых, но видимых, и не оглашать самых условий на Земском Соборе. Правительство, так организованное, чувствовало, однако, необходимость опираться на моральный авторитет Земского собора, не стесняя себя его политической компетенцией, а делая из него, особенно в финансовых вопросах, административное употребление, часто призывая его на помощь, как орган скорее правительственной пропаганды, чем представительства сословных интересов. Состав не собора, а правительства — крупных землевладельцев, — определил собой политику шестилетия (1613—19). Борясь за установление элементарной безопасности в стране, разоряемой крупными и мелкими отрядами казаков и авантюристов, правительство держится примирительной тактики; казня вожаков, оно предлагает амнистию всем смирившимся, не возвращая их в прежнее (крестьянское, холопское) состояние, а маня их денежным жалованием и верстанием в помещики (например, в 1614 г. отряд Баловня). В вопросе о земельных пожалованиях Смутного времени большой новостью было признание тех, которые даны были сидевшим в Москве с поляками или жившим у Тушинского вора (иногда даже конфискованные при царе Василии Шуйском за отход к Вору вотчины возвращались старым владельцам). Производились новые крупные пожалования из черных земель «сильным людям», членам боярской думы, и даже возвраты земель, взятых при Ив. Грозном в Опричнину. Наконец, земельные захваты приводились в известность вяло, а обнаруженные ликвидировались, но не карались. Между тем, это владение «великими месты за малыя чети» было больным местом в расстроенной службе служилого класса. Интересы торгово промышленного посада блюлись слабо; убыль тяглецов, главным образом, уходивших в закладчики (см. Закладни, XVIII, 134), не вызывала общих мероприятий, направленных в корень зла; обнаруженные закладчики возвращались общине, но закладчико-приниматели не наказывались. Белые слободы в городах, принадлежащие привилегированным землевладельцам, не уничтожались; податные, судебные и торговые привилегии, особенно монастырям, даже росли. Только в 1617 г. (грозило польское нашествие) опомнились и потребовали представления всех тарханных грамот в Москву, но случаи применения этой меры единичны. Откупная система управления кабацкими и таможенными сборами принимала для посадов особо одиозный характер, так как откупами занялись теперь все те же «владущие», до матери царя включительно. Податные тяготы тяжело ложились на тяглецов, в виду длившегося разорения и неумения правительства к нему приспособиться. Хотели вернуться к старым сошным окладам, но документы их трудно было восстановить: отдельные спешные дозоры (см. Дозорные книги, XVI, 497) сопровождались злоупотреблениями; разнообразие величины сох, которого правительство и не подозревало, вело к неуравнительности обложения, особенно чувствительной при введении новых больших налогов (ямские деньги, хлебные запасы). Под давлением неотложной нужды прибегли к «пятине с животов и промыслов», но не сумели провести долевого принципа и вернулись к старой репартиционной системе. К внутренним неурядицам и беспорядкам (к 1616 г. ликвидированы крупнейшие; Баловень, Лисовский и Заруцкий) присоединилась внешняя опасность: Новгородский край занят шведами, не признавшими новой династии, во имя своего кандидата, королевича Филиппа, Смоленский и Северский — поляками, во имя Владислава. И финансовые и политические соображения диктовали международное поведение; ряд посольств в Англию, Голландию, Данию, Германию и Персию, с просьбой о помощи союзом или деньгами. Дипломатию поддерживали торговыми льготами; правительство не скупилось на привилегии иностранным купцам, принимая в лице отдельных своих членов участие в иностранных предприятиях, вредивших торговле русского купечества. Именно один из таких английский купцов, Дж. Мерик, был посредником в мирных переговорах со Швецией, приведших, после осады Пскова в 1615 г., к заключению мира в с. Столбове в феврале 1617 г. (Новгород—Москве, Финское побережье и 20000 р.—Швеции). Политика, движимая столько же финансовой нуждой, сколько и частным интересом правящих, не могла наложить узду на подчиненную администрацию, злоупотребления которой не сдерживались никаким контролем. В самом правящем кружке шло разложение, с явным возобладанием царских родственников (особенно Б. и М. Салтыковых) над инородными (например, кн. Пожарским). Русско-польские отношения с 1613 г. были в состоянии войны, перемежающейся дипломатическими неучтивостями, из которого не находилось мирного выхода. В 1617 г. королевич Владислав двинулся под Москву для добывания престола, который он считал себя в праве называть своим. Штурм московских укреплений (1 октября 1618 г.) был отбит, а срок разрешенной сеймом на один год кампании истекал. 