Детство и юность Великого князя Александра Александровича (Татищев)

Детство и юность Великого князя Александра Александровича
автор Сергей Спиридонович Татищев
Опубл.: 1904. Источник: az.lib.ru

Татищев С. С. Детство и юность Великого князя Александра Александровича: В 2 кн. / Подгот. текста С. С. Атапина, В. М. Лупановой; Вступ. ст. Н. А. Малеванова // Великий князь Александр Александрович: Сборник документов. — М.: Рос. фонд культуры: Студия «ТРИТЭ»: Рос. Архив: Рос. гос. ист. архив, 2002. — С. 5—442. — (Рос. архив).

http://feb-web.ru/feb/rosarc/vka/vka-0052.htm

- 5 -

С. С. ТАТИЩЕВПравить

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА АЛЕКСАНДРОВИЧАПравить

0x01 graphic
— 6 -

Подготовка текста

С. С. Атапина, В. М. Лупановой,

вступительная статья

Н. А. Малеванова

На шмуцтитуле использована фотография

Вел. Кн. Александра Александровича

1861 г.

- 7 -

ПРЕДИСЛОВИЕПравить

Монография «Император Александр III. Его жизнь и царствование. Том I» дипломата, публициста и историка Сергея Спиридоновича Татищева (1846—1906) была подготовлена к печати в 1904 г. К исполнению поставленной перед собой задачи истерик-биограф приступил как к совершению верноподданнического долга, в надежде увенчать этим трудом часто подвергавшееся нареканиям и сомнениям свое 40-летнее служение Престолу и Родине.

15 декабря 1864 г. питомец Александровского (Царскосельского) лицея и Парижской Сорбонны Татищев начал служение России в должности канцелярского чиновника в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел. Спустя две недели по всеподданнейшему докладу Александру II вице-канцлера А. М. Горчакова он был произведен в коллежские регистраторы, через год — в секретари российского консульства в Рагузе. «За отличие» по службе 23 ноября 1868 г. Татищев получил чин коллежского секретаря и в декабре того же года был прикомандирован к князю Николаю Черногорскому. 19 марта 1869 г. Сергей Спиридонович вступил и должность младшего секретаря российской миссии в Афинах, с 1 января 1872 г. — младшего секретаря посольства в Вене, а с 1875 г. — второго секретаря*.

По свидетельству С. Ю. Витте Татищев был блестящим дипломатом и, в сущности, правил посольством в Вене, когда послом там был Е. П. Новиков, но вел себя он не вполне соответственно своему положению, так как жил с известной опереточной певицей, на которой потом и женился; его даже обвиняли в продаже иностранных документов и этому обвинению верили как император Александр III, так и императрица**.

В оправдание свое Татищев составил обширный мемуар. По его уверению, он играл в компании с греческим посланником князем Ипсиланти, и с ним заодно занимал деньги у ростовщиков. В конце концов, Ипсиланти заплатил за него 100 000 гульденов.

- 8 -

Дипломатическая карьера Татищева после проигрыша была разбита окончательно. Лишен он был и придворного звания камер-юнкера, которым дорожил и восстановления которого так и не добился.

За 13 лет своей службы на дипломатическом поприще Татищев дослужился до надворного советника, чина VII класса по Табели о рангах, этот чин он получил незадолго до войны с Турцией — 27 января 1877 г. В годы, предшествовавшие русско-турецкой войне 1877—1878 гг., ему были пожалованы ордена и знаки отличия ряда иностранных государств: Черногорский — князя Даниила I — за независимость Черной Горы 3-й (1867) и 2-й (1869) степеней; греческий — Спасителя Кавалерского Креста (1872); австрийские — Железной короны 3-й степени (1872) и Леопольда 3-й степени (1876); французский — Почетного Легиона (1875).

Уволился Татищев 1 июля 1877 г. «по болезни», а через полтора месяца, 17 августа, определился «охотником» (добровольцем-волонтером) нижним чином в 4-й Мариупольский ландграфа Гессенского гусарский полк и уже на другой день принял участие в отражении нападения турецкой кавалерии под Пленной на аванпосты полка. За отвагу, проявленную в бою, он получил знак отличия военного ордена 4-й степени. После отражения атаки Осман-паши под начальством генерал-лейтенанта Зотова при деревнях Пелишат и Згалевицы, Татищев был произведен в унтер-офицеры. В конце августа и начале сентября 1877 г. Сергей Спиридонович принимал участие в разведке местности и обороны противника, операциях по поддержке атак румын на турецкий редут, бомбардировке и штурме Плевны в присутствии самого Императора. 19 сентября 1877 г. главнокомандующий вел. кн. Николай Николаевич (старший) направил бывшего дипломата в Плевну с письмом к Осман-паше. По поручению румынского князя Карла 9 октября Татищев подписал конвенцию о перемирии для захоронения убитых румын, штурмовавших 2-й Гривицкий редут. В 1877—1878 гг. Сергей Спиридонович был удостоен нескольких наград Румынии: Звезды Румынии, Кавалерского Креста с мечом, Железного Креста.

С 12 октября и до последнего боя за Плевну, закончившегося 28 ноября 1877 г. сдачей в плен в присутствии Императора Александра II армии Осман-паши, Татищев воевал под командованием генерал-лейтенанта М. Д. Скобелева. 30 ноября 1877 г. Сергей Спиридонович был произведен в корнеты и назначен ординарцем генерал-адъютанта Э. И. Тотлебена*.

Ввиду установившейся за корнетом-ординарцем репутации знатока французского языка, ему было поручено от имени наследника написать

- 9 -

письмо князю Карлу Румынскому. Когда блестящим слогом этого послания стали восторгаться приближенные, Татищев, присутствовавший при разговоре, похвалился своей работой, и этим «шансы придворной карьеры, какие у него были, погубил навсегда»*.

Несмотря на это происшествие, в январе 1878 г. Тотлебен отправил своего ординарца с реляцией о последних боях под Плевной в Казанлык к вел. кн. Николаю Николаевичу. Вскоре после этого донесения Татищев был пожалован орденом св. Анны 4-й степени на саблю с надписью «за храбрость».

Назначенный в апреле 1878 г. главнокомандующим действующей армии Тотлебен не расставался со своим адъютантом-дипломатом до его увольнения с мундиром по болезни 15 ноября 1878 г.

Спустя три года Сергей Спиридонович был вызван в Петербург министром внутренних дат графом Н. П. Игнатьевым и определен на службу в Министерство внутренних дел чиновником особых поручений VI класса для подготовки очерка по истории революционного движения в России. После увольнения Игнатьева при новом министре графе Д. А. Толстом Татищев прослужил недолго и по завершении очерка уволился «по прошению» 22 июля 1883 г.

Блестящий публицист, знаток современной политики, Татищев, по предложению своего кузена А. А. Половцова, известного богача и мецената, председателя Императорского русского исторического общества, подготовил для публикации в сборниках ряд исторических актов и документов, но попасть в действительные члены общества Сергей Спиридонович не смог. Император Александр III объявил его кандидатуру неприемлемой. В течение царствования Александра III правительство относилось к Татищеву подозрительно и зорко следило за ним.

«Татищев, человек весьма умный и даровитый, но слишком самовлюбленный… Из секретарей посольства в Вене он сделался теперь журнальным сотрудником», — писал в 1892 г. Половцов**. В течение 13 лет Сергей Спиридонович жил литературными заработками, регулярно публиковал политические статьи и исторические исследования в «Русском Архиве», «Историческом Вестнике», «Московских Ведомостях», «Новом Времени», «Nouvelle Revue», «Figaro», с 1889 по 1896 г. вел политические обозрения в «Русском Вестнике». Отдельными изданиями вышли его труды: Внешняя политика императора Николая I. СПб. 1888; Император Николай I и иностранные дворы. СПб. 1888; Из прошлого русской дипломатии. Исторические исследования и политические статьи. СПб. 1890; Дипломатические

- 10 -

беседы о внешней политике России. Год 1-й (1889). СПб. 1890; Alexandre 1-r et Napoléon d’aprés leur inédite. 1801—1812. Paris. 1891.

Дипломат-историк был «государственным и до мозга костей человеком власти». Сам Татищев свое кредо выразил в одной из работ так: «У истинно русских людей, какое бы положение они не занимали, у общественных деятелей как и у государственных чиновников не может быть иной цели, как польза, честь и величие Отечества. Цель тем успешнее достигается, чем дружнее и согласнее будут действовать направленные к ней совокупные духовные силы русского народа.

Неоспоримую эту истину враги и ненавистники России сознают лучше нас, всячески стараясь сеять между нами смуту и раздор, памятуя евангельские слова: Царство иже разделится — погибнет»*.

Несмотря на служебные и житейские невзгоды, Татищев «в душе хранил непоколебимую веру, что, в конце концов, счастье ему улыбнется, и звезда его воссияет».

В первые годы царствования Николая II была, наконец, по достоинству оценена роль Татищева в заключении союза с Францией, а также в признании Россией принца Фердинанда Кобургского князем Болгарии. За оказанные услуги в 1896 г. ему был пожалован орден св. Владимира 2-й степени. В том же году, 16 декабря, он получил болгарский орден св. Александра 1-й степени, а в 1898 г. — знак, присвоенный званию Officier de Instruction Publique от французского правительства. «Заключение союза с Францией отвечало личным наклонностям императора Александра III и служило предметом горячих желаний русского общества. Вызывалось это необходимостью создать противовес германскому всемогуществу в Европе и предохранить Россию от опасности нашествия австро-германцев. Поработав в этом смысле и достигнув успеха, Татищев, как и тогдашний представитель наш в Париже барон А. П. Моренгейм заслужили благодарность России и приобрели всеобщие симпатии»**.

В начале 1898 г. Сергей Спиридонович был вновь принят на государственную службу. Зная его как человека талантливого и способного, министр финансов Витте предложил Татищеву место финансового атташе (коммерческого агента) в Лондоне, которое он занимал до вступления на пост министра внутренних дел В. К. Плеве в 1903 г. Когда Плеве занял этот пост, Татищев поступил в Министерство внутренних дел членом совета Главного управления по делам печати***.

- 11 -

Финансовый атташе Татищев содействовал сближению России с Англией, но уже не столь успешно, как с Францией: «в Париже действовал он в качестве частного лица, самостоятельно, тогда как в Лондоне служебные рамки и ревность посольства связывали его по рукам»*.

На улице Кромвеля в британской столице Сергей Спиридонович окончил одну из своих капитальных работ «Род Татищевых», начатую в 1893 г. Свыше шести лет посвятил он изысканиям по истории трех ветвей сородичей, чьи судьбы были неразрывно связаны со знаменательными событиями отечественной истории.

Успешному сбору материалов для книги содействовали родственники: племянник — московский историк Ю. В. Татищев, обследовавший не только московские архивы, но и некрополи; внучатый племянник Н. Н. Тиран; историк-генеалог В. В. Руммель; архивисты и библиографы научных библиотек в обеих столицах.

Свой труд Сергей Спиридонович посвятил «бессмертной памяти первоначальника русской исторической науки Василию Никитичу Татищеву». С радостью исполненного долга он писал, что исследование его является первым опытом полной и точной генеалогии рода. Но перед самым выходом в свет столь категоричное утверждение было поколеблено. Выяснилось, что, кроме подробно изученных трех ветвей исторической фамилии, на рубеже XIX — начала XX столетий в Корчевском уезде Тверской губернии здравствовали обедневшие потомки четвертой линии рода. Происходили они от третьего сына родоначальника — Федора Меньшого, — с которым их разделяли не менее 15 поколений, не вошедших в родословное древо**.

Свои генеалогические исследования историк намерен был продолжить в дальнейшем и подготовить еще «Очерк истории рода», написать автобиографию, жизнеописание В. Н. Татищева и видного дипломата середины XIX в. Д. П. Татищева, ходатайствовавшего в 1834—1836 гг. о праве пользоваться сородичам княжеским титулом, утраченным родоначальником при переходе на службу к великому князю московскому (удовлетворить ходатайство Д. П. Татищева Герольдия Правительствующего Сената отказалась на том основании, что «потомки Василия Юрьевича, прозванного Татищевым, до нынешнего времени <титула> не употребляли, чему протекло более трех столетий и о восстановлении на оное право не просили»***.

- 12 -

В написанном в Лондоне 1 (14) января 1900 г. предисловии к книге, выход в свет которой совпадал с 500-летием существования рода Татищевых «под настоящим его родовым прозвищем», автор выражал надежду, что труд его, «отражая в себе ревностную службу 15 поколений предков Престолу и Родине, послужит залогом верности их отдаленных потомков тем же незыблемым основам русского народного мировоззрения служения верой и правдой по прародительскому завету долго, долго, пока живет Россия, во веки веков»*.

В первый день скромного празднования 500-летия рода Татищевых, многие представители которого играли видную роль в государственной и общественной жизни России, после литургии в Преображенском соборе 10 марта 1900 г. Татищев познакомил сородичей и приглашенных в Малом зале Петербургского дворянского собрания с пятивековой историей фамилии на основе проведенных им изысканий. На другой день, 11 марта, в 2 часа 30 минут во время аудиенции, данной Николаем II представителям трех ветвей рода: Юрьевской, Алексеевской и графской — Михайловской, историк представил Императору свое генеалогическое исследование и на прекрасном русском языке «с произношением чисто московским, слегка картавя, что выходило у него благозвучно», обратился с заранее подготовленной речью о заслугах предков и правомерности восстановления потомкам утраченного княжеского титула родоначальником Тать-Ищем, при переходе на службу к великому князю московскому. Монолог рюриковича в XXX колене о славных делах выдающихся членов рода император милостиво выслушал, поблагодарил за службу и поднесенную книгу, и тем все закончилось.

Не уповая больше на царские милости, собравшиеся сородичи организовали Совет учреждения взаимной помощи Татищевых обедневшим членам рода: престарелым, осиротевшим, вдовам, просуществовавший до 1918 года**.

По возвращении в Лондон Сергей Спиридонович приступил к написанию монографии «Александр II. Его жизнь и царствование», в двух томах. Основой этой книги стала биография царя-освободителя, изданная в 1897 г. Императорским Русским историческим обществом отдельным томом Русского биографического словаря.

В своем новом труде об императоре Александре II Татищев ставил перед собой цель «собрать воедино многочисленные свидетельства об отдельных моментах и эпизодах жизни и деятельности государя Александра Николаевича

- 13 -

и, дополнив их собственными изысканиями, составить точный и по возможности полный прагматический свод событий его царствования и личного в них участия или воздействия на них императора в области политики как внутренней, так и внешней».

Несмотря на использование архивных источников в своей монографии об Александре II и даже секретных документов, сам автор расценивал ее всего лишь как «первую просеку в дремучем лесу прискорбной неосведомленности русского общества относительно фактического содержания царствования, преобразовательное, просветительное, объединительное и освободительное значение которого затрагивает все стороны нашей государственной и общественной жизни и так глубоко отразилось на исторических судьбах России»*.

После выхода в свет весьма добросовестного и капитального исторического исследования, отпечатанного в типографии Суворина, второй том его был задержан Петербургским цензурным комитетом в марте 1903 г. впредь до особых распоряжений. Цензор А. М. Андрияшев обратил внимание коллег на главы, посвященные описанию истории революционного движения в России и деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова. «Развитие революционного движения, — отметил он в своем докладе, — изложено автором подробно, хотя и сжато. Избегая в большинстве случаев указаний имен деятелей крамолы и излишних подробностей их преступных замыслов, он, тем не менее, представил яркую и цельную картину противоправительственного движения в царствование Александра II»**. Привлекли же внимание цензора два листа с указаниями количества самоубийств, сошедших с ума из числа лиц осужденных по процессу 193-х, а также описание голодных бунтов в Харькове. Выслушав Андрияшева, комитет согласился с заключением цензора и со своей стороны признал, что весьма доброкачественное и даровитое произведение Татищева по важности включенных в него документов, особенно доклада Лорис-Меликова с приложением его политической программы, которая в значительной части составляла государственную тайну, разрешить в свет не может, поскольку обнародование таких актов — вне компетенции комитета. В Главном управлении по делам печати, где состоял в штате после переезда из Лондона в Петербург Сергей Спиридонович, дискуссий на этот счет не возникло, и оба тома были разрешены к продаже.

Историю императора Александра II Татищева его современники расценивали как «классическое сочинение, ознакомиться с которым каждый

- 14 -

интересующийся историей России безусловно обязан и без которого не в состоянии обойтись ни один исследователь эпохи»*.

Еще до выхода в свет этой монографии 28 января (10 февраля) 1903 г. Татищев подал докладную записку министру императорского двора В. Б. Фредериксу и копии ее направил министрам внутренних дел, финансов и председателю Общества ревнителей русского исторического просвещения в память Александра III графу С. Д. Шереметеву о намерении составить жизнеописание императора Александра III.

В своей записке он писал: «Живейшее мое желание посвятить остаток сил и дней моих начертанию жизнеописания в бозе почившего императора Александра Александровича, составляющего естественное продолжение исторического исследования моего об императоре Александре II. Если бы государю императору благоугодно было осчастливить меня, всемилостивейше доверив мне составление этого труда, то я мог бы немедленно приступить к нему на следующих основаниях: 1) предположенная книга будет озаглавлена „Император Александр III, его жизнь и царствование“; 2) она будет состоять из двух томов 8о, не менее 30 печатных листов каждый; 3) для собрания материалов составителю будут открыты правительственные архивы и книгохранилища всех ведомств; 4) 1-й том будет окончен и к печатанию его будет приступлено 1 января 1904 г., 2-й том — 1 января 1905 г.; 5) составителю будет отпущено: а) на собрание материалов и переписку по 1500 руб. и б) на вознаграждение за труд, считая по 150 руб. за печатный лист, но 4500 руб., итого 6000 руб. в год, а всего за 2 года 12 000 руб.; 6) на издание книги никакого кредита не потребуется, т. к. напечатать ее, конечно, возьмется любая частная издательская фирма; 7) книга будет написана по программе, рассмотренной и одобренной советом Общества ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III под наблюдением и руководством председателя общества графа С. Д. Шереметева»**.

Намерение Татищева «начертать жизнеописание» царя-миротворца графу Шереметеву было известно с 1898 г. Более того, получив тогда в декабре предложение об очерке в 5—6 листов, Шереметев обратился к ряду сановников почившего императора с просьбой поделиться воспоминаниями о нем с Татищевым по приезде его в Петербург из Лондона для выступления с докладом на торжественном заседании общества 26 февраля 1899 г. В свой приезд Татищев надеялся обсудить также и составленную

- 15 -

им программу очерка о жизни и царствовании Александра III. Но поездка не состоялась, и программа была выслана Шереметеву почтой. С отпечатанным экземпляром этой программы Шереметев ознакомил Николая II и получил согласие на написание очерка. На следующий год в соответствии с этой программой Татищев прочитал в Обществе доклад о первых месяцах царствования Александра III.

«Представляя в 1898 году на усмотрение совета Общества программу этого труда, — писал позже, в 1903 г. Татищев Шереметеву, — я ласкал себя надеждой, что мне можно будет заниматься в Лондоне, запасаясь только в России необходимыми материалами. При этом условии и была собрана мною глава о воцарении покойного государя, которую я имел честь читать в торжественном общем собрании 1900 года. Но скоро должен был убедиться, что дальнейшее продолжение моей работы совершенно невозможно вдали от источников и в одни только досуги между исполнением многочисленных и служебных обязанностей по званию агента министерства в Великобритании»*.

Успешный дебют в торжественном собрании Общества вдохновил Татищева, и он дал согласие подготовить и прочитать 26 февраля 1901 г. доклад или очерк о действиях Рущукского отряда в русско-турецкую войну под командованием наследника-цесаревича Александра Александровича. Но обещания своего не сдержал. Нелицеприятный разговор в связи с этим состоялся у Шереметева на аудиенции, данной ему Николаем II. В четверг, 19 апреля, как пишет по свежим впечатлениям председатель Общества в своем дневнике, утром в 9 часов он поехал в Царское Село. «Прибыл в Александровский дворец в 9Ў. Не прошло 5 минут, как вышел камердинер и сказал, что государь меня просит. Это было еще до утренней его прогулки. Государь был в кителе. Тотчас приветливо протянул руку. Я с места извинился за присылку письма (с просьбой об аудиенции — Н. М.)… Государь сказал, что получил „Старину и Новизну“ и стал говорить о Татищеве и об обещанной им главе об Александре III. Тогда я рассказал ему <как> поступил с Обществом Татищев и как не дал обещанной главы о Рущукском отряде без всяких разъяснений. Государь сказал, что эта глава для него особенно неудобна, ввиду бывшего с ним приключения (с письмом на французском языке к румынскому князю Карлу — Н. М.) и добавил, что он <Татищев> не вполне надежен и что ему пришлось зимой объявить выговор за неуместную речь на обеде в Англии вскоре после смерти Гирса, в

- 16 -

которой он пустился в подробности о царской семье, совершенно неуместные. Я повторил, что он опытен и талантлив, но ненадежен, и что мы (совет Общества — Н. М.) на него не рассчитываем»*.

Свои деловые отношения Шереметев возобновил с Татищевым лишь после всеподданнейшего доклада Фредерикса императору 12 февраля 1903 г., по которому Николай II разрешил историку составить задуманное жизнеописание отца, утвердил смету расходов, исчисленных на подготовку монографии, и дозволил пользоваться своей библиотекой, архивами министерств и различных правительственных учреждений. По другому ходатайству Татищева о порядке цензурования книги — император в соответствии с его просьбой, возложил цензуру полностью на Общество без дальнейшего цензурования со стороны Министерства императорского двора. В случае каких-либо сомнений Шереметеву предоставлялось право испрашивать указания самого императора или вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

Со своей стороны Шереметев потребовал от Татищева «твердо зарубить, что ни одна строка его об императоре Александре III не может появиться в печати без того, чтобы не прошла через совет Общества, а затем и без личного доклада председателя Общества на утверждение императору или императрице Марии Федоровне»**.

Пока решались организационные вопросы и улаживались прежние «недоразумения» с председателем Общества, Татищев провел изыскания в Собственной Е. И. В. библиотеке, в архивах Министерства императорского двора, иностранных и внутренних дел, Главного штаба и в Публичной библиотеке. По обилию обнаруженных материалов ему стало ясно, что 1-я часть жизнеописания Александра III до вступления его на престол составит том до 30 печатных листов.

За три месяца историк сделал все необходимые «извлечения и выписки» из хранящихся в собственной библиотеке Николая II дневников и отчетов воспитателей великого князя Александра Александровича и из донесений Александру II попечителя графа Перовского за 1850—1866 гг., дополнив их сведениями о рождении и воспитании, совершеннолетии и вступлении в брак цесаревича Александра из Общего архива Министерства императорского двора и о прохождении им военной службы — из архива Главного штаба.

В архиве Министерства иностранных дел Татищев получил документы о бракосочетании цесаревича, его девяти поездках за границу с 1864 по 1879 г.,

- 17 -

а в архиве Министерства внутренних дел — о деятельности наследника как председателя Комиссии для помощи пострадавшим от неурожая в 1868 г.

В Военно-исторической комиссии он ознакомился с документами по истории Рущукского отряда и командования им в Восточную войну 1877—1878 гг. цесаревичем Александром, а также с сообщенной ему генерал-адъютантом (бывшим военным министром) П. С. Ванновским частной и доверительной перепиской цесаревича с главнокомандующим действующей армией великим князем Николаем Николаевичем-старшим и с принцем А. П. Ольденбургским.

В Публичной библиотеке историк пересмотрел печатные источники, в том числе воспоминания лиц, более или менее близко стоявших к императору, и его воспитателей.

Но все выявленное и изученное, как справедливо считал Сергей Спиридонович, не исчерпывало источников жизнеописания цесаревича Александра Александровича до его воцарения. Предстояла еще большая работа по ознакомлению в 1-м кадетском корпусе с перепиской по обучению с 1853 по 1862 г. великого князя Александра Александровича военному делу; с распоряжениями цесаревича по командованию с 1869 по 1881 г. гвардией и войсками Петербургского военного округа — в архивах штабов Гвардейского корпуса и округа, с фондами высших государственных учреждений — об участии наследника с 1866 но 1881 г. в заседаниях Государственного Совета и Комитета министров; с архивами управления Добровольного флота, возникшего по мысли и под руководством цесаревича; Императорского Русского исторического общества — о деятельности цесаревича как председателя и основателя его. Полезную информацию о заботах наследника историк надеялся обнаружить в покровительствуемых им заведениях: ремесленном училище цесаревича Николая, в Московском лицее его же имени, и в домах призрения малолетних бедных и душевнобольных.

В жизнеописании Александра III его первый историк-биограф надеялся использовать также документы, письма, воспоминания, дневники, заметки, хранившиеся в частных архивах воспитателей, наставников и преподавателей цесаревича (Н. В. Зиновьева, Г. Ф. Гогеля, В. П. Титова, графа Б. А. Перовского, Я. К. Грота и др.); ближайших еще здравствующих сотрудников наследника престола (графа И. И. Воронцова-Дашкова, К. П. Победоносцева, О. Б. Рихтера); чинов его двора и адъютантов (князя В. А. Барятинского, графа А. В. Олсуфьева, протопресвитера И. Л. Янышева и др.). Таким путем Татищев надеялся собрать "малейшие подробности о деятельности того, чей «каждый след», выражаясь стихом Вяземского, «для сердца русского есть памятник священный».

- 18 -

«Мое исследование, — писал Татищев 21 июня 1903 г. Шереметеву в сопроводительной записке к составленной им новой программе „Жизнеописания Александра III“, — несомненно, получило бы высокую историческую цену, если бы просмотр его соблаговолили взять на себя члены императорской фамилии, наиболее близкие к покойному государю: великие князья Владимир, Алексей, Сергей и Павел Александровичи, Михаил Николаевич, великая княгиня Мария Александровна, принц Александр Петрович и принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургские. Безмерно счастливым счел бы я себя и почел бы за драгоценнейшее поощрение, если бы сама государыня императрица Мария Федоровна удостоила принять труд мой под свое Державное покровительство.

В заключение не могу не упомянуть о целом ряде пока еще недоступных мне источников, пользование которыми одно может придать составляемому мною жизнеописанию императора Александра III желательную полноту, а именно: о переписке его с августейшими родителями, супругой и братьями, а также о собственноручно веденном его величеством дневнике».

Подробно изложив в записке состояние доверенного ему «святого дела» Татищев просил повергнуть все возбужденные в ней вопросы на воззрение императора и императрицы Марии Федоровны. В случае одобрения он готов был приступить к составлению текста 1-й части, чтобы окончить ее не позже ближайшей годовщины рождения Александра III, 26 февраля 1904 г.* Представленная программа была утверждена только осенью 1903 г.

Тем временем историк, «напрягая все свои физические и духовные силы», дни и ночи проводил в непрерывном труде, чтобы завершить работу уже не к 26 февраля, а к 10-летней годовщине со дня кончины царя-миротворца и вступления на престол Николая II. К этой дате машинописная рукопись публикуемого I тома была представлена через Фредерикса на высочайшее воззрение.

В приложенной краткой записке от 20 октября 1904 г. Татищев, обращаясь непосредственно к императору, писал:

«Всемилостивейший государь!

Сегодня, в день исполнившегося 10-летия приснопамятной кончины в Бозе почившего императора Александра III Господь сподобил меня

- 19 -

окончить 1-й том исторического труда о жизни и царствовании Вашего незабвенного родителя, обнимающий время от рождения до провозглашения наследником, то есть 20 первых лет его жизни.

Труд этот — плод державного и всемилостивейшего покровительства Вашего императорского величества — имею счастие повергнуть в рукописи к августейшим стопам»*.

С поднесенным через барона Фредерикса историческим трудом Татищева император познакомился во время своей поездки в Польшу 26—31 октября 1904 г. для напутствия 1-й и 2-й стрелковых бригад, отправляющихся в Маньчжурию**. По свидетельству министра двора о прочитанной рукописи его величество отозвался с большой похвалой.

После того как Татищеву стало известно, что рукопись передана императору, он немедленно известил об этом Шереметева, находившегося в своих подмосковных имениях, и просил его приступить к цензурному рассмотрению труда. Перебеленный экземпляр своего труда, аналогичный поднесенному, историк готов был представить совету Общества ревнителей и его председателю и, с целью ускорения возложенного на обоих дела, предлагал в течение одного или нескольких вечеров прочитать не просмотренные, точнее, не прорецензированные Шереметевым тексты, что позволило бы обменяться мнениями о сокращениях и изменениях в тексте с тем, чтобы установить окончательную редакцию.

Но амбиция и честолюбие оказались у графа выше «польз государственных» и здравого смысла. В ответ на предложение Татищева председатель Общества в тот же день, 30 октября 1904 г., отправил три телеграммы: автору монографии, барону Фредериксу и библиотекарю императора В. В. Щеглову с «крайним изумлением», что писатель Татищев представил известный труд свой помимо него и без его ведома, как это было постановлено. Министра двора Шереметев просил доложить об этом императору.

Последнее слово в телеграфной дуэли осталось за автором монографии, вслед за которым прервались всякие сношения более чем на месяц. «Не менее Вас удивляюсь я, — ответил он графу 31 октября 1904 г., — странному притязанию руководить мною в исполнении моего долга».

Вслед за телеграммой 1 ноября потомок Рюрика в XXX колене отправил на нескольких машинописных страницах «чистосердечную отповедь» сиятельному графу.

- 20 -

«Из слов Ваших можно заключить, — писал Сергей Спиридонович своему сановному цензору, — что, по Вашему мнению, я в деле составления биографии императора Александра III поставлен к Вам в подчиненные отношения. Но кем и когда?.. Право повергать на Высочайшее воззрение литературные произведения — прирожденное право русского писателя, ограниченное лишь державной волей. За все время моей писательской деятельности я широко пользовался им и в прошлое и в нынешнее царствование не для снискания каких-либо отличий или выгод, а единственно в опровержение и обличение бесчисленных наветов и нареканий, которые в продолжение многих лет возводились на меня пред царским престолом моими несметными врагами и ненавистниками. В настоящем случае право это становилось для меня прямой обязанностью. Взысканный милостями ныне царствующего императора, получив от его величества и всемилостивейшее разрешение и щедрые средства на составление жизнеописания августейшего его родителя, я не имел возможности выразить моему государю всей глубины и силы моей всеподданнейшей признательности — иначе как предъявлением доказательства того усердия, с каким я отнесся к делу: таков смысл поднесения его величеству в рукописи 1-го тома моей книги…

Но неужели Вы забыли, что в Ваши последние приезды в Петербург я три раза обращался к Вам с просьбою уделить мне несколько минут для объяснения по нашему общему делу, но никак не мог добиться свидания с Вами. Ах, граф! Ведь эта неуловимость Ваша — самое больное место наших взаимных отношений. Лишенный возможности видеть Вас и переговорить с Вами, я мог только довести до Вашего сведения о состоявшемся поднесении».

Свое пространное послание Шереметеву Татищев заканчивал упованием, что «настоящее прискорбное недоразумение не прервет столь высоко ценимой» им духовной связи, разрыв же ее отразился бы печально на общем и одинаково дорогом для обоих деле. «Не Вы ли писали мне, — напоминал он графу, — не далее как в прошлом году: „Будем в единении духа трудиться с тем, чтобы оправдать высокое доверие государя императора и исполнить долг свой пред священной памятью почившего мудрого царя“. Этими Вашими прекрасными словами, которые — верьте мне — я усвоил всею силою моего разума и сердца, заключаю я мою чистосердечную отповедь. Все недосказанное в ней Вы найдете в посылаемом Вам отдельно рукописном экземпляре 1-го моего тома в том самом виде, в каком он представлен его величеству, и который

- 21 -

прошу Вас принять как выражение неизменности моих чувств к Вам и как залог непрерывности нашего общего дружного труда во славу незабвенного монарха и на благо России»*.

На присланный экземпляр монографии Шереметев подготовил рецензию для совета Общества, повлиявшую не только на продолжение работы, но и на творческие замыслы историка. В своей рецензии Шереметев писал:

«Прочел я только что рукопись Татищева об императоре Александре III, ту часть, которую он непосредственно представил государю. Начало было мне известно из его чтений на Фонтанке зимою 1903—1904 гг. Общее впечатление и теперь, по прочтении до конца написанного, то же: изложение хорошее, даже талантливое, поддерживающее все время интерес, местами даже захватывающий. Иногда, быть может, выражения несколько напыщенны и ходульны, особенно там, где должно бы пробуждаться чувство. Переводы с французского языка как будто не всегда точно воспроизводят мысль. Обращаясь к другой стороне, к пригодности начатого труда для печати, то для меня представляется к тому немало сомнений. Текст требует тщательной проверки как относительно точности сообщаемого, так и равно и относительно тактичности некоторых показаний. Конечно, задача нелегкая и пролагать пути по неразработанной ниве тем более трудно.

