Крестовая барышня (Ремизов)

Крестовая барышня
автор Алексей Михайлович Ремизов
Опубл.: 1917. Источник: az.lib.ru • Из цикла «Семидневец».

    Алексей Михайлович Ремизов
    Крестовая барышня
    Править

    Из цикла «Семидневец»

    Только любовь неизменна.

    И это истинная правда, что это так. И думаю я, в последние минуты земли нашей, при последнем ее издыхании, одна не замрет и не замерзнет любовь.

    Надежда Дмитриевна мало чего еще понимала в жестоком веке нашем и любовь она не могла оценить, но уж думать думала, и в тайниках дум своих представляла любовь, и, пожалуй, верно — в самой сути ее неизменной.

    И верила, что так и есть.

    И всегда будет.

    Глаза у нее небесные.

    Им спросите их:

    «Что вы видите?»

    И они ответят:

    «Видим мы Божий мир — цветы цветут, звезды сияют, милые сердцу проходят по земле люди».

    «А дурные? И все это злое, злоба человеческая, измена — вы испугались?»

    Поутру, как идти на службу, свернет Надежда Дмитриевна с Симбирской и к Происхождению Честных Древ 1 я идет, поставит свечку Божьей Матери и молится — так молятся цветы и звезды.

    А неказистая служба у Надежды Дмитриевны — в Крестах.

    Придет в канцелярию, повесит на колок кофточку да шляпку и за дело: возьмет одну большую книгу, возьмет Другую и замелькают Иваны, Петры да Сидоры — арестантов она записывает.

    И бегает перо — сжаты белые пальчики — пишет без конца.

    А какая у нее рука!

    Подойдет помощник начальника, прапорщик Эдингард, забудет, что и сказать хотел, а другой помощник плешак Звездкин, так тот только губой чмокает, тычась по углам.

    А Надежда Дмитриевна знай пишет, да из стакана холодный чай отхлебывает. Она не понимает, чего это стоит Эдингард и смотрит, и о Звездкине она не понимает, чего топчется да чмокает: и Эдингард и Звездкин не больше трогают ее сердце, чем эти казенные большие книги.

    Целый день за книгами и в этом вся служба.

    А бывают тяжелые дни — очередные дежурства. И тогда сидит она до семи за перегородкой и записывает ответы новых арестантов, которых опрашивает дежурный помощник.

    И потому, что это очень трудно — ведь, надо не пропустить ни одного слова и все должно быть точно! — и потому еще, что слова-то эти и обыкновенные, да ведь тот, кто произносит их, в неволю идет, такие дни тяжелы.

    И всегда измученная с неспокойным сердцем пугливо возвращается Надежда Дмитриевна домой.

    Чует сердце, что в мире неладно, и боится сказать, и жалко ей.

    Если бы было и каждому из нас хоть немного жалко друг Друга, не было бы никаких безжалостных Крестов!

    Был серый дождливый день, когда смеркается рано и сумерки несут тоску.

    Дежурным был помощник Головтеев.

    На его дежурстве всегда бывало очень трудно; и бестолков — и спрашивает, и отвечает совсем не то — и как мга какая, безразличный.

    А тут еще и арестантов навели тьму-тьмущую.

    И вот среди первых опросов о фамилии из потемок услышала Надежда Дмитриевна голос:

    — Граф д’Оран-д’орен.

    И это такой был голос, — стукнуло маленькое сердечко: или почуяло? или что вспомнило? — прямо ей в душу.

    А когда у загородки стал высокий молодой арестант, она поняла, что это он.

    И заиграло на сердце. Это он, о ком она мечтала, ее рыцарь, туманный всадник, мчавшийся по розовому полю в ее тайных девичьих розовых снах.

    Как быстро он отвечал на вопросы и как воздушно прошел, когда старшой Юматов грубо окликнул:

    — Ну, пойдем!