1 декабря заключено было перемирие на 14 лет в с. Деулине, не вернувшее ни пяди потерянной в смуту территории, не избавившее от притязаний Владислава, но с разменом пленных, в который включен и Филарет Никитич. 14 июня 1619 г. он прибыл в Москву. 24 июня посвящен в патриархи московские и всея Руси «да будет царствию помогатель и строитель и обидимых предстатель»; в июле были посланы по городам грамоты о выборах на земский собор с изложением ряда мероприятий по внутреннему управлению. Филарету усвоен титул великого государя. Выборные должны были рассказать «обиды, насильства и разорение», чтобы государи могли «о московском государстве промышляти, чтобы во всем поправити, как лучше, чтобы все люди нашего государства по Божией милости и нашим царским призрением жили в покое и в радости». Идея абсолютизма во имя общего блага и династический интерес легли в основу дальнейшей политики Филарета, фактически ставшего правителем. Боярская дума теряет свои права, если они были, и, во всяком случае, свое значение. В государеву печать вводится титул «самодержца» (1625). Будущее династии пытаются обеспечить и поднять браком М. с иностранной принцессой (саксонской, датской, бранденбургской), и только неудачи переговоров по этому предмету ставят на очередь туземный брак. Задачей внешней политики ставится возвращение земель от Польши и отказ Владислава от московского престола. Основные линии внутренней политики получают теперь объективно-обоснованный характер. Серьезно ставится вопрос о земельном удовлетворении служилого класса, производится ревизия прав на владение. Рассмотрение спешно составленного «земленого списка» (1620) показало неудовлетворительность предшествовавших дозоров, произведенных с «поноровками» сильным людям. Разработаны новые принципы, на основании которых произведено общее описание государства (писцовые книги 1620 — 30 годов), причем заявлялось, чтобы дело велось «в правду, без посулов». Производилась конфискация всех земель, владение коими не удостоверялось крепостными документами. Указом 1623 г. конфискованы тушинские пожалования. С 1622 г. приводятся в соответствие «оклады» и «дачи» старослужилых людей; с 1627 г. начинается верстанье поместьями «новиков всех родов». По вопросу о закладчиках состоялся ряд указов о невыгоде из посадской общины, возвращении выходцев, ограничении дворничества (см. Дворник XV, 680), не отчуждаемости тяглых участков «беломестцами», «белых» — тяглецами. От кабацких и таможенных откупов устранены не тяглые элементы. Пересмотр (с 1619 г.) тарханных грамот приводит к созданию «нового уложения», ограничившему привилегии иммунистов: они обязаны теперь платить важнейшие налоги (ямские деньги, стрелецкие хлебные запасы), нести повинности «городового» и «острожного» дела; отменено право беспошлинной продажи товаров; беспошлинная покупка с потребительскими целями фиксирована в размере и поставлена под контроль. Годы мира (1619 — 32) дали возможность провести ряд мер, облегчивших положение плательщиков, крайне расстроенное годами Смуты и войн. Отдельные города с 1619 г. получали льготы на 2—5 лет в платеже податей. По всему государству оклады важнейших налогов неоднократно понижались (ямские деньги, напр., всего на 50 %). Все же податная система была разорительна для истощенного государства: окладная единица (соха) измерялась площадью обрабатываемой земли; население, избегая налога, не расширяло последней, и развитию земледелия грозил застой. Во избежание этого в старую систему вводится существенная поправка: соха, состоявшая из 800 (на служилых землях) или 600 (на церковных) четвертей (=1/2 десятины) пашни, сохраняя название и количество четвертей, обращается теперь в фиктивную величину, так как за четверть пашни признается некоторая сумма крестьянских и бобыльских дворов (живущая четверть). Нормы «живущей четверти» вырабатывались (по челобитьям населения) постепенно и были разнообразны по местностям, что позволяло применяться к степени разоренности края. Привлечены к тяглу прежде внетяглые бобыли. Тридцатилетняя война сопровождалась хлебным кризисом в