Масленица (Коровин)/Версия 2

Масленица
автор Константин Алексеевич Коровин
Опубл.: 1938. Источник: az.lib.ru

    Коровин К. А. «То было давно… там… в России…»: Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

    Кн. 2. Рассказы (1936—1939); Шаляпин: Встречи и совместная жизнь; Неопубликованное; Письма

    М.: Русский путь, 2010.

    МасленицаПравить

    Помню, в молодости у нас в Владимирской губернии называлась Масленица — «блинница с гор вода». Масленица-мокрохвостка.

    Помню, вечером, когда я строил себе дом и жил в деревне, пришли ко мне девушки, полные, румяные.

    — Пойдем, — говорят, — Лисеич, Масленицу жечь. Пойдем гнать ее со двора. С края леса, на оттаившей луговине, у берега речки, был сложен огромный стог сена, хвороста, и около стояла толпа молодежи, крестьян, парней и девушек. Когда мы подошли, парни поджигали стог, и вскоре его охватило пламя.

    В пламя бросили чучело, лицо которого было сделано из березовой коры. Борода из мочала, надета старая шапка, рваный грязный тулуп с растопыренными рукавами.

    Когда бросили в костер чучело, то парни взяли за руки девушек. Образовался хоровод вокруг горевшего стога. Хоровод кружился вокруг пламени, и запевала пел:

    Прощай, прощай,

    Прощай, Масленица.

    Масленица-мокрохвостка, —

    подхватил хор, —

    Поезжай в Ростов.

    Гони, гони, гони

    Масленицу.

    Так какое-то языческое сказание прогоняло Масленицу на юг.

    Придет лето ясное

    В дни повадные

    И игры раздольные.

    Весна-красна, гони Масленицу!

    «Вот откуда, — думал я, — Островский взял свою „Снегурочку“».

    И далеко на горе было видно в синем вечернем сумраке, как на бугре, в деревне Любинской, тоже горело пламя Масленицы.

    А какая красота была разлита в весенней ночи! Пахло лесом, рекой. И таинственно в прозрачном, весеннем небе блестел острый рог месяца. Веселые лица крестьян и кружевные ветви деревьев ярко светились на глубине зеленого неба. Какая несказанная симфония русского края! Таинственностью входило в меня, восторгая мою душу.

    Силуэты деревни на горе уходили во мрак ночи. И в лужах около леса отражался огонь. В канавах и оврагах у леса лежали еще снега.

    Когда я вернулся в избу крестьянина Елычева, он, смеясь, сказал:

    — Ну, прогнали, знать, Масленицу?

    — Да, прогнали. Скажи, — говорю, — Димитрий Петрович, зачем это Масленицу-то гоните?

    — А как же, кажинная деревня гонит, ежели не гнать, заметно исстари, мороз держаться будет. Озими захватят. Замет: прогонят — завтра теплота начнется. И лето урожайное будет.

    — А у нас под Москвой нет, не жгут Масленицу.

    — Ведь там у вас нешто крестьянство? Голь! Городские. Пригороды работишкой живут. Шмандруют.

    — Что такое? — удивился я.

    — Да что пропойцы. На шермака живут. Машина вот прошла, тоже и у нас крепости меньше стало. Тоже пьют, папиросы курят. Я помню молодым-то себя. Строго было. Помню, парнишкой я был, вот как ты, охотник к нам приехал да папирос-то мне и дал. Я и закурил в холодной, да закашлялся, отец-то увидал, хворостину-то и вырезал. Так вот драл меня, вот драл: «Вот тебе папироса, вот тебе табак!» И мать драла. Так что же, и младшая сестра драла. Охотник-то заступился за меня: «Как вы смеете, живодеры», — говорит. Ругает отца-то. А тот-то и его повалил да драть. Все дерут, и мне велели. Тот орет. Кричит: «Я вас всех в Сибирь сошлю», а оно верно, что начальник какой-то был. К старшине поехал. Отец, помню, напугался. К старшине пошел узнать. А старшина-то смеется.

    — Он верно, — говорит, — что начальник, только ему жалиться нельзя, что его пороли, потому странно.

    К столу подавали блины масленые. Грузди, рыжики в сметане. Икру щучью. В первый раз, я помню, ел щучью икру. И нет лучше щучьей икры. А блины гречневые со свежей сметаной!

    Наутро был солнечный день. Светились серые, оголенные леса. И, как сторожа среди седого мелколесья, стояли темно-зеленые ели.

    И на ветвях оголенного леса сидели черными пятнами тетерева.

    Я схватил ружье и побежал к реке. Не было места.

    А по ту сторону в лесу тетерева всё сидели. Сбоку у бережка я увидал челнок.

    Только я прыгнул в челн, как он ушел в воду. Окунулся я. Холодно. Весь мокрый, я пробежал в избу. Переодеваясь, жаловался:

    — Тетерева-то сидят, — говорю, — на той стороне. Подойти нельзя.