    И в дреме перед сном в ту ночь вдруг всплыли перед ней знакомые глаза и голос повторял:

    «Граф д’Оран-д’орен».

    А сердце, окропленное любвиявленскою водою, забилось вперебой: д’оран-д’орен.

    Вы спросите глаза ее, в них орга́н гремит.

    «Отчего вы певучи так?»

    И они ответят:

    «Есть в Божьем мире любовь и любовью запета земля, оттого и поем».

    А случилось так: три томительных дня, и Надежда Дмитриевна нашла у себя на столе большую чайную розу, а еще через день они встретились.

    И то, что смутно выговаривало сердце, сказалось ясно и закрепилось навсегда.

    Выбранный арестантами старостой, граф д’Оран-д’орен явился в канцелярию: на нем была офицерская тужурка и белый Георгий. И никак нельзя было подумать, что он арестант. Скорее плешивый Звездкин, либо крикливый Эдингард — арестанты. Эдингард ходил неряшливо, Звездкин, хоть и чисто, но потрепанно и старомодно, а на нем вес было ново и необыкновенно, как на картинке.

    И говорил он ни на кого не похоже. И кажется, такому ни в чем не откажешь. И даже Головтеев на его вопросы отвечал куда мягче, чем всегда.

    С Надеждой Дмитриевной он сказал в эту первую встречу всего несколько пустяшных слов, но в каждом слове было столько скрыто, и самого главного, и это говорил его взгляд.

    Прошла педеля. Как незаметно пролетела неделя — краткие, решающие встречи! — и опять цветы на столе, дне лилии.

    Низко нагнулась Надежда Дмитриевна над толстой книгой, а не видит ни имен, ни цифр, и не глядя, видит только его и слышит только его — его шепот.

    Они уедут вместе — забудут весь мир — с первой встречи полюбил он ее — и всегда будет с нею —

    — Навек.

    И горячие его губы обожгли ее щеку.

    И в ответ запылала щека. Еще ниже наклонилась Надежда Дмитриевна над толстой книгой, а сердце стучит, и кажется, из соседней комнаты Звездкин слышит, как ее сердце стучит.

    Две лилии она унесла с собой и весь вечер просидела над ними.

    Какие белые-белые, она сохранит навек.

    «Навек, — стучит сердце, — навек».

    И большего счастья не надо ни на земле, ни на небе.

    А в тот вечер на собрании во втором корпусе после всяких тюремных пререканий вошел в круг арестантов д’Оран-д’орен и сказал так же негромко, как и там в канцелярии Надежде Дмитриевне, почти шепотом:

    — Через неделю освободится тридцать человек, мечи жребий. Кто сумеет уйти, того счастье.

    И каждое слово его отозвалось на все Кресты.

    С каким нетерпением ждала Надежда Дмитриевна утра, когда вновь увидит его и опять он ей скажет, как ее любит, и как они вместе уедут и не расстанутся друг с другом век.

    Неизменные — слова любви, вы горячее всех слов на земле, и самые тихие, вы громче и ярче самых громких призывов и кличливей всех кличей. И в предсмертном бреду на издыхающей земле, знаю, только вы не замрете. И тот, кто вас слышал однажды, не забудет до смерти.

    Дежурным был Звездкин.

    Маленький, лысенький, чмокая, поглядывал он из-под очков на Надежду Дмитриевну: так была она вся овеяна и тянула любовью своей, как огоньком. Тычась по углам, Звездкин кружил около стола ее, заговаривал.

    А она сидела над толстою книгой, не видя и не слыша, — ожидая его.

    Стуча сапогами, в канцелярию вошел Юматов.

    — Г-н помощник, разрешите свидание: жена к графу Дардарену пришла. Давать им, как прикажете?

    — Что ж, можно. Зови сюда, — ответил Звездкин.

    И шурш шелка наполнил всю канцелярию.

    Согнувшаяся над книгой Надежда Дмитриевна собрала все свои силы и, не приподнимая головы, заглянула.