На первый взгляд меня поражает односторонность и даже скудость материалов. Лучшее и важнейшее — это письма Александра II к императрице Марии Александровне, к сожалению без ответов последней, а потому государь очерчен ярче и яснее, облик императрицы Марии Александровны бледен и неясен, местами сам автор это сознает, к тому же его сочувствие, видимо, на стороне Александра Николаевича. В деле воспитания императрица Мария Александровна является в очерке неясно сознающей, чего она желает и даже как бы антирусской, как не оценившей Н. В. Зиновьева и покровительствующей Гримму после любезностей с Кавелиным. В деле же ухода и лечения цесаревича Николая она еще туманнее, нерешительнее, загадочнее. Автор даже повторяет несправедливые слова баронессы М. Фредерикс об императрице Марии Александровне.

Личность ее слишком крупна и значение ее в деле воспитания своих детей настолько сильно, что с нею нужно особенно считаться и без нее нельзя понять и очертить облик Александра III.

- 22 -

Что в деле воспитания государь и императрица смотрели несколько различно — это явно, и эта рознь позднее пошла далее, судя по письмам Александра II, уже чувствуется будущий разлад, при всей привлекательности личности писавшего.

Неверное и тусклое освещение личности императрицы Марии Александровны почитаю главной ошибкой автора. Перебирая показания, встречаем Зиновьева, Перовского, Грота. Их показания интересны, особенно последнего всего более важны. Почему-то долго автор держится на Кавелине, которому дает высказаться вполне, но без оттенка сочувствия.

О Буслаеве, графе Строганове не слишком ли кратко? Из частных голосов всего более приводится князь В. П. Мещерский, Ф. А. Оом и баронесса Фредерикс. Нельзя не пожалеть, что автор именно этим голосам дает преобладающее место, умалчивая о других, более точных и скромных. Подробности о князе Мещерском, о дружбе его с цесаревичем Николаем вряд ли нужны в очерке об Александре III. Записки Оома крайне пристрастны и мелочны, каким и был их автор; баронесса Фредерикс красуется разве по родству с мин<истром> и<мператорского> двора. Уже если выбирать свидетельские события, то голоса гр. А. Д. Блудовой, Анны Феодоровны, Е. Ф., Д. Ф. Тютчевых имеют гораздо более значения как раз ко времени болезни и смерти цесаревича Николая.

Вообще цесаревич Николай занимает здесь слишком много места; для него, конечно, необходимо отдельное исследование, но здесь не следовало бы уходить в подробности, к тому же не всегда удобные: о помолвке его, о подробностях пребывания в Дании и т. п.

Тут положительно значительная часть должна быть сокращена, с сохранением лишь болезни и кончины, ради связи с великим князем Александром Александровичем, в рассказе автора несколько заслоненном.

Откуда известия о дружбе с Евгенией Максимилиановной, о значении ее для Александра Александровича, об увеселениях его „светских“, о танцах и даже о дирижировании им бала?

Откуда взяты слова умирающего Николая Александровича — „славный человек“?

Почти совершенно и вряд ли случайно умалчивается О. Б. Рихтер, всякий раз называемый полковником Рихтером, без показаний которого и шагу сделать нельзя при описании этой эпохи и среды, окружающей великих князей. Умалчивать о Рихтере и выдвигать Мещерского — по меньшей мере странно.

- 23 -

Чрезвычайно слабо очерчен протоиерей Рождественский и его значение не указано.

Нужно ли вообще выставлять некоторые суждения воспитателей, которые взятые отдельно могут неблагоприятно оттенить их воспитательный взгляд вообще в связи со взглядами родителей? Не преждевременно ли отдавать публике эти отрывочные сведения о людях достойных, но недостаточно полно очерченных?

Повествование местами течет плавно и даже величаво, картинно и художественно, местами же соскакивает и мельчает. Конечно, трудно судить по отрывку, без сомнения читающемуся с большим интересом. Но самый предмет требует особой осторожности, выдержанности и чистоплотности. Тут не может быть туманных намеков и тенденциозных освещений; иначе как на фотографиях, у коих фокус не исправлен, не будет общей равномерной группировки и некоторые лица покажутся в преувеличенном крупном виде, в ущерб другим, умаленным. Главнее всего чувствуются основы для биографии Александра III. Он будет непонятен без его матери, на которой и должно быть сосредоточено внимание в молодые годы будущего цесаревича. Не следует забывать, что императрица Мария Александровна совсем еще не очерчена и о ней всего менее известно в печати. Чем объяснить это замалчивание рядом с особливым превозношением Александра II? Это вопрос сложный и трудный и к нему нельзя подходить слегка.

На мой взгляд рукопись Татищева прежде всего должна быть просмотрена двумя лицами: I) великим князем Владимиром Александровичем, 2) г. Рихтером, и только после проверки их она могла бы быть представлена государю императору и императрице Марии Федоровне как материал для напечатания»*.

Считая главной ошибкой автора неверное и тусклое освещение личности императрицы Марии Александровны и недостаточное освещение ее роли в воспитании цесаревича Александра, Шереметев умолчал, что это — не вина, а беда историка-биографа. В самом начале своей работы Татищев 21 июля 1903 г. просил председателя Общества ревнителей оказать содействие в получении копий писем императрицы к Александру II или выписок из них о воспитании детей. Снова повторил свою просьбу автор монографии 13 января 1904 г., подчеркнув, что использование архивных документов «доселе ему недоступных» для жизнеописания

- 24 -

Александра III" в высшей степени желательно в видах… полноты и точности". По глубокому убеждению Татищева, «обнародование в надлежащих извлечениях таковых и им подобных писем произвело бы для памяти лиц, их писавших, не менее благоприятное и отрадное впечатление, чем многочисленные выдержки из писем государя Александра Николаевича к императрице Марии Александровне», придало бы «необычайную и ничем иным незаменимую живость, свежесть и прелесть». Обращался Татищев, и далеко не безрезультатно, к современникам, в том числе к великому князю Владимиру Александровичу, который обстоятельно знакомился с первыми главами работы и высказал по ним ряд фактических замечаний.

Опасным могло быть для дальнейшей работы неудовольствие императрицы Марии Федоровны, высказанное ею в начале ноября 1903 г. по поводу поручения Татищеву написания исторического труда. Но венценосный сын игнорировал давнюю предубежденность венценосной матери. На Георгиевском празднике (георгиевских кавалеров) в Зимнем дворце 26 ноября 1904 г. император воодушевил историка милостивым одобрением его исторического труда о жизни и царствовании императора Александра III, выразив при этом желание, чтобы он продолжал его и довел до конца. Вдохновленный Татищев писал на другой день Шереметеву:

«Во имя того дела, что возложено на обоих нас монаршим доверием, скорое и успешное совершение которого необходимо, чем когда-либо, в смутные и тревожные дни, переживаемые нашим Отечеством, убедительно прошу, Ваше сиятельство, дать мне возможность при личном свидании разъяснить Вам на словах сущность происшедшего между нами недоразумения, если доводы моего последнего письма не убедили еще окончательно»*.

В тот же день Шереметев лаконично примирительно сообщил:

«Милостивый государь Сергей Спиридонович!

На письмо Ваше отвечу: недоразумения между нами теперь никакого нет и дело страдать никоим образом не может.

Рукопись Ваша в тех руках, от которых зависит дальнейший ход дела. О печатании пока нет речи, а продолжение возложенного на Вас — естественно; а потому будем по временам продолжать наше чтение, приближаясь к более близким временам.

- 25 -

Примите уверение в совершенном моем почтении. С. Шереметев».

Окрыленный «милостивым одобрением» исторического труда монархом, Татищев в день тезоименитства Николая II, 6 декабря 1904 г. представил через министра двора соображения по продолжению и завершению исторического труда «Жизнь и царствование Александра III» не в двух, а в четырех томах. Первый том, поднесенный 20 октября, автор считал вполне законченным, второй — о государственной и военной службе цесаревича — биограф-историк надеялся завершить в начале 1905 г. Для продолжения работы над третьим и четвертым томами Татищев просил Фредерикса исходатайствовать в 1905—1906 гг. по 6 тысяч рублей, так как никакими средствами к жизни, кроме тех, которые давали ему служба и литературный труд, не располагал. По докладу Фредерикса испрошенные необходимые ассигнования повелено было отпустить из кабинетских сумм*.

Все, что успел сделать Татищев — это подготовить главу о действиях Рущукского отряда цесаревича в русско-турецкую войну 1877—1878 гг. Вследствие обилия собранного материала она разрослась в целую книгу свыше 10 печатных листов. Краткое извлечение из нее, рассчитанное на час чтения, он доложил 26 февраля 1905 г. на торжественном заседании Общества ревнителей русского исторического просвещения.

Завершить работу над вторым томом "Жизнеописания и царствования Александра III Татищеву не довелось. В связи с начавшейся первой русской революцией в марте 1905 г. историк обратился к министру двора барону Фредериксу с просьбой «о высочайшем соизволении возложить» на него составление исторического обзора социально-революционного движения в России за минувшее 10-летие с 1894 г.

Подготовить этот обзор Татищев рассчитывал за 1,5—2 месяца при условии отдаления срока представления составляемого жизнеописания Александра III и прикомандирования в его распоряжение двух чиновников Министерства внутренних дел для содействия в сборе и приведении в порядок архивных материалов, а при изложении по исследуемому вопросу событий, правительственных распоряжений и оценки их — позволения высказывать откровенно истинную правду, не скрывая неправильных действий администрации. Труд этот, предназначавшийся для прочтения императору, остался незавершенным. В октябрьские дни 1905 г. Николай II ознакомился лишь с обзором революционных событий

- 26 -

1894—1895 гг., отпечатанным в ограниченном количестве по его указанию для министров и некоторых других сановников.

Творческую и научную деятельность историка, публициста, дипломата и политика оборвала преждевременная смерть. Утомленное «передрягами последних лет, без того слабое сердце его не выдержало приступов атериосклероза». Несмотря на все усилия врачей Сергей Спиридонович скончался 7 августа 1906 г. в одном из санаториев близ Граца. Похоронен он был в местечке Тейфенбахе, где находилась вилла его жены Гермении Юрьевны, урожденной Мейергоф.

По получении в Петербурге известия о смерти Татищева начальник Главного управления по делам о печати А. В. Бельгард уведомил Министерство императорского двора о его кончине и необходимости принять срочные меры по охране творческого наследия историка как на квартире в доме 28 по Французской набережной, так и материалов, взятых им с собой для завершения II тома «Жизнеописания Александра III» и очерков по истории революционного движения и 1894—1904 гг..

В соответствии с действовавшими законами петербургскую квартиру Татищева опечатали, и только 11 сентября по постановлению столичного судьи 9-го участка все дела и бумаги, имевшие «касательство» к трудам историка, были разобраны, а взятые для работы дела были переданы в архив Министерства императорского двора. Относительно подлинных рукописей, черновиков и других авторских материалов дочь Татищева Мария Сергеевна «возбудила претензию: оставить их ей, как наследство ее отца». Но эта «претензия» вызвала категорическое возражение присутствовавшего при разборке материалов представителя Министерства императорского двора помощника начальника канцелярии, который заявил, что «возбужденный дочерью протест не может быть принят во внимание», так как все материалы «безусловно секретные, ибо относятся до работ, порученных Татищеву по высочайшему повелению, и составленные не для общего пользования, а исключительно для государя императора» и, во-вторых, даже с точки гражданского права, материалы эти должны рассматриваться как собственность Министерства двора, ибо министерство уплатило Татищеву всю назначенную сумму за весь порученный ему труд, а получило от него лишь по одному первому тому работ: «Жизнеописание Александра III» и «Очерка по истории революционного движения в России».

Оспаривавшиеся рукописи историка были переданы в архив министерства только в конце 1906 г. после того, как дочь Татищева изъявила

- 27 -

согласие от себя и по доверенности от матери. Рукописные черновые материалы по второму тому истории царствования Александра III и различные брошюры для очерка по истории революционного движения в России, взятые с собой Татищевым за границу, были изъяты генеральным консулом в Вене и уже в конце сентября 1906 г. переданы Министерству императорского двора. Из описи, представленной при них, и хранящихся ныне в РГИА дел видно, что это были подготовительные материалы для написания второго тома «Жизнеописания Александра III» с 1866 по 1881 г.

После Октябрьской революции авторизованная машинописная рукопись Татищева о детских и юношеских годах великого князя Александра Александровича была передана в марте 1918 г. в Русский музей императора Александра III, в отдел, посвященный его памяти. Вскоре же после создания Единого государственного архивного фонда (ЕГАФ) по декрету 1 июня 1918 г. о централизации архивного дат, она была возвращена в одну из секций ЕГАФ. Сохраненное и приведенное в порядок еще в 1940 г. под руководством историка-археографа А. А. Шилова творческое наследие Татищева было включено в первую и частично во вторую опись образованного родового фонда Татищевых (РГИА. Ф. 878). Все подготовительные и черновые материалы, различные выписки, писарские копии документов для монографии и авторизованная машинописная рукопись I тома «Император Александр III. Его жизнь и царствование. 1845—1894» были сформированы в 22 единицы хранения и составили особый раздел в описи фонда 878.

Несмотря на незавершенность работы и критические замечания Шереметева, многообразие использованных первоисточников, извлеченных и скопированных Татищевым с помощью прикомандированных к нему писарей из различных ведомственных и личных архивов, позже в значительной мере утраченных, делают труд историка уникальным.

Несомненное достоинство первого тома «Жизнеописания цесаревича и великого князя Александра Александровича», отмеченное еще Шереметевым: величавость, картинность и художественность повествования — привлечет внимание не только историков, но и самый широкий круг читателей, интересующихся прошлым Родины.

Не менее важно опубликование в дальнейшем собранных Татищевым и не введенных до сих пор в научный оборот документов и материалов для второго тома жизнеописания Александра III, в частности, прочитанного на заседании Общества ревнителей русского исторического

- 28 -

просвещения в память Александра III очерка об участии наследника в русско-турецкой войне 1877—1878 гг., а также документов, послуживших основанием для составления публикуемого формулярного списка наследника-цесаревича. Публикация восполнила бы значительный пробел в источниках о деятельности Александра Александровича с момента провозглашения его наследником после смерти цесаревича Николая Александровича вплоть до вступления на престол 1 марта 1881 г.

Текст публикуемых документов приведен в соответствие с современными нормами правописания. Явные описки и опечатки исправлены без оговорок. В неизменном виде сохранены авторские ссылки на источники; фамилии всех лиц, упомянутых в тексте, выписаны в именной указатель.

Публикуемые иллюстрации подобраны редакцией и В. М. Лупановой из различных дореволюционных изданий и фондов РГИА и ГАРФ.

Составители выражают благодарность В. Г. Чернухе, Р. Г. Красюкову, Е. Е. Князевой, Н. Е. Кащенко и Д. И. Соколову за помощь и полезные советы.

- 29 -

КНИГА ПЕРВАЯПравить

ДЕТСТВОПравить

1845—1859Править

- 30 —
— 31 -

ГЛАВА ПЕРВАЯПравить

1845—1852Править

IПравить

Рождение. Пророческие письма Плетнева и Жуковского. Крещение. Зачисление в ряды армии. Определение содержания. Подарки и благотворения. Назначение шефом лейб-гвардии Финского стрелкового батальона. Празднество а Гельсингфорсе. Песнь финских стрелков. Александр Александрович — покровитель Финляндского Общества поощрения художеств. Наружность ребенка. Няни-англичанки. Отношение родителей к детям. Письма Цесаревича к Цесаревне в 1845 и 1846 годах. Рождение Великого Князя Владимира Александровича. Заграничная поездка Цесаревича и Цесаревны. Письма Наследника 1847 года. Холера 1848 года. 1849 год. Рождение Великого Князя Алексея Александровича. Кончина Великой Княжны Александры Александровны. Цесаревна с детьми в Ревеле. Письма Цесаревича из похода. Жизнь детей в Ревеле. Кончина Великого Князя Михаила Павловича.

IIПравить

Наставница Скрыпицына. Дядька Хренов. Воспитатели Зиновьев и Гогель. 1850 год. Зима в Петербурге. Занятия и забавы. Весна в Царском Селе. Распределение дня. Военные упражнения. Прогулки и игры. Нрав и характер Николая и Александра Александровичей. Лето в Петергофе. Отлучки Цесаревича. Новые письма его к Цесаревне о детях. Отчеты воспитателей. Внимание Государя и Императрицы к внукам. Именины Александра Александровича. Церковный парад Кавалергардского полка. Переезд в Царское Село. День рождения Николая Александровича. Отделение его от братьев и переход от нянь к воспитателям. Посещение бывшей няни. Преподавание Закона Божия Николаю Александровичу. Обучение старших братьев верховой езде. 1851 год. Первый детский бал. Освящение памятника Императору Павлу I в Гатчине. Двадцатипятилетняя годовщина коронования Императора Николая I. Открытие С.-Петербурго-Московской железной дороги. Поездка Царской семьи в Москву. Торжественный выход в Кремле. Пребывание Августейших детей в Москве. Впечатления. Посещение Троице-Сергиевой лавры. Отзыв о Москве Императора Александра III.

IПравить

В 1845 году Император Николай I вступил в 20-е лето своего главного царствования.

После бурь и волнений внутренних и внешних, ознаменовавших первые годы правления этого Государя, Россия находилась в том состоянии «полного гордого доверия покоя», в котором оставалась до начала Крымской войны. Царская семья разрасталась и множилась. Прошло четыре года со времени вступления Наследника Престола, Цесаревича Александра Николаевича, в брак, от которого произошли уже старшая дочь Александра и сын-первенец Николай, когда Господь даровал ему второго сына.

- 32 -

26 февраля 1845 года в три часа пополудни, в С.-Петербурге, в Зимнем дворце, Цесаревна Мария Александровна благополучно разрешилась от бремени младенцем, нареченным в память благословенного дяди именем, которое носил и отец его, — Александром. О новом приращении Императорского дома возвестил России Высочайший Манифест, которым Государь Николай Павлович призывал всех верноподданных «вознести» с ним вместе «ко Всевышнему теплые молитвы о благополучном возрасте и преуспеянии новорожденного»*.

Рождение Великого Князя Александра Александровича было первым лучом света в Царской семье после двух понесенных ею незадолго до того скорбных утрат. Летом 1844 года умерла от чахотки младшая дочь Императора Николая I, Великая Княгиня Александра Николаевна, Ландграфиня Гессенская, безвременная кончина которой была тяжким ударом, можно сказать, первым семейным горем страстно любившего ее отца, а в самом начале 1845 года во цвете лет сошла в могилу после несчастных родов старшая дочь Великого Князя Михаила Павловича, Елизавета, Герцогиня Нассауская, по которой Двор носил еще траур. Появление на свет Великого Князя Александра Александровича рассеяло царившую при Дворе печаль и вызвало всеобщее ликование. На другой день в Большой церкви Зимнего дворца в присутствии Императора, Императрицы и всех членов Императорского дома отслужено торжественное благодарственное молебствие. Адъютанты Наследника повезли радостную весть, Дюгамель — в Дармштадт к отцу Цесаревны, Великому Герцогу Гессенскому, а Головин — в Москву**. По получении Манифеста в первопрестольной столице Митрополит Филарет сам прочитал его народу с амвона Успенского собора. По распоряжению Архипастыря во весь этот день с Ивана Великого и со всех сорока сороков московских в ознаменование «объявления Цесаревича» раздавался праздничный звон***.

Само по себе рождение второго сына у Наследника не являлось чем-либо чрезвычайным, непосредственно связанным с грядущими судьбами России, но по странному, необъяснимому предчувствию именно такое выдающееся историческое значение придали ему современники

- 33 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-2---.jpg
Император Николай I
— 34 -

и запечатлели в письменных свидетельствах. Так, близкий к Царской семье Плетнев* в вещих, получивших смысл пророчества словах сообщил своему другу Жуковскому о впечатлении, произведенном этим событием при Дворе и в русском обществе: «Две утраты, столь горестные для семейства Царского, теперь несколько облегчены явлением на свет сына Цесаревича. Траур снят… Новый Александр должен внести с собою в семью Наследника все радости, какие соименный ему Император некогда внес в сердце Екатерины. Нам не увидеть этого будущего, которое так таинственно и значительно. Чем некогда сделается Россия? А к ее бытию много, много судеб приобщено Провидением»**.

О рождении второго сына Цесаревич Александр Николаевич сам собственноручным письмом известил бывшего своего наставника. «Радостным сердцем, — ответил ему из Франкфурта-на-Майне Жуковский, — спешу поздравить Ваше Императорское Высочество с новым счастьем Вашим, народным и, смею прибавить, собственным моим. Итак, еще сына даровал Вам Бог. Новым залогом упрочил Он такой порядок и благоденствие будущего и для Вас, и для России. Народ смотрит теперь на Ваших двоих сыновей как на свое олицетворенное будущее, которого характер много будет зависеть от того влияния, какое Вы и Ваше время произведете на сыновей Ваших»***. Те же вдохновенные мысли и чувства выражал маститый поэт в письме к товарищу молодости, Олсуфьеву, заведовавшему Двором Цесаревича: «Благодарствую, мой милый друг, Василий Дмитриевич, за твое коротенькое, но многозначащее письмо; можешь вообразить, как эта еще неожиданная весть меня обрадовала. И малый наш Наследник не забыл сам порадовать меня несколькими строками; я получил и от него письмо с Дюгамелем; оно вдвое дороже для меня по той эпохе, в какую написано. Он крепко пускает вокруг себя свои корни; благодарен за то Богу; да сохранит Он его и его начинающееся племя. В нем будущее богатство благоденствия для России»****.

То же, что и в письмах Плетнева и Жуковского, предвидение будущего нельзя не признать в истинно пророческом стихотворении, написанном

- 35 -

по случаю крещения Великого Князя Александра Александровича известным поэтом, скрывшим свое имя под инициалами: Б. Ф.

Под сенью царственной нам дар от Неба новый

И вестник милости Правителя миров,

Ты ныне церковью усыновлен Христовой,

К надежде, к радости Отечества сынов.

О, сын наследника полсветные державы,

Младенец Александр, как много пред тобой,

Светил родных лучами славы

Осиявают путь земной!

Да будет же твой век России благодатен!

Как родом, так душой будь Николаю внук!

Да будешь ты земле и небесам приятен

И брату-первенцу — всегда по сердцу друг!

Как Невский Александр — будь Князь благочестивый,

Как новый Александр, герой позднейших лет,

Будь Александр Миролюбивый!

Смиреньем будь велик — любя небесный свет!

Благословенному достойно соименный,

Еще величия России ты прибавь,

И имя Русское во всех концах вселенной

Своею жизнию прославь!*

Крещение новорожденного Великого Князя совершилось 13 марта в Большой церкви Зимнего дворца при самой торжественной обстановке. За болезнью гофмейстерины Цесаревны, княгини Салтыковой, младенца несла на подушке статс-дама графиня Нессельроде, по сторонам ее шли, поддерживая подушку и покрывало, два знатнейших сановника Империи: генерал-фельдмаршал князь Варшавский граф Паскевич-Эриванский и статс-секретарь граф Нессельроде, возведенный в тот же день в звание государственного канцлера. Восприемниками были: Император Николай Павлович и Великий Герцог Гессенский, а восприемницами: Великая Княгиня Елена Павловна, Великая Княжна Ольга Николаевна, Великая Княгиня Мария Павловна и наследная Великая Герцогиня Гессенская. Священнодействовал

- 36 -

духовник Их Величеств протопросвитер Музовский. Государь сам поднес внука к причастию и по совершении таинства возложил на него цепь ордена Св. Андрея Первозванного. За парадным обедом, данным в день крещения в Гербовом зале Зимнего дворца для высших придворных, военных и гражданских чинов, обычные тосты: за здравие новорожденного, за восприемников, за весь Императорский дом, за духовных лиц и всех верноподданных, — сопровождались пушечною пальбою из Петропавловской крепости*.

В самый день рождения Государь назначил Великого Князя Александра Александровича шефом Астраханского карабинерного полка и зачислил его в гвардейские полки: Лейб-Гусарский, Преображенский и Павловский**.

На содержание новорожденного Высочайше повелено отпускать из Государственного казначейства сумму равную той, что была назначена его старшему брату, а именно по 50 000 рублей в год***.

По обычаю, издавна установленному в Царской Семье, счастливые родители щедро одарили лиц своего придворного штата, и подарок от них получил даже офицер, начальствовавший караулом в Зимнем дворце в достопамятный день 26 февраля. По 3000 рублей послали они в распоряжение с.-петербургского и московского генерал-губернаторов на вспомоществование беднейшим жителям обеих столиц и на выкуп из городских тюрем тех из заключенных в них за долги, которые окажутся наиболее того достойными****. Цесаревич сам известил командиров полков о зачислении в них второго его сына, поручив им объявить о том всем чинам каждого полка и выразив уверенность, что те примут это как новый знак Монаршего благоволения. Нижним чинам полков лейб-гвардии Преображенского, Павловского, Лейб-Гусарского и Астраханского карабинерного пожаловал он по 25 копеек и по чарке вина на человека, а штаб- и обер-офицерам астраханцам, которым по случаю назначения шефом полка члена Императорской фамилии были Высочайше дарованы золотые петлицы на воротник и обшлага мундира, приказал

- 37 -

сделать эти украшения на свой счет*. Вестником этих милостей послан был в Старую Руссу, где был расположен Амурский карабинерный полк, адъютант Наследника Граве.

Три месяца спустя Государь Николай Павлович назначил второго своего внука шефом лейб-гвардии Финского стрелкового батальона**. Назначение это было принято в Финляндии с восторгом не только в военных, но и во всех общественных кругах.

В первую же годовщину рождения Александра Александровича расположенный в Гельсингфорсе гвардейский Финский стрелковый батальон отпраздновал ее торжественным балом. «Здесь ничего подобного еще не бывало», — свидетельствует очевидец, профессор русской словесности и истории в Гельсингфорском университете Грот, оставивший следующее описание этого редкого военно-народного торжества в финляндской столице: «Стены были убраны деревьями, цветами, штыками, шомполами. Из шомполов составлен прекрасный вензель „А“, окруженный драприею и проч. Целая комната занята буфетом, где всякий мог требовать чего хотел, даже сверх того, чем столы были обставлены. За припасами особый нарочный ездил в Петербург. Были тосты и речи в честь Царской фамилии, равно и стихи, которые пелись на шведском языке… Один оркестр полковой стоял за оградой из ружей с орлами и из деревьев — прелестный эффект! Платят офицеры, сложившиеся от 10 до 30 рублей. Начальник, полковник Вендель, один дает 3000 рублей ассигнациями. Все или почти все были в мундирах…»

По просьбе командира батальона Грот перевел на русский язык спетую на празднике песнь финских стрелков в честь их Августейшего шефа, написанную по-шведски местным поэтом Берндсоном, для того чтобы в лагере батальон мог петь их по-русски. «До сих пор, — замечает по этому поводу Грот, — его солдаты, даже и при Государе, всегда пели по-шведски»***.

Образовавшееся в Гельсингфорсе в самый день рождения второго сына Наследника Общество поощрения художеств в Финляндии

- 38 -

просило Государя и Цесаревича об увековечении этого совпадения принятием Великим Князем Александром Александровичем звания покровителя Общества. Просьба эта была удовлетворена, и таким образом имя второго сына Наследника с первого же года его жизни было дважды связано с Финляндией отдачею под его покровительство дела возрождения национального искусства в крае*.

Новорожденный Великий Князь был здорового и крепкого сложения. Кормилицею его была крестьянка села Пулково Царскосельского уезда Екатерина Лужникова**. У маленького Саши — так звали его в Царской семье — был вздернутый кверху носик и большие круглые глаза, смотревшие упорно прямо вперед, но взгляд его был ласковый и добрый. Чертами лица малютка немного напоминал прадеда своего Императора Павла, что очень нравилось Государю Николаю Павловичу, благоговейно чтившему память отца***.

Как и старшие сестра и брат, младенец рос на попечении нянь-англичанок, которых при Дворе Наследника было три: Мария Юз, Томасина Ишервуд и Екатерина Стуттон. Надзирательницею над ними состояла С. Я. Поггенполь, вскоре, впрочем, оставившая эту должность. Из трех нянь, Юз ходила за Николаем Александровичем; первою нянею Александра Александровича была Стуттон, два года спустя перешедшая к новорожденному третьему сыну Наследника, Владимиру Александровичу, а при втором заменила ее Ишервуд, на попечении которой он и оставался до семилетнего возраста****.

Цесаревна Мария Александровна сама руководила первоначальным воспитанием своих малюток. Нежная и попечительная мать проводила в детской большую часть своего времени и входила во все мельчайшие подробности ухода за детьми. Крайне чувствителен был к их нежностям, к ласкам их и поцелуям Августейший их отец,

- 39 -

навещавший их по нескольку раз в сутки. Каждое утро няни носили их к дедушке и бабушке, «ан-папа» и «ан-мама», как лепетали маленькие внуки на своем детском языке, пожелать им доброго дня не только в Зимнем дворце, где семья Наследника жила под одною кровлею с Императором и Императрицею, но и в Царском Селе и Петергофе, двух летних резиденциях Высочайшего Двора*.

В семейной жизни Цесаревича и Цесаревны, дети занимали первое место и безусловно играли первенствующую роль. Это всего лучше видно из писем, которыми обменивались родители во время довольно частых отлучек Наследника. Письма Александра Николаевича к Марии Александровне, писаные ежедневно в форме дневника, дышат нежною любовью к ней, и в каждом из них непременно упоминается и о детях, которых Наследник называет всего чаще «своими милыми крошками» (nos chers choux)**.

Летом 1845 года, сопровождая Государя Николая Павловича в инспекционной поездке по югу России, Цесаревич в день своих имении слушал обедню в единоверческом храме в раскольничьей слободе Добрянке, близ Гомеля, и, как писал он супруге, «молился Богу за нашего маленького шестимесячного именинника, да сохранит нам его Господь!»… «То, что ты говоришь мне о нашем ангеле Лине и о Саше, — писал он ей же из Елизаветграда несколько дней спустя, — доставило большое удовольствие „старому папашке“. Как идет воспитание Никсы? Стал ли он послушнее и менее плаксив? Послезавтра ему уже минет два года. Бог да сохранит нам этого милого мальчика. Я всегда трепещу при мысли о предстоящей ему судьбе». Поздравляя Цесаревну с днем рождения старшего сына, Наследник молит Бога «да соделает Он его достойным занять со временем место, ему предназначенное». На возвратном пути в Царское Село из Орла, он выражает свою радость о первом зубе «нашего Сашки» и прибавляет: «Дай Бог, чтобы все прочие зубки прорезались у него так же счастливо. Пора и Никсе покончить с ними. Новое имя, данное мне Линою, „сладенький папашка“*** мне чрезвычайно нравится». В Москве Наследник едва сдерживает свое нетерпение поскорее вернуться к семье и тут же убеждает Цесаревну с наступлением осенних холодов беречь от них

- 40 -

детей. «Надеюсь, — пишет он, — что у них уже вставлены двойные рамы. В настоящую пору года это необходимо»*.

И в следующем, 1846 году в письмах Наследника к Цесаревне постоянно встречаются упоминания о детях. «Благодарю Бога, что все у вас идет хорошо, — читаем в письме из Москвы. — Поцелуй детей, исходящий от них самих, меня тронул. Милые крошки! Да сохранит их нам Господь! А маленький, — речь идет, очевидно, об Александре Александровиче, — который сбежал вниз, чтобы меня искать? Любопытно: узнает ли он меня?» В другом письме, из Москвы же, Наследник благодарит Цесаревну за то, что она часто говорит с детьми «о бедном их отсутствующем папа», и сообщает, что посылает им хорошенькие игрушки, выбранные для них любимым его адъютантом «Сашею Адлербергом». Мысль о детях не покидает Цесаревича и в Вене, куда он ездил осенью 1846 года за телом скончавшейся там Великой Княжны Марии Михайловны. Эрцгерцог Альбрехт, с которым он был очень дружен, представил ему свою маленькую дочь Терезу, и Цесаревич замечает по этому случаю, что Принцесса эта очень мила и резва, но что хотя она одного роста с «его Сашкой», а еще не говорит ни слова. Всего за несколько дней до возвращения в Петербург Наследник в письме из Варшавы пишет, что ему грустно не слышать вокруг себя милых голосов детей, и спрашивает: «Когда же, наконец, я буду иметь счастье услышать их снова»**.

Весною 1847 года семья Цесаревича увеличилась рождением третьего сына, Великого Князя Владимира Александровича, названного набожными родителями этим именем в память Великого Равноапостольного Просветителя Русской земли***. Вскоре после того Наследник и Цесаревна предприняли поездку за границу для посещения Гессенского двора в Дармштадте и для лечения Цесаревны водами в Киссингене. Они не имели силы расстаться с любимою дочерью и потому взяли ее с собою, а трех сыновей оставили на попечении бабушки, Императрицы Александры Федоровны, поручив надзор за ними старому воспитателю Наследника генералу Юрьевичу.