Зап. Европе и повысила спрос на московский хлеб. С 1627 по 1639 г. вывоз его, подчиненный правительственной регламентации, ежегодно возрастал. Только ожидание войны с Польшей заставило разрешить беспошлинный вывоз хлеба в Швецию (возможную союзницу против Польши), а когда срок Деулинского перемирия приходил к концу, монополизировать его в руках правительства, причем прибыли предназначались на ведение Польской войны. Слабая сторона эпохи — бессилие власти дать стране хорошее управление. Советниками возвратившегося в 1619 г. из польского плена Филарета Никитича оставались все те же царские родственники (исключение — Шеин), «ближние бояре». Им, по преимуществу, поручалось удовлетворение новых задач управления в особых «Приказах сыскных дел» (их 5). Из них «Приказ, что на сильных бьют челом» был в руках «сильных» же кн. Черкасского и кн. Мезецкого. Поощряются «челобитья» населения, запрещается передавать их через местных воевод, но на местах нет никакого органа для защиты челобитчика от притеснения тех, на кого жалуются. Движение челобитья сопряжено в столице с разорительной «московской волокитой» (официальный термин). В мирное время, уменьшая подати, не считают нужным обращаться к Земскому собору. Попытка власти (1627) избавить себя от назначенных воевод и заменить их дешевле стоящими выборными губными старостами (см. XIII, 213) терпит неудачу; постановка должности остается старой и не исключает злоупотреблений, возлагая, однако, на выборных не меньшую ответственность за соблюдение казенного интереса перед столичным Приказом, в котором все по-старому. При таких условиях государство могло к началу Польской войны (1632) «пополниться и прийти в достоинство» разве только в смысле материального благосостояния. В 1621 г., когда Швеция и Турция предлагали вместе напасть на Польшу, перемена к лучшему еще не была достигнута, и война, после обсуждения на Земском соборе, была отложена до благоприятного случая. С 1627 г. занялись технической ее подготовкой: закупкой за границей материальной части, наймом там войск, обучением туземных отрядов «даточных людей» под руководством иностранных офицеров. К началу войны с Польшей (1623) довели годовой бюджет регулярной армии до 400 т. р., при 80 т. р. на дворянское ополчение. Население встретило войну жалобами на непосильность платежей и повинностей, к которым прибавилась еще «пятая деньга» 1632 г., вотированная Земским Собором после начала военных действий. Начали их (август 1632 г.) на несколько месяцев раньше, чем рассчитывали, потому что с апреля 1632 г. в Польше наступило «безкоролевье». Вновь сформированная по-европейски армия была отдана в руки боярина М. Б. Шеина и окольничего Арт. Измайлова — воевод старой туземной школы. Внезапное нападение мелких русских отрядов на северские города привело к их завоеванию, но главная армия Шеина, медленно двигаясь (380 верст в 4 месяца), только в декабре 1632 г. подошла к Смоленску и начала его блокаду. По пути приходилось поджидать опоздавших и разыскивать «нетчиков», а крупная артиллерия доставлена была под Смоленск только в марте 1633 г. Тем временем безкоролевье в Польше кончилось; в августе 1633 г. король Владислав с хорошим войском явился к Смоленску, прорвал блокаду и окружил скучившуюся армию Шеина, где после года непрерывной войны открылся разъезд южных дворян, обеспокоенных крымским набегом, и переход изверившихся в победу наемных отрядов к врагу. Из Москвы, где 1 октября 1633 г. не стало Филарета, помощь не пришла, и Шеин с 8000-ной армией в феврале 1634 г. сдался, с правом отступить к Москве, оставив победителю все снаряжение. Владислав, угрожаемый Турцией и Швецией, пошел на мир (4 июня 1634 г. на пограничной р. Поляновке): лично королю, за отказ от московского престола и от города Серпейска, уплачивалось 20000 р.; Смоленск и Северские города на веки уступались Польше. В апреле 1634 г. главных виновников поражения, «воров и изменников» Шеина и Измайлова с сыном подвергли смертной казни. Неудача войны дорого стоила государству, правительство которого лишилось к тому же авторитетного главы. Боярская дума берет, после кончины Филарета, руководство войной, а затем, и всей политикой государства до конца царствования. В думу вступают, при Филарете опальные, Салтыковы и ряд новых лиц, назначенных вне обычного порядка. Мир не принес стране облегчения податного бремени; последующие годы отмечены ростом окладов старых налогов (напр., стрелецкие увеличились больше, чем вдвое) и назначением новых, для покрытия вновь открывшихся нужд. Расследование поражения Шеина привело к заключению, что успеху помешал, между прочим, набег крымского хана. Чтобы вести войну на запад, необходимо было устроить оборону южной границы. В 1636—38 гг. происходит постройка новых укрепленных городов (Тамбова, Пензы, Симбирска, Козлова, двух Ломовых и др.), и организуется обслуживание всей линии белгородской черты оседлыми силами ново приборных из «гулящих» и не тяглых людей, а также заднепровских казаков. На это в одном 1637 г. требовалось около 111000 р. лишних. Вызванное этим движение населения, в связи с частыми наборами даточных людей в регулярные полки, обострило крестьянский вопрос в поместном хозяйстве и вызывало челобитья служилых людей об отмене «урочных лет», невыгодной для крупных землевладельцев (они были увеличены с 5 до 10). Может быть, в этом же смысле влияло покровительственное отношение, установленное еще Филаретом, к колонизации Сибири; там учреждена первая архиепископская кафедра, и основано несколько городов, выделенных в ведение нового Сибирского Приказа. Между тем к концу царствования в государстве зрел внутренний кризис. Случай поставил перед ним повод приблизиться к выходу в Черное море. Весной 1637 г. донские казаки, добившись от Москвы боевых припасов, внезапным нападением взяли турецкую крепость Азов. По первому известию в Москве отнеслись к этому формально отрицательно и признали перед турецким правительством самовольство казаков; но, когда в 1641 г., перед угрозой турецкой осады, казаки прямо предложили взять Азов под высокую государеву руку, в Москве не устояли и рассмотрели вопрос на Земском соборе (в январе 1642 г.) в такой форме: принимать ли Азов, а следовательно вступать в войну с Турцией и, если да, откуда взять средства. Духовенство кратко ответило, что его дело молиться о государевом здоровье, а вопрос о войне дело его царского синклита. Стольники предлагали оставить в Азове казаков, а на помощь им послать «охочих» людей; откуда взять средства — его государева воля. Московские дворяне к этому прибавляли, что охочих людей следует «прибрать» в украинских городах, потому что «тех городов люди на Дону бывали и то им за обычай», «Особая сказка» двух московских дворян, Беклемишева и Желябужского, категорически высказывались за войну с тем, чтобы деньги взять с не служилых людей, особенно с воевод и приказных, сидящих «у корыстовных дел». Провинциальное «городовое» дворянство стояло за войну с тем, чтобы хлебные запасы были взяты с дворцовых сел и монастырей, а даточные люди — с церковных, монастырских, боярских, дьячих и подьяческих земель; с дьячих и подъяческих потому, что, «разбогатев мздоимством, покупили они себе многие вотчины и построили палаты каменные, такие, что неудобь сказуемые, каких и при прежних государях и у великородных людей не бывало». В случае нужды следует взять «лежалую домовую казну» патриаршую, архиерейскую и монастырскую, обложить сбором гостей и торговых людей и не брать их, дворянских холопей и крестьян, в даточные, потому-де «разорены они, холопи твои, пуще турских и крымских бусурман, московской волокитой и от неправд и от неправедных судов». Столичные торговые люди отвели от себя вопрос об Азове, как дело служилых людей, за которыми «имеется государево жалованье, многие вотчины и поместья; а они, торговые людишки, от беспрестанных служб (в таможнях) и от пятинных денег, что давали в Смоленский поход, обнищали, а торжишки у них в Москве и других городах отняли иноземцы; а оскудели они до конца от насильства и задержания государевых воевод». Правительство отказалось от войны с Турцией; казакам был послан приказ очистить Азов. Нет никаких следов того, чтобы жалобы на соборе были услышаны и вызвали бы какие-нибудь мероприятия. 13 июля 1645 г. царь, заболевший еще в апреле, скончался. — К концу царствования сложилась под Москвой «Немецкая слобода», поселение иностранцев военных и техников. Их трудами поставлено несколько заводов в провинции (чугунолитейный Виниуса в Туле, пыскорский медно-плавильный в Пермском крае и др.). — См. Сташевский, «Очерки по истории царствования М. Федоровича» (Киев, 1913), где указана литература; Веселовский, «Сошное письмо» (М., 1915); Любомиров, «Очерки по истории нижегородского ополчения» («Ж. М. Н. Пр.», 1913—14); «Государи Дома Романовых» под ред. Чечулина. Б. Р.