    Боже мой, какая красавица стояла за перегородкой!

    И слезы так и брызнули на книгу, размазывая чернила, а маленькое сердце забилось робко под каблуком этой нарядной красивой дамы.

    *  *  *

    Раздавленная вышла Надежда Дмитриевна на волю. как еще сегодня поутру шла она легко! Нет, пешком ей никак не дойти.

    В трамвае было очень тесно.

    Какая-то дама беспомощно металась со множеством всяких маленьких свертков, которые валились у нее из рук. Надежда Дмитриевна сейчас же стала ей помогать, а тут и место освободилось, помогла сесть. Дама успокоилась, но когда хватилась платить за билет, кошелька не оказалось, и подняла крик на весь вагон, указывая на Надежду Дмитриевну.

    Надежда Дмитриевна не хотела верить.

    — Обыскать надо! — сказал кто-то.

    А дама, схватив ее за руку, кричала в иступлении:

    — Умоляю, отдайте кошелек!

    — Что вы говорите? И разве можно — И, теперь поверив, она вывернула себе карманы, и слезы побежали по проторенным дорожкам.

    Кошелька не было, все убедились.

    Проехав свою остановку, Надежда Дмитриевна вышла.

    За ней вышла и дама.

    — Верю, — со слезами сказала ей дама, — и не могу. Мне не денег жалко, серебряный кошелек, это память.

    Надежде Дмитриевне ничего не оставалось, как зайти куда-нибудь по двор, и пусть там ее всю обыщет и убедится.

    Так и сделала.

    И во дворе всю ее ошарила дама, а кошелька не было.

    — Но я не могу жить без него, это такая память! — повторяла дама, еще и еще шаря по груди и рукам.

    В отчаянии обе вышли на улицу.

    И вдруг Надежда Дмитриевна все поняла и точно в мерный раз посмотрела на мир, где цветы цветут и сияют звезды.

    И каким жестоким показался ей мир цветной и звездный.

    И в этом жестоком мире жила она.

    «Одна, — вздрагивали пересохшие ее губы, — одна — одна».

    И надорванное сердце не проклинало

    Только зябко.

    Беззащитно.

    *  *  *

    Вы спросите глаза, отчего есть такие, в них крест горит?

    И они только горько заплачут.

    С неделю не показывалась Надежда Дмитриевна в канцелярии. Все одна в комнатенке своей, как больной зверок на пеньке — так и дни прошли. И вот опять повесила на колок кофточку да шляпку и за книгу.

    И не слышно.

    В канцелярии были оба помощника и Эдингард и Звездкин.

    Оба шутили и на все их шутки она подымала глаза и только смотрела.

    Перемену приписали болезни и замолчали.

    Тычась по углам, Звездкин вынул из шкапа какую-то бумагу и несколько раз повернув ее около самого носа, вдруг сказал, неизвестно кому:

    — А какая бестия этот Дардарен: и сам ушел и тридцать арестантов увел, каналья!

    1917 г.

    Комментарии
    (Обатнина Е. Р.)
    Править

    Крестовая барышня

    Впервые опубликован: Сирена (Воронеж). 1918. Ха 1. С. 38—42. Прижизненные издания: Жар-Птица (Берлин). 1921. № 3. Дата: 1917.

    …свернет Надежда Дмитриевна с Симбирской и к Происхождению Честных Древ зайдет… — имеется в виду церковь во имя Происхождения Честных Древ Животворящего Креста Господня, располагавшаяся (до 1932) на Симбирский ул. (ныне — Комсомола) на Выборгской стороне.

    Кресты — знаменитая петербургская тюрьма (1892) на Выборгской стороне, состоящая из двух корпусов, пересекающихся в виде огромного креста.


    Источник текста: Ремизов А. М. Собрание сочинений. М.: Русская книга, 2000. Том 3. Оказион. С. 413—418.