Во время заграничного путешествия при каждом случае и мать, в первый раз разлученная с детьми, и отец вспоминали о возлюбленных «крошках». В Веймаре Великая Княгиня Мария Павловна познакомила

- 41 -

Цесаревича со своим старшим внуком, сыном Наследного Великого Герцога, и, сообщая об этом супруге, Александр Николаевич заметил, что этот красивый мальчик лицом своим напомнил ему Сашу, а решительными манерами Никсу. «По мере приближения минуты возвращения, — писал он ей же в Дармштадт, уже на возвратном пути своем в Россию, — я все с большим нетерпением желаю их увидеть снова»; а из Винницы уведомил ее, что Принц Петр Георгиевич Ольденбургский ко дню рождения Никсы подарил ему маленькую лошадь, приводящую его в восторг. «Он уже ездил на ней верхом в саду и даже в комнате, — сообщал Цесаревич, — и это напоминает мне, как и я катался на моей маленькой Пашке, которую подарил мне Левашов в 1821 году, когда мне было три года»*.

Лето 1848 года Двор безвыездно провел в Царском Селе, где были приняты самые строгие меры для охраны членов Царствующего Дома от занесения свирепствовавшей в Петербурге и по всей России холеры.

Следующий, 1849 год был обилен происшествиями и радостными, и горестными для Царской семьи. На второй день года у Наследника родился четвертый сын, Великий Князь Алексей Александрович. Имя, данное ему, должно было увековечить память о рождении в Москве его державного отца. «Господь даровал мне сына, — писал по этому поводу Наследник Митрополиту Московскому Филарету, — преисполненные благоговением к московскому Первосвятителю и молитвеннику земли Русской, в обители коего я родился и у раки коего восприял я святое крещение, мы нарекли его Алексеем»**.

В начале апреля Цесаревич и Цесаревна снова расстались, впрочем ненадолго, с детьми и отправились с Государем и Императрицею в Москву для присутствования на торжестве освящения нового Кремлевского дворца. Вскоре по возвращении в Царское Село их постигло великое семейное горе.

Начиналась венгерская война, и Цесаревич уже готовился во главе вновь образованного под его начальством гвардейского пехотного корпуса выступить в поход к Западной границе, как старшая дочь его, восьмилетняя Великая Княжна Александра Александровна, предмет обожания родителей и нежной и попечительной их любви,

- 42 -

занемогла скарлатиною и после продолжительной, тяжкой болезни 16 июня скончалась на руках безутешных матери и отца. Смерть ее была тяжким ударом для Александра Николаевича и Марии Александровны. Над гробом милой сестры маленькие братья пролили свои первые слезы печали.

Страшное потрясение надломило слабое здоровье Цесаревны, не выдержавшее ни напряжения сил во время ухода за больною дочерью, ни самой ее потери. Наследник испытывал не меньшую горесть по отлетевшем своем Ангеле, как он называл любимую дочь. Как глубока и продолжительна была его скорбь, можно заключить из того, что с самой ее кончины он постоянно носил на себе ее портрет; в спальне своей над постелью свято хранил ее детские одежды и когда находился в Петербурге, до конца своей жизни, каждую пятницу — день смерти Великой Княжны Александры Александровны — отправлялся в Петропавловский собор и там молился на ее гробнице*.

Для поправления здоровья врачи предписали Цесаревне морские купанья в Ревеле. Наследник отвез ее туда с четырьмя малютками-сыновьями, а сам поехал догонять на пути командуемый им корпус, следовавший в Варшаву. Во время двухмесячной разлуки с семьею он в ежедневных письмах к Цесаревне постоянно упоминает о детях, в каждом письме шлет им нежные поцелуи и родительское благословение и в то же время не раз возвращается мыслью к только что понесенной незабвенной утрате.

В день именин Великого Князя Владимира Александровича Цесаревич писал жене из Гродны: «Поздравляю тебя снова, дорогой друг души моей, с праздником нашего милого Куксы**. Да сохранит нам Бог это дорогое дитя и да соделает его, как и его братьев, достойным того положения, которое он призван занять здесь, т. е. да станет он добрым, усердным и верным слугою своего Государя, а следовательно, и Отечества, нераздельных в моем уме. Такова молитва, которую я утром и вечером возношу за наших трех мальчиков. Их будущность часто пугает меня, в особенности будущее Никсы, так как ему на долю выпадает самая трудная роль. Но в этом, как и во всех прочих случаях жизни, нужно повторять: Да будет

- 43 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-3---.jpg
Цесаревич Александр Николаевич
— 44 -

воля Его*. Встретив под Варшавою на подходе лейб-гвардии Финский стрелковый батальон, Наследник в другом письме поручал Цесаревне передать его шефу, четырехлетнему Великому Князю Александру Александровичу, что нашел батальон, как и всегда, в самом блестящем виде, и шутливо прибавил: „Увы, я предвижу, что это известие не произведет большого впечатления на моего Мака**. О, как я хотел бы задушить поцелуями этого милого дурнушку“***.

Цесаревич был очень растроган письмом к Императору Николаю I Короля Прусского Фридриха Вильгельма IV, в котором тот выразил соболезнование свое о кончине милой его дочери. „Они, — писал Король про родителей, — понесли жестокую утрату. Я принимаю в ней самое сердечное участие. Они, вероятно, не догадываются об этом, но я все же желал бы, чтобы они это узнали. Говорят, что их дитя было ангелом кротости и любви. Они не будут искать себе утешения в бесплодных слезах отчаяния, ни в стоическом бесчувствии. Слезы их текут и высохнут, я в этом не сомневаюсь, под спасительным влиянием святой нашей веры. Они признают, что и у них была своя доля в эти годины скорби и доля великая. Да предохранит же их она от других печалей!“ Пересылая Цесаревне это прочувствованное письмо, Наследник восклицает: „Как жаль, что с таким прекрасным сердцем человек этот — помешанный, потому что нельзя иначе объяснить себе его поступков“****. В этих словах слышится отголосок строгих суждений Императора Николая Павловича и неудовольствия его на шурина за сочувствие и потворство Короля современному революционно-объединительному движению в Германии. Время, когда мятежная Венгрия силою русского оружия была, по выражению фельдмаршала князя Паскевича, повергнута к ногам Императора Николая I, являлось самою блестящею эпохою его царствования. Но озаренный славою победы Верховный охранитель и защитник монархического права в Европе был, по единогласному свидетельству современников, настроен мрачно и уныло. Его все еще удручала мысль об утрате любимой младшей дочери,

- 45 -

хотя со дня ее кончины прошло уже более пяти лет. В том же состоянии безутешной тоски по отлетевшем своем ангеле Лине находился и Наследник, и когда за богослужением раздавались слова Евангелия: „Приидите ко мне вси труждающиеся и обремененнии и Аз упокою вы“, отец и сын обменивались взглядом, полным грусти и взаимного сострадания. В безмолвии они понимали друг друга*.

Весть о том, что два младших сына, Александр и Владимир, захворали в Ревеле, крайне встревожила Цесаревича. „Ты права, — писал он супруге, — что после постигшего нас несчастия малейшее нездоровье ужасно беспокоит“**. Опять возвращается он мыслью к покойной дочери по случаю первой годовщины ее рождения. „В этот день, — напомнил Цесаревич, — Господь даровал нам величайшее счастье на земле… Я воскресил в памяти все дни рождения нашего Ангела и живее всех представляю себе тот, который мы провели в Югенгейме. Я вижу ее перед собою с ее милым личиком, играющею с другими детьми, и мое родительское воображение уже рисовало мне ее взрослою, а меня наслаждающимся ее успехами. Увы! Все это была одна мечта! Сегодня я мысленно перенесся в крепость, к гробнице нашего первородного ребенка, нашего ангела Лины. Боже! Какая перемена! Но не станем роптать! Да будет воля Твоя!“***

Со своей стороны Цесаревна в письмах своих сообщала супругу о здоровье детей, об их занятиях и развлечениях. Наследника позабавило известие, что шестилетний Николай Александрович, интересуясь ходом военных действий, о которых только и было разговору вокруг него, признал необходимым ввиду непредвиденных случайностей, укрепить Ревель и принялся вместе с малютками-братьями при помощи нескольких сапер воздвигать в саду Екатериненталя земляное укрепление, торжественно названное форт „Дебречин“, в честь венгерской крепости, при взятии которой Великий Князь Константин Николаевич получил Георгиевский крест. В Ревельском уединении маленьким Великим Князьям жилось свободнее и привольнее, чем в Царском Селе или Петергофе. Они много гуляли, резвились и бегали, дышали свежим морским воздухом, а в жаркие летние дни няни-англичанки приводили их под вековую сень лип — современниц Петра Великого. В тени их они садились в кружок на лужайке, и один из

- 46 -

сопровождавших Цесаревну придворных певчих, малоросс, обладавший прекрасным голосом, к великому их удовольствию, пел им русские и украинские народные песни*. По окончании купального сезона за Цесаревною в Ревель приехала Императрица Александра Федоровна и привезла ее с детьми обратно в Царское Село.

Печальное настроение, в котором осенью 1849 года находились в Варшаве Государь Николай Павлович и старший сын его, усугубилось еще неожиданною кончиною Великого Князя Михаила Павловича, тяжким ударом поразившею искренно оплакивавших его брата и племянника**. Цесаревич вернулся к семье своей в Царское Село лишь в первых числах сентября, незадолго до перенесения в С.-Петербургский крепостной Петропавловский собор тела усопшего дяди, которое там и предано земле. Дети Наследника были также крайне опечалены смертью своего доброго двоюродного деда, очень любившего, ласкавшего и баловавшего их, и два старших Великих Князя присутствовали при его погребении***.

II

Родителей рано начала занимать мысль об образовании и воспитании подраставших детей. Первою их воспитательницею была сама Цесаревна, но Николаю Александровичу не было еще и трех лет, а Александру Александровичу едва минул год, когда к их сестре и к ним уже была приглашена для обучения их первоначальным молитвам и грамоте наставница, вдова ярославского помещика Вера Николаевна Скрыпицына, занимавшая до того должность инспектрисы Воспитательного общества Благородных девиц****. Полтора года спустя, а именно осенью 1848 года, к трем сыновьям Цесаревича определен „в комнаты“ унтер-офицер лейб-гвардии Семеновского полка Тимофей Хренов. Назначение его было обучать их фронту, маршировке и ружейным приемам, но мало-помалу он сделался участником их детских игр и забав дома и на чистом воздухе и постоянным спутником на прогулках в Царском Селе и Петергофе. Дети скоро привязались к своему военному дядьке, несмотря на то, что старый ворчун

- 47 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-4---.jpg
Цесаревна Мария Александровна
— 48 -

нередко муштровал их и журил, но зато был предан им душою и окружал их попечительною заботливостью самой усердной няньки*.

Наконец, весною 1849 года решено было назначить к Августейшим детям воспитателя. Непременная воля Императора Николая I была, чтобы этот воспитатель был военный, и она вполне согласовалась с желанием Цесаревича. Выбор Государя и Наследника остановился на генерал-майоре Зиновьеве.

Николай Васильевич Зиновьев, родившийся в 1801 году, был старшим сыном многочисленной дворянской семьи и по наследству, полученному от дяди с материнской стороны, обладал значительным и вполне независимым личным состоянием. Получив домашнее образование, он семнадцатилетним юношей поступил на военную службу юнкером в лейб-гвардии Измайловский полк, шефом которого был тогда Великий Князь Николай Павлович, будущий Император. В рядах этого полка Зиновьев совершил турецкий поход 1828 года и под Варною отличился на глазах у самого Государя. Из батальонных командиров Измайловского полка он был взят в адъютанты к герцогу Максимилиану Лейхтенбергскому, вступившему в 1839 году в брак с Великою Княжною Мариею Николаевною, и после пяти лет службы в этой должности назначен директором Пажеского корпуса. Зиновьев был лично известен Императору Николаю Павловичу и по службе в полку, и по придворной службе. Управление им Пажеским корпусом еще более выдвинуло его вперед и снискало ему расположение и доверие как Государя, так и Наследника.

Когда Цесаревич обратился к нему с предложением быть воспитателем детей его, Зиновьев не сразу согласился. Он испросил себе несколько дней на размышление и написал Наследнику письмо, в котором откровенно изложил ему свои колебания и сомнения.

„В прошлый раз, — писал он, — я так мало был приготовлен к сделанному мне Вашим Императорским Высочеством предложению, что испытал некоторое смущение и затруднение, которые, конечно, не укрылись от Вашего взора. Они уже сказали Вашему Высочеству то, что я долгом считаю повторить здесь ныне, а именно, в какой степени я считаю себя неспособным к исполнению почетной должности, которую Вы желаете мне предоставить. Вам угодно было сказать мне, что я пользуюсь репутацией

- 49 -

человека добросовестного и честного, и я счастлив этим потому, что сознаю, что заслужил ее. Но достаточно ли этих двух качеств, на которых основана моя репутация, чтобы сделать из меня хорошего воспитателя, и могут ли добрые намерения заменить дарования? Я вынужден признаться Вашему Высочеству, что собственное мое воспитание слишком неполно для того, чтобы я дерзнул взять на себя руководство воспитанием Августейших Ваших детей. Кроме того, у меня мнительный нрав. Достаточно бывает безделицы, чтобы смутить меня и обезоружить. Прибавьте к этим недостаткам характера и воспитания довольно плохое здоровье и Ваше Высочество сами решите, могу ли я Вам быть пригоден?

Если же, однако, несмотря на все, что я Вам только что высказал, Вы останетесь при первоначальном Вашем намерении, то я готов повиноваться не из-за своекорыстных и честолюбивых побуждений, потому что я совсем не честолюбив и доволен нынешним своим положением, а во имя чувства признательности за благорасположение, которым Вы всегда меня удостаивали, и страха не исполнить воли Бога, который путями, каких я не искал и даже не мог предвидеть, привел меня к положению, в коем я ныне нахожусь, повелевает мне трудиться более, чем я, может быть, сам бы желал, и часто прибегает к орудию недостойному для совершения великих дел“.

Ознакомясь с содержанием письма Зиновьева к Наследнику, Император Николай I сказал ему: „Я этих возражений ожидал от тебя. Они меня еще более убедили, что я не ошибся, указав на тебя как на вполне достойного того высокого призвания, к которому мы избрали тебя“. Ту же мысль выразил и Великий Князь Михаил Павлович, сказав Зиновьеву: „Если что могло увеличить мое уважение к Вам, то это сделало Ваше письмо“.

Разумеется, возражения Зиновьева были уважены, и в день рождения Наследника 17 апреля он был назначен состоять при Великих Князьях Николае, Александре и Владимире Александровичах, исполняя, таким образом, обязанности воспитателя, не нося этого звания*.

Зиновьеву было 47 лет, когда он вступил на эту должность. Он уже несколько лет был женат на Юлии Николаевне Батюшковой, но детей не имел.

- 50 -

Воспитатель малюток Великих Князей сам был воспитан в старых русских дворянских преданиях: вере в Бога, преданности к Престолу и любви к Родине. Главную свою задачу полагал он в том, чтобы эти же убеждения вселить и утвердить в царственных своих питомцах и при этом приучить их к военному делу, внушив охоту к нему, как к непременной принадлежности их сана. Умственному их развитию и образованию он придавал второстепенное значение, полагая, что, когда настанет для того время, оно должно быть ведено способами и по тем же учебным программам, что были приняты в военно-учебных заведениях. Но с первых же дней ему пришлось поработать над внешнею выправкою детей, росших до тех пор без всякого надзора за их манерами и поведением и не знавших в этом отношении никаких стеснений.

Так, однажды, на прогулке с воспитателем Великие Князья, встретив какого-то очень толстого человека, закричали ему: „Вот медведь! Здравствуй медведь!“. Толстяк поклонился. Зиновьев заметил детям неуместность и непристойность такой шутки и получил в ответ на свое внушение:

— Это портной наших кучеров. Он не сердится за это. Его все так называют.

— Мне до других нет дела, — возразил генерал. — Я не всех воспитываю. Моя обязанность воспитывать одних вас.

— А папа Вы учите или он Вас? — задорно спросил старший Великий Князь.

— Ни он меня, ни я его. У него есть отец, Государь. Он ему наставник.

— А кто учит ан-папа? — не унимался пятилетний Николай Александрович.

— Его совесть и законы Божие и отечественные, — ответил воспитатель*.

Скоро, однако, между Зиновьевым и юными Великими Князьями установились самые лучшие отношения. Он привязался всею душою к милым, живым и бойким, но, в сущности, очень добрым детям, а те в свою очередь сердечно полюбили своего воспитателя за доброту, ласковость и строгую справедливость, которые он проявлял в обращении с ними. Постепенно исчезла в них всякая строптивость, и они вполне подчинились нравственному авторитету Зиновьева**.

- 51 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-5---.jpg
Н. В. Зиновьев
— 52 -

Летом 1849 года генерал Зиновьев сопровождал Цесаревну и ее детей на морские купанья в Ревель, а по возвращении оттуда ему, по должности воспитателя, придан был помощник в лице полковника Гогеля.

Григорий Федорович Гогель был человеком совершенно иного склада и закала, чем Зиновьев. Сын незнатных и небогатых родителей, он воспитывался в Пажеском корпусе, из которого вышел в офицеры в лейб-гвардии Волынский полк. Гогель участвовал в походе против польских мятежников 1830—1831 годов, но за дуэль с товарищем, высидев на гауптвахте в крепости три месяца, был переведен тем же чином в армию. Вскоре, однако, его как отличного фронтового офицера возвратили в гвардию, и в 1843 году он был назначен помощником директора Института Корпуса путей сообщения. В этой должности Гогель своим знанием службы, точностью и распорядительностью обратил на себя особое внимание главного начальника Военно-учебных заведений Великого Князя Михаила Павловича, который аттестовал его как примерного военного педагога.

То, что было в нем сурового и даже отчасти грубоватого, смягчалось и искупалось в Гогеле неусыпною заботливостью о вверенных его попечению Великих Князьях, за которыми он ходил как дядька, смотрел за их гардеробом и туалетом и готовил к смотрам и парадам, исподволь приучая их к требованиям строгой военной дисциплины. Он также отличался способностью мастерски устраивать детские их забавы и увеселения. При назначении Гогеля помощником воспитателя ему шел 42-й год. Он был женат на Софье Михайловне Степовой*.

Назначение генерала Зиновьева и полковника Гогеля к трем сыновьям Наследника предопределяло направление их воспитания, которое должно было носить преимущественно военный характер, как и то, что получил сам Цесаревич Александр Николаевич. Этого одинаково желали и требовали Император Николай I и Наследник.

В Зимнем дворце все сыновья Цесаревича жили вместе на так называемой детской половине; старших трех утром мыли и одевали няни-англичанки, и они же вечером укладывали их в постель. Но во весь день все трое, не исключая и трехлетнего Владимира Александровича, поступали под надзор военных воспитателей или, как

- 53 -

называли их при Дворе, „гувернеров“. С нового, 1850 года два часа в день Великие Князья — Николай и Александр — занимались со Скрыпицыной, оба вместе. Вместе же обучались они ежедневно фронту, маршировке и ружейным приемам у Хренова и по два раза в неделю брали уроки гимнастики и танцевания. Преподавателем первой был приглашен к ним учитель гимнастики и плавания в Горном институте Август Линден; танцам учил танцовщик Огюст*.

Остальные часы дня дети проводили в прогулках с воспитателями, пешком или в экипаже, и в играх между собою. Любимою их забавою были оловянные солдатики всех родов оружия, которых они расставляли по столу в бессчетном числе и в разнообразнейших построениях. Занимались они также раскрашиванием картинок, складыванием географических карт, позолотою деревянных вещиц сусальным золотом. Развлечения последнего рода занимали преимущественно Александра и Владимира Александровичей в то время, когда старшему брату Скрыпицына и Гогель попеременно читали рассказы из Священной или Русской истории и „Путешествие вокруг света“ Дюмон-Дюрвиля в русском переводе.

Каждое утро дети ходили здороваться с родителями, с Императрицею и с Государем. Отец и мать часто навещали их во время их уроков или игр. Вечером они ежедневно проводили по меньшей мере один час у Цесаревны в собственных ее покоях.

Великие Князья в точности исполняли религиозные свои обязанности. Накануне воскресений, царских дней и больших праздников их водили ко всенощной, а в воскресные и праздничные дни они слушали обедню в Малой церкви Зимнего дворца в присутствии Государя, Императрицы и Августейших родителей. В те же дни приглашалось к ним после обеда несколько сверстников, сыновей лиц наиболее близких к Царской семье или высших государственных сановников, которые оставались с ними играть до вечера в обширных залах дворца. В этих оживленных и всегда довольно шумных играх, к неизреченной радости детей, порою принимал деятельное участие сам Император Николай, одушевлявший все маленькое общество и словом, и заразительным примером своей веселости. Дети были вне себя от восторга, в высшей степени польщены и очарованы

- 54 -

ласковым обращением с ними Государя, и все разделяли чувства беззаветного обожания, которые питали к нему нежно им любимые внуки.

Весною 1850 года Двор, по обыкновению, переехал на жительство в Царское Село*.

Во все продолжение своего царствования Император Николай I сам занимал с Императрицей Александровский дворец, а старый Царскосельский — служил жилищем Наследнику и семье его.

Величественный чертог Екатерины с историческою колоннадою, окружающей его обширный вековой парк, этот, по выражению Пушкина, „полнощный Элизиум“, полный воспоминаний Великой Монархини, с его романтическим озером и островами, с тенистыми аллеями и таинственными боскетами, с рассеянными там и сям искусственными руинами, беседками, киосками, павильонами и разнообразными памятниками — все это гармоническое сочетание природных красот с произведениями искусства действовало обаятельно на ум и живое воображение юных Царевичей, пленяло и восхищало их. Любы и милы были им отведенные каждому из них вблизи дворца садики и огороды, где они сами усердно насаждали цветы и овощи; сетка с лестницами, канатами и высокими мачтами, устроенная для их гимнастических упражнений и игр; игрушечная крепость, которую они попеременно то брали штурмом, то обороняли; зверинец со старым их любимцем слоном, которого они никогда не забывали навестить, поласкать и покормить. Но любимым их местом в парке был так называемый Детский остров с собственноручно выстроенным в юношеские годы их отцом и его товарищами по воспитанию домиком, в котором вся мебель была сделана ими же и посреди которого возвышался бюст наставника Цесаревича Жуковского. Весь день проводили они в Царском на свежем воздухе, даже завтракали возле сетки и обедали на дворцовой колоннаде, и так полюбили Царское Село, что не могли терпеливо дождаться переезда туда, а покидали его всегда с чувством глубочайшей грусти и огорчения.

Но и в Царском, как и в Петербурге, день их был строго согласован с расписанием, составленным воспитателями и утвержденным Цесаревною**.

- 55 -

Дети вставали в 7 часов и, помолясь Богу, тотчас шли здороваться к отцу; потом бегали и резвились в парке, где, встречая Государя, совершавшего свою обычную утреннюю прогулку, чинно становились перед ним во фронт и снимали фуражки, за что каждый получал по звонкому поцелую от дедушки. В 9 часов пробуждалась Цесаревна, и малютки бежали к ней пожелать ей доброго утра. После того начиналось обучение Хреновым двух старших Великих Князей маршировке и ружейным приемам, происходившее ежедневно и продолжавшееся немного более часу. Следовал завтрак. Во всю эту часть дня дети находились под надзором воспитателя Гогеля.

В 11 часов Цесаревна обыкновенно сама отводила их в Александровский дворец здороваться с Императрицей, от которой они в сопровождении и под наблюдением Зиновьева, являвшегося на смену Гогелю, шли учиться пальбе из орудий или заниматься гимнастикой на сетке. Обучение артиллерийским приемам происходило два дня в неделю; другие два дня посвящались гимнастике, а прочие три, включая и воскресные, Великие Князья в эти часы гуляли со своим старшим воспитателем.

Ровно в полдень каждый день начинался урок у Скрыпицыной и продолжался до самого обеда, который подавали в два часа. После обеда к детям возвращался на дежурство Зиновьев, и с ним они ходили гулять либо ездили кататься по окрестностям Царского Села в шарабане, в тележке или верхом на маленьких лошадках.

В 4 часа пили чай, и после чая дважды в неделю происходил танцевальный урок и дважды же занятия со Скрыпицыной; в прочие дни — прогулки со сменявшим опять Зиновьева Гогелем, катание на лодке по озеру или игры на чистом воздухе.

В 7 часов дети отправлялись к Цесаревне и проводили у нее целый час. В Китайской комнате Мария Александровна каждый вечер сидела, окруженная детьми за чайным столом, поучала, наставляла их, хвалила или журила за их поведение, слушала их признания, разъясняла их недоумения и сомнения. Чай разливала одна из фрейлин, и тут же Цесаревич играл в вист со „своими“, как называл он адъютантов и вообще состоявших при нем лиц. Этот час, когда вся семья Наследника находилась в сборе, был самым отрадным для детей, проводивших его в живом общении с дорогими родителями в тесном, строго семейном

- 56 -

кругу. В 8 часов, приняв благословение от отца и матери, они отправлялись спать.

Военные упражнения старших Великих Князей шли довольно успешно. Кроме маршировки и обращения с ружьем Хренов показывал им, как сменять караулы и разводить часовых. По свидетельству воспитателей, Александр Александрович учился у него охотнее и старательнее, чем старший брат, и когда ему в первый раз дали в руки деревянное ружье, это доставило ему большое удовольствие. Похвала воспитателей Саше за его прилежание возбуждала неудовольствие Никсы, надувавшего губы и хмурившего брови всякий раз, когда ставили ему в пример младшего брата. Зато Николай Александрович проявлял большую способность к артиллерийскому делу и уже довольно смело стрелял из орудий, тогда как пятилетний брат его обнаруживал к тому мало охоты и предпочитал стоять поодаль с зарядною сумою. Дело в том, что гром близких выстрелов оглушал нервного ребенка, несмотря на то, что по распоряжению Зиновьева для юных артиллеристов привезены были из Петербурга орудия малого калибра и самые заряды уменьшены наполовину*.

Александр Александрович выказывал также большое старание на уроках Скрыпицыной и даже на танцклассах, по выражению Зиновьева, „с трудом выворачивая ножки“, чтобы только не отставать от брата, двумя годами старшего его.

Любимою прогулкою Великих Князей была дорога в Павловск, по которой они едва ли не ежедневно ездили кататься с воспитателями; доезжали и до Павловска, и там, на музыке, слушали славившийся в то время оркестр капельмейстера Гунгля. Еще большее удовольствие испытывали они, когда их брали кататься с собою родители или Государь в своем шарабане, которым Николай Павлович всегда правил сам.

В ненастную погоду два старших брата играли дома друг с другом в шашки, в лото или в другую игру, очень ими любимую, которая называлась „Храм Счастья“ и в которой иногда принимал с ними участие и старый их дядька Хренов. Но с несравненно большим увлечением предавались они играм под открытым небом: пуску змея, кеглям или катанию на лодках по озеру. По воскресеньям и праздникам игры эти приезжали разделять с ними их товарищи — сверстники, число которых

- 57 -

увеличивалось несколькими приглашенными кадетами помещавшегося в Царском Селе малолетнего Александровского корпуса.

Оба брата были нрава веселого, резвого и шаловливого. Старший, Никса, был несколько заносчив, а младший, Саша, довольно упрям, но это не мешало им жить очень дружно между собою и страстно любить друг друга. Любовно, хотя несколько покровительственно, относились они к младшему своему брату, Владимиру, с трехлетнего возраста ставшему участником их игр. Ссорились они редко и тотчас же мирились, совершенно забывая взаимные неудовольствия и обиды. Если случалось одному из них провиниться, то другой спешил просить нянь или воспитателей, чтобы его простили. Николаю Александровичу иногда доставалось за проявляемую им некоторую нетерпеливость или вспыльчивость; Александру Александровичу за то, что он не чинно сидел за столом, держал себя не прямо, порою капризничал и много шалил. Но наказания, которым подвергались Великие Князья, были не строги: замечание, лишение за чаем хлеба с маслом или сладкого блюда за обедом. Высшею мерою взыскания было, когда их ставили на несколько минут в угол. Впрочем, и эти наказания приходилось применять нечасто. На Александра Александровича убеждение влияло гораздо сильнее всякой кары, в особенности если обращались к его доброму сердцу или действовали на его сильно развитое с детства самолюбие. Так, однажды Цесаревна пригласила старшего сына обедать с собою, а младшему объявили, что и ему будет доставлено это удовольствие, когда он научится кушать опрятнее. В этот день пятилетний мальчик в первый раз в жизни — свидетельствует Зиновьев — ничего не пролил за обедом на салфетку и в следующие дни напрягал все усилия, чтобы держать себя за столом как следует.

Другою характерною особенностью нравственного склада Александра Александровича было врожденное ему чувство справедливости. Сказывалось оно уже с младенческих годов необыкновенно ярко при всех случаях в его суждениях и поступках. С тем, что почему-либо представлялось ему несправедливым, он никак не мог примириться. Всякая несправедливость глубоко возмущала его, и он давал выражение этому чувству с энергиею и настойчивостью, удивительными в ребенке его лет. Этим объясняются многие случаи его своенравия и непослушания няням и воспитателям, отказ исполнить те из

- 58 -

их требований, которые вызывали у него негодующее восклицание: „Ведь это несправедливо!“*

К 1 июля, дню рождения Императрицы Александры Федоровны, Двор по издавна заведенному порядку, тщательно соблюдавшемуся во все царствование Императора Николая I, переселился в Петергоф.

Там, поодаль от старого дворца, созданного гением Растрелли, с его великолепными, спускающимися к морю террасами и фонтанами и с окружающими его роскошными, но прямолинейными верхним и нижним садами, на самом берегу моря, Император Николай Павлович построил для Императрицы уютную и утопающую в зелени и цветах дачу, названную в честь ее Александриею. В саду этой дачи, вблизи от „коттеджа“, ставшего любимым местом летнего пребывания Государыни Александры Федоровны, возвышается небольшой дом, известный под названием „фермы“, в котором помещались Цесаревич, Цесаревна и их дети. В тесных комнатах фермы юным Великим Князьям жилось не так просторно и удобно, как в огромных покоях старого Екатерининского дворца в Царском, и в Александрии они постоянно вздыхали о Царскосельском парке и о милом озере с его островом и лебедями. Впрочем, они и в Петергофе продолжали вести тот же образ жизни, что и в Царском Селе, предавались тем же военным и гимнастическим упражнениям, мало учились, зато много гуляли по обширным Петергофским паркам и по окрестным рощам, куда охотно ходили искать ягод и грибов. Любимым местом их прогулок был Монплезир с его видом на море и на отдаленный Петербург. Ездили они часто в гости: в Стрельну к дяде Косте и тете Сани**, в Сергиевку к Великой Княгине Марии Николаевне, в Ораниенбаум к вдове Великого Князя Михаила Павловича, Елене Павловне, а вечером любили кататься в шарабанах с родителями, а иногда и с Их Величествами по нижнему и верхнему саду и останавливаться на музыке, которую ежедневно исполняли пред старым дворцом хоры гвардейских полков. В Александрию также съезжались к ним сверстники играть с ними по воскресеньям и праздникам с придачею кадет из разных военно-учебных заведений, стоявших лагерем в Петергофе.

- 59 -

Летом 1850 года Цесаревич Александр Николаевич отлучался дважды от своей семьи. В мае он сопровождал Государя на смотры войск в Западном Крае и в Царстве Польском, но отсутствие его продолжалось не более месяца; в августе он предпринял один продолжительную поездку на Кавказ и в Закавказье.

И в эти обе отлучки письма его к супруге постоянно упоминают о милых детях. Слава Богу, — пишет он из Бреста, — что дети все здоровы, я только желал бы узнать, что гланда Алексея уже прошла». Четыре дня спустя он оттуда же просит Цесаревну поцеловать детей и передать Саше, что его Карабинерный полк опять представился на Царском смотру в Бресте лучше всех, а Никсе, что его уланам будет смотр в Ловиче. Из Варшавы, где он получил первое письмо от старшего сына, он признается, что сердце его сжалось при виде детского почерка. «Именно здесь, в Варшаве, — вспоминает он, — я имел счастье получить в 1847 году первое письмо от нашего Ангела. Письмо это осталось с тех пор в моем портфеле, и оно теперь передо мною. Страшное время ее болезни также постоянно приходит мне на память, тем более что у меня, как ты знаешь, привычка перечитывать каждый вечер мой краткий дневник. Поцелуй милого Никсу от меня и скажи ему, что письмом своим он доставил мне большое удовольствие»*.

В именины свои и второго сына своего Цесаревич находился в Луцке, а в день рождения первенца — в Елизаветграде. В письмах к Цесаревне он не забыл поздравить и того, и другого, желая Саше, чтобы он со временем верно и усердно служил своему брату, а Никсе, чтобы тот с достоинством занимал трудное положение, к которому он предназначен**.

В конце ноября Наследник возвратился с Кавказа с грудью, украшенной Георгиевским крестом 4-й степени, который получил за храбрость в стычке с чеченцами между реками Рошнею и Валериком в Дагестане.

Во время продолжительных отсутствий Цесаревича воспитатели составляли ежедневные отчеты, в которых в подробности излагали все, относящееся до молодых Великих Князей, их образа жизни и занятий, и которые отсылали к Наследнику с фельдъегерем один раз в неделю. Отчеты эти подписывались Зиновьевым и Гогелем, каждым за часы

- 60 -

своего дежурства, и давали Александру Николаевичу возможность издали следить за всяким, так сказать, шагом возлюбленных детей*.

