Кучка разбойников (Романов)

Кучка разбойников
автор Пантелеймон Сергеевич Романов
Опубл.: 1918. Источник: az.lib.ru

    Пантелеймон Сергеевич РомановПравить

    Кучка разбойниковПравить

    В одно из воскресений слободские мужики сидели на завалинке около избы овчинника и толковали о новых порядках.

    Говорили о том, что весь народ против, только вот завелась кучка разбойников на деревне и безобразничает, и что все равно их дело не выйдет, потому что народ хороший, помнящий и Бога еще не забыл. А раз народ весь против, тут все равно ничего не сделаешь.

    Проезжавший по деревне кузнец из соседнего села остановил лошадь и подошел к говорившим поболтать и выкурить трубочку.

    — Об чем разговор? — спросил он, присаживаясь и доставая кисет.

    — Да вот об новом начальстве говорим, об этих разбойниках.

    — А… — сказал кузнец, кивнув головой.- А у нас и все-то словно взбесились, как злодеи сделались. Прежде Бога помнили, чужого не касались, а теперь пондравилось: что чужое — давай сюда…

    — Нет, у нас — слава богу, на редкость люди хорошие. Как заговорили эти разбойники, чтобы отнимать у богатых землю и имущество, так все против были. Прямо их в глаза разбойниками так и зовем.

    — Да, это на редкость, — сказал кузнец, покачав головой. — А у нас такие злодеи все, не дай бог. Что наше начальство-то это новое скажет, то и вали! Отбирать у кого, выселять… там еще декрету такого не вышло, а они уж стараются.

    — Нет, у нас люди хорошие. Хоть бы один когда за них руку поднял — ни за что! Они свое говорят, а мы напротив. На собрание нас позовут — говорите, граждане, высказывайтесь… А мы молчим. Газет для нас выписали, а мы их все на цигарки. Вот ей-богу.

    — А у нас, братец ты мой, начали с земли помещицкой… «Кто за то, чтобы отнять?» Все, как один человек.

    — Обрадовались… Ах, сукины дети, разбойники. А у нас, когда первый раз только заговорили, чтобы отбирать, так все такой шум подняли, что просто беда. «Бога, — кричим, — забыли, разбойники! Вам на большую дорогу только впору иттить»…- сказал овчинник.

    — Да, — продолжал кузнец, — и отобрали, братец ты мой, землю.

    — И никто не нашелся против? Все поднимали руки?

    — Все.

    — У вас, значит, все такие-то, как у нас эти пять человек?

    — Выходит, так. А у вас, значит, землю совсем не тронули? — спросил кузнец. Наступило молчание.

    — Да нет, землю-то и мы отобрали…

    — Кто же у вас-то постарался? Общество?

    — Нет, какое там общество, общество все было против. Все вот эти пять разбойников.

    — Что ж это вы допустили-то?

    — А ну их к черту, связываться еще. Отстранились, и кончено дело. Им отвечать, а не нам. Подожди, ответят… Вот мы их тогда обнаружим. Ведь что, сукины дети, делают! Андрей Степанович у нас, арендатор этот — человек, можно сказать, первый сорт был, так эти разбойники постановили все у него отобрать, а самого выселить, чтобы, говорят, гнезда эти с корнем вывести и ладно, а то нынче тут хороший сидит, а завтра какой-нибудь злодей придет и опять кровь будет пить. Ты можешь себе вообразить — плакали все мы-то.

    — Плакали?

    — Да. Человек очень хороший был. Все против были, как один.

    — И пришлось выселять?

    — Что ж сделаешь-то… И не то что выселили, а еще и растащили все до последней щепки. Все через них, через окаянных, берите, говорят, а то другим отдадим. Ну, известно, каждый думает, что раз все равно разберут, так уж лучше мы возьмем, чем другие попользуются.

    — И все эти пять человек в должности состоят? — спросил кузнец.

    — Все до одного.

    — Отчего ж так вышло-то?

    — Оттого, что народ у нас хороший очень, — недовольно отозвался овчинник. Нешто богобоязненный и правильный человек пойдет на такую должность, душу марать! Да еще… отвечать потом. А эти, как они наглые сукины дети, так и прут всюду: и в председатели, и куда хочешь. Ведь это что — какой разбой развели: садик был у этого Андрея Степаныча, так весь его на глазах у него обтрясли, с ветками оборвали.