    Надел тулуп и залез на печку греться. А дочь Елычева говорит:

    — Тетеревье к вечеру, к лесу, здесь на озимые прилетает. И много.

    — Я пойду, — говорю.

    — Не боишься? — говорит Анна.

    — А чего бояться?

    — Дом ты строишь прямо в лесу. Мы думаем, как ты жить-то будешь?

    — А что же? — говорю я.

    — Как — что? Лесовик тебя одолеет. Неужто один жить будешь?

    — Нет, — говорю я, — Анка, женюсь.

    — Ишь ты! На ком?

    — Да на тебе, — сказал я.

    Анка, покраснев, встала из за стола.

    — Куда ты? Не пойдешь за меня замуж? Блины будешь мне печь. Умеешь блины-то печь?

    — Умею, — сказала тихо Анка, — только за тебя не пойду.

    — Отчего?

    — Да кто тебя знает, в лесу жить хочешь пошто? Может быть, ты на разбойное дело идешь?

    — Что ты, — говорю, — Анка, что ты!

    — Не стану в лесу с тобой жить нипочем. Страшно. Ты меня в лесу-то загубишь. Тоска съест. К тебе в лес-то никто и не придет. Гости не приедут. Никто за тебя не пойдет. Родные не отдадут. Жил бы на горе, а то тебя в лес тянет, чисто волк. У нас по зиме-то волки воют, а ты там дом строишь. Живи на горе. Не пойду за тебя.

    И Анка ушла.

    Я подумал — вот так история… А правда, что это меня с детства в лес тянет? Действительно, верно, никто за меня не пойдет. Нет такой женщины, которая стала бы жить со мной в лесу здесь. Не любят они. Правда, глухое место. «Ну и шут с ними», — подумал я про себя.

    И правда, вышло так, как говорила Анка. Когда выстроил дом, приезжали ко мне друзья-охотники, а женщинам не нравилось. И стали они мне казаться чужими.

    Приехал ко мне приятель с женой на охоту. Жена была недовольна.

    — Что это, — говорила, — за дача? Картины вы пишете, болото, туман, скучная дорога, сарай разваленный. Кому это нужно? Жили бы в Пушкине, там круг, музыка играет, танцы, дачи, веселье, картины, цветы… А у вас? Седые ели кругом, тоска. И что здесь хорошего, — удивлялась жена приятеля, — мужичье неотесанное. Я заснуть здесь не могу от тоски.

    Мой приятель, супруг, вздумал заступиться за меня. Жена строго на него посмотрела, сказала мужу:

    — Ну нет, ты еще что! Я не могу дышать здесь. Смотри, дождик идет. Ну что делать здесь? Тут завоешь у вас. В какую даль уехали. Никто же не живет так. Вы особенный человек. Вам нравится все дикое.

    И она, наскоро собрав чемодан, заказала в деревне подводу и увезла приятеля-мужа. Уехала в большом гневе на меня.

    — Понимаешь ли, — говорил мне муж в Москве, — жена терпеть тебя не может. Ей дачи нравятся — Тарасовка, Пушкино, круг, музыка, танцы, знакомства разные. Она не любит этой нашей охоты, рыбной ловли. Не понимает этой красоты природы. Она говорит, что у тебя дорожки песком не посыпаны и соседей нет. И ехать к тебе меня не пускает: «Ты с ним не знайся, дурак дураком сделаешься».

    И другой приехал ко мне приятель, тоже с женой, так та уехала через полчаса. «Вот так история, — подумал я, — что за чертовщина. В какой красоте живу я, что я, другой человек, что ли?»

    А в Москве эти жены говорили:

    — У него в банках шиповник на столе, и он доволен. Подумаешь, какие розы. Я ему говорила, в Баден-Бадене дивные розы, а он, представьте, «я не люблю ваших Баден-Баденов, у меня лучше. Река, — говорит, — у меня какая, вода кристальная». Подумаешь — речонка. А я его спросила: «А вы были на Эльбе, видели Рейн?» — «Видел, — говорит, — видел, только у меня лучше». И что всего возмутительней, муж ему поддакивает. Но я ему покажу. Я за границу зову мужа, а он отлынивает, едет к нему на охоту. Вот встретишь такого господина — несчастье! Семейную жизнь разбивает. Мне говорили, что он тонул там, — жаль, что вытащили, откачали. А мой дурак опять норовит к нему поехать, «тяга» какая-то у них там. Пичужек стреляют. «Купи, — говорю, — в Охотном ряду», так нет — сам едет мучиться. Приезжает с охоты, язык высуня, устал. Просто наваждение какое-то…

    ПРИМЕЧАНИЯПравить

    Масленица — Впервые: Иллюстрированная Россия. 1938. 5 марта. Печатается по журнальному тексту.