Отзывы воспитателей радовали его родительское сердце. Зиновьев доносил, что оба старших сына ведут себя очень хорошо, что они послушны, внимательны и учтивы с посторонними лицами, редко ссорятся между собою, учатся у В. Н. Скрыпицыной постоянно хорошо, у Хренова очень старательно. «Считаю себя счастливым, — заключал он свое донесение, — что могу довести до сведения Вашего Высочества такие утешительные новости».

Пока Цесаревич путешествовал по югу России и Закавказскому краю, Государь и Императрица усугубили внимание к внукам и свою заботливость о них. Император Николай Павлович приказал им каждый день поутру являться к нему и здороваться с ним. Чаще прежнего брал он их с собою на прогулку или для катанья. Однажды, возвращаясь с ними в шарабане, он остановил его у гауптвахты Большого Петергофского дворца и велел Николаю Александровичу распустить дворцовый караул от лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка. Шестилетний ребенок бойко скомандовал: «Слушай! На плечо! К ноге! В сошки!» Государь похвалил его, поцеловал и только заметил, что надо командовать громче.

Императрица также ласкала и баловала внуков, то вызывая их к себе, то устраивая для них праздники на Царицыном и Ольгином островах, куда приглашались и их товарищи-сверстники для совместных игр. У нее в коттедже отпразднован был Александров день, именины маленького Саши, который по этому случаю получил в подарок множество игрушек от матери, дедушки и бабушки.

До этого времени дети Наследника не принимали еще участия в придворных или военных торжествах. Но в 1850 году Государь Николай Павлович пожелал, чтобы они присутствовали на церковном параде в день полкового праздника Кавалергардского полка, шефом которого была Императрица. Парад этот, во все время его царствования, происходил на лугу пред Елагиным дворцом, куда Двор обыкновенно переселялся на

- 61 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-6---.jpg
Г. Ф. Гогель
— 62 -

5 сентября, день св. Захария и Елизаветы. По этому случаю с юных Великих Князей сняли красные русские рубашки, в которых они обыкновенно ходили, и нарядили Николая Александровича в полную парадную офицерскую форму лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, а Александра Александровича в лейб-гусарскую солдатскую шинель и фуражку. В этом виде явились они к Императрице, чтобы поздравить Августейшего шефа кавалергардов с полковым праздником, и присутствовали при богослужении и на параде.

Восьмого сентября Николаю Александровичу минуло семь лет. В этот день он был произведен в первый офицерский чин, отделен от братьев и из детской перемещен в особое помещение, отведенное ему в Царскосельском дворце, которое было освящено накануне. Тогда же прекратился уход за ним нянь, к нему был приставлен камердинер и он окончательно вверен непосредственному надзору военных воспитателей. В спальне его, возле его кровати, поставлена была кровать Гогеля. Умываться и одеваться он должен был сам, без помощи прислуги. Русскую рубашку заменила на нем гусарская куртка. С этого дня он в качестве офицера стал появляться на придворных выходах и других церемониях.

Все эти перемены, видимо, радовали маленького Никсу, который не без гордости показывал новые свои покои братьям, матери и самому Государю, пожелавшему осмотреть их в подробности. Но Саше отделение от любимого старшего брата причинило много огорчения. Впечатлительный ребенок долго и горько плакал и несколько утешился лишь тогда, когда Николай Александрович наутро, следовавшее за первою ночью, проведенною в собственных покоях, поспешил прийти на зов брата, чтобы пить с ним утренний чай.

Несколько дней спустя старая няня старшего сына Наследника, уволенная на покой, Мария Юз, посетила в Царском Селе бывшего своего питомца. И он, и оба брата встретили ее с изъявлениями живейшей радости. Николай Александрович не отходил от нее во весь вечер, и все трое, наперерыв друг перед другом, осыпали ее выражениями ласки и любви, дарили игрушками, конфектами и всякими безделушками, заставляли ее играть с ними в любимую игру «Храм Счастья», а отходя ко сну, Никса настоял, чтобы старушка присутствовала при его ночном туалете и посмотрела, как он раздевается и моется один без всякой посторонней помощи. Эти проявления глубокой привязанности Августейших детей к старой их няне Зиновьев

- 63 -

отметил в донесении своем Наследнику как отрадное явление, свидетельствующее о чувствительности и доброте их сердец*.

В годы раннего детства два старших сына Наследника учились постоянно вместе у Скрыпицыной и у Хренова, а также гимнастике и танцам. Вскоре по отделении Николая Александровича от братьев он начал брать, отдельно от них, уроки Закона Божия, который преподавал ему духовник Их Величеств протопресвитер Бажанов. Перед первым уроком было отслужено молебствие. «Николай Александрович, — доносил Зиновьев Наследнику, — с нетерпением ждал этого урока; желание понимать службу церковную было причиною его нетерпения». Уроки Баженова должны были служить приготовлением к первой исповеди Великого Князя в ближайшем Великом Посту**.

По возвращении Двора в Петербург оба брата начали учиться в манеже верховой езде, которую преподавал им берейтор Барш, под высшим руководством шталмейстера генерал-адъютанта барона Мейендорфа***.

Тысяча восемьсот пятьдесят первый год прошел для детей Наследника, как и предшествовавший. Зиму провели они в Петербурге, в Зимнем дворце, весну, лето и осень — в Царском Селе и Петергофе. Выдающимся для них происшествием был первый бал, на котором им довелось быть. То был детский бал, данный в Дворянском собрании 16 апреля в пользу школ Патриотического общества, который удостоили своим присутствием Их Величества и вся Царская Семья.

Первого августа оба старших брата приняли участие в торжестве освящения памятника Императору Павлу I в Гатчине на эспланаде пред дворцом. На происходившем по этому случаю Высочайшем смотре

- 64 -

гвардейским частям, сформированным в царствование этого Государя, Николай Александрович в мундире лейб-гвардии Павловского полка шел в замке первого взвода этого полка, а Александр Александрович в солдатской форме павловцев, в высоком остроконечном кивере и с ружьем у ноги стоял на часах у памятника.

Двадцать второго того же месяца исполнилось двадцатипятилетие со дня коронования Императора Николая I и Императрицы Александры Федоровны, и Государь приурочил к этой достопамятной годовщине открытие новой железной дороги, соединившей, по его мановению, две столицы Империи.

Празднование этого дня было обставлено большою торжественностью. В Москву отправлены отряды гвардейских полков: по одному батальону от полков лейб-гвардии Преображенского и Семеновского, 2 взвода конногвардейцев, 4 взвода кавалергардов и дивизион от лейб-гвардии Батарейной батареи Великого Князя Михаила Павловича. 19 августа в 4 часа утра Государь и Императрица выехали из Петербурга с первым поездом железной дороги и в тот же вечер в 11 часов благополучно прибыли в Москву. Их Величества сопровождали: Наследник и Цесаревна с двумя старшими своими сыновьями, Великие Князья Николай и Михаил Николаевичи, Великая Княгиня Ольга Николаевна с супругом, наследным Принцем Вюртембергским, Великая Княгиня Екатерина Михайловна с супругом, Герцогом Мекленбург-Стрелицким, брат Короля Прусского Принц Карл, наследный Великий Герцог Саксен-Веймарский с супругою, брат Цесаревны Принц Александр Гессенский и Принц Петр Георгиевич Ольденбургский. За Государем следовала многочисленная, блестящая военная и придворная свита, с двумя фельдмаршалами во главе: князем Паскевичем и князем Волконским.

Железная дорога не была новостью для юных Великих Князей, так как задолго до их рождения такая дорога уже связывала с Петербургом Царское Село, и они постоянно ездили по ней в любимую свою летнюю резиденцию. Но необычайным для них зрелищем было громадное стечение народа, толпившегося на станциях и вдоль всего пути, чтобы хотя мельком и издали взглянуть на Императорский поезд, быстро мчавшийся по стальным рельсам, а также громкие радостные клики, которыми всюду встречали и провожали его. Во время частых остановок Государь Николай Павлович внимательно осматривал наиболее замечательные части величественного сооружения. Довольный

- 65 -

всем, что он видел, Монарх был в светлом и радостном настроении и на одной из станций, обращаясь к толпе и указывая на паровоз, громко сказал: «Вот какую я нажил себе лошадку!» Потом, взяв за плечи восьмилетнего Николая Александровича, поднял его и, поставив на тумбу, прибавил: «Вот вам мой старший внук!» В ответ на Царские слова загремело «Ура!» и шапки полетели вверх*.

Те же клики радости и восторга бесчисленной народной толпы ожидали Царя и Царицу в Москве, на всем пространстве от железнодорожного вокзала до Воскресенских ворот, где, согласно древнему обычаю, Царственные путешественники остановились у Иверской часовни, чтобы помолиться пред чудотворною иконою Божией Матери. Все громче и громче раздавалось «ура!», провожавшее их через Красную площадь и Спасские ворота в Кремль до обновленного дворца.

На другой день состоялся торжественный выход Их Величества чрез Красное крыльцо в Успенский собор, при входе в который Митрополит Филарет приветствовал Императора глубоко прочувствованным, красноречивым словом:

«Сретая Тебя, притекающего к святыне сего храма, ныне особенно проникнутые мыслью, что в нем приял Ты Царский прародительский венец и священное помазание, мы можем только благоговеть, а не изъяснять воспоминания и чувствования, которыми теперь воспламеняются верные Тебе сердца. Веруем, что немощь нашу восполняют сильные Богом, древние священноначальники сего храма: Петр, Алексей, Иона и Филипп, и слышимо Твоему духу, духовно приветствуют Тебя словом благодати: Благословен грядый во имя Господне».

В соборе Государь и его спутники отслушали благодарственный молебен с коленопреклонением и многолетием и чрез Красное крыльцо возвратились во дворец.

До первой поездки в Москву Августейшие дети Наследника Русского Престола проводили жизнь в тесном и замкнутом кругу своей семьи, воспитателей своих и наставников, вдали от всяких торжеств, а если и случалось им присутствовать на таковых в качестве зрителей, то это были исключительно военные церемонии или придворные выходы, балы и приемы, на которые они смотрели с хор парадных

- 66 -

зал Зимнего дворца. Зрелище, представившееся им в этот день в Кремле, было для них воистину невиданным и неслыханным. Величественное шествие Царя и Царицы, окруженных членами Царской Семьи, среди которых и маленькие внуки занимали свое место; умилительная речь Московского Первосвятителя, торжественное богослужение под древними сводами первопрестольного храма Русской земли; гул колоколов, сливающийся с пушечною пальбою, но заглушаемый восторженными ликованиями несметной толпы при двукратном появлении Венценосной четы в дверях дворца и собора, одушевление, умиление, слезы, неподдельный восторг народа, достигающие апогея в ту психологическую минуту, когда Император и Императрица, остановясь на высшей ступени Красного крыльца, милостивым поклоном отвечают на выражения народной любви; все это могучее и живое проявление таинственной и неразрывной духовной связи Самодержавного Русского Царя с его народом не могло не произвести на юные умы Николая и Александра Александровичей глубокого и неизгладимого впечатления. Расширялся и светлел их умственный кругозор, и в детских их сердцах зазвенели им самим дотоле неведомые струны.

Царская Семья провела в Москве целых три недели, в продолжение которых молодые Великие Князья могли вдоволь насладиться своеобразною прелестью древней столицы с ее златоглавым Кремлем, древностями, святынями, с чудным видом с дворцовой террасы за Москву-реку, со всем ее чисто русским народным складом и особенностями. 2 сентября набожная мать сама отвезла двух старших сыновей в Троице-Сергиеву лавру. Августейшие богомольцы прибыли туда ко всенощной и на другой день отстояли обедню в Троицком соборе у мощей Преподобного Сергия. Приложившись к ним, и мать, и дети долго и усердно молились пред ракою великого русского Подвижника. Великие Князья, посетив Гефсиманский скит, прямо возвратились в Москву, а Цесаревна из Лавры направилась в Ростов, чтобы поклониться мощам высокочтимого ею св. Дмитрия Ростовского*.

Не подлежит сомнению, что с этого первого посещения Белокаменной глубоко запала в чуткие и отзывчивые души обоих Великих Князей и там пустила крепкие корни любовь ко всему родному, к

- 67 -

русской старине и народности, о которых они до тех пор не имели ясного представления и которые впервые поразили их в Москве как некое откровение. Никто выразительнее не определял впоследствии выдающегося значения Первопрестольной столицы в исторической жизни русского государства и народа, как Государь Александр Александрович в словах, которые неоднократно повторял он в зрелых своих летах: «Москва — храм России, а Кремль — ее алтарь»*.

- 68 -

ГЛАВА ВТОРАЯ
1852—1856
Править

IПравить

1852 год. Производство Александра Александровича в первый офицерский чин и его переход от няни к воспитателям. Французский учитель Куриар. Занятия зимою в Петербурге. Морские купания в Гапсале. Преподаватель русского языка Классовский и учитель гимнастики Дероп. Сюрприз детей к именинам Цесаревны. Поездка Цесаревича и Цесаревны за границу. Великие Князья в Петергофе и Царском Селе. Попечение о них Государя и Императрицы. Именины Александра Александровича и день рождения Николая Александровича.

IIПравить

1853 год. Наставник Грот. Новые преподаватели. Расширение учебной программы. Занятия Грота с двумя старшими Великими Князьями. Характеристика Николая Александровича и Александра Александровича. Посещение классов Августейшими родителями, Государем и Императрицею. Первая исповедь Александра Александровича. Весна, лето и осень в Царском Селе и Петергофе. Письма детей к Цесаревичу. Рождение Великой Княжны Марии Александровны. Третий воспитатель Казнаков. Первый годичный экзамен. 1854 год. Переход от няни к воспитателям Великого Князя Владимира Александровича. Восточная война. Экзамен в конце года. Представление Грота Наследнику. 1855 год. Доклад Грота Цесаревне. Кончина Императора Николая I.

IIIПравить

Восшествие на престол Императора Александра II. Отношения двух старших Великих Князей к Гроту и отзывы его о них. Дружба двух братьев. Царская семья в Москве. Осмотр ее достопримечательностей. Посещение Троице-Сергиевой лавры. Осень в Царском Селе. Успешный годичный экзамен. Отличия Великому Князю Александру Александровичу. 1856 год. Парижский мир. Великие Князья в Гапсале. Торжественный въезд в Москву. Коронация. Награды воспитателям и преподавателям. Коронационные празднества и торжества. Вторичное посещение Троице-Сергиевой лавры. Торжественный въезд в С.-Петербург.

IПравить

Двадцать шестого февраля 1852 года Великому Князю Александру Александровичу исполнилось семь лет. В этот день и он, подобно старшему брату, произведен в чин гвардии прапорщика и корнета. Как Великий Князь он с этих пор занял свое место по старшинству среди прочих членов Императорской фамилии на придворных выходах и торжествах, а как офицер стал присутствовать в Государевой свите на военных церемониях: разводах и парадах*.

Крайне обрадовало его, что в тот же день он перешел от няни в непосредственное заведование воспитателей, переодет

- 69 -

из детской рубашки в военную куртку, а главное, снова соединен с любимым старшим братом в отведенных им отдельных от детской покоях, в которых оба они помещены в одной опочивальне. Кровати их поставлены были рядом, и тут же между ними — койка Гогеля, не отлучавшегося от них, таким образом, ни днем ни ночью.

Дети Наследника с младенческих лет кроме родного языка были хорошо знакомы с английским, на котором изъяснялись с ними их няни-англичанки. Осенью 1851 года, когда Николаю Александровичу минуло восемь лет, а Александру Александровичу шел только седьмой год, признано было нужным начать обучение их французскому языку, учителем которого приглашен уроженец французской Швейцарии, лиценциат Женевской академии по факультету протестантского богословия Куриар сначала «на предварительное испытание», но так как опыт оказался удачным, то он и был окончательно утвержден в звании преподавателя*. Зимою 1852 года оба Великих Князя продолжали свои занятия со Скрыпицыною, обучавшею их кроме русского чтения и письма священной истории и начальному счету. Остальное их учебное время по-прежнему распределялось между военными упражнениями с Хреновым и гимнастикою, танцами и верховою ездой.

Августейшие дети пользовались, вообще говоря, хорошим здоровьем и редко хворали, но проявившиеся у них признаки золотухи побудили врачей предписать им купанье в море.

В конце июня Цесаревич сам отвез морем в Гапсаль супругу и четырех сыновей и оставил их там в приготовленном для них просторном и удобном доме с большим садом, принадлежавшем графине Де-Ла-Гарди. С ними поехал в Гапсаль и старший сын Великой Княгини Марии Николаевны, герцог Николай Лейхтенбергский, сверстник Николая Александровича, очень с ним дружный. Цесаревну сопровождали две фрейлины и врач ее доктор Шольц; Великих Князей — оба их воспитателя, французский учитель Куриар и дядька Хренов; Князя Николая Максимилиановича — духовник Великой Княгини Марии Николаевны и законоучитель

- 70 -

детей ее, протоиерей Рождественский, преподаватель русского языка Классовский и учитель гимнастики Дероп*.

В Гапсале распределение дня Великих Князей было несколько иное, чем в Царском Селе и Петергофе. Вставали они в 7 часов утра и тотчас же ехали на море купаться, возвращались домой пешком и пили чай. От 8Ґ до 11 часов три для в неделю был у них урок Закона Божия, а другие три дня — французского языка, после чего они завтракали и от 11Ґ до 12Ґ два раза в неделю обучались фронту, ружью и маршировке, офицерским приемам с саблею и стрельбе в цель. Между 12Ґ и 2 часами дня брали они ежедневно уроки русского языка; в 3 часа обедали за столом Цесаревны и, поиграв и погуляв в саду, в 5 часов снова купались в море. Вечер после чая посвящали прогулке верхом или в экипажах, и заканчивался он у Цесаревны, у которой дети оставались до 9 часов, времени отхода их ко сну.

Закон Божий преподавал Великим Князьям в Гапсале протоиерей Рождественский. Куриар не только учил их французскому чтению, письму и грамматике в классах, но и вне их разговаривал с ними на этом языке, постоянно сопровождая их на прогулках. Отсутствующую Скрыпицыну временно заменил в преподавании русского языка Классовский, а гимнастические упражнения производились под руководством Деропа.

Владислав Игнатьевич Классовский, по рождению поляк, а по вероисповеданию католик, первоначальное образование получил в Полоцком, бывшем иезуитском, римско-католическом коллегиуме, из которого поступил в Московский университет, где и окончил курс со степенью кандидата. Прослужив несколько лет учителем русского языка в провинциальных и московских гимназиях, он был удален от этой должности за совершенное им, в припадке психического расстройства, покушение на самоубийство; провел потом два года за границей в качестве домашнего наставника детей графа Чернышева-Кругликова, и по возвращении в Россию получил место учителя русского языка в Пажеском корпусе, откуда и был приглашен преподавать тот же предмет детям Великой Княгини Марии Николаевны. Несмотря на свои отличные дарования, воспитанник иезуитов, католик и поляк мало был пригоден для преподавания отечественного

- 71 -

языка сыновьям Наследника*. То же можно сказать и о случайном их учителе гимнастики Деропе, французе, отличавшемся непомерною наглостью и хотя и называвшем себя «гимназиархом», но едва ли имевшем какие-либо права на этот громкий титул, а приобретший доверие Великой Княгини Марии Николаевны лишь тем, что удачно вылечил больную ногу старшего ее сына**.

Цесаревна сама проводила большую часть своего времени с детьми, присутствовала при их уроках, в рекреационные часы каталась с ними по окрестностям Гапсала, с ними же обедала за одним столом и оставалась весь вечер. На глазах у обожаемой матери самолюбивый Александр Александрович учился очень старательно и прилежно. По отметкам Классовского он уже читал и писал весьма порядочно по-русски; Рождественский также был доволен его церковным чтением на славянском языке. У Куриара он занимался отлично. За столом семилетний ребенок сидел лучше других, кушал опрятно и был скромнее братьев, что и было поставлено воспитателями на вид Николаю Александровичу и Николаю Максимилиановичу. Мало-помалу стал он отрешаться и от врожденной ему застенчивости и довольно непринужденно разговаривал за обедом с соседями своими, гостями, приглашаемыми к столу Цесаревны.

Для Великих Князей все свободное от ученья время, проводимое в обществе матери, так сказать, под крылом ее, было истинным наслаждением. Ходили они гулять с нею в городском саду, и там смотрели на плясунов и слушали песенников расположенного в Гапсале Астраханского карабинерного полка, коего Александр Александрович был шефом. Еще более нравились им прогулки с Цесаревною в экипаже за городом, когда пили чай где-нибудь в роще на лужайке, причем дети усердно хлопотали, разводили огонь, наливали в чайник воду, услуживали гостям и вообще были в полном восторге. Мария Александровна брала их с собою и на устраиваемые в честь высших гостей местным дворянством и городским обществом детские балы и крестьянские народные праздники. Одною из любимых забав детей, уже хорошо стрелявших из ружья, была также охота на воробьев и куликов.

- 72 -

Приближалось 22 июля, день Ангела Цесаревны. Оба старших Великих Князя хотя учились по-французски немного более полугода, но уже настолько преуспели в этом языке, что к радостному дню Николай Александрович и Николай Максимилианович разучили под руководством французского учителя известную сцену Триссотена и Вадиуса из «Les femmes savantes» Мольера, которой Куриар предпослал следующий небольшой пролог в стихах собственного сочинения, прочитанный Александром Александровичем:

Никса et Коля, ma bonne mère,

Ont préparé pour Vous fêter

Un dialoque de Moliére

Qu’ils voudraient bien Vous réciter.

Ecoutez!.. et si cette élude

D’un poete des temps pasés

Pouvait charmer la solitude

Ou, pour nous, Vous Vous comdamnez, —

Si ce faible essai de mon frère

Nous valait un de vos souris,

Alors la fête de la Mère

Deviendrait celle de ses fils!*

Поздравляя Августейшую именинницу, дети очень мило продекламировали выученные ими французские стихи. Цесаревна осталась очень довольна, расцеловала малюток и горячо поблагодарила Куриара за доставленное ей нежданное удовольствие.

Ко дню рождения Марии Александровны, 27 июля, прибыл в Гапсаль Наследник и в тот же день отвез всю семью свою на пароходе обратно в Петергоф.

По окончании Красносельского лагерного сбора и следовавших за ним маневров Цесаревич и Цесаревна предприняли поездку за границу, продолжавшуюся около трех месяцев**. Перед отъездом, прощаясь с детьми, они убеждали их учиться прилежно и вести себя

- 73 -

благонравно, предупредив, что им будут посылаться ежедневные отчеты об их прилежании и поведении. Увещание подействовало. В первом же донесении Зиновьев сообщил Наследнику, что в продолжение целой недели дети вели себя очень хорошо и, кроме самых маловажных, не заслужили никаких замечаний. «Николай Александрович, — писал он в другой раз, — заметно старался воздерживаться от дурного. Я приписываю это улучшение наставлениям Вашим перед отъездом. Александра Александровича можно только упрекнуть, что на фронтовом учении был два раза очень нестарателен»*.

В отсутствие родителей ближайший надзор за их детьми опять приняли на себя Император и Императрица. Каждое утро приводили их к Государыне Александре Федоровне, которая часто брала их с собою кататься, и все вечера проводили они у нее. В ее же покоях собирались по воскресеньям и праздникам юные сверстники Великих Князей, чтобы играть с ними на глазах у доброй бабушки. По вечерам дети слушали у Императрицы музыку Павловского оркестра Гунгля или чтение одною из фрейлин повестей г-жи Зонтаг. В присутствии ее брали они и танцевальные уроки и, по свидетельству Зиновьева, «никогда так не старались».

Государь Николай Павлович также виделся с внуками каждый день, часто навещал их, гулял, шутил и играл с ними. В церкви он не спускал с них глаз, внимательно следя за тем, как держат они себя во время богослужения, и сказал Зиновьеву, что стоят они за обедней очень хорошо, но что плечи держат неправильно и каблуки не вместе. Однажды он заставил Александра Александровича упражняться пред ним в оружейных приемах и остался очень доволен, найдя, что восьмилетний внук сделал большие успехи как в стойке, так и в уменье обращаться с ружьем. В другой раз он же заметил, что гусарский мундир на маленьком Саше был узок в груди, и ребенку тотчас же сшили новый.

Тридцатого августа, день именин отсутствующего Наследника и второго его сына, был отпразднован в Петергофе. Александр Александрович получил в подарок уже не игрушки, а вещи полезные и приятные: от Государя ящик с ружьем, пистолетом, прибором к ним работы тульского мастера Большакова; от Императрицы — славянское

- 74 -

Евангелие с русским переводом в бархатном переплете с бронзовыми украшениями, золотые карманные часы с маленькою цепочкою, перламутровый портмоне и четыре английские раскрашенные гравюры; от Великих Князей Николая и Михаила Николаевичей — художественно вырезанную из дерева группу, изображающую итальянских охотников. Николай Александрович подарил любимому брату охотничий арапник с костяным свистком, а старый и изломанный егерский рожок его, который он очень любил, починил и отделал заново на свой счет. Охота была уже тогда любимым развлечением детей, которых воспитатели водили стрелять бекасов на взморье у Знаменского и другую дичь в окружающих Петергоф рощах в виде награды за прилежание и хорошее поведение.

В первых числах сентября Двор переехал из Петергофа в Царское Село, где праздновал 8 сентября, день рождения Николая Александровича. От Государя и Императрицы Никса получил те же подарки, что и Саша, а тот, в свою очередь, подарил брату весь снаряд трубочиста и, подражая его примеру, на свой счет исправил старую его валторну.

В Царском Селе Великие Князья занимались снова со своею старушкою наставницею; развлекались дома игрою в оловянные солдатики или в лото; раскрашивали картинки, а с наступлением ранней зимы играли в снежки перед дворцом. Скрыпицына и Гогель по вечерам читали уже им обоим романы Загоскина «Юрий Милославский» и «Рославлев» и рассказы о Кавказской войне. Еженедельно два старших брата писали письма к родителям, а когда сами получали их от матери или отца, то приходили в такой восторг, что по нескольку раз перечитывали дорогие письма вслух и потом бежали читать их маленьким братьям.

IIПравить

По возвращении в Россию Цесаревича и Цесаревны возбужден был вопрос о дальнейшем образовании подраставших их детей. Пока оно ограничивалось уроками русскими у Скрыпицыной и французскими у Куриара, да физическими упражнениями всех родов. Настало время приступить к преподаванию Великим Князьям предметов гимназического курса и приискать способных преподавателей.

За советом обратились к ректору С.-Петербургского университета Плетневу, а тот тотчас же указал как на лицо вполне удовлетворяющее самым строгим требованиям на друга своего Грота, занявшего кафедру русской словесности и истории в Финляндском университете

- 75 -

в Гельсингфорсе. В это самое время Гроту предложено было преподавать отечественные языки и литературу в Александровском лицее, и Плетнев поспешил написать своему другу следующее письмо: «Только два слова: уж два года у меня лежало на сердце, чтобы доставить в лице твоем Государю Наследнику достойнейшего наставника для его детей, такого, каким был Жуковский для него самого. Но случая к тому никакого не открывалось. Вчера Зиновьев приехал ко мне советоваться о выборе учителя русского языка. Тут я начал толковать ему о сосредоточении учения в ведении одного лица, как бы инспектора классов, и тотчас назвал для этого тебя. Он был затруднен тем, что ты, будучи иноверец, поставлен будешь во главе всего учения. Однако, как Зиновьев очень благороден и честен, да и ко мне имеет доверенность, то сказал об этом Великому Князю. Этот позвал меня к себе. Ему моя мысль понравилась, и я не мог скрыть от него, что тебя без того вызывают в Лицей. Тогда Наследник велел мне оканчивать дело с Зиновьевым. Этот сейчас опять приехал ко мне и умолял меня согласиться, чтоб я упросил тебя для первого раза не требовать звания инспектора, а только пока взять обязанность учить русскому языку, пока Зиновьев лично не ознакомится с тобой и не примет в сердце убеждения, что безответственно может перед Россией назвать тебя инспектором ученья будущего Наследника Престола. Я понял его, уважил его мысль и согласился, прибавив: в таком случае ты не должен отклонять от себя профессорства в Лицее. На том мы и покончили пока. Приезжай же скорее сюда. Теперь дни побуждения»*.

Воспитанник Императорского Александровского лицея Яков Карлович Грот был внуком протестантского пастора, в царствование Императрицы Екатерины II переселившегося из Голштинии в Россию. Отец его состоял уже чиновником на русской государственной службе. Сам он по окончании курса в Лицее поступил на службу в Канцелярию Комитета министров под начальство управлявшего делами Комитета барона М. А. Корфа, при котором занял должность личного секретаря. Но канцелярская служба не удовлетворяла стремлениям Грота, томимого жаждой ученой деятельности, и он скоро оставил ее, приняв должность профессора университета в Гельсингфорсе. Там он скоро приобрел почетную известность своими филологическими исследованиями

- 76 -

о русском языке, педагогическими трудами и талантливыми переводами иностранных поэтов, преимущественно скандинавских; там же и женился на Наталии Петровне Семеновой*.

Получив письмо Плетнева, Грот поспешил ему ответить: «Ты можешь представить себе, какое радостное впечатление произвело на нас последнее письмо твое. Но я не в состоянии выразить тебе всю благодарность, какую мы к тебе почувствовали при этом новом доказательстве твоей истинной ко мне дружбы и доброго мнения обо мне. До глубины души были мы им тронуты и долго рассуждали о тебе и обо всем, чем я тебе обязан…» Известив друга о немедленном выезде своем в Петербург, Грот прибавил: «Я понимаю всю важность обязанностей, которые ожидают меня даже в том ограниченном виде, в каком назначает мне их Зиновьев; по твоему же плану они пугают меня. При всем том я радостно вступаю на поприще, которое так достойно трудов и всего напряжения способностей. Желаю, чтобы Зиновьев уделил мне хоть часть той доверенности, которую ты всегда ко мне имел. Причины его затруднений я уважаю, хоть они в отношении ко мне и не могут иметь применения. Я очень рад, что ты при этих переговорах имел случай довести до сведения Его Высочества о моем намерении оставить финляндскую службу. До свидания!»**

По прибытии в Петербург Грот явился к Зиновьеву, который заявил ему, что и Цесаревна находит, что в возрасте детей ее всего полезнее, чтобы большая часть преподавания была сосредоточена в руках одного лица и что поэтому предлагается ему преподавать Великим Князьям несколько предметов, а именно: русский язык, историю всеобщую и русскую, географию и немецкий язык***, с тем, что всеми этими предметами Грот будет заниматься отдельно с каждым из двух Цесаревичей.

В сознании всей важности выпадающей ему на долю задачи, столь же скромный, сколько трудолюбивый и добросовестный, Грот изъявил согласие на предложенные условия. При представлении его Наследнику, которому он давно уже был известен как канцлеру Финляндского университета, он был принят милостиво и ласково. Высказав сожаление об оставлении Гротом университета, Цесаревич сказал, что надеется, что он будет столько же полезен заведению, в

- 77 -

котором сам воспитывался, т. е. Лицею. «И мы имеем на Вас виды, — объявил он. — …Я желал бы, чтобы Вы давали моим детям уроки русского языка, истории и географии. Конечно, сначала в главных основаниях». На уверение Грота, что он будет счастлив, если принесет пользу их Высочествам, Наследник отвечал: «Поручаю Вам моих ребятишек и уверен, что Вы с совершенным успехом будете заниматься ими». Отпуская Грота, Цесаревич выразил желание, чтобы он скорее окончательно переехал в Петербург и начал свои занятия с Великими Князьями не позже января наступавшего 1853 года*. Тогда же Зиновьев представил Грота его будущим ученикам, которые были с ним очень милы и приветливы.

Одновременно с Гротом приглашен был целый ряд учителей для преподавания Великим Князьям прочих предметов, входивших в установленную воспитателями программу образования: для математики — учитель Пажеского корпуса С. П. Сухонин; для английского языка — лектор С.-Петербургского университета Шау; для чистописания — преподаватель протестантского училища св. Петра и Павла Лагузен; для рисования — академик Тихобразов; для музыки (игры на фортепиано) — брат учителя танцевания Пуаро. Бажанов продолжал преподавать Закон Божий, Куриар — французский язык; прежние учителя — гимнастику, танцы и верховую езду. Скрыпицына репетировала с Великими Князьями все уроки и помогала им готовить; за Хреновым осталось обучение ружейным приемам и маршировке. Год спустя приглашен был и учитель фехтования — директор Института Корпуса инженеров путей сообщения генерал-майор Сивербрик**.

Такое расширение учебной программы повлекло за собою и увеличение числа классных часов. Вместо семи дети должны были вставать в б часов утра. Шесть часов в день полагалось на четыре урока: четыре с половиной часа до, полтора после

- 78 -

обеда и по три часа на приготовление к ним: один час утром и два вечером.

Большая часть преподавания лежала на Гроте, читавшем кроме русского и церковнославянского языков еще историю всеобщую и русскую, географию и немецкий язык. Он давал каждому из Великих Князей три раза в неделю по два, а один раз по одному уроку; прочие учителя — по два каждый. С обоими старшими Великими Князьями преподаватели занимались отдельно.