    — Кто ж это?

    — Кто… Трясли-то, конечно, все… да ведь все из-за них, из-за разбойников: они слух пустили, что кто трясти не будет, тому из имущества арендаторского при дележе ничего не достанется. Ну, тут, конешное дело, так все принялись бузовать, что только треск идет.

    — Здорово, — сказал кузнец. — А у нас слух прошел, что вы будто сами пожелали и землю делить, и все.

    — Какое там — сами. Все против были! И мы так смотрим, что ни к черту их дело не пойдет, потому что раз весь народ против, тут уж ничего не сделаешь. А ответить им когда-нибудь придется… вот уж тогда мы все причтем…

    На улице показался молодой парень в кожаной фуражке, он быстро шел мимо и на ходу крикнул:

    — Собирайтесь к Иванихе на двор, сарай будем ломать. Под клуб пойдет.

    Когда он прошел, овчинник угрюмо посмотрел ему вслед и сказал:

    — Видал?.. Вот они, вот отродье чертово. Чужую собственность ломать. Ни святого — ничего! И какие-нибудь молокососы.

    — А все-таки здорово: даже никто не отозвался, — сказал кузнец.- А у нас сразу бы все вскочили.

    — Ну, чего сидите-то! По десяти раз к вам прикладываться! — крикнул проходивший по улице человек в пальто с оборванными пуговицами и с большой книгой под мышкой.

    — Сам председатель… — сказал овчинник, кивнув кузнецу на проходившего, — Чем черт не шутит! — прибавил он, покачав головой.

    Из двери начали показываться мужики и, надевая шапки, почему-то сначала оглядывались на обе стороны улицы. Человек пять нехотя пошло в ту сторону, куда ушел председатель. Остальные, посмотрев на них и опять на обе стороны улицы, тоже пошли.

    — Эй, вы куда? — крикнул овчинник.

    — Пойтить посмотреть, что эти умные головы орудовать будут, — ответили уходившие.

    — Пойтить себе посмотреть, — сказал овчинник. Кузнец тоже поднялся и поехал в лавочку на конец села. Когда он оглянулся, то увидел, что из сеней выскакивают запоздавшие и, надевая на бегу одежду, рысью бегут догонять остальных.

    — Эй, стойте, куда пошли-то?

    — Да вот эти разбойники еще что-то ломать выдумали.

    — Ах, пропасти на них нет! А вы что ж не скажете… кажный сукин сын норовит вперед забежать…


    Когда кузнец ехал обратно мимо усадьбы, за плетнем стоял шум, треск ломаемых бревен, летела, оседая на траву, пыль, точно от молотьбы, и слышался говор и крик многих голосов, как бывает на пожаре. Мужики, все в пыли, в гнилой трухе копошились, как муравьи. Только слышалось со всех сторон:

    — Сыпь!.. Ломом-то поддень, черт! — кричали в одной стороне.

    — Стропила веревкой бы зацепить, да и свалить.

    — Где ж ее возьмешь, веревку-то…

    — Э, черти безголовые… тоже идет дело делать… А на высоком пне стоял председатель, как на обозревательной башне, и, едва успевая оглядываться, кричал каждую минуту:

    — Эй, куда бревно поволок!.. Брось сейчас, сукин сын!.. Не отрывать петли! Вынимай сейчас все из кармана!.. Ломаем для общего пользования, а ты себе тащишь, бессовестные!..

    А с другой стороны навстречу кузнецу, через разломанный плетень, согнувшись и подхватив под мышку доску, прошмыгнул овчинник. Но наперерез ему бросился парень в кожаной фуражке.

    — Куда тащишь, мать твою!.. Брось сейчас! Овчинник оглянулся и, как бы соразмерив расстояние и увидев, что ему не убежать, бросил доску.

    — Подавись!..

    Парень поднял с дороги доску, швырнул ее через плетень и пошел во двор.

    — Промахнулся?..-сказал кузнец.

    — Э, сволочи…- проговорил овчинник, сплюнув. И, подойдя к телеге, сказал, указав на разломанный сарай: — И неужто это им так пройдет, разбойникам?!

    1918