Калейдоскоп (Коровин)

Калейдоскоп
автор Константин Алексеевич Коровин
Опубл.: 1938. Источник: az.lib.ru

    Коровин К. А. «То было давно… там… в России…»: Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

    Кн. 2. Рассказы (1936—1939); Шаляпин: Встречи и совместная жизнь; Неопубликованное; Письма

    М.: Русский путь, 2010.

    КалейдоскопПравить

    Поворачивается калейдоскоп моей памяти, и сменяются в нем картины былой жизни.

    Помню, в Москве жили москвичи без больших забот. Время спокойное и безмятежное. Конечно, бывали обычные неприятности, невзгоды, несчастные случаи — ну, пожар в Сущевской части… И бегут граждане на огонь смотреть. На каланче шары вывешены, — занятно посмотреть обывателю: как пожар тушат…

    *  *  *

    Еще событие. Постом в Большом театре сезон итальянской оперы. Певцы замечательные. Жамет, Уйган, Котоньи, Падилла, Мазини.

    Помню, идет опера «Лукреция Борджиа». Мрачная госпожа. Злодейский характер. Пришел я на сцену за кулисы. Хор поет:

    Мать свою в кофею отравила,

    Тетку же в гондоле утопила.

    Подумаешь, какой ужас!

    Публика слушает. Театр полон. Ложи, нарядные дамы, кавалеры… Серьги, ожерелья, бриллианты сверкают.

    И с замиранием сердца слушают они злодейку, которая заливается в пении…

    Конечно, это все было давно, в старину. Теперь другое время — просвещенное, иные дела, иные события…

    *  *  *

    …На Передвижной выставке, тоже в Великом посту, у подъезда на Мясницкой, у нас, в Школе живописи, ваяния и зодчества, черным-черно от карет. Народу — не пробраться. На выставке — сенсация. Репин! — картина «Иоанн Грозный, убивший сына». Царь, убив сына, из виска которого струится кровь, целует, в раскаянии, своего наследника.

    Жуткая картина, сильно написанная мастером. Зрители содрогаются. Какое жестокое было время. Теперь — иная эпоха, просвещенная. Нет уж этих страстей и царей жестоких…

    *  *  *

    Я видел орудия пыток в Испании. Чугунную деву, которая раскрывалась, и там внутри были гвозди. Приговоренного сажали внутрь и закрывали. И гвозди входили в тело. И жертву оставляли там. Это делали люди. Инквизиция помещалась в подвалах под прекрасным храмом.

    И помню, я тогда подумал: «Теперь этого не может быть, теперь таких жестоких людей нет…»

    *  *  *

    Летом в деревне. Гости — приятели-охотники, гофмейстер. И артист, приехал с писателем Алексеем Максимовичем Горьким.

    Картузы чесучовые, рубашки шелковые, поддевки тонкого сукна, сапоги высокие с блеском.

    В гостях у меня Серов. Ловили рыбу на реке на удочку. Алексей Максимович не ловит, потому — занятие варварское.

    Взял Горький корзинку и пошел со мной собирать грибы.

    — Люблю, — говорил Горький, — грибы. Рвешь — и никому не обидно. Не живые. Не могу видеть, как рыбу жарят, а грибы ничего. Нервов у них нет…

    Идя по лесу и беседуя с Горьким, я удивлялся твердому восхищению Алексея Максимовича собой.

    Оно выражалось в оглядке после каждого слова и улыбке как бы в самом себе. Улыбка для себя. И в то же время во всем, что говорил Горький, был намек на какого-то врага, все казалось, что он сердится на кого-то.

    Досадно было мне видеть такую странную черту в столь талантливом человеке.

    И я вдруг вспомнил Антона Павловича Чехова — я был у него в Аутке, в Крыму, незадолго до его смерти.

    — Горький, — сказал мне тогда А.П., — имеет капризное свойство, которым обладают многие студенты, юноши, — совершенно не считать за людей — людей, одетых в крахмальный воротничок и галстух.

    Это замечание было характерно и верно.

    *  *  *

    — А сложна, — сказал я Алексею Максимовичу, — совесть человеческая.

    — А черт его знает, есть у него совесть или нет. Он же прячется. Не узнаешь, он одно кажет, а сам другой…

    — Караул! — закричал кто-то на опушке леса у реки.

    Горький остановился, как-то вытянулся и тревожно посмотрел в ту сторону.

    — Это свои, — сказал я ему. — По-настоящему «караул» не так кричат.

    Грибов мы набрали порядочно, и Горький ножичком чистил корешки, ровно укладывая гриб к грибу.

    — Вот люблю я грибы собирать, — снова сказал он, — и птиц еще люблю, певчих. Хорошо поют с весны, а теперь — нет, к осени дело. Листочки желтеют…

    — Эх, отчего я не татарин! — вдруг сказал Горький.

    — А зачем татарин? — удивился я.

    — Люблю татар. Халат, тюбетейка, буза, жена послушная. Чего еще! Мало одной жены — бери другую. Хорошо!..

    *  *  *

    А вечером вышел спор.

    Горький говорил, что если б он был царь, то запретил бы есть рыбу, гусей, дичь. Вообще — многое запретил бы…

    Не слыхал я всего, о чем спорили, — бегал на кухню приготовлять ужин: там варили уху, жарили рыбу, цыплят, гуся.

    Артист что-то говорил, что, будь он царем, у него все бы знали иностранные языки. Но говорить — не смей, говори только по-русски и знай русский язык. Он всех богаче. Всякую штуку объяснить можно только по-русски.

    — И ты бы у меня не такой бы веселый был! — строго сказал мне артист, когда я вошел в комнату.

    Долго спорили гости. Серов лежал на тахте, в стороне, и слушал.

    Когда подали ужин, гости сели за стол и забыли, что жареную рыбу есть нельзя, — жестоко, а ели всё — и рыбу, и грибы, и цыплят, и гуся.

    И как-то повеселели.

    Серов, всегда мало говоривший, вдруг сказал:

    — Алексей Максимович, вот когда бы вы были царем, то при вас все-таки с неделю кое-как прожить было бы можно, а вот когда бы вы маэстро — то минуту б не продышать…

    — Да, шибко строги, — сказал Василий Княжев, мой слуга, приятель-рыболов, и пошел к дверям.

    — Куда ты? — крикнули мы.

    — Да вот пойду, сеть на ночь поставлю. Завтра к утру раки попадут. Господин артист раков любит.

    — И я пойду, и я пойду, — закричали гости и стали поспешно вставать из-за стола.

    *  *  *

    Начало сентября. Ночное небо все в звездах. Тишина. Река темная, тихая.

    В деревне, на горе, горел один огонек в избе. В нем был приют, надежда и покой.

    — Бедное селение, — сказал Горький, — огонек горит, а давно бы, если б не было эксплуататоров, был бы здесь каменный дом у каждого.

    — Ну и тощища… — сказал Серов.

    — Может, и не скучали бы, — сказал Василий Княжев, залезая в воду ставить сеть, — ну, раков, уж верно, не было бы…

    *  *  *

    Все прошло, улетело. Уж нет гостей моих. А калейдоскоп поворачивается, и сменяются картины жизни. Картины не новые, порой страшные и ненужные…

    ПРИМЕЧАНИЯПравить

    Калейдоскоп — Впервые: Возрождение. 1938. 8 апреля. Печатается по газетному тексту.

    Жамет, Уйган, Котоньи, Падилла, Мазини — итальянские певцы.

    «Лукреция Борджиа» — опера Г. Доницетти (1833).

    …картина «Иоанн Грозный, убивший сына» — имеется в виду картина И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван» (1885).