В записках своих* Грот так изображает старшего сына Цесаревича: «Будущий Наследник обещает чрезвычайно много. Наружность у него приятная. В лице его много сходства с отцом и отчасти с дедом. Черты лица у него правильные и гармонические, глаза голубые с большой живостью, светлые волосы, коротко остриженные. Нрав Николая Александровича веселый, приветливый, кроткий и послушный. Для своих лет он уже довольно много знает, и ум его развит. Способности у него блестящие, понятливость необыкновенная, превосходное соображение и много любознательности».

Таково первое впечатление, произведенное на наставника старшим из его царственных учеников. Для Николая Александровича Грот составил краткую русскую грамматику, которую и проходил с ним, так сказать, наглядно на примерах из лучших поэтов и писателей. Одаренный блестящими способностями, позволявшими ему быстро, словно на лету, схватывать и запоминать всякую сообщаемую ему мысль или факт, Великий Князь скоро овладел законами русской речи и с течением времени выработал себе ясный, правильный и изящный письменный слог. Не так легко, однако, дались ему грамматические правила церковно-славянского языка, что объясняется особенностями его умственного склада. По свидетельству Грота, Николай Александрович всякий предмет схватывал чрезвычайно быстро, поражая учителя блеском своего ума и способностей, но приобретенные знания нетвердо удерживались в его памяти, и Гроту пришлось немало потрудиться в борьбе с этою поверхностностью природных его дарований. Прочие предметы своего преподавания проходил он с ним по запискам, которые также составлял сам. По древней истории они были составлены

- 79 -

по классическому сочинению английского историка Грота: «History of Greece»; русская история — по Карамзину и Соловьеву. При преподавании географии учитель обращал особенное внимание на математическую географию, на черчение карт и вообще на сознательное отношение ученика к явлениям окружающей природы. Всего слабее были успехи Николая Александровича в немецком языке, так как на этот предмет уделялось менее двух часов в неделю и к тому же никто из членов Царской Семьи никогда не говорил с детьми по-немецки.

Для достижения тех же целей — ясного и точного знания, со вторым своим учеником, Великим Князем Александром Александровичем, Гроту приходилось прибегать к иным способам преподавания, обусловленным как возрастом, так и умственным складом воспитанника. На первых же порах пришлось поработать над дикцией ребенка: при громком чтении в его произношении чувствовалось какое-то механическое препятствие, которое при его настойчивости и доброй воле удалось, впрочем, устранить довольно легко, и мальчик скоро начал читать бегло и отчетливо.

По свойствам своего ума и нрава Александр Александрович представлял полную противоположность старшему брату. По отзыву Грота, в нем не замечалось внешнего блеска, быстрого понимания и усвоения; зато он обладал светлым и ясным здравым смыслом, составляющим особенность русского человека, и замечательною сообразительностью, которую сам он назвал «смекалкою». Учение давалось ему, особенно на первых порах, нелегко и требовало серьезных с его стороны усилий. Но эти слабые стороны с избытком вознаграждались другими его духовными свойствами, которыми не обладал старший брат. Александр Александрович отличался в классе внимательностью, сосредоточенностью, прилежанием и усидчивостью. Он любил учиться, на уроках допытывался, что называется, до корня вопроса и всякое знание усваивал хоть и не без труда, но обстоятельно и прочно. Труднее всего давалась и ему теория языков; любимым же занятием его было чтение, преимущественно исторических рассказов и путешествий. Настольной книгой служили ему рассказы американца Парлея о Европе, Азии, Африке и Америке, производившие на его детское воображение сильное впечатление. Любимым сочинением Николая Александровича были «Рассказы детям из древнего мира» Карла Беккера. В ученическую библиотеку

- 80 -

обоих братьев вошли, сверх того, следующие книги, пользовавшиеся особым их расположением: «Детский Дон-Кихот», «Всеобщая история» Ламе-Флёри, русская — Ишимовой, книжки Фурмана, рассказы Зонтаг. С русскими писателями Грот знакомил своих учеников по изданным им специально для них, в двух-трех экземплярах, с необходимыми поправками и сокращениями, образцовым литературным произведениям. В таких изданиях прочитали Августейшие дети «Капитанскую дочку» и «Путешествие в Арзрум» Пушкина, «Божьи дети» Квитко-Основьяненко и «Последнее сражение» Фигнера*.

В преподавании своем Грот придерживался так называемого диалектического способа, то есть заставлял учеников самих додумываться до ответов и приобретать познания путем умственной самодеятельности. Во время уроков наставник держал себя строго-деловито со своими царственными питомцами, твердо останавливал их шалости и прекращал всякие посторонние, не идущие к делу разговоры. Он требовал от них прилежания, дисциплины, аккуратности, чистоты и порядка в содержании учебных книг и тетрадей. По заведенному обычаю, Грот, как, впрочем, и все другие учителя и воспитатели, не величал их титулом «Высочества», но просто называл по имени и отчеству. Несмотря на некоторую сдержанность и сухость отношений между наставниками и учениками, Грот успел внушить им уважение к себе и сердечное расположение, и уроки его долго были любимыми часами занятий юных Великих Князей**.

При всем том отношения к ним Грота, как и самое положение его при Дворе Наследника, были далеко не те, в каких некогда стоял к Цесаревичу Александру Николаевичу наставник его Жуковский, которого Императрица Александра Федоровна в письмах к нему называла «членом нашей Аничковой семьи». Вне классов Грот, да и все прочие преподаватели, не имел почти никакого общения со своими учениками и только летом в Царском Селе, Петергофе или Гапсале изредка приглашался к их столу. Не имел он и личного доклада ни у Цесаревны, ни у Наследника, до которых представления его восходили не иначе как через Зиновьева. Не допускать преподавателей до сближения с Августейшими детьми и до приобретения нравственного над ними влияния, а и того менее до прямых сношений с Августейшими

- 81 -

родителями, входило в расчеты военных воспитателей, тщательно оберегавших свое исключительное право руководить воспитанием вверенных их попечению Великих Князей*.

Цесаревич и Цесаревна внимательно следили за ходом образования детей своих и часто посещали их в классе во время уроков. Они милостиво и приветливо разговаривали с учителями, спрашивали, довольны ли они детьми, осведомлялись о том, что они проходят, о степени их прилежания и успехов, и всегда просили не баловать детей, а обходиться с ними построже. Глубокопросвещенная Мария Александровна вникала во все вопросы, относящиеся к преподаванию. Так, она заметила между прочим, что с маленьким восьмилетним Сашей слишком много заниматься по целому часу историей или географией, как было установлено расписанием, и что для этих предметов вполне достаточно уделить по получасу, а остальные полчаса следует посвятить упражнению в русском языке. Грот был удивлен, как правильно сама Цесаревна говорила по-русски и чистотою ее русского произношения.

На ранние уроки детей заходил иногда с утренней прогулки сам Государь Николай Павлович, чтобы поцеловать внуков, причем он обыкновенно говорил несколько милостивых слов и преподавателям. Однажды на урок Грота пришла Императрица Александра Федоровна. Выбежав к ней навстречу, Александр Александрович возвестил бабушке, что «они занимаются с Яковом Карловичем». Государыня сказала учителю по-немецки: «Я Вас еще вовсе не видала, а столько уже о Вас слышала! Вы преподаете все возможное. Как Вы довольны моими внуками и делают ли они успехи?» Потом много расспрашивала о свойствах и способностях Великих Князей, приласкала их и, уходя, приветливо простилась с преподавателем, пораженным простым и ласковым с ним обхождением Императрицы**.

26 февраля 1853 года, в восьмую годовщину своего рождения, Великий Князь Александр Александрович был произведен в подпоручики***. а в Великом посту в первый раз говел и исповедывался

- 82 -

пред причастием. В глубоко религиозном настроении, благоговейно приступил набожный ребенок к таинствам покаяния и Св. Причащения, к которым приготовил его законоучитель Бажанов.

Учебные занятия Великих Князей продолжались весною в Царском Селе, как и в Петербурге, прекращались в Петергофе на шесть недель и снова возобновлялись осенью по переселении Двора в Царское Село.

Из отчетов воспитателей и отметок учителей видно, что юные Великие Князья учились прилежно и вели себя хорошо. Бажанов и Грот отзывались о них вполне удовлетворительно. Куриар писал про Александра Александровича: «Aujourd’hui Monseigneur a fait Ie plus long thème qu’il ait encore écrit. Ce travail a été bon et la lecture m’a vraiment satisfait»*. И в другой раз: «Il у a longtemps que je n’ai pas été aussi satisfait de la leèon. Avec la même application et la même bonne volonté les progrès seraient rapides»**. Учитель английского языка Шау писал о нем же: «Remarquablement bien, beaucoup d’attention et de bonne volonté»***.

Именины Александра Александровича 30 августа и день рождения Николая Александровича 8 сентября были отпразднованы во время краткого отсутствия Цесаревича, ездившего с Государем в Ольмюц на австрийские маневры. Поздравляя отца с днем Ангела, дети писали ему: 1) «Поздравляю и целую тебя, милый папа; нам сегодня очень весело. Твой Никса». 2) «Поздравляю, милый папа, мне сегодня очень весело. У меня много игрушек. Благодарствуй за барабан и за фаэтон. Твой Саша».

В обычном образе жизни Великих Князей не произошло никакой перемены. В летних резиденциях они по-прежнему много гуляли, ходили на охоту, катались верхом и в экипажах и все вечера проводили у матери. В воскресные и праздничные дни играли и резвились со сверстниками, к числу которых принадлежали старшие дети Великой Княгини Марии Николаевны и два молодых принца Ольденбургских. Занимались они также рисованием, столярничали, возделывали каждый свой огород, учились точить на станке. К числу комнатных игр прибавились бирюльки

- 83 —


Протопресвитер В. Б. Бажанов
— 84 -

и steeple-chase, в которых партнером их все еще нередко выступал Хренов*.

Пятого октября, к неизреченной радости Наследника и Цесаревны, родилась у них дочь, Великая Княжна Мария Александровна, заменившая им ту, что так безвременно скончалась за четыре года до того и которую они столь долго и безутешно оплакивали. На эту дочь и отец, и мать перенесли то нежное чувство любви, которое они питали к своему отлетевшему «ангелу — Лине».

Ввиду предстоявшего следующею весною перехода Великого Князя Владимира Александровича под руководство и надзор воспитателей генералу Зиновьеву был придан второй помощник в лице полковника Генерального штаба Казнакова, специальное назначение которого было состоять при Владимире Александровиче.

Николай Геннадьевич Казнаков получил высшее военное образование в Академии Генерального штаба, в которой сам занимал впоследствии должность адъюнкт-профессора тактики. По нравственному своему складу и умственным качествам он не походил на двух своих сотоварищей. С развитым умом соединял он характер раздражительный и придирчивый и гораздо строже Зиновьева и Гогеля обращался с Великими Князьями, которые побаивались его и не любили.

При назначении помощником воспитателя Великих Князей Казнакову было 29 лет. Женат он был на Елизавете Сергеевне Неклюдовой**.

В конце 1853 года двум старшим сыновьям Наследника был произведен в присутствии родителей первый годичный экзамен по всем предметам преподавания. Оба Великих Князя выдержали его весьма успешно***.

Весною 1854 года Великий Князь Владимир Александрович, после того как ему минуло семь лет, подобно старшим братьям, перешел из детской в общее с ними помещение и стал брать уроки, хотя и отдельно от них, но у тех же учителей. Мрачные политические события этого года, война России с Англией, Францией и Турцией, отступление из-под Силистрии, очищение Дунайских княжеств, высадка союзников в Крыму, потеря Альминского сражения и осада Севастополя вовсе не отразились на воспитании и образе жизни сыновей Цесаревича. Озабоченные ходом военных и политических

- 85 -

дел, Император Николай и его Наследник только реже стали посещать уроки детей, продолжавшиеся в прежнем порядке и объеме. Как всегда, Двор провел май и июнь в Царском Селе, а июль и август — в Петергофе, несмотря на то, что с Красной Горки за Ораниенбаумом виднелся вдали на якоре многочисленный англо-французский флот, остановленный грозной твердыней Кронштадта.

В декабре Государь Николай Павлович со всей семьей поселился на несколько дней в Гатчине, где в конце этого месяца перед Рождеством состоялся второй годичный экзамен обоим старшим Великим Князьям. По предметам, преподаваемым Гротом: истории, географии, русскому, славянскому и немецкому языкам — и тот и другой отвечали прекрасно, одушевленные присутствием родителей, которые остались вполне довольны результатами испытания.

Когда Грот явился к Наследнику, чтобы поздравить его с праздником Рождества Христова, Александр Николаевич принял его необычайно милостиво, обнял, поцеловал и горячо благодарил за добросовестные занятия и за успехи детей. «Благодарю Вас особенно, — прибавил он растроганно и со слезами на глазах, — за моего Сашу». Грот воспользовался случаем, чтобы просить Цесаревича разрешить ему время от времени являться с докладами о воспитании детей к нему и к Цесаревне-матери, с просвещенными взглядами которой он желал бы как можно ближе согласовать свою педагогическую деятельность. «Всегда, когда угодно, я буду Вам рад, — отвечал Наследник, — и скажу об этом жене. Вы непременно должны с нею сноситься, так как она более меня вникает в воспитание, имея на это больше времени».

Цесаревна приняла Грота в начале января 1855 года совершенно запросто в детской, где она сидела, держа на руках малютку-дочь, а Алексей Александрович стоял возле нее, облокотясь на ручку кресел. На слова Грота, что ему, как наставнику Великих Князей, чрезвычайно важно ближе знать мысли матери и об их образовании, Мария Александровна благосклонно ответила: «C’est vrai. Il faut nous communiquer»*. Грот доложил, что Зиновьев намерен взять у него и передать другому лицу преподавание Великим Князьям русской истории, ссылаясь на ее волю и под тем предлогом, что Грот родом нерусский и неправославный по вере, а это для него тем оскорбительнее, что он хотя и происходит от немецкой и протестантской семьи,

- 86 -

но совершенно обрусел еще в Лицее и выработал в себе писателя и ученого вполне русского по образу мыслей и направлению. «Да я вовсе об этом и не думала», — воскликнула Цесаревна и утвердила за Гротом преподавание отечественной истории. Высказав много просвещенных мыслей о воспитании детей вообще, Мария Александровна заметила наставнику, что, по ее мнению, с Никсой не надо спешить вперед, а останавливаться подольше на таких исторических лицах и событиях, изучение которых может влиять на его собственные взгляды. Находя, что в старшем сыне разум слишком преобладает над чувством и что он вообще мало склонен к одушевлению в отношении великих людей, примеров и эпох истории, Цесаревна настаивала на необходимости развивать и возбуждать в нем эти качества души. О Саше она сказала, что главною заботою наставника должно быть развитие его ума.

Прямое обращение Грота к Цесаревне по вопросам воспитания детей вызвало целую бурю среди военных воспитателей. Генералу Зиновьеву, который ревниво оберегал свое исключительное право входить к Цесаревичу и Цесаревне с докладом по делам этого рода, оно показалось дерзким нарушением служебной дисциплины. Главный воспитатель в строгих выражениях поставил это на вид Гроту и сделал ему выговор. Грот, в свою очередь, изложил оправдание свое в письме к Цесаревне, которая передала его Зиновьеву и потребовала, чтобы между ним и Гротом произошло примирение.

Между тем в половине февраля во дворце и в городе внезапно разнеслась страшная весть о тяжкой болезни Императора Николая I, угрожавшей опасности его жизни. На шестой день после того, как Государь слег в постель, 17 февраля поздно вечером он приобщился Св. Таин и, чувствуя приближение конца, пожелал проститься со всеми находившимися в Петербурге членами Императорской семьи.

Цесаревич и Цесаревна сами привели трех старших сыновей своих в узкий и темный кабинет Императора Николая Павловича в нижнем этаже Зимнего дворца с окнами на Неву, служивший ему и спальнею; четвертого сына и годовалую дочь няни принесли туда на руках. Мрачная обстановка комнаты, среди которой на походной кровати под простою серою солдатской шинелью лежал умирающий Монарх, и истомленное предсмертным страданием выражение его прекрасного лица испугали шестилетнего малютку Алексея Александровича, который побледнел и громко заплакал. Исхудалой рукой Государь

- 87 -

обласкал его, потом благословил всех внуков и положил руку на голову Николая Александровича, будущего Наследника Престола, внушительно и твердо произнес: «Служи России!»

Дети Цесаревича присутствовали при трогательном прощании деда со всеми наличными членами его семьи. В памяти двенадцатилетнего Николая Александровича глубоко врезались слова, сказанные им при этом Великой Княгине Елене Павловне: «Eh bien, Madame Michel! Стоп машина!»

После прощания детей отнесли в соседнюю комнату, где они в слезах и без сна провели ночь с 17 на 18 февраля и все следующее утро. В полдень их снова ввели в Государеву опочивальню. Император лежал в полном сознании, но он уже не мог говорить. Постель его окружали коленопреклоненные дети и внуки. Одной рукой Николай Павлович сжимал руку Цесаревича, другой — руку Императрицы, которая, держа в свободной руке крест, высоко подняла его пред умирающим супругом, устремившим потухающий, но исполненный веры взор на символ христианского спасения. Протопресвитер Бажанов читал отходную. В 20 минут пополудни покой огласился рыданиями: Император Николай I отдал Богу свою праведную душу*.

Христианская кончина державного деда и его предсмертное наставление старшему внуку оставили в душе юных Цесаревичей глубокий след.

III

На другой день, 19 февраля 1855 года Высочайший Манифест возвестил России о восшествии на прародительский престол Императора Александра II и провозгласил перворожденного сына его, Великого Князя Николая Александровича, Наследником и Цесаревичем**.

В самый день своего воцарения Государь Александр Николаевич отличил воспитателей сыновей своих, пожаловав Зиновьеву звание генерал-адъютанта, Гогелю — генерал-майора Свиты Его Величества и Казнакову — флигель-адъютанта.

Цесаревич Николай Александрович назначен атаманом всех казачьих войск и канцлером Александровского университета в Гельсингфорсе — две должности, которые занимал Государь до вступления

- 88 -

на престол, — и зачислен во все полки гвардии. Три старших Государева сына, как бывшие уже офицерами в предшедшее царствование, получили на эполеты вензеля Императора Николая I*. Они присутствовали на всех панихидах по усопшем деде, сопровождали в закрытых каретах тело при перенесении в Петропавловский собор и находились при предании его земле**.

Перемена царствования ничего, однако, не изменила в образе жизни и учебных занятиях нового Наследника и его братьев. Ободренные успехом своим на экзамене, они еще больше прежнего полюбили виновника этих успехов главного своего преподавателя Грота. Отношения их к нему с каждым днем становились ласковее и сердечнее. Когда Грот в первый раз после экзамена пришел на урок, Николай Александрович встретил его со словами: «А как мы с Вами отличились, Яков Карлович! Вот у всех других экзамены шли плохо, особенно у Шау». Он нередко говорил Гроту, что любит заниматься с ним предпочтительно пред всеми прочими учителями. «Отчего это с Вами так весело, — спрашивал он, — а вот с другими, например с Куриаром, скучно и несносно. Он все сердится, кричит и, если я сделаю ошибку, когда пишу, то объявляет мне: „А! Вы не знаете грамматики, так я не могу заниматься с Вами синтаксисом“, и весь урок все ворчит и бранится… Такой, право, смешной». Всегда ровный и умеренный характер Грота, его мягкое и выдержанное обращение, наконец, невозмутимое спокойствие, очевидно, приходились по душе Николаю Александровичу и снискали наставнику его доверие, уважение и любовь.

Александр Александрович встречал Грота не иначе как с распростертыми объятиями, кидался к нему на шею и повисал на ней, громко и весело смеясь, когда Грот с улыбкой говорил ему, что он его задушит или переломит шею. Случалось, что мальчик шалил во время урока, прыгал по стульям или прятался под стол, но всегда был ласков, приветлив и добродушен с учителем. От природы очень вдумчивый и чрезвычайно любознательный, Великий Князь бывал рассеян и невнимателен в классе, лишь когда речь шла о сухих и отвлеченных предметах, например о грамматических правилах. Но зато всякое мало-мальски интересное чтение увлекало его. Грот, с любовью трудившийся над развитием

- 89 -

его пытливого ума, пользовался этим, чтобы как можно больше упражнять его в чтении, то заставляя читать, то сам читая ему и стараясь поддержать в нем внимание и интерес к прочитанному. Александр Александрович часто прерывал чтение вопросами, всегда дельными, а порою и очень меткими, и если книжка ему понравится, то просит учителя ему ее оставить, говоря, что ему хочется самому перечитать ее. На следующий день он бежал навстречу Гроту, восклицая: «А я еще раз прочел книжку. Как интересно!»

Юный Цесаревич был любознателен не менее брата и также забрасывал преподавателя очень разумными и дельными вопросами, но по живости своего характера иногда не выслушивал ответа, тогда как Александр Александрович исчерпывал свой вопрос до дна и всегда слушал ответ очень внимательно.

Грот сердечно привязался к своим царственным питомцам, которые пленяли его: старший брат — своими блестящими способностями, бойким и живым умом; младший — добротою сердца, прямодушием и внимательным, вдумчивым и осмысленным отношением к тому, что его окружало или преподавалось ему, вообще ко всему, что он видел и слышал.

Нельзя было не любоваться проявлениями той нежной любви и тесной дружбы, которые связывали обоих братьев. Чувства эти не исключали, впрочем, весьма оживленных пререканий и споров между ними, в которых Александр Александрович высказывал немало задору и упрямства. Так, однажды, вскоре по восшествии на престол Императора Александра II, Николай Александрович в присутствии брата сказал бывшей их наставнице Скрыпицыной, что «ан-папа — так еще по старой памяти называли внуки покойного дедушку — не столь тяжело было царствовать, как теперь будет „нашему папа“, потому что „наш папа“ ему много помогал, а кто будет помогать папа?» «Дядя Костя, — рассуждал Цесаревич, — занимается все своим Морским министерством; дяди Коля и Миша слишком молоды. Вот я бы мог помогать, но я тоже очень молод»… «И очень глуп», — заносчиво прервал его Александр Александрович. «Совсем не глуп», — обиженно отвечал старший брат, — этого никто про меня сказать не может, а молод…" «Нет, и глуп еще», — задорно настаивал меньшой. Горячий спор этот кончился, как и все такие же споры между братьями, тем, что Саша, заметив, как любимый брат близко принял к сердцу его непочтительную выходку, бросился к нему

- 90 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-7---.jpg
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-8---.jpg
Рисунки Вел. кн. Александра Александровича. 1854 г.
— 91 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-9---.jpg
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-10---.jpg
Рисунки Вел. кн. Александра Александровича. 1854 г., 1855 г.
— 92 -

на шею и, крепко обняв его, восторженно воскликнул: «Ах, Никса, как я тебя люблю! Когда ты будешь царствовать, я буду твой первый и самый верный слуга»*.

Грустно и уныло протекло для молодых Великих Князей лето скорбного 1855 года. Печаль о кончине деда усугублялась тревожными вестями из Севастополя, изнемогавшего в геройской борьбе. Вскоре по получении в Петербурге известия о падении этой крепости Император Александр Николаевич в сопровождении обеих Императриц, супруги и матери, и всех своих детей поехал в Москву.

Прием, оказанный ему в первопрестольной столице, отличался на этот раз не столько торжественностью, сколько сердечностью и задушевностью, с которыми Москва встретила молодого Царя, поднявшего бремя самодержавного правления в тяжелую годину государственных и народных бед и испытаний. Отроки-царевичи были свидетелями трогательного выражения этих чувств, истекавших из неиссякаемого источника: беззаветной преданности русского народа к своему надёже-Государю и готовности жертвовать всем достоянием и самой жизнью для защиты Отечества.

Царская Семья оставалась в Москве десять дней, и этим временем Императрица Мария Александровна пожелала воспользоваться, чтобы вместе с детьми своими подробно осмотреть московские святыни и исторические памятники старины. По ее приказанию приглашен был объяснять их ей и Великим Князьям знаток старой Москвы академик Погодин. Осмотр начался с Кремлевского дворца и храмов и завершился Оружейной палатой. При этом Погодина, как и Грота, приятно удивило, что Императрица говорила с детьми и дети ей отвечали по-русски «ясно, чисто, правильно». «Я благословил внутренне нашу Государыню, — писал он много лет спустя, вспоминая о том, — это гораздо более значит, нежели как о том думают»**.

Целый день Государь и Императрица с детьми провели в Троице-Сергиевой лавре и усердно молилась у мощей Св. Сергия***. Два дня спустя Император отправился на юг в действующую армию, чтобы лично благодарить героев — защитников Севастополя и милостивым Царским словом возбудить их к новым подвигам в борьбе с неприятелем; Императрица же и дети остались еще несколько дней

- 93 -

в Москве. Они присутствовали при молебне, отслуженном Митрополитом Филаретом при выступлении в поход вновь образованного Стрелкового полка Императорской фамилии, в который были зачислены все ее члены, и в их числе Николай и Александр Александровичи*, а в день отъезда Великие Князья долго ходили по Кремлю и его стенам и даже взобрались на Ивана Великого, чтобы с высоты его проститься с златоглавою Москвою. Прежде чем поехать на вокзал железной дороги, Великие Князья зашли в Чудов монастырь приложиться к мощам св. Митрополита Алексея и остановились у часовни Иверской Божией Матери. Отъезд их из Москвы состоялся вечером 11 сентября, и на другой день к полудню они уже были в Царском Селе**.

Там возобновились прерванные двухмесячными вакациями учебные занятия Цесаревичей. Всем своим преподавателям они привезли подарки из Москвы. На долю Грота досталась икона Св. Сергия из иконописной мастерской Лавры. Вручая ее почтенному наставнику как выражение благодарности за его заботы и попечение о нем, застенчивый Александр Александрович зарделся, смутился и потупил свои добрые глаза***.

Под разумным и полным к нему сердечного участия руководством Грота десятилетний мальчик продолжал преуспевать по всем преподаваемым ему предметам. В этом убедилась сама Императрица Мария Александровна, когда однажды осенью она пришла на урок истории, на котором оставалась около часа. На предложение матери рассказать что-нибудь по собственному выбору Александр Александрович очень ясно и толково изложил события Троянской войны. Государыня похвалила его и крайне удивилась, узнав, что этот эпизод Великий Князь проходил с учителем уже давно, не летом даже, а весною. Маленький ученик был в восторге и от своих удачных ответов, и от похвалы матери и тут же выразил свою радость довольно своеобразно: он бросился на диван и, протянувшись на нем во весь рост, поднял ноги кверху и начал издавать радостные крики на разные голоса. Государыня тихо пожурила его и тут же, обратясь к присутствующему в классе военному воспитателю Казнакову, сказала, что надо умерять в детях такие шумные порывы и что в их возрасте им нельзя позволять

- 94 -

лазить и прыгать по стульям и диванам и так громко кричать. Казнаков отвечал, что они не всегда послушны, на что Императрица возразила: «Надо быть с ними построже».

Вскоре по переселении Двора на зиму в Петербург перед Рождеством происходили годовые экзамены Великих Князей. Они продолжались несколько дней и прошли еще более успешно, чем в оба предшествовавших года.

В первый день состоялся экзамен по русскому и славянскому языкам в присутствии Императора, Императрицы и военных воспитателей, из посторонних лиц была приглашена только старушка Скрыпицына, первая наставница Великих Князей. Собрание было совершенно домашнее. Во время экзамена Государыня Мария Александровна сидела за чайным столиком и сама разливала очень крепкий чай, которым угощала Государя.

Вначале Цесаревич немного смутился и на первый вопрос из грамматики отвечал несколько рассеянно, но скоро овладел собой, оправился, хорошо написал сочинение и прекрасно сказал целый ряд стихотворений: «Клеветникам России», «Пир Петра Великого», «Молитва» Пушкина и «Ангел» Лермонтова. Александр Александрович отвечал без смущения, очень обстоятельно и выразительно произнес длинное стихотворение Лермонтова «Бородино». Экзамен по славянскому языку также прошел для обоих братьев весьма удачно.

Три дня спустя происходил экзамен из языков немецкого и французского, и на нем, как и на последующих, присутствовал кроме Царственных родителей бывший воспитатель Государя генерал-адъютант Юрьевич. Оба брата обнаружили большие успехи в немецкой речи и вызвали всеобщую похвалу. Императрица заметила Гроту, что, по мнению ее, маленьким детям при изучении живых иностранных языков не столько нужна грамматика, сколько практические в них упражнения, но Государь прервал ее добродушным замечанием: «Нет, а меня учили всем грамматикам, да еще со всеми тонкостями!» Он остался очень доволен испытанием и прибавил обоим сыновьям по одному баллу из немецкого языка. Французский экзамен прошел так же прекрасно. Великие Князья отвечали на память много, бойко и гладко, как по-писаному. Государь выразил полное свое удовольствие и очень хвалил успехи детей во французском языке, но Императрица верно оценивала

- 95 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-11---.jpg
С. А. Юрьевич
— 96 -

их, сказав преподавателю Куриару: «С’etait trop bien pour que la mémoire n’у ait été pour beaucoup»*.

Экзамен истории был самый блестящий из всех. Николай Александрович отвечал превосходно по нескольким билетам из всеобщей и русской истории. Он не только показал твердое знание предмета, но выражался так складно, ясно и обдуманно, как совершенно развитой и возмужалый юноша. Александр Александрович также удивил всех присутствующих своими основательными познаниями в русской истории, начертав без одной ошибки на доске таблицу всего удельного периода. Государь был в восторге. После экзамена он крепко пожал руку Гроту и с чувством сказал: «Очень, очень хорошо. Я очень доволен. Благодарю».

На последнем экзамене из географии Государыня не присутствовала, и Император пришел на него один. И в этот раз Александр Александрович удивил и утешил отца своими хорошими ответами. По Закону Божию и английскому языку Великие Князья получили также отличные отметки**.

Во время экзаменов преподавателей очаровывали необычайная ласковость и простота Их Величеств в обращении с ними. По словам Грота, особенное впечатление произвела на него доброта Государя, «которая дышала во всяком его слове, во всяком движении». Удовольствие свое Император выразил освобождением детей от классных занятий на все время, оставшееся до Нового года. Любимца отца Сашу ожидал еще целый ряд наград и отличий. Накануне Рождества он был произведен в поручики «за успехи в науках», как сказано в Высочайшем о том приказе. В десятую годовщину от рождения 26 февраля 1856 года Государь зачислил его в Конную гвардию, а в собственный день рождения 17 апреля назначил шефом Переяславльского драгунского полка***.

Двадцать третьего января того же года два старших Государева сына присутствовали на торжестве бракосочетания дяди своего Великого Князя Николая Николаевича с принцессою Александрою Петровной Ольденбургской.

Весна принесла с собою мир, тот мир, заключенный в Париже ценою тягостных жертв, которым никто не гордился, но которым все были чрезвычайно

- 97 -

довольны. Неприятельские войска очистили Крым, и англо-французский флот не возвратился в Балтийское море. Руководимая и направляемая Державною волею Императора Александра II, Россия деятельно и бодро приступила к внутреннему своему обновлению.

Снова оказалось возможным после четырехлетнего перерыва отправить Царских детей на морские купания в Гапсаль. Сопровождали их туда их воспитатели, — состав которых увеличился назначенным состоять при Великом Князе Алексее Александровиче в качестве воспитателя капитаном I ранга Посьетом, а также преподаватели Грот и Куриар, доктор Шольц и верный Хренов.

В Гапсале встретили Великих Князей лифляндские губернские власти с генерал-губернатором Прибалтийского края князем Суворовым во главе. Местное население, как и в прежние разы, устроило им самый радушный и сердечный прием.

Великие Князья поместились в том же доме графини Де-Ла-Гарди, который занимала с ними Цесаревна в 1852 году. День их начинался и заканчивался купаньем в море, чему предшествовали теплые грязевые ванны. Учебные занятия шли обычным чередом и порядком. Прогулки совершались старшими Великими Князьями верхом, младшими — в экипажах. Любимою их вечернею прогулкою были окружающие Гапсаль рощи и леса, среди которых дети бегали и играли и при наступлении сумерек сами разводили и зажигали костры из валежника.

В воскресные и праздничные дни Цесаревич Николай Александрович читал дома братьям Евангелие и Апостол, после чего отправлялись в православную церковь к обедне, за которою следовал церковный парад от расположенного в Гапсале взвода лейб-гвардии Саперного батальона и от местной инвалидной команды.

Великие Князья нашли в Гапсале довольно многочисленное русское общество из лиц близких ко двору с их семьями. 1 июля, в день рождения Императрицы Александры Федоровны, все они были приглашены на обед к Их Высочествам. В числе приглашенных находились и дамы: статс-дамы графиня Баранова и графиня Адлерберг, баронесса Ливен, жены воспитателей Зиновьева и Казнакова и хозяйка дома графиня Де-Ла-Гарди. Обедали в саду. Великие Князья сидели между дамами и, как доносили Государю воспитатели, «были скромны, любезны и милы, одним словом, исполнили трудную для их возраста обязанность с приветливостью и вниманием, над которыми нельзя было довольно налюбоваться».

- 98 -

Купаясь в море, Государевы дети учились плавать; Николай Александрович скоро сделал в этом искусстве большие успехи, и Александр Александрович не отстал бы от брата, если бы не предпочитал шалить и барахтаться в воде.

Продолжалось и обучение фронту под руководством Хренова; в саду дома Де-Ла-Гарди при участии саперов воздвигалось маленькое укрепление — форт «Владимир»; ежедневно Великие Князья упражнялись в стрельбе в цель и часто ходили на охоту. Но ничто не доставляло им большего удовольствия, как посещение стоявших в Гапсале шхуны Цесаревича «Никса» и люгера семилетнего Великого Князя Алексея Александровича «Нева» и плавание на этих маленьких судах. При первом посещении шхуны на ней был поднят флаг Наследника и произведен установленный салют, чем были очень обрадованы дети. В другой раз они под всеми парусами вышли на шхуне в открытое море. По команде капитана ударили тревогу, экипаж вооружился и приготовился к абордажу. Дети были в восхищении. На возвратном пути в Гапсаль Николай Александрович управлял рулем по указанию командира; из всех орудий была открыта пальба, и младшие Великие Князья сами действовали при орудиях с пальниками.

Таким образом, почти весь день Великие Князья проводили в упражнениях на чистом воздухе и мало оставалось времени для комнатных занятий. Но в ненастную погоду вечерние часы посвящались чтению. Куриар читал Николаю Александровичу во французском переводе роман Купера «Le Pilote», Александр и Владимир Александровичи крайне заинтересовались приключениями Параши Сибирячки в известной повести Полевого. В начале июля навестил в Гапсале детей своих Государь, объезжавший Прибалтийский край, а в конце того же месяца они после ранней обедни и напутственного молебна отплыли обратно в Петергоф*.

Все уже готовилось к коронации, назначенной на конец августа в Москве.

Четырнадцатого августа Государь и вся семья его выехали из Петербурга и в тот же день, прибыв по железной дороге в Москву, остановились вне города в Петровском дворце. Три дня спустя, в воскресенье 17-го, состоялся торжественный въезд Их Величеств в Первопрестольную столицу. Император ехал верхом на сером

- 99 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-12---.jpg
«Шествие Их Императорских Величеств в Успенский собор для Священнейшего коронования. Москва, 26 августа 1856 г.»
— 100 -

коне в общегенеральском мундире, за ним следовали верхами же все Великие Князья, и среди них два старших его сына: Цесаревич Николай Александрович в мундире своего Лейб-Атаманского казачьего полка и Александр Александрович в лейб-гусарском мундире. Владимир Александрович ехал в золотой карете с Августейшею матерью Императрицею Мариею Александровною.

Двадцать шестого августа в Успенском соборе Государевы дети присутствовали при миропомазании и священном короновании своих родителей. Торжественная минута, когда Император Александр II в бармах и в порфире взял в руки скипетр и державу и затем возложил на себя императорский венец, осталось навсегда запечатленною в их памяти, как и оглушительные крики радости и восторга бесчисленной толпы, наводнявшей Кремль, когда Богом венчанная и превознесенная Царственная Чета с Красного крыльца трижды поклонилась народу.

В день венчания на царство щедрые царские милости излились, в числе прочих, и на всех лиц, причастных к воспитанию Августейших детей. Зиновьев получил богатый подарок, Гогель назначен генерал-адъютантом, Грот произведен в действительные статские советники. Все преподаватели удостоились Высочайших наград и отличий*.

В следовавших за коронацией парадных приемах, обедах, спектаклях и балах юные Великие Князья не участвовали. В Останкине, где Государь и Императрица остановились в хоромах графа Д. Н. Шереметева на целую неделю после торжественного выезда, и в Кремлевском дворце, куда переселились они накануне коронации и где оставались до самого отъезда из Москвы, у старших их детей продолжались учебные занятия, для чего кроме воспитателей приехали с ними учителя русский и французский. Но все же они видели Москву в праздничном уборе, три ночи кряду сиявшую лучезарным светом бесчисленных радостных огней, и присутствовали на народном празднике, устроенном на Ходынском поле в день рождения Цесаревича 8 сентября, а 18-го сопровождали Императора и Императрицу в Троице-Сергиеву лавру, где провели в молитве весь день**.

- 101 -

Двадцать четвертого сентября Государь со своею семьею возвратился в Царское Село, а 2 октября состоялся торжественный выезд его в С.-Петербург, причем оба старших сына ехали верхом непосредственно за ним на своих маленьких лошадках, как в Москве*.

- 102 -

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
1856—1857
Править

IПравить

Отделение учебной части от воспитательной. Выбор наставника. В. П. Титов. Его прошлое. Инструкция наставнику, составленная князем А. М. Горчаковым. Вызов Титова в Петербург. Первое знакомство его с Великими Князьями. Назначение Титова наставником. Письмо к Титову Погодина о воспитании Великих Князей. Ответ Титова.

IIПравить

Вступление Титова в должность главного наставника. Разногласие с Гротом. Устранение Грота от преподавания Великим Князьям языков русского и немецкого. Новое расписание занятий Великих Князей. Вечерние собрания у Великих Князей по воскресеньям. Отмена годичного экзамена. Великие Князья в Царском Селе. Рождение Великого Князя Сергея Александровича. Отъезд Государя и Императрицы за границу. Посещение Великими Князьями Гельсингфорса и Ревеля. Морские купанья в Гапсале. Военные упражнения в кадетском лагере в Петергофе. Маневры и смотр в Красном Селе. Бракосочетание Великого Князя Михаила Николаевича. Пожалование трем старшим сыновьям Государя Прусского Ордена Черного Орла. Сближение Императора Александра II с детьми. Письма его о них к Императрице. Второй отъезд Государя за границу. Празднование именин Александра Александровича и дня рождения Николая Александровича. Возобновление учебных занятий.

IПравить

Со дня воцарения Императора Александра II и в особенности по заключении Парижского мира Государыню Марию Александровну более чем когда-либо озабочивал вопрос о дальнейшем ходе воспитания детей ее.

Высокообразованная Императрица ясно и отчетливо сознавала необходимость воспитать в них людей просвещенных, обогатив их ум познаниями, отвечающими их высокому положению в государстве. Еще настоятельнее представлялась ей потребность достойно подготовить любимого старшего сына — Наследника — к предназначенному ему великому служению как будущего Государя России. Ее не удовлетворяла система воспитания, введенная Зиновьевым, да и сам Зиновьев с двумя его военными помощниками не отвечал ее идеалу воспитателя Великих Князей. Во главе их воспитания она желала видеть лицо, которое не только по образованию своему, по умственным и нравственным своим качествам, но и по положению, занимаемому в правительственной иерархии, стояло бы на высоте своего призвания.

- 103 -

Государь Александр Николаевич не противоречил такому взгляду Императрицы на воспитание их детей. Он требовал только, чтобы оно сохранило свой преимущественно военный характер, чтобы военное дело оставалось его главною основой.

С общего согласия положили, отделив учебную часть от воспитательной, оставить заведование последнею за Зиновьевым, а первую поручить особому доверенному лицу. Отстояв таким образом оставление Зиновьева в звании главного воспитателя, Государь выбор наставника, призванного руководить образованием Великих Князей, вполне предоставил Императрице.

На эту должность Зиновьев представил двух кандидатов: профессора Военной академии Д. А. Милютина и занимавшего должность делопроизводителя Военно-походной канцелярии Его Величества полковника Генерального штаба П. Л. Соболевского. Императрица отклонила и того, и другого. Руководителем умственного развития Наследника и его братьев она хотела иметь лицо гражданское и настолько авторитетное, чтобы оно могло стать в отношения совершенно независимые к военным воспитателям. Внимание ее с разных сторон было обращено на посланника при Виртембергском дворе Титова.

Владимир Павлович Титов происходил из дворян Рязанской губернии, воспитание получил в благородном пансионе при Московском университете и по окончании в нем курса в начале двадцатых годов поступил на службу в Московский архив Министерства иностранных дел. В пансионе он был совоспитанником князя Одоевского и Шевырева, впоследствии профессора русской словесности в Московском университете, а в Архиве примкнул к кружку так называемых «архивных юношей», составлявших цвет московской дворянской молодежи того времени. Товарищами его и ближайшими друзьями были будущие основатели славянофильского направления в русской литературе: братья Киреевские, Хомяков и Кошелев. Вскоре сошелся он с только что выступившим на учено-литературное поприще будущим профессором и академиком Погодиным и принял деятельное участие в основанном им в 1826 году «Московском Вестнике», журнале, во главе сотрудников которого стоял возвращенный милостью Императора Николая I в Москву из заточения в селе Михайловском Пушкин.

В следующем, 1827 году Титов был переведен на службу в Петербург в Азиатский департамент Министерства иностранных дел.

- 104 -

Там близкий его родственник, товарищ министра иностранных дел, впоследствии министр юстиции, Д. В. Дашков ввел его в круг старых «Арзамасцев», после смерти Карамзина сплотившихся вокруг Блудова и Жуковского и к которому присоединился и Пушкин по переселении своем в Петербург.

В продолжение нескольких лет Титов, основательно изучивший древнегреческий язык, христианские древности и современную статистику иностранных государств, продолжал посылать в «Московский Вестник» свои учено-литературные статьи по этим предметам. Назначенный в 1830 году секретарем посольства в Константинополе, он провел там около двадцати лет, постоянно продвигаясь по иерархической лестнице, и, достигнув звания советника посольства, женился на графине Е. И. Хрептович, свояченице посланника Бутенева, по отозвании которого из Константинополя сам был назначен на его место представителем России при султане. В этом звании Титов 19 апреля 1849 года подписал с Портою в Балта-Лимане конвенцию, последнюю в ряду договоров, заключенных Россиею непосредственно с Турцией без вмешательства западных держав, и подтвердившую ее исключительное право на покровительство христианскому населению Оттоманской Империи.

В 1854 году Титов заменил в звании посланника в Штутгарте князя А. М. Горчакова, призванного занять важный пост русского представителя при венском дворе, а год спустя он как второй уполномоченный России на конференции в Вене вместе с Горчаковым твердо и мужественно отстаивал права России и ее государственную честь против посягательств явно враждовавших с нею Англии и Франции и уже предательски покинувшей ее Австрии.

Среди сослуживцев своих — дипломатов нессельродовой школы, инородцев по происхождению, иноверцев по исповеданию, чуждых России, ее языку, нравам, обычаям, преданиям, верованиям, которые в конце царствования Императора Николая I занимали почти все выдающиеся посольские места, — Титов с князем Горчаковым, со свояком своим Бутеневым, из Константинополя перешедшим в Рим, и с посланником в Мюнхене Севериным составлял редкое исключение, не порывал духовные связи с отечеством и хотя усвоил внешний лоск западной культуры, но во всю жизнь свою все же оставался в душе вполне русским человеком. Качества эти снискали ему расположение, уважение и доверие Наследной Принцессы

- 105 -

Виртембергской Великой Княгини Ольги Николаевны, которая по вступлении на престол ее державного брата, указав ему на князя Горчакова как на дипломата, наиболее достойного занять место графа Нессельроде во главе Министерства иностранных дел, в то же время назвала Императрице, с которою была очень дружна, Титова как лицо, вполне способное руководить образованием Наследника и всех других ее сыновей.

В такой оценке Титова вполне сходились и особы, принадлежавшие к близкому к Государыне Марии Александровне кружку с народно-русским направлением: князь П. А. Вяземский, графиня А. Д. Блудова, две фрейлины Тютчевы, дочери поэта, с которыми Титов поддерживал давнюю дружбу. Наконец, личного друга своего и сотоварища по Венским совещаниям 1855 года поддержал пред Императрицей пользовавшийся ее особым милостивым расположением вновь назначенный министр иностранных дел князь А. М. Горчаков.

С ним Государыня Мария Александровна часто беседовала о воспитании Наследника, и мысли, высказанные князем Александром Михайловичем по этому столь близко принимаемому ею к сердцу вопросу, настолько отвечали ее собственным воззрениям, что она просила его изложить их на бумаге и составить такую программу воспитания, которая могла бы служить руководством для будущего главного наставника Наследника Престола.

Инструкция эта была написана князем Горчаковым по-французски. В ней наставник приглашался не пытаться даже направлять самому изучение каждого предмета в отдельности. Это дело преподавателей; дело же наставника наблюдать, какое впечатление производят уроки на Царственного ученика. Замечая в преподавателях их сильные и слабые стороны, он должен, говорилось в инструкции, выяснить, что именно усвояется с пользою учеником и что только утомляет его без всякой пользы. Соответственно с этим от наставника зависит принимать надлежащие меры и, в случае надобности, удалять неспособных учителей.

Прямая же обязанность наставника, развивал князь Горчаков свою воспитательную программу, его, так сказать, призвание — вселять в уме Наследника здравые понятия, несомненные истины, необходимые для того, чтобы он мог познавать людей и научиться со временем управлять ими; другими словами, наставник должен стремиться развить в Цесаревиче разум. Такова ближайшая его задача,

- 106 -

так же точно как задача главного воспитателя — выработать в нем характер и волю, а духовника — действовать на его сердце, развивая в нем совесть и чувство долга. Усилия этих трех лиц должны быть, в сущности, направлены к одной и той же цели, а потому им и следует действовать дружно в полном согласии между собою.

Разум в питомце развивается самодеятельностью. Все, чего может достигнуть наставник, — направлять его на предметы важные и полезные, не давая ему уклоняться с прямого пути. Нужно, следовательно, обогатить память ученика и приучить его ум здраво судить о всем, что касается познания людей, их добрых качеств, недостатков и потребностей, т. е. всего, что им полезно или вредно.

Наставник должен стараться заинтересовать Наследника всем, что занимает или когда-либо занимало человечество, приучая его прежде всего быть беспристрастным. Беспристрастие — высшее качество государственного мужа, так же как справедливость — первый долг Государя. Без беспристрастия нет и истинного патриотизма.

Призванный царствовать над Россией Наследник должен с русским сердцем соединять ум европейский. Чем больше он будет любить свое Отечество, тем менее должен он закрывать глаза на его недостатки, на сильные и слабые стороны сравнительно с друзьями и с недругами. Пусть в нем созреет убеждение, что Россия, несмотря на свою обширность и на свойственные ей особенности, не составляет исключения, но заключает в себе все, что есть хорошего или дурного в остальном мире. Она подвержена тем же основным природным законам, потому что под разными видами и в различных степенях человек и его потребности везде одни и те же.

Будучи державою христианскою и европейскою, Россия составляет часть Европы. Преимущество ее в том, что она держава православная, но чтобы заслужить это имя, недостаточно чистоты исповедуемых ею догматов, нужно еще применять их к делу в смирении и с уважением к христианским добродетелям, где бы таковые ни встречались.

Конечно, можно изучать Россию как отдельный мир. Но выражение это горделиво, а гордость не в духе Православия.

Установив эти общие начала, инструкция переходит к частностям:

«Не поощряйте слишком много писанья. Пусть Наследник научится ясно излагать свои мысли. Найдутся другие люди, чтобы дать им письменное выражение.

Вырабатывайте слово. Нет популярности без дара красноречия.

- 107 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-13---.jpg
Цесаревич Николай Александрович. 1856 г.
— 108 -

Не нужно знания многих иностранных языков. Оно отняло бы слишком много времени, которое следует посвятить фактам и идеям».

Кроме русского, рассуждал князь Горчаков, Цесаревичу достаточно знать основательно еще два других живых языка: сначала французский, потом немецкий. Английский язык имеет лишь третьестепенное значение, и без него можно обойтись. Редко Государь извлекает пользу из прямых переговоров с иностранцами. Тем лучше, если кто-либо из братьев Наследника выучится говорить по-английски.

Мертвые языки — школа слога, вкуса и логики. В этом последнем отношении можно заменить их математикою, военным искусством и естественными науками. Выбор между этими двумя способами будет зависеть от расположения ученика. Необходимо осмысленное чтение классических писателей, но нет надобности читать их в подлиннике. С русской национальной точки зрения следовало бы отдать предпочтение греческому языку. Но язык латинский легче и развивается логичнее. Он, если можно так выразиться, — писаный разум. Если Наследник будет учиться латыни, то греческому языку можно было бы научить одного из его братьев.

В воспитании не нужно полумер, и учение должно быть основательное. В Наследнике Престола следует воспитать не философа и не ученого, а государственного человека. Вот почему образование его должно продолжаться до достижения им 21 года. Только в этом возрасте юноша достигает полного развития своих способностей, становится умственно совершеннолетним.

Распределяя учебные занятия на такой продолжительный срок, легко подвергнуть их опасности от разных непредвиденных случайностей. Но с верою в Божественную помощь их не следует опасаться. Страх причинил бы больше зла, чем самая печальная действительность. Извратить же естественный порядок, насильственно ускоряя ход учения, значило бы обратить его в призрачное или по меньшей мере в поверхностное.

Годы учения следует разделить на три периода: первый до 16 лет, совершеннолетие правовое, определенное для принятия присяги; второй до 19 лет — возраст, когда юноша от опекуна переходит к попечителю, и третий до 21 года — совершеннолетие действительное. Другими словами, полагается: для отрока — курс гимназический, для юноши — курс университетский, для человека, почти достигшего зрелости, — курс практический; и как дополнение к классным занятиям:

- 109 -

в первом периоде прогулки и беседы, во втором — несколько месяцев слушания лекций в университете или каком-либо другом высшем учебном заведении, и после того ряд путешествий по России и чужим странам, предпринятых и совершенных по мере возможности в самом строгом и действительном инкогнито, и, наконец, в третьем периоде — управление какою-либо административною отраслью, как, например, отдельною областью Империи в звании генерал-губернатора, хотя и без исполнительной ответственности. Поднимаясь по этим ступеням, Наследник постепенно достигнет зрелости, что необходимо ему для принятия участия в делах общегосударственных в той мере и пределах, которые будут указаны ему державною волею его Государя и родителя.

Инструкция заключалась перечнем отдельных вопросов, истекающих из общих, установленных в ней начал по разным отраслям знания.

Всеобщая история. Изучение истории не должно быть механическим, т. е. память ученика не следует обременять избытком хронологических чисел, цифр и собственных имен. Наставнику предстоит обращать его внимание в истории лишь на то, что касается: во-первых, — человека, его судьбы и влияния отдельных личностей на ход событий; и, во-вторых, — вечных законов правды и справедливости, истекающих из истории царей и народов. Пусть ум царственного питомца сосредоточится на великих исторических эпохах и личностях как на вехах, обозначающих путь, по которому шествует человечество. Пусть он соображает, обсуждает и решает нижеследующие вопросы: какие Государи замечательны своими успехами или невзгодами и несчастиями, гением или посредственностью, добродетелями или пороками? Как объясняются их великие, добрые или злые дела? Каково влияние их, раннее или позднее? Кто мужчины и женщины, ознаменовавшие данную эпоху? Какое участие принимали они в том или другом событии, в хорошем или дурном смысле? На эти вопросы Наследник должен отвечать без колебаний и часто к ним возвращаться.

История России. Нужно знать, какие эпохи самые счастливые или самые мрачные в нашей родной истории, уметь назвать русских государей и великих людей в славе и в несчастии, перечислить их достоинства и недостатки. Какие, кроме России, другие славянские государства? Чем славились они? Чем вызвано их падение?

География и естественные науки. Границы России. Каковы их сильные или слабые стороны для защиты или нападения? Сравнение

- 110 -

их с границами других государств. Система наших рек и каналов. В чем она превосходит такую же систему Соединенных Штатов или уступает ей? Какие самые страшные стихийные бедствия или самые благодетельные произведения природы? Как должно относиться к ним? Какая культура или промышленность возможны в той или другой стране, в той или другой местности?

Современные общества. Отличительные черты русского общества. Происхождение и развитие сословий, его составляющих. Что в нем оригинального или заимствованного, прочного или преходящего, утешительного или опасного? Аристократия действительная или мнимая в других странах. Духовенство, граждане, народ. Местные оттенки. Вырождение или смешение в различных этих сословиях. Опасности, грозящие гражданскому обществу в Европе и в России.

Изобретения и учреждения. Что такое финансовый кредит? Пар? Печать? Какое добро или зло приносят они современному обществу? Происхождение и успех постоянных армий. Их хорошие и дурные стороны. Те же стороны представительных собраний или парламентов. Где и при каких обстоятельствах принесли они пользу или вред?

Политические знания. Краткое изложение статистики и политической экономии. Опасность «систем», но необходимость знакомиться с ними. Спасительные оговорки: 1) государство существует для людей, а не люди для государства; 2) правительство не может ни создавать, ни изменять, а только развивать. Домашнее хозяйство — единственное основание хозяйства государственного. Описание и объяснение плана русской деревни, английской или немецкой фермы, с их сельскими приспособлениями.

Естественные науки. Их способ преподавания будет зависеть от размера военных знаний.

Вера. Чтобы быть истинно православным, надо быть терпимым относительно других исповеданий. Какие хорошие стороны инословных исповеданий, не исключая и религий, основанных на заблуждении?

Честь. Примеры для отличия личной чести от чести политической. Сходство и различие между мужеством воина, судьи и государственного человека. Доказательства.

Право. Неизменные начала справедливости и права. Почему, однако, они никогда не могут подняться на высоту христианской нравственности? Основательное изучение римского права как самого полного и логического образца законодательства. Влияние его

- 111 -

на гражданское и общественное развитие Запада. Невозможность применить его к России. Уважение к обычному праву. Глубокое изучение русского права, его источников, частью славянских и восточных. Условные законы, известные под названием международного права. Надлежащее к ним отношение. Содержание главнейших из существующих международных договоров. Устные упражнения и рассуждения о применении начал права к политике.

Инструкцию князь Горчаков заключил следующим обращением к наставнику Августейших детей:

"Во всех этих исследованиях, к которым должно приступать постепенно, старайтесь приучать питомца к тому, чтобы он не принимал чужих мнений, не обсудив их сам, выслушивал противоречия и собственные суждения основывал на доказательствах и фактических данных, твердо запечатленных в уме его.

На экзаменах, из которых некоторые должны происходить в присутствии родителей, установите формальные диспуты со сверстниками по возрасту и воспитанию. Такие умственные упражнения могут только возбуждать соревнование и укреплять рассудок, как гимнастика укрепляет тело.

Пользуйтесь каждым случаем, чтобы внушать восхищение ко всему доброму, благородному и справедливому, в какой бы форме и в какой бы стране они ни проявлялись.

Клеймите презрением все, что ложно, низко и мелочно. Направляйте ум за пределы кажущегося к действительности.

В период развития юность должна быть исключительна в своих чувствах. Поклонение всякому умственному и нравственному превосходству и жажда приобрести его составляют для нее потребность до тех пор, пока практическая жизнь не убедит в необходимости идти на сделку.

Превыше всего возбуждайте любовь к истине, энергию в ее искании и мужество смотреть правде в лицо, начиная с собственных недостатков.

Таким образом, идя по следам родителя, и просвещенный страхом и благословением Божиим Наследник явится достойным двух возвышенных заветов, из которых один преподан ему с Царственного смертного одра, а другой начертан в Манифесте о предстоящем короновании: «Служить России. Жить для счастия подвластных»*.

- 112 -

Титов вызван был в Петербург в мае 1856 года и произвел на Императрицу самое благоприятное впечатление; менее понравился он Государю, который, однако, не желая перечить супруге, согласился на назначение главным наставником своих детей лица, внушавшего ей полное доверие*.

Тогда же познакомился Титов с Великими Князьями, будущими его питомцами. В первый раз посетил он их в классе на уроке Грота по географии. В присутствии его Николай Александрович начертил мелом на доске карту Скандинавского полуострова, а Александр Александрович — Пиренейского. Титов похвалил обоих, но Цесаревич был недоволен своею работою, а когда Титов заметил, что и сам он лучше бы не начертил, Великий Князь Александр стремительно воскликнул: «А вот Вы бы посмотрели, как Яков Карлович наизусть чертит, точно срисовывает!» Великие Князья осведомились у Грота, кто неизвестный посетитель, и, узнав, что это будущий их наставник, Николай Александрович не без иронии заметил: «Вот так уморительно! Был посланником, а попал в инспекторы классов!» В словах этих звучал отклик мнений военных воспитателей, не скрывавших неудовольствия, причиненного им привлечением дипломата к делу, которое они считали исключительно своим.

Не мог радоваться ему и Грот, потому что оно умаляло собственное его положение, перенося на нового наставника обязанности, которые до тех пор фактически лежали на нем. Впрочем, он не только не проявил ни малейшей горечи или зависти, но не захотел сделать и шага, чтобы как-нибудь возвысить при этом удобном случае свое скромное положение простого преподавателя. «Напротив, — говорил он, — я желаю в нем остаться, надеясь, что судьба сама изменит как-нибудь к лучшему воспитание Николая и Александра Александровичей и позаботится об их благе». Услыхав от друга своего Плетнева самые одобрительные отзывы о Титове, он даже выразил удовольствие по поводу того, что от нового влиятельного наставника последуют, наконец, те перемены в воспитательной системе Великих Князей, которые Грот признавал безусловно необходимыми. В этом отношении, выразился он, Титов будет им полезнее его самого**.

Назначение Титова наставником Наследника Цесаревича и Великих Князей Александра, Владимира и Алексея Александровичей состоялось

- 113 -

только позднею осенью, по возвращении Двора из Москвы. В этом звании ему сохранено содержание посланника, отведены квартиры в Зимнем и загородных дворцах и особым Высочайшим приказом даровано право входа «за кавалергарды». Все преподаватели были подчинены ему как самостоятельному руководителю учебною частью. Он имел прямой и свободный доступ к Императрице для личных докладов по этой части, но посредником между им и Государем оставался главный воспитатель Великих Князей генерал Зиновьев, чрез которого проходили все его представления на Высочайшее Имя*.

Должность, на которую назначен был Титов, составляла предмет давних и страстных вожделений академика Погодина, который до такой степени считал себя призванным руководить образованием Государевых детей и в особенности Наследника Престола, что одно время намеревался сам предложить Императору Александру Николаевичу свои услуги. Узнав, что обязанность эта возложена на друга и товарища его юности, Погодин не преминул воспользоваться случаем, чтобы в письме к Титову изложить собственные мысли о важном предмете воспитания Царских детей, живо интересовавшем все тогдашнее русское образованное общество.

Программа, развитая в этом письме, во многом отличается от той, что была по поручению Императрицы составлена министром иностранных дел и Высочайше преподана в наставление Титову. Князь Горчаков предлагал дать Цесаревичу универсальное образование на началах западного гуманизма; Погодин настаивал на воспитании в строго национальном духе. Дипломат совершенно прошел молчанием всю военную сторону воспитания; академик направил против нее свои самые язвительные стрелы.

«Как историк начну с истории», — так начал Погодин свое письмо и в ярких и резких выражениях указал на полное несоответствие воспитания, данного в продолжение целого столетия всем Наследникам Русского Престола, с царственным их призванием. «Любознательности, — рассуждал он, — не было развито ни у кого, русского языка и словесности никто не знал, читать никто не любил. В одном покойном Государе** было еще более русского элемента, которым он, впрочем, был обязан единственно себе, а не воспитанию.

- 114 -

Воспитание развивало в них одни способности военные и те только в самой нижней их степени».

В этом именно обстоятельстве Погодин усматривал главный недостаток воспитания русских Государей и с жаром восставал против него. «Это ничего еще, что занятия военные отнимают время. Но они наполняют голову лишними образами, которыми заслоняются и оттесняются другие нужнейшие; они заставляют биться юное сердце не от того, от чего оно должно биться; они доставляют удовольствие, которое должно беречь для чистейших источников; они производят равнодушие к благороднейшим умственным занятиям, лишают всякой сосредоточенности, притупляют высшие способности, разрывают течение времени, поворачивают мысли молодого человека в другую сторону. Глаз навострится видеть движение ног или плеч, подмечать малейшее их уклонение от назначенной линии, а ухо непременно притупеет слышать прочие звуки, и привычка требовать исполнения, лишь только выговорится приказ, перенесенная в гражданские сферы, совершенно различные, производит великое расстройство повсюду. Способности человеческие таинственно действуют одна на другую».

Вторым существенным недостатком воспитания Великих Князей Погодин считал его замкнутость. «Они не видят никого, кроме учителей, сменяющихся перед ними по часам, надзирателей, приставленных смотреть за их шалостями и не говорящих с ними ни одного слова лишнего, да штатных служителей, вероятно говорящих только лишнее. Прочие фигуры, видимые ими, суть автоматы, от которых ни одного живого слова, не только живого языка, услышать несчастные дети не могут. Все натянуто, все условно и противоестественно. Кругом обман, лесть, притворство, раболепие. Никто не смеет рта разинуть ни об каких злоупотреблениях. Везде как будто царствует блаженство, везде разливаются удовольствия, наслаждения; везде денно и нощно раздаются благословения. Как тут не испортиться зрению, как тут не вскружиться голове — и надо удивляться, что Бог сохраняет еще иногда чистоту, благонамеренность и здравый смысл. Бедные дети не получают понятия о народе, которым управлять предназначаются, не узнают ни его нужд, ни средств их удовлетворения, кроме особенных случаев. Нет! Электрические токи из народа, из земли надо провести в их учебные комнаты; надо, чтоб ежеминутно приносились туда свежие любопытные сведения обо всем, что происходит в Отечестве: в Казани и Одессе, Архангельске и Саратове, в Сибири и Малороссии.

- 115 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-14---.jpg
А. М. Горчаков
— 116 -

Живое сообщение должно быть устроено с народом, чтобы Великие Князья жили одною с ним жизнью, горевали, радовались, веселились, чувствовали по временам одинакий голод и жажду, благодарили и молились вместе. Надо, чтоб они познакомились со всеми сословиями не чрез театральные декорации, а побывали бы и у крестьянина в избе и в хлеву, и у купца в мелочной лавке, и у попа, у просвирни в их хижинах, и у подьячего на чердаке; посетили бы сенокос и жатву, крестьянскую свадьбу, похороны, толкучий рынок, земский суд, приемный день губернатора; пожили бы в уездном городе, в селе, на фабрике.

Учебные методы должно изменить во многом. По часам, по классам, по параграфам, по линейкам можно выучить их тому, чему мы выучиваемся более или менее, а они должны знать всотеро против нас. Они должны знать все и обо всем иметь понятие. Настоящие методы изобрела для нас нужда и необходимость, а они имеют все средства для того, чтоб образоваться и развить свои способности иначе для того, чтоб стать со всяким наравне и не краснеть внутренно на всяком шагу от невежества. Одно сведение должны они узнать за уроками, другое услышать в чужом разговоре, на третье наткнуться среди прогулки, четвертое проведать от заезжего путешественника, пятое за обедом, шестое в театре, седьмое на лекции, осьмое в заседании ученого общества, девятое в гимназическом классе, десятое от просителя, одиннадцатое из газет в виде новости, двенадцатое в любопытном письме к учителю, в журнальной статье, в известии о новой книге и проч. и проч. Все отличные люди по какой бы то ни было части должны поочередно являться в их учебной комнате: художники, купцы, изобретатели, крестьяне, военные, гражданские чиновники, духовные, — и рассказывать им или разговаривать пред ними с их воспитателями о всех предметах правления, науки, искусства, жизни в России и Европе. Надо, чтобы они имели около себя представителей всех нравственных и умственных добродетелей и достоинств, а не два-три пошлых лица, к которым они привыкают, с которыми скучают и от которых бегут часто развлечься в переднюю или в коридор. Один учитель должен отличаться твердостью, другой строгостью, третий мягкосердечием, порядком, бережливостью, щедростью; наука, искусство, словесность должны иметь около них жарких ревнителей. Время покажет, чье слово окажет благотворное действие и чье семя произведет лучший плод. Надо составить около них особую атмосферу и преимущественно

- 117 -

— около Наследника, чтоб воздух был в их комнатах иной, чтоб самые стены говорили, чтоб чрез окна лезли к ним новые образы, чтоб из-под пола проведены были слуховые трубы, чтоб двери, отворяясь, возбуждали внимание».

«Но вот, — оговаривался Погодин, — я и в области поэзии. Знаю, что здесь есть много идеального. Я хотел сказать тебе только моими мечтаниями, что настоящие методы воспитания Великих Князей недостаточны. Я хотел сказать тебе, в каком роде должны образоваться новые. Знаний умножилось столько и столько открылось особых сторон в старых знаниях, что по обыкновенному порядку нельзя овладеть ими на торных дорогах, а нужны каменные и железные (я терпеть не могу слова „шоссе“). Жизнь ушла далеко вперед. Придумывать новые способы одному человеку нельзя, какие бы достоинства ни имел он. Нужен целый свет, время от времени возобновляющийся из опытных, знающих по всем частям людей, которые беспрестанно переговаривались бы между собою, сообщали друг другу свои наблюдения и действовали совокупными силами для достижения самой высокой цели, какая только существует в деле воспитания. Ты, опытный регент, движениями своего камертона будешь приводить все предположения из слова в дело, собирать все отдельные звуки в одну гармонию и действовать на юную душу, воспитывать нашу надежду, нашу радость».

В заключение письма Погодин обещал Титову к каждому празднику посылать ему по две или по три биографии замечательных русских людей для возбуждения в душе юных его воспитанников отчизнолюбия*.

В ответе Погодину Титов не согласился с его мнением, что чем больше учить предметов или приводить и показывать разных людей — тем лучше. «Я думаю напротив, — возражал он, — до известного возраста, т. е. до 16 или 17 лет, чем меньше предметов и рассеянности какого бы то ни было рода, тем полезнее. В наш век ум вообще слишком разбегается. Смолоду важнейшая задача его сосредоточивать. Присылай мне обещанные тобою Русские биографии. Мы, Русь, чересчур слабы по этой части, забывая, что во всяком деле и во всем примечательном и дельном главное

- 118 -

все же остается человек с его пороками и качествами. Однако кроме биографии мы нуждались бы даже собственно для моей задачи в библиографии, т. е. в целой библиотеке переводов и переделок на русский язык и русские нравы сочинений по общеполезным и прикладным статьям. Я не принадлежу к отчаянным реалистам воспитания и даже весьма боюсь ремесленной механической реальности без классической основы. Да и сами классики не могут уже быть изучаемы ныне так, как бывало при нас и до нас»*.

IIПравить

Поздней осенью, накануне переселения Двора из Царского Села в Петербург, Титов вступил в отправление новых своих обязанностей наставника.

На первых порах между ним и военными воспитателями не произошло никаких пререканий. Но скоро обнаружилось несогласие его с Гротом по довольно существенным воспитательным вопросам. Так, Грот высказался против предположения Титова распределить преподавание всеобщей истории между учителями иностранных языков по национальности каждого. Опытный педагог находил, что этим нарушается единство системы и что, если преподавателям-иностранцам можно поручить сообщать на своих уроках и в чтениях частные факты и анекдоты из жизни исторических деятелей, то чтение всеобщей истории во всем ее объеме все же должно быть непременно предоставлено одному лицу. Не менее энергично восставал Грот и против намерения Титова включить законоведение в учебную программу Цесаревича Николая Александровича, полагая, что следует сперва утвердить и упрочить его фактические познания в истории, а затем уже постепенно вводить в общую систему преподавания высшие науки с философским характером. Грот оспаривал также выражаемое Титовым мнение, что до поры до времени не должно придавать значения развитию ума Великих Князей, а нужно только укреплять их память, заставляя их как можно более учить наизусть или, выражаясь попросту, «зубрить».

Но всего сильнее возражал Грот против замеченного им у Титова стремления всю заботливость сосредоточить на умственном развитии Наследника, а к младшим его братьям взять учителей «средней руки» и

- 119 -

обучать их по гораздо более ограниченной программе. С таким взглядом он никак не мог согласиться, находя, что все сыновья Государя должны получить образование широкое и твердое и быть одинаково подготовлены к своему великому званию, так как никто не может знать заранее, кому из них придется царствовать, — и в доказательство этого мнения Грот ссылался на пример Императора Николая I, которого никто не думал готовить для занятия Престола.

Разногласие свое по всем этим важным вопросам Яков Карлович прямодушно и откровенно высказывал новому руководителю воспитания Великих Князей, а тот, в свою очередь, вполне признавая обширные знания и полную добросовестность Грота, существенным его недостатком находил некоторую сухость или педантичность в его приемах, отсутствие в нем одушевления или, как выражался Титов, «воспламеняющей искры». Отсюда желание Титова мало-помалу устранить Грота собственно от преподавания отдельных предметов, оставив за ним общее наблюдение за ходом учения Августейших детей. Грот охотно согласился уступить другому учителю тяготившие его уроки немецкого языка, но он долго и упорно отстаивал свою правоспособность преподавать Великим Князьям русский и славянский языки и русскую литературу.

«Метода, принятая мною для преподавания Их Высочествам русского языка, — объяснял он в представленной Титову записке, — была результатом строго обдуманного мною плана и соображения всего того, что по этому предмету написано лучшими педагогами. Если в наше время основательное знание отечественного языка сделалось необходимым условием образования каждого частного человека, тем менее могут обойтись без него лица, которым суждено стоять во главе общества. Всестороннее знакомство с ним считаю я особенно важным для Наследника, которому предназначено быть судьею и двигателем отечественного просвещения, зиждущегося на преуспеянии родного слова как орудия национальной мысли, науки и искусства. Основными правилами всякого воспитания казались мне следующие требования: все, что ни делаешь, делай хорошо и умей отдавать себе отчет во всем, что ни делаешь. Поэтому я решился в первые годы своего преподавания наиболее приучать Их Высочества к размышлению и вниманию, сколько это совместно с их возрастом и способностями каждого. Законы языка в его главных и, так сказать, крупных чертах так естественны и просты, что осязательны всякому и даже детскому

- 120 -

уму. Знакомя Их Высочества с нужнейшими из них и всегда подчиняя теорию практике, я никогда не выражал ни одной мысли, которая превышала бы меру их развивающихся сил… Я не хотел жертвовать точностью и твердостью знания, развитием ума и привычкою к вниманию тому поверхностному направлению и обманчивому блеску, которые до сих пор, к несчастью, составляют столь общий недостаток нашего русского образования».

Действительно, преподавая тринадцатилетнему Наследнику русскую словесность и историю России, Грот читал ему, собственно говоря, историю всей русской гражданственности, наглядно знакомил его не только с творениями знаменитых русских писателей, но и с их влиянием на эпоху, со всеми правительственными мерами и учреждениями по части просвещения, вообще с ходом умственного движения и духовного развития России. Он сообщал ему также все доступные его возрасту и пониманию новости текущей журналистики, читал с ним те статьи из современных журналов, которые могли иметь просветительное влияние на ум его. Об общем направлении русской письменности на заре царствования Императора Александра II Грот выражался так: «Если теперь и заходят слишком далеко в литературе, то это скорее следствие прежнего стеснения всего, даже разумного, нежели теперешняя свобода. Всякие притеснения рано или поздно производят реакцию. Мысли нужен простор, потому что иначе все, что есть свободного, талантливого, порядочного, бывает осуждено на бездействие, затерто и все нисходит на уровень посредственности, а это, конечно, вредит всякому успеху»*.

Но именно такой мягкий и, быть может, слишком снисходительный взгляд Грота на отрицательные явления в современной русской литературе, не сходившийся с собственными строгими воззрениями Титова, и был причиною того, что Титов настоял на устранении Грота от преподавания Великим Князьям отечественного языка и словесности и передал это дело Классовскому, лучше умевшему подлаживаться под настроение придворных кругов. Тогда же учителем немецкого языка приглашен был Минцлов, а Вендт, — преподавателем естественных наук**.

С переездом в Зимний дворец установлено новое расписание учебных занятий трех старших сыновей Государя, мало, впрочем, отличавшееся

- 121 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-15---.jpg
М. П. Погодин
— 122 -

от прежнего. Великие Князья должны были вставать в 6 3/4 часов утра и в 7Ґ принимались за приготовление уроков. В 9 часов они шли здороваться с родителями и каждый день сопровождали Государя на его утренней прогулке. В 10 начинались классы. Первый урок продолжался до 11, после которого один час, от 11 до 12, посвящался два раза в неделю верховой езде и четыре раза — гимнастике. От 12 до часу и от часа до 2 пополудни Великие Князья имели еще два урока, а после 2 часов играли с час или с полтора. Обед подавался в 3Ґ а время от 4 до 5 часов дети проводили у родителей. Вечерние часы, от 5 до 7, посвящались фронтовому учению, фехтованию, гимнастике и танцам, а в свободные от этих занятий дни — беседе с учителями трех иностранных языков. От 7 до 8 Великие Князья отдыхали, играли, занимались чтением, а от 8 до 9 отправлялись к Императрице и заканчивали день в обществе матери и отца. Таким образом, в продолжение дня они три часа сидели в классах и от 2Ґ до 3Ґ часов занимались приготовлением уроков. Остальное время посвящалось физическим упражнениям, прогулкам, играм и отдыху.

Каждый из трех старших Великих Князей имел в течение недели: по 2 часа уроков Закона Божия, русского, французского, английского и немецкого языков, математики, рисования и верховой езды; по 1 часу истории, географии, чистописания, фехтования и фронтового учения; наконец, по 6 часов гимнастики; всего 45 учебных часов в неделю, включая в них и время, назначенное для приготовления уроков и для беседы с учителями французским, немецким и английским*.

В воскресные и праздничные дни, как и накануне их, молодые Великие Князья всегда присутствовали в церкви при богослужении. По вечерам в воскресенье к ним собирались, как и в предшедшие годы, их юные сверстники играть с ними в разные игры, преимущественно военного характера.

Собрания эти были заведены еще в предшедшее царствование, и по желанию Государя Николая Павловича участники являлись на них в таких же гусарских куртках, какие носили Великие Князья, с разноцветными фуражками разных гвардейских полков. Приглашались дети знатных родовитых семей или высших сановников, близких ко Двору, и родственники воспитателей: три князя Барятинские, два графа Адлерберга,

- 123 -

два барона Мейендорфа, два князя Дадиана, графы Шереметев и Ламберт, Толстой, Опочинин, Юрьевич и два брата Козловы, племянники генерала Зиновьева. Постоянными гостями были также два герцога Лейхтенбергских и два сына принца П. Г. Ольденбургского. Собирались они в шестом часу на половине Августейших детей, занимавших в Зимнем дворце комнаты, служившие некогда жилищем Императрице Екатерине II и выходившие окнами на Дворцовую площадь и на Миллионную улицу.

Ровно в шесть часов приходили по окончании своего обеда Цесаревич Николай и Великие Князья Александр и Владимир, и начинались игры.

«Все веселились просто и без задней мысли, — вспоминает один из участников этих игр, граф С. Д. Шереметев. — Особенно я любил игру, так называемую „бомбардирование“, когда все разделялись на два враждебных лагеря, из которых одни занимали деревянное укрепление, устроенное в зале (бруствер), другие осаждали его, бросая крепкие резиновые мячи. Из-за укрепления отвечали тем же, и это было истинное побоище. Я выбирал себе особую позицию, из-за которой меня мало было видно. Заслоненный деревянного горою, я усердно помогал осаждающим, ибо с этой стороны не ожидали нападения. Мячи хорошо попадали в цель. Резиновые шары от частого употребления твердели и превращались в окаменелые, так что получить такой мяч в висок или в глаз представлялось серьезным. Между бойцами были и такие, которые настойчиво желали выбить противника из строя в истинном смысле слова. Особенно опасным мог быть Великий Князь Николай Николаевич. Помню, как попал он мячом в лицо молодому Якову Ламберту и чуть не надломил ему носа!»

Воскресные собрания у детей Императора Александра II и происходившие на них игры устраивались по образцу тех, что были введены в Зимнем дворце в юношеские годы самого Государя. Как тогда, так и теперь, гости не давали хозяевам титула «Величество», а просто называли их по имени и отчеству; единственная разница заключалась в том, что в тридцатых годах между участниками игр слышалась одна французская речь, тогда как в пятидесятых все говорили друг с другом только по-русски и никем не произносилось ни единого иностранного слова.

В последние годы своей жизни Император Николай I нередко приходил смотреть на игры внуков, как некогда на игры сына. При появлении его в зале все на него кидались и обступали его весьма развязно,

- 124 -

что, по-видимому, его забавляло. Он присутствовал при смене детских караулов и сам играл с детьми в мяч. Подобно отцу, заходил иногда в залу во время игр и Государь Александр Николаевич. Но перед ним гости вытягивались в струнку и, когда по знаку его возобновлялась игра, сдерживали свои стремительные и шумные порывы.

В 9 часов раздавался обращенный к Великим Князьям голос воспитателей Гогеля и Казнакова*: «Прощайтесь с гостьми!», после чего гости разъезжались, а молодые хозяева отправлялись к Государю и Императрице**.

Тем же занятиям и тем же забавам предавались Великие Князья и в Царском Селе по переселении туда Двора весною 1857 года, с тою лишь разницею, что там не было у них ни танцевальных уроков, ни фронтового ученья***.

Так шла обычным чередом почти без всяких перемен жизнь Государевых детей в продолжение всего 1857 года. Единственным существенным нововведением Титова была отмена годичных экзаменов, которых не было произведено за 1856 год в его конце.

После разрешения от бремени Императрицы Марии Александровны пятым сыном, Великим Князем Сергеем Александровичем****, врачи опять предписали ей лечение на заграничных водах. 11 июня Их Величества, оставив в Царском Селе новорожденного младенца, сами с Великою Княжною Мариею Александровною отплыли на пароходе «Грозящий» из Петербурга в Киль, а четыре старших их сына на пароходе «Рюрик» — в Гапсаль, с тем чтобы по пути посетить Гельсингфорс и Ревель. Оба парохода шли вместе до высоты Свеаборга. Пред расставаньем с родителями Великие Князья подали на «Рюрике» сигнал: «Желаем счастливого пути», и получили с «Грозящего» ответ: «И вам также».

Двенадцатого июня «Рюрик» бросил якорь в военной гавани Гельсингфорса, где встретили Государевых детей финляндский генерал-губернатор граф Берг и статс-секретарь Великого княжества граф Армфельдт, губернатор Нюландской губернии и комендант Свеаборгской

- 125 -

крепости. В сопровождении этих лиц, а также своих воспитателей и наставника Великие Князья съехали на берег, где прежде всего отправились в православную церковь, а из нее в лютеранский собор св. Николая, затем они посетили генерал-губернатора и его супругу и осмотрели Императорский дворец. К обеду их на «Рюрике» приглашены были все финляндские власти и высшие военные и морские чины в Гельсингфорсе и Свеаборге. По провозглашении генералом Зиновьевым тоста за Государя и Императриц Цесаревич Николай Александрович поднял свой бокал «за благоденствие Финляндии и за здоровье ее достойного генерал-губернатора».

После обеда Великие Князья снова поехали в город и направились в Александровский университет. Студентов не было по случаю каникул, но в главной университетской зале собрались находившиеся налицо восемь профессоров. Граф Армфельд представил их поименно Наследнику как канцлеру университета, а тот обратился к ним с следующей речью на французском языке: «Господа, Государь Император поручил мне вам сказать, что ему крайне неприятно, что он не может благодарить вас чрез меня, но что Его Величество надеется, что впредь ему уже не представится более случая быть недовольным Университетом». Внушение это относилось к происходившей незадолго до того в среде профессоров враждебной России демонстрации, последствием которой было оставление Университета и удаление из Финляндии профессора Норденшильда.

Осмотрев университетскую библиотеку и музей естественных наук, Великие Князья поехали в Сенат, где граф Берг представил Наследнику всех сенаторов; потом посетили дом состоявшего под покровительством Великого Князя Александра Александровича Финляндского общества поощрения художеств и, наконец, взобрались на скалу, где воздвигнута астрономическая обсерватория, с высоты которой генерал-губернатор объяснил Их Высочествам расположение и действия англо-французского флота во время бомбардирования Свеаборга в 1855 году. Объехав город в экипажах и погуляв в садах Минеральных вод, общественном и ботаническом, Великие Князья возвратились ночевать на «Рюрик» и там слушали зорю с церемонией.

Следующий день был посвящен осмотру Свеаборга. Начался он с собора св. Александра Невского, в котором показали Великим Князьям икону, простреленную в 1855 году неприятельскою бомбою. При посещении ими укреплений гарнизон крепости был живописно расположен

- 126 -

группами по скалам и приветствовал Государевых детей громкими кликами «ура!». С одного из бастионов генерал-губернатор и комендант подробно объясняли Великим Князьям ход победоносной обороны крепости против союзной неприятельской эскадры в 1855 году. Расположение французской мортирной батареи на одном из прилежащих к Свеаборгу островов было обозначено плавучим щитом, по которому было сделано из бомбической пушки три выстрела: навесно, прицельно и рикошетом. Великие Князья восхищались удивительною меткостью стрельбы и сохранили на память ими самими подобранные осколки бомб. В этот день высшие власти края и начальствующие лица в крепости снова обедали у них. После обеда они долго смотрели, как на палубе парохода свеаборгские кантонисты пели, плясали и играли в «рыбку», а вечером еще раз катались на катере под парусами по гельсингфорскому рейду с Цесаревичем на руле.

«Рюрик» снялся с якоря в 3 часа утра и к 9 пришел в Ревель. Там ожидала Великих Князей та же почетная встреча, что и в Гельсингфорсе. На пристани приветствовали их эстляндские губернские власти, высшие военные и гражданские чины и большая толпа народа, оглашавшая воздух радостными кликами. Сойдя на берег, Государевы дети поехали в православный собор, а оттуда в лютеранский храм св. Олая, посетили дом «Черноголовых», перед которым был выставлен почетный караул со знаменем и где пили за их здоровье из исторического серебряного кубка; побывали в доме дворянского собрания и в благородном пансионе; в Николаевской церкви осмотрели хранящееся в ней тело герцога де Кроа, начальствовавшего русскими войсками в несчастном сражении под Нарвою 1700 года. После посещения ратуши Великие Князья поехали за город, в «Салон», где в честь их пело городское певческое общество, и в Екатериненталь. Там подан был завтрак. В саду этого дворца, в котором провели они с Августейшей матерью несколько недель летом 1849 года, оказался вполне сохранившимся построенный ими при помощи саперов редут «Дебречин», а в нем и маленькие их шанцевые инструменты. Осмотр города завершился посещением купеческой гавани, из которой Великие Князья при несмолкаемых кликах «ура!» возвратились на пароход. «Встреча в Ревеле, — доносил Зиновьев Государю, — была несравненно радушнее, чем в Гельсингфорсе».

К обеду на «Рюрик» приглашены были губернаторы, военный и гражданский, эстляндский губернский предводитель дворянства,

- 127 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-16---.jpg
Письмо Вел. кн. Александра Александровича к Н. Г. Казнакову. 26 июня 1856 г.
— 128 -

высшие военные и гражданские чины и находившиеся в Ревеле моряки, украшенные Георгиевскими крестами в последнюю войну. После тоста за Государя и Императрицу Наследник пил за благоденствие Эстляндии, а потом, обратившись к капитану I ранга Перелешину, «за здоровье храбрых защитников Севастополя».

В Гапсале прием Великим Князьям был тот же, что и в предшедшие годы. Августейшие дети ехали туда неохотно, предпочитая летнюю жизнь в Петергофе и в особенности в Царском Селе, но, прибыв в отведенный им и в этот раз дом графини Де-Ла-Гарди, с удовольствием увидали места, наполненные дорогими им воспоминаниями. Комнаты были убраны по-прежнему; устроенный их руками огород обнесен маленькой решеткою и обсажен свежею зеленью; все та же надпись красовалась над грядкою Александра Александровича, куриный домик Владимира Александровича стоял, наполненный цыплятами; посаженные ими дубки начинали зеленеть; редут «Владимир» был приведен в порядок и возобновлен саперами. Все это примирило Великих Князей с Гапсалем и привело их в прекрасное расположение духа.

Кроме трех военных воспитателей и главного наставника Титова Государевых детей сопровождали в Гапсаль доктор Обломиевский и преподаватели: истории и географии — Грот, русского языка — Классовский, французского — Куриар, немецкого — Вендт и гимнастики — Дероп. Но времени было мало для классных занятий, оно все было поглощено купаньем в море и упражнениями под открытым небом, как то: гимнастикою, стрельбою в цель из штуцера и пистолета, катаньем верхом. Часы отдыха посвящались охоте, прогулкам в экипажах по окрестностям, но более всего катанью в море на любимой яхте Цесаревича «Никса», песенники с которой чередовались в саду Великих Князей с музыкою гвардейского Саперного батальона. Там возле сетки сооружен был павильон, род палатки, из морских флагов с общею «кают-компаниею» и тремя отдельными «каютами» для каждого из Великих Князей. В этом павильоне играли они с находившимися в Гапсале юными сверстниками, сыновьями воспитателя Гогеля и наставника Титова, а из посторонних — с молодыми князьями Михаилом и Константином Горчаковыми, детьми министра иностранных дел, и Сашей Юрьевичем, сыном старого воспитателя Императора Александра II.

- 129 -

Великие Князья посещали часто городские благотворительные и воспитательные заведения, присутствовали на экзамене русского языка в уездном училище, принимали представителей местных сословий и лечившихся в Гапсале раненых офицеров. Эстляндское дворянство приняло на свой счет продовольствие командированной в Гапсаль для занятия караулов во время пребывания там Великих Князей роты Калужского пехотного полка и хора музыки гвардейского Саперного батальона. Принимая депутацию дворян, представленную губернским предводителем, Цесаревич сказал ей: «Благодарю вас, господа, за ваш радушный прием, а за гостеприимство в отношении к роте и музыкантам беру даже смелость благодарить от имени Государя Императора»*.

В 1857 году пребывание Великих Князей в Гапсале продолжалось не более месяца. Оставив Императрицу продолжать лечение в Киссингене, Государь Александр Николаевич отплыл из Штеттина на пароходе «Гремящий», зашел по пути в Гапсаль и, взяв там детей, 20 июля возвратился с ними в Петергоф. Переход был очень оживленный и веселый для юных Царевичей. Все занимало и забавляло их: и метение палубы, в котором сами они принимали участие, и рассмотрение подарков, привезенных им из-за границы отцом, и пение, пляски и игры ряженых матросов. Когда «Гремящий» проходил мимо Кронштадта, крепость и все суда Балтийского флота салютовали поднятому на нем Императорскому штандарту**.

В Петергофе в кадетском лагере приступлено было к практическому обучению трех старших Великих Князей строевой службе.

Все они со дня рождения были по повелению Императора Николая I зачислены в 1-й Кадетский корпус***, но только теперь начались их военные упражнения в рядах его. Николай, Александр и Владимир Александровичи вошли в состав Стрелковой роты 1-го Сводного батальона и в кадетских мундирах ежедневно проводили по несколько часов в строю. После одного из разводов Великие Князья три раза прошли церемониальным маршем мимо Государя и затем вступили с кадетами в караул в Большом Петергофском дворце. Все трое стали на часах: Николай и Александр Александровичи — вверху деревянной лестницы, у дверей Картинной залы, а Владимир Александрович — у фронта караула. Государь,

- 130 -

часто присутствовавший на ученьях кадет, в этот день остался особенно доволен своими тремя мальчиками. «Владимир был как нельзя милее в роли часового», — сообщил он Императрице*.

В Высочайшем присутствии происходил и примерный кадетский маневр на Бабьих Гонах. Стрелковая рота 1-го Кадетского Корпуса, в которой числились Великие Князья, составляя гарнизон осажденной крепости, два раза ходила на вылазку для уничтожения неприятельских работ, и это — по отзыву воспитателя Зиновьева — чрезвычайно занимало Великих Князей.

Лагерный сбор кадет завершился большим маневром в окрестностях Петергофа. Стрелковая рота была перевезена на небольшом пароходе «Вестовой» к пристани в Ораниенбауме и, сойдя на берег, расположилась в тени для привала в ожидании прибытия всего отряда, следовавшего на пяти других судах. Великие Князья разговаривали, играли с кадетами и угощали их своим завтраком. Когда собрался отряд, он выступил на позицию и сделал переход около пяти верст при палящем солнце и большой жаре. Обед Великих Князей был приготовлен в деревне, на позиции, и к нему приглашены начальник отряда, директор Пажеского корпуса генерал Желтухин, командир Сводного батальона и два взводных командира, а кроме того, каждый из Великих Князей пригласил по одному кадету. После обеда начались маневры и отступление с примерным боем, продолжавшиеся до 7 часов вечера. Августейшие дети очень устали, хотя и не хотели в том сознаться, и возвратились в Петергоф в экипаже.

Летом 1857 года войска гвардии были впервые после Восточной войны собраны снова в лагере под Красным Селом. Государь ежедневно навещал лагерь и часто брал туда с собою сыновей своих. В строю 1-го Кадетского корпуса молодые Великие Князья были нижними чинами и несли службу в кадетских мундирах наравне с прочими кадетами. Сопровождая Государя в Красное Село, они облекались в офицерские мундиры гвардейских полков, в которые были зачислены. Так, присутствовали они в свите Императора в первый же день по возвращении из Гапсаля на церковном параде в авангардном лагере и на разводе с церемониею от лейб-гвардии Литовского полка, после чего сопровождали Государя верхом при объезде всего лагеря. Под Александром Александровичем испугалась лошадь и сбросила его на

- 131 -

землю. К счастью, он вовсе не ушибся и ничуть не испугался, а очень бодро и смело тут же опять вскочил в седло*.

На происходившем в Ропше церковном параде Преображенского полка в день его полкового праздника, 6 августа, все трое были в строю этого полка: Цесаревич Николай командовал взводом, а Великие Князья Александр и Владимир состояли ассистентами у знамени; за обедом же у Государя они заняли места среди офицеров-преображенцев по старшинству чинов. Вечером дети ездили с отцом в Саперный лагерь, а на другой день, в офицерских мундирах: Николай Александрович — своего лейб-гвардии Атаманского казачьего полка, Александр Александрович — Финского стрелкового батальона, а Владимир Александрович — Преображенского полка, отправились на Бабий Гон в деревню Сашино, где провел ночь Император, и во все время маневра находились в свите Его Величества, два старших брата — верхами, а третий — в коляске. Наконец, на большом Высочайшем смотре, завершавшем лагерный сбор в Красном Селе, Великие Князья находились в строю: Николай Александрович — пред 1-м взводом Гродненского гусарского полка, Александр Александрович — пред 2-м взводом Финского стрелкового батальона и Владимир Александрович — пред 1-м взводом лейб-гвардии Драгунского полка. Государь писал Императрице, что они были «очень милы», Никса с гродненцами, а Саша «прекрасно дефилируя беглым шагом со своими финнами»**. Все три брата заслужили царское спасибо. По возвращении в Петергоф Великие Князья по приказанию Государя явились к вдовствующей Императрице Александре Федоровне и вручили ей строевые рапорты.

Независимо от военных торжеств Государевы дети участвовали и во всех придворных церемониях, сопровождавшихся рядом блестящих празднеств по случаю бракосочетания Великого Князя Михаила Николаевича с Принцессою Цецилиею Баденскою. Они присутствовали при миропомазании невесты, нареченной Ольгою Федоровною, обручении и бракосочетании, совершенных в Большой церкви Зимнего дворца. Были они и на парадном спектакле в честь новобрачных; на большом бале в Георгиевском зале шли в польском с придворными дамами и фрейлинами, а на бале в Петергофском дворце Николай Александрович протанцевал две, а Александр Александрович одну французские кадрили.

- 132 -

За все это время у молодых Великих Князей не было недостатка в развлечениях всякого рода, но преимущественно таких, что носили военный характер. По праздникам в Петергофе приглашались к ним для игр кадеты, по одному от каждого корпуса, а несколько вечеров провели они сами среди кадет в их лагере.

Одним из удачнейших и доставивших им наибольшее удовольствие был праздник, устроенный в их честь генералом Зиновьевым в имении его Богословка, расположенном на берегу Невы, несколько выше Петербурга. Там и без того не слишком строгий воспитатель преобразился в самого любезного и гостеприимного хозяина.

Праздник продолжался два дня. В первый вечер обширный старый парк осветился бесчисленными огнями и спущен был роскошный фейерверк. На следующее утро началась охота, а по окончании ее на Неве закинута тоня. Весь день дети резвились, бегали и играли в саду или катались по берегу Невы на тройках, которыми правили сами. За обедом, поданным в саду, хозяин и юные гости обменялись задушевными тостами и только поздно вечером чрез Петербург возвратились на пароходе в Петергоф.

Великие Князья были в восхищении от своей поездки, и на другой день, гуляя с Государем, они наперерыв один перед другим с увлечением передавали отцу вынесенные из нее впечатления. «Я нахожу, что Саша, — писал по этому поводу Александр Николаевич Марии Александровне, — сделался гораздо более разговорчив, чем прежде, и он бесподобен со своими комментариями, когда Никса что-нибудь рассказывает. Эти милые крошки составляют мою радость в моем одиночестве. Я вообще очень доволен мальчиками и нахожу, что они много выиграли в умении держать себя»*.

Желая поощрить любовь, выказываемую Цесаревичем к морскому делу, Государь в день рождения Императрицы зачислил его в Гвардейский экипаж. Сообщая о том супруге, Император заметил: «Хорошо, чтоб и во флоте знали, как любит флот будущий его Государь, и я надеюсь, что и он сам сумеет поддержать и оценить прекрасный дух, одушевляющий моряков. Он был вне себя от счастья…»**. По этому случаю Император сам представил Наследнику адмирала, командующего Гвардейским экипажем, и всех его офицеров.

- 133 -

Тогда же в Петергофе Цесаревич впервые облекся в прусский мундир по случаю причисления его в чине ротмистра к 3-му Прусскому уланскому Императора Всероссийского полку и в этой форме явился к Императрице Александре Федоровне, а также к прибывшему в Петербург в качестве представителя Короля Фридриха Вильгельма IV на торжестве бракосочетания Великого Князя Михаила Николаевича командиру Прусского гвардейского корпуса генералу фон Грёбену. На извещение командующего полком подполковника Гёца о зачислении Цесаревича в ряды его Николай Александрович ответил собственноручным любезным письмом по-немецки, которое заключил следующими словами: «Почитаю себя счастливым, что имею случай лично содействовать продолжительности и прочности братских чувств по оружию, которые, с Божиею помощию, при всех обстоятельствах проявляются между Императорским Русским войском и Королевскою Прусскою армиею».

Одновременно с зачислением Наследника Русского Престола в ряды прусской армии Король Фридрих Вильгельм IV пожаловал орден Черного Орла трем старшим сыновьям Императора Александра II. Уведомляя двоюродного деда о получении знаков этого ордена, Цесаревич благодарит его во французском письме от имени своего и братьев «за честь принадлежать к числу кавалеров Ордена, знаменитого славными историческими воспоминаниями и насчитывающего в числе своих членов столько лиц, прославленных в летописях Пруссии и всей Европы»*.

Узнав о пожаловании внукам высшего прусского ордена, дед Великих Князей с материнской стороны Великий Герцог Гессенский прислал им ленты Лудвига I, отечественного ордена Великокняжеского дома**.

Продолжавшиеся около месяца военные упражнения молодых Великих Князей почти всегда в присутствии Государя и, так сказать, на глазах у него, сблизили с ним его трех старших сыновей. И вне учений и смотров Александр Николаевич проводил с ними большую часть своего дня, ежедневно совершал продолжительные прогулки пешком, купался в Монплезире, катался по окрестностям Петергофа и свободные вечера любил проводить у них на ферме в Александрии, кушая чай на

- 134 -

балконе и любуясь устраиваемыми детьми в честь его иллюминациями с бенгальскими огнями и фейерверками. «Их радость — меня радует», — признавался он в письме к Императрице*.

Государь брал также сыновей с собою, когда навещал других членов Императорской семьи или ездил обедать к Константину Николаевичу в Стрельну, к Николаю Николаевичу в Знаменское, к Екатерине Михайловне в Ораниенбаум, к Принцу Ольденбургскому на Каменный остров. Зачастую Великие Князья обедали у отца или вместе с ним у вдовствующей Императрицы, иногда сопровождали его и в театр. В продолжение всего августа месяца классные занятия были прекращены, и кроме военных упражнений Великие Князья занимались только гимнастикой, стрельбой в цель и фехтованием.

Понятно, что при таких условиях приближавшаяся вторичная в 1857 году поездка Государя за границу для свидания в Штутгарте с Императором французов крайне печалила детей. Накануне отъезда Государь сам, в своей коляске, перевез трех сыновей из Петергофа в Царское Село, где они имели оставаться в его отсутствие. Там он увещевал их, в особенности Наследника, прилежно приступить к учебным занятиям, прерванным так давно, и относиться к ним серьезно. Из письма Государя к Императрице видно, что при этом объяснении и отец и сыновья были равно растроганы и что у них всех на глазах были слезы. «Да благословит Господь наших милых мальчиков» — такими словами закончил Александр Николаевич свое письмо**. В самый день отъезда Император еще раз обошел с детьми вокруг озера и, возвратившись с прогулки, раздал подарки, предназначавшиеся Цесаревичу ко дню его рождения, а Александру Александровичу к именинам. Никса получил от отца фотографический портрет Государя в мундире лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, элегантный охотничий прибор, состоящий из оленьего рога, серебряной порошницы, фляжки, лука со стрелами, ягдташа, кожаных штиблет и нарукавников, серебряный портмоне, альбом Российской гвардии и армии в 3-х частях и книги: 12 томов «Описания вооружения российских войск» с рисунками, немецкую книгу «Charakterzüge aus dem Leben Kaiser Nikolaus I» и роскошное французское иллюстрированное издание «Le Musée de Versailles», наконец, картину «Контрабандисты». На долю Саши достались:

- 135 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-17---.jpg
Вел. кн. Ольга Федоровна
— 136 -

фотография Государя в мундире лейб-гвардии Финского стрелкового батальона, бронзовые столовые часы, серебряный портмоне, старинный русский бердыш, картины: «Демьянова уха» и «Семейная сцена», два акварельных рисунка, 24 раскрашенные литографии, изображающие войска гвардии, две английские гравюры, две тетради рисунков с изображением российской артиллерии времен Петра II и Александра I и французское иллюстрированное издание «Costumes des différentes nations».

Весь этот день Великие Князья не отходили от отца, гуляли с ним, катались на лодке по царскосельскому озеру и ездили верхом, с ним же были они на смотру школы плавания и присутствовали при стрельбе в цель Сводной гвардейской роты, обедали у него и с тяжелым сердцем сопровождали его на станцию Александровскую Варшавской железной дороги. Проводив глазами, полными слез, удалявшийся поезд, дети вернулись домой грустные и совершенно расстроенные и долго не могли ничем заняться. Горесть разлуки с любимым отцом удручала их, и только поздно вечером решились они прокатиться на лодке по озеру.

Тридцатого августа, в день Ангела Александра Александровича, Государевы сыновья поехали в Невскую лавру, где вместе с Великими Князьями Константином и Николаем Николаевичами присутствовали при торжественном богослужении и завтракали у митрополита. Обедали они в Александрии у Императрицы Александры Федоровны, а когда вечером возвратились в Царское Село, то там ожидал их сюрприз: иллюминация на Детском острове и катанье по озеру на ярко освещенных шлюпках с семью приглашенными сверстниками под звуки военной музыки Образцового полка. Праздник завершился угощением в павильоне, где маленьким гостям предложены были чай, фрукты и конфекты. Накануне Александрова дня неразлучный спутник Государя во всех его путешествиях генерал-адъютант граф А. В. Адлерберг вручил Августейшему имениннику в Варшаве подарки от всех его сыновей: от Николая Александровича небольшую картину, писанную им самим масляными красками, и от прочих по рисунку*.

Несколько дней спустя отпразднован был и день рождения Цесаревича. Переехавшая между тем в Царское Село вдовствующая Императрица подарила старшему внуку большую лодку, которую дети торжественно

- 137 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-18---.jpg
Вел. кн. Михаил Николаевич
— 138 -

спустили на воду на озере. Посреди его, на острове, молодые Великие Князья при деятельном и хлопотливом участии двух сыновей Принца Ольденбургского и под руководством дяди Великого Князя Николая Николаевича сами изготовили себе завтрак: сварили ленивые щи и изжарили бифштекс с картофелем, что чрезвычайно забавляло детей. Обед состоялся у Государыни Александры Федоровны в Александровском дворце, в залах которого новорожденный Цесаревич и его братья провели весь вечер, играя с 12 приглашенными сверстниками, в числе которых были и кадеты Александровского малолетнего корпуса. В заключение на озере был пущен блестящий фейерверк*.

Этим праздником закончились вакации Великих Князей, продолжавшиеся летом 1857 года без малого два месяца. С половины сентября возобновились их учебные занятия с обновленным составом преподавателей и при новых условиях, в значительной степени видоизменивших характер, направление и самые приемы их воспитания.

- 139 -

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1857—1858
Править

IПравить

Неудовольствие военных воспитателей. Случай с Куриаром. Письмо Грота к Титову. Доклад Титова Государю. Отзыв Государя о Титове. Назначение Грота наблюдателем классов. Новые преподаватели. Профессор Кавелин. Прошлое его и политическое направление. Письмо его к Герцену и отзыв о Своде Законов. Покровительство ему Великой Княгини Елены Павловны. Представление, его Императрице и беседы с нею. Мнение Государя о нем и вообще о деятелях передового направлении. Программа Кавелина.

IIПравить

Проект Титова о специальном учебном заведении для Государевых детей. Посещение Цесаревичем классов Пажеского Корпуса. Предположение о слушании им лекций в гражданских учебных заведениях. Обучение Великого Князя Александра Александровича игре на фортепиано. Посещение Великими Князьями музеев и библиотек. Лекция физиологии. Пасхальные розговены у Великих Князей. Напечатание за границей письма Погодина к Титову о воспитании Государевых детей. Участие Кавелина в обсуждении крестьянского вопроса. Обед писателей в Москве по случаю обнародования первого рескрипта об освобождении крестьян. Письмо Кавелина к Погодину о внутреннем положении России. Статья Кавелина в «Современнике» по крестьянскому делу. Осуждение ее в Главном комитете и в Совете министров. Гнев Государя. Предстательство Зиновьева за Кавелина. Удаление Кавелина от преподавания Наследнику. Увольнение Титова от звания наставника Великих Князей.

IПравить

Согласие, которое, по справедливому замечанию князя А. М. Горчакова, в составленной им воспитательной программе должно было служить вернейшим залогом успеха совместной деятельности всех лиц, причастных к воспитанию Государевых детей, к сожалению, далеко не установилось на деле между военными их воспитателями и новым наставником, призванным руководить их образованием.

Генерал Зиновьев и его помощники с нескрываемым неудовольствием отнеслись к выделению из их заведования учебной части и к передаче ее особому лицу с высоким служебным и общественным положением, от них совершенно независимому. Повинуясь воле Государя, они не вмешивались в распоряжения Титова, относившиеся до классных занятий Великих Князей, как, например, в выбор преподавателей, в распределение между ними учебных предметов и часов, в составление программы преподавания и т. п., но тем ревнивее старались они удержать за собою исключительное право надзора за Великими Князьями вне классов.

- 140 -

В рекреационное время, за столом, на прогулках, воспитатели тщательно устраняли их от всякого общения с преподавателями, а сколько могли — и с самим главным наставником, всячески не допуская их до приобретения какого-либо нравственного влияния на царственных питомцев.

Взгляд военных воспитателей на отношения Государевых детей к учителям очень ясно обнаружился при следующем характерном случае. По заведенному порядку преподаватели, редко приглашавшиеся к столу Великих Князей в Петербурге или в загородных дворцах, удостоивались таких приглашений в Гапсале по нескольку раз в неделю и чаще других — учители иностранных языков для практического в них упражнения с детьми. Однажды французский учитель Куриар, раздражительный и вспыльчивый старик, оставшись недоволен невниманием Наследника на уроке, объявил ему уходя, что он до того огорчен и расстроен этим обстоятельством, что не придет к нему обедать, и несмотря на все просьбы Цесаревича, так и не явился к столу. Зиновьев и оба его помощника были крайне возмущены поступком швейцарца, в котором признали выражение неуважения к старшему сыну Императора, и по приказанию Зиновьева Казнаков объявил Куриару, что он не имел никакого права отказываться от оказанной ему чести, что он вовсе не призван наказывать Цесаревича или исправлять его недостатки и что вообще влияние его на Великих Князей должно начинаться и оканчиваться в классе, а когда Куриар возразил, что поступок его одобрен его непосредственным начальником Титовым, то Казнаков прибавил: «И влияние г-на Титова точно так же»*.

Немало придирок и разных неприятностей от ревнивых воспитателей приходилось терпеть и Гроту. Это было ему тем тягостнее, что и с Титовым он жил далеко не в полном ладу. Новый наставник, уже взявший от него преподавание русского и немецкого языков и распределивший всеобщую историю между учителями-иностранцами, собирался поручить Вендту, заменившему Минцлова в должности учителя немецкого языка при младших Великих Князьях, преподавание географии, так что за Гротом оставалась бы одна только русская история. Кроме

- 141 -

того, между Титовым и Гротом возникали несогласия по многим другим существенным педагогическим вопросам. Все это побудило Грота откровенно объясниться с Титовым относительно дальнейшего своего положения при Государевых детях, что он и сделал в пространном письме к Титову, написанном летом 1857 года в Гапсале.

Напомнив, что вся предшествовавшая жизнь его была приготовлением к настоящей его деятельности и что в 1853 году он решился принять предложенное ему место при воспитании Великих Князей, совестливо взвесив свои силы, «мне казалось, что для передачи другим сведений, — писал Грот Титову, — для внушения любви к истине и труду, для благотворного влияния на сердце особенно годен тот, кто всю жизнь свою трудился над самим собою, искал истины и старался обогатить свой ум познаниями. Мне казалось, что особливо для воспитания будущего Государя, живущего в атмосфере преждевременных обаяний земного величия, искушения лести и лжи, может быть, нужен человек более всего приверженный к правде, враг ложного блеска и суетности…»

«Но, — продолжал Грот, — я увидел скоро, что учитель при Дворце есть настоящий парий дворцовых каст, обреченный терпеть там на каждом шагу унижения, и что вследствие того самая учебная часть в кругу воспитания царских детей считается каким-то неизбежным злом, чем-то отдельным, не имеющим ничего общего с остальным воспитанием. Я открыл, что здесь учитель в деятельности своей был совершенно одинок и лишен всякой опоры, причем успех учения приписывался общему делу воспитания, а вина неуспеха слагалась исключительно на преподавателя, несмотря на все неблагоприятные ему обстоятельства. Я убедился, что в эту частную и столь высокую сферу воспитания не только без всякой надобности, но и вопреки истинной пользе вводились из общественных наведений такие обычаи, которые только там неизбежны или по необходимости терпимы. Так, например, в конце года все пройденное в продолжение его было распределяемо по билетам, по которым потом происходило испытание Августейших питомцев. Вследствие этого учитель должен был внешнему видимому успеху отчасти жертвовать истинным развитием учащихся. Мне стало ясно, что в рассеянной жизни царственных детей часы занятий составляют разрозненные частицы времени и что поэтому между ними вовсе не может быть той тесной связи и последовательности, которые для

- 142 -

истинных и прочных успехов учения так же необходимы, как нить для целости ожерелья. Я увидел, наконец, что обилие забав и развлечений, которыми наполняются дни Великих Князей и которые являются настоящей язвой для учащегося юношества, приносит уже теперь горькие плоды; что Великий Князь Николай Александрович при своих блестящих способностях, при необыкновенном для своего возраста развитии редко может остановить свое внимание на одном предмете, делая из любознательности беспрестанные вопросы, он почти никогда не выслушивает ответов, схватывая все чрезвычайно быстро, но всегда как-нибудь и поверхностно, он ничего не усваивает себе прочно и, если не будет вскоре обращен на другой путь, то никогда не приобретет ни основательных познаний, ни твердости ума, ни привычки к труду. По моему мнению, очень важно, чтобы юноша с такою натурою находил как в воспитании, так и в учении беспрерывное противодействие своей стремительности. С таким учеником нет надобности заботиться о блестящих внешних результатах, которых достигнуть с ним легко, а должно все старание устремить на разработку внутренней стороны его духа, на развитие в нем основательности, трудолюбия, сосредоточенности. Поэтому для такой натуры едва ли не полезнее преподаватель спокойный, терпеливый, стойкий, нежели умеющий увлекать и забавлять своих учеников. И я беспристрастно могу сказать, что мои усилия не остались бесследными, если сообразить, на какой низкой степени развития и знаний я принял Великих Князей и сколько препятствий встретил на пути своем… Великие Князья ни по одному из преподаваемых им предметов не оказали доселе вполне удовлетворительных успехов. Ужели между всеми их преподавателями не нашлось ни одного, который бы оправдал свое избрание? Дайте этим прекрасно одаренным детям более времени для их занятий, дайте им возможность работать чаще и последовательнее, откройте им новый источник наслаждения — охоту к труду, словом, доставьте умственному интересу более простора, более силы в их жизни, и Вы увидите, каких отрадных результатов Вы достигнете. Прибавлю одно: не к деятельности, которую взял на себя при Дворе, чувствую я себя неспособным, но сознаю себя мало годным для сферы, где она происходит, для этой сферы угождения силе, мелких личных расчетов, зависти, козней и корыстных стремлений всякого рода. В этой сфере, где строгая и скромная деятельность духовная с одною высшею целью составляет

- 143 -

столь чуждый элемент, где истинное достоинство смиренно пресмыкается перед лживым отличием, должен чувствовать себя одиноким всякий, кто служит не лицам, а делу. Не имея гибкости, необходимой при всяком прикосновении ко Двору, не имея покровительства людей с влиянием, не унижаясь ни перед кем, что, впрочем, и на всяком другом поприще в России составляет большую невыгоду, я давно чувствую себя не на месте в придворной атмосфере».

«И Вы, Владимир Павлович, — так заключалось письмо, — должны будете ежечасно отстаивать духовные интересы против враждебных им направлений, против усилий бездушной вещественности овладеть всем сочувствием Ваших питомцев. Умев душою привязаться к Великим Князьям и изучив их свойства и потребности, я чувствую себя способным приносить им дальнейшую пользу. Но привязанный как всегда не к месту, а к делу, я могу оставаться только в таком случае, если Вы, узнав и оценив меня по собственному долговременному опыту, примете к сердцу убеждение, что я действительно могу быть Вам пригоден, в противном случае я немедленно удалюсь, полагая, что в таком важном деле единомыслие есть первое условие успеха».

Взгляд Грота на коренные недостатки воспитания Государевых детей вполне совпадал с впечатлениями, вынесенными самим Титовым из ближайшего с ним ознакомления. «В письме Вашем — золотые слова», — сказал он Гроту и поспешил успокоить его заверением, что он вовсе не думает расстаться с ним, но что, высоко ценя его содействие, считает ниже его достоинства преподавание маленьким детям предметов гимназического курса, а потому намерен создать ему другое положение, ближайшего своего сотрудника и помощника по воспитанию Великих Князей*.

Не менее Грота сознавал Титов всю ненормальность положения, созданного наставнику Великих Князей по отношению к военным их воспитателям. Расширение прав его и предоставление ему и преподавателям влиять на Царственных учеников и вне классов и вообще руководить их духовным развитием представлялось ему существенною необходимостью. В этом смысле он вскоре по возвращении из Гапсаля составил для Государя доклад, в котором с полною откровенностью изложив всю неудовлетворительность существующего порядка, не скрыл от Императора, что в настоящем фазисе воспитания сыновей его необходимо

- 144 -

отнестись к нему серьезнее, что нужно непременно уменьшит число развлечений, иначе разовьется в детях, особенно в Наследнике привычка все делать поверхностно и следствием этого явится слабость воли и опрометчивость поступков. Ввиду высокой цели воспитания Великих Князей, доказывал Титов, сами родители должны приносить ему жертвы, сократив, например, прогулки Государя с детьми, из-за которых они часто опаздывают к уроку и приходят в класс усталые и рассеянные. Далее он упомянул о необходимости поставить преподавателей в менее униженное положение, давая им возможность и вне классов быть в близком общении с питомцами, и с этою целью чаще привлекать их к столу Великих Князей, а других — выдающихся знаниями людей — приглашать присутствовать на их уроках и экзаменах. Полагая главную свою задачу в общем руководстве образованием Великих Князей и в улучшении педагогической части, для чего ему нужно следить за ходом просвещения в других странах, что лишает его возможности самому присутствовать при всех уроках, Титов предлагал обязанность эту возложить на особого наблюдателя классов как ближайшего его помощника*.

Прежде чем представить свой доклад Государю, Титов показал его Зиновьеву, который не без смущения спросил его: «Что же Вы оставляете мне, Владимир Павлович?» — и получил в ответ: «Вам остаются наблюдения за здоровьем, мундиры, представления и т. п. …» «Жребий брошен, — писал по этому поводу Зиновьев жене своей из Петергофа. — Титов представил свой план Государю, который теперь в отсутствии и возвратится завтра вечером. Как только он приедет, я испрошу у него аудиенцию, чтобы подать в отставку. Поверь, душа моя, что мне больше ничего не остается делать»**.

Но до этого, однако, не дошло. Решение свое по докладу Титова Император Александр следующим образом изложил в письме к Императрице: «Титов представил мне записку о порядке, которому надо следовать для точнейшего определения его обязанностей. Я сделал на ней несколько легких поправок, как ты увидишь из бумаг,

- 145 -

мною тебе посылаемых, исходя из принципа, что две параллельные власти не могут идти вместе, не столкнувшись одна с другою. Таким образом я хочу, оставляя за ним полную свободу по учебной части, чтобы ничего не делалось без предварительного соглашения с воспитателями или по крайней мере с Зиновьевым, которой должен оставаться начальником и который так справедливо заслуживает все наше доверие. Ему отослал я все эти бумаги с моими отметками, и он вполне согласен с моею точкою зрения. В разговоре, который я имел с Титовым не далее как сегодня утром, и он, по-видимому, понял меня. Но по некоторым вырвавшимся у него словам я опасаюсь за возникновение в будущем новых разногласий, и, пространно поговорив с обоими, я должен признаться, что разделяю во многих отношениях точку зрения Зиновьева, а не Титова, в котором сквозь честного человека постоянно проглядывает идеолог с современными принципами, не совпадающими с моими… Дай Бог, чтобы я ошибался, но я должен сказать тебе откровенно, что с первых же моих бесед с ним в прошлом году я почувствовал к нему невольное недоверие, и ты знаешь, что это в моей натуре. Душа не лежит к нему*. Я не могу совладать с этим чувством, хоть и стараюсь не увлекаться им, но увы! опыт уже не раз показал мне, что это инстинктивное чувство никогда еще меня не обманывало».

«Не сердись, милый друг, — так заканчивал Государь это замечательное письмо, — за мою откровенность. Я счел долгом высказать тебе это, потому что это очень важно для будущего наших детей, дабы ты знала все мои задушевные мысли о лице, избранном тобою и которое, по-видимому, пользуется твоим полным доверием. И я желал бы разделять это доверие, но увы! он мне его не внушает. Все это не повлияет на мои с ним отношения до тех пор, пока ты им довольна, но я хотел, чтобы ты узнала, что лежит у меня на сердце, и никто не будет счастливее меня отдать ему когда-нибудь справедливость, если окажется, как я того желаю, что я ошибался. Дай Бог, чтобы это так было!»**

Только по возвращении Их Величеств из-за границы Грот по представлению Титова был назначен наблюдателем классов Великих Князей. На обязанность его возлагалось следить за ежедневным приготовлением уроков, в случае отсутствия преподавателей заступать их по

- 146 -

мере возможности и содействовать Титову в распоряжениях как по Высочайше одобренному плану издания классических переводов и учебников, так и вообще по части учебных пособий. На Грота было возложено также приискание и приготовление чтения для Великих Князей, с каждым из них он должен был читать по два раза в неделю*.

Тогда же в личном составе учителей было произведено несколько перемен. Мюнцлов остался преподавателем немецкого языка Цесаревичу, но преподавание того же языка младшим его братьям было передано Вендту, и ему же поручено преподавать географию всем трем Великим Князьям. Учителем практической механики приглашен к ним технолог Лабзин. По болезни Классовского, вынужденного отправиться за границу в продолжительный отпуск, учителем русского языка и словесности определен к Наследнику известный писатель И. А. Гончаров, а к Александру и Владимиру Александровичам — Эвальд 3-й**. Так последовательно проводилось введенное Титовым правило об определении к Наследнику лучших преподавателей и о назначении к младшим его братьям учителей «средней руки». За Гротом осталось только преподавание русской истории младшим Великим Князьям, так как Цесаревичу ее должен был читать приглашенный ознакомить его и с основными началами права профессор Кавелин.

Константин Дмитриевич Кавелин принадлежал к той блестящей плеяде молодых профессоров, которые во время управления графа С. Г. Строганова Московским учебным округом в сороковых годах высоко подняли научное значение Московского университета и составили славу этого рассадника просвещения. Кавелин занимал там на юридическом факультете кафедру истории русского законодательства и кроме того читал студентам всех других факультетов государственные и губернские учреждения и законы о состояниях. Как глубокий знаток гражданского права и талантливый профессор,

- 147 -

пламенною и убежденною речью увлекавший своих университетских слушателей, он вскоре приобрел громкую известность, но в 1847 году должен был оставить университет вследствие личного столкновения с одним из своих товарищей — профессоров. Тогда он переселился в Петербург и поступил на службу: сначала в городское отделение Хозяйственного департамента Министерства внутренних дел, потом в штаб Военно-учебных заведений, наконец, в канцелярию Комитета министров, где занял должность начальника отделения.

По своим убеждениям Кавелин принадлежал к тому из двух направлений, на которые разделялась в те годы русская мысль, что известно под названием западничества, исповедуя все воззрения этого литературного кружка, увлечения его государственными и общественными учреждениями Западной Европы и жажду политической свободы. Но во взглядах своих на крепостное право и на русскую крестьянскую общину он более приближался к славянофилам. По вступлении на престол Императора Александра II Кавелин весь отдался исследованию вопроса об освобождении крестьян в связи с целым рядом коренных государственных преобразований, словом, всего того, что, по выражению его, «должно было бы у нас быть иначе». Он писал в изобилии разные записки по всем отраслям управления: центрального, местного, земского и сословного, по вопросам о суде и об участии выборных в делах управления. В таких же записках излагал он свои мысли о церкви, о народном просвещении, об иностранцах, инородцах и иноверцах, о сословиях и т. п. Но «из всех вопросов вопрос, из всех зол зло, из всех несчастий несчастие» было, с его точки зрения, крепостное право. Кавелин высказывался за немедленное и полное его упразднение с наделением крестьян землею и с выкупом в их пользу не только усадебной оседлости, но и всех полевых угодий.

Пылкий и страстный демократ по убеждениям, бывший московский профессор, занимавший важную административную должность в одном из высших государственных учреждений, преобразился мало-помалу в деятельного политического агитатора и во всех произведениях своего красноречивого пера в самых резких выражениях отзывался о правительственных лицах, унаследованных новым царствованием от предшедшего, которых почему-либо считал противниками крестьянской реформы, называя их «солдатами и писарями, отребьем, париями русского мира». При этом он, однако, выражал некоторое сочувствие

- 148 -

к личности молодого Императора и доверие к его чистым и добрым намерениям. «На Александра Николаевича, — писал он в первый же год по воцарении этого Государя к одному из московских друзей, — нельзя смотреть без участия и сожаления. Он исполнен наилучших намерений и держит себя очень хорошо. До сих пор действия его грех корить. Можно бы больше сделать, но спасибо и на том, что сделано и делается, особливо при горестной обстановке Престола, созданной злонамеренным или по крайней мере неблагонадежным самолюбием, тщеславием и бездушною посредственностью…» И в другом письме: «Любовь к Царю растет, видимо, но мы не избалованы; все остается большой страх за будущее, и особенно недовольны тем, что вяло и медленно идут к лучшему. Может быть, это и хорошо. Признаюсь Вам, что доброта и чистосердечие Царя и меня начинает побуждать и привязывать к нему лично, так что, если долго еще так пойдет, куплю его портрет и повешу у себя в комнате…»

В многочисленных рукописных своих записках Кавелин призывал к единению и дружной совместной работе всех мыслящих русских людей, к какому бы ни принадлежали они направлению. Идеалом будущего государственного устройства России представлялся ему такой порядок, при котором неограниченная власть Государя, — ее он признавал «совершенно необходимым» сохранить, — была бы основана на возможно широких местных свободах и участии выборных людей в местных делах и управлении*.

Сторонник полной свободы слова, Кавелин вел оживленную переписку и со старым другом своим Герценом, с 1855 года издававшим в Лондоне ежегодный сборник «Полярная Звезда». «Ты был для меня пищей и школой», — писал он ему, и рисовал другу такую мрачную и безотрадную картину внутреннего положения России:

«По мере того как жизнь подвигается вперед, несостоятельность всего существующего выдается все с большею и большею выпуклостью и резкостью. Бездна, в которую безнаказанно мы глядели, открывается все шире, и по мере того, как она переходит к событию, невольно овладевает умом раздумье и ужас. Все валится, все разрушается, ничего пока не создается. Нет возможности провидеть того синтеза, на котором построится новое общественное здание. Страшно

- 149 -

жить посреди этого процесса разложения и удушливой атмосферы, которою он всегда сопровождается… Вопрос эманципации спит и усыпляется умышленно, несмотря на другие мысли об этом Государя. Административные реформы тоже не состоялись под влиянием парализии, составляющей в настоящее время нормальное состояние. На голове висит банкротство, которое понемногу ускоряется безумными распоряжениями. Недовольство всех классов растет, в особенности озлобление массы офицеров, высылаемых из гвардии и армии по случаю усиленного сокращения войск на голодную смерть. Какое-то тревожное ожидание тяготеет над всеми, но ожидание бессильное. Словом, все признаки указывают в будущем, по-видимому недалеком, на страшный катаклизм, хотя и невозможно предсказать, какую он примет форму и куда нас поведет». Письмо заканчивается выражением мнения Кавелина о необходимости издавать за границей русский или французский периодический печатный орган: «В управлении хаос, нелепость, бессмыслица достигли до Геркулесовых столбов, а хлестать их негде». Герцен внял совету своего единомышленника и друга и 1 июля 1857 года начал издавать газету «Колокол», выходившую два раза в месяц*.

Памфлеты Кавелина, в многочисленных копиях ходившие в России по рукам, в особенности те из них, которые касались освобождения крестьян, имели широкое распространение в русском обществе, не исключая и высших слоев его. Горячая проповедь его об упразднении крепостного права как исходной точки всех дальнейших государственных преобразований сблизила его со сторонниками этой меры в среде высшей петербургской бюрократии и сделала его имя известным сочувствовавшим ей Великому Князю Константину Николаевичу и Великой Княгине Елене Павловне. Оба пожелали лично с ним познакомиться, а Великая Княгиня, задумавшая отпустить на волю крестьян своего имения Карловка Полтавской губернии, поручила Кавелину выработать главные основания этого проекта. Под обаянием его выдающегося ума, глубокой учености и увлекательного красноречия она же обратила на него внимание Императрицы Марии Александровны и, когда возник вопрос о назначении к Наследнику преподавателя законоведения,

- 150 -

указала как на лицо, наиболее достойное и способное преподавать Наследнику основные начала права. Елена Павловна, конечно, и не подозревала, что это самое столь горячо ею рекомендованное лицо в доверительной переписке с друзьями выражало, между прочим, такое мнение о Своде Законов Российской Империи — основе всего ее государственного строя: «Свод — хранилище нелепости, резервуар наивнейших преступлений против России, истины, справедливости…»*

Титов не противился назначению Кавелина, но оно встретило сильное сопротивление со стороны двух влиятельных при Дворе лиц: шефа жандармов князя Долгорукова и обер-гофмаршала графа Олсуфьева. И тот и другой доказывали, что такой «вольнодумец» и крайний радикал, как Кавелин, может иметь только самое вредное влияние на склад и образ мыслей Цесаревича в столь нежную пору его юности. Императрице, однако, удалось убедить Государя, который хотя и неохотно, но дал вырвать у себя согласие на назначение Кавелина преподавателем права и русской истории Наследнику.

Государыня Мария Александровна пожелала лично познакомиться с будущим наставником своего старшего сына. Великая Княгиня Елена Павловна, к которой Кавелин приезжал в Вильдбад летом 1857 года для переговоров по делу об отпуске на волю ее карловских крестьян, направила его оттуда в Дармштадт, где находилась Императрица, а фрейлина ее, баронесса Раден, снабдила его рекомендательным письмом к доверенной фрейлине Императрицы Д. Ф. Тютчевой, дочери поэта. Государыня приняла Кавелина два раза: 15 августа в Дармштадте и три дня спустя в Югенгейме. Каждая из бесед ее с ним продолжалась более часу.

Кавелин высказал Императрице свой взгляд на предлежащую ему задачу. Он прямо сказал ей, что воспитание, которое получают Государевы дети, отчуждает их от народа, выразил необходимость ознакомить их с действительною жизнью, с народными особенностями, учить их понимать нужду и страдание населения и для этого чаще ездить по России, а не смотреть на нее сквозь призму Двора и Петербурга. На вопрос Государыни, как намерен он приступить к делу, Кавелин отвечал, что не может еще сказать ничего положительного, что ему нужно столковаться о подробностях с главным руководителем воспитания Цесаревича Титовым, но что для него важнее всего, чтобы Наследник

- 151 -

его полюбил и видел в нем не нанятого учителя, а наставника; наконец, он категорически объявил, что если по каким-нибудь причинам дело не пойдет на лад, то он заранее выговаривает себе право отказаться от должности, потому что прежде всего и непременно нужно, чтобы Наследник был хорошо воспитан.

Со своей стороны Императрица заметила, что делом первой важности считает она образование в Цесаревиче твердых убеждений; что его следует знакомить не только с русскими, но и с иностранными учреждениями, дабы расширить его умственный кругозор; что поездки его по России ни к чему не поведут, потому что ему все-таки не покажут Россию, какова она есть, и что, следовательно, лучше пожить несколько времени где-нибудь внутри страны вдали от Двора. В разговоре своем с Кавелиным Государыня коснулась также животрепещущего вопроса об освобождении крестьян, сказав и несколько раз даже повторив, что это — задушевная мысль Александра Николаевича, издавна занимавшая его. В заключение она прямо поставила своему собеседнику вопрос: «Скажите, отчего Вы пользуетесь репутациею самого отчаянного либерала, желающего прогресса во что бы то ни стало?»

«Я эту репутацию заслуживаю, Ваше Величество, — отвечал Кавелин, — и считаю обязанностью Вам это высказать, потому что доверие, мне оказанное при назначении меня преподавателем Его Высочества Наследника, и высокое значение этого звания налагают на меня святой долг не скрывать перед Вашим Величеством ничего. Да, я был большим либералом, бывши студентом, и чрез мою голову прошли самые крайние теории; будучи профессором, я тоже был большим либералом, хотя не таким именно, каким меня почитают. В политический либерализм я не вдавался… Называющие меня отчаянным либералом правы и потому еще, что все либералы были моими друзьями: Грановский был мой друг, Белинский был мой наставник и друг, Герцен был тоже очень мне близок…»

Императрица прервала Кавелина, заметив с улыбкой: «Прочие дружбы не могут вам вредить, но что касается до Герцена… je vous en veux aussi pour cela»*. Он продолжал рассказ о несправедливости некоторых правительственных лиц, жертвою которых был он и многие из его друзей, что и не могло не вызвать в нем ропота… «Вот мои права на название отчаянного

- 152 -

либерала», — заключил он и прибавил: «Если все это заслуживает отлучения, то я его достоин и подчиняюсь своей участи…»

Государыня успокоила его уверением, что об отлучении не может быть и речи, так как Государь уже согласился на его назначение, и высказала сожаление, что Кавелин уже не будет в Дармштадте, когда приедет туда Император. Здесь он мог бы удобнее переговорить с Его Величеством и получить от него наставления, тогда как в Петербурге время Государя очень занято и у него решительно нет свободной минуты. Отпуская Кавелина, Императрица выразила надежду, что до ее возвращения в Россию он уже начнет свои занятия с Цесаревичем*.

Кавелин произвел на Императрицу вполне благоприятное впечатление, о чем она не замедлила сообщить в письме к Государю, в котором снова высказала взгляд свой на необходимость серьезных учебных занятий для Великих Князей с первостепенными преподавателями и повторила выражение полного своего доверия к Титову.

«Я совершенно разделяю твое мнение, — отвечал Император, — о всем, что ты говоришь мне о серьезных занятиях детей, и никто не убежден более меня в их необходимости. Что же касается до личного моего мнения о Титове, то чего же ты хочешь? Я не в силах совладать с ним, и я первый — как уже писал тебе, — порадовался бы, если бы ошибся. Увы! То же самое мнение имею я и о Кавелине, о котором ты сообщаешь, что он тебе понравился. Впрочем, я не скрыл это от Титова, сказав ему, что он отвечает мне за его направление, которое, несмотря на весь его ум, известно мне как не вполне корректное. Станем надеяться, что после этого предостережения он будет настороже. Вообще, милый друг, не сердись, но я умоляю тебя быть самой осторожнее в твоих сношениях с людьми этого закала, к которым, я знаю, ты имеешь некоторую слабость, поддержанную общением с Анною**, про которую я уже говорил тебе в свое время, что опасаюсь ее влияния. Она, конечно, предана тебе и действует добросовестно, как и многие другие, но я всего более боюсь именно обманутых этого рода (les dupes de ce genre), и верь мне, что люди, по меньшей

Дневник Кавелина 13—18 августа 1857 г. в статье Корсакова: К. Д. Кавелин. Материалы для биографии из семейной переписки и воспоминаний. — „Вестник Европы“. 1886. VII. С. 538 и 557.

- 153 -

мере столь же, сколько и она, преданные, разделяют эти опасения, и с ними я сошелся в мыслях, не сговариваясь заранее. Еще раз, милый друг, не сердись за мою откровенность, потому что ты должна знать чувство, которое мне она внушает, и не принимай меня за гасильник. Ты знаешь, что у меня нет никакого притязания на выдающийся ум, а только на верный инстинкт, и, Бога ради, не давай увлекать себя стремлениям к так называемому прогрессу*, (которые, увы! слишком у нас в моде и могут повести нас далеко. Да предохранит нас от этого Господь!)»**.

Между тем Кавелин, променяв службу в канцелярии Комитета министров на кафедру гражданского права в Петербургском университете, вступил в отправление своих обязанностей преподавателя Наследника и 17 сентября прочитал ему вступительную лекцию***.

Насколько он в своем курсе основных начал права намеревался выйти далеко за пределы этой науки и заняться вообще умственным развитием своего царственного ученика в обширнейшем значении этого слова, можно заключить из нижеследующей начертанной им программы, обнимающей не только вопросы права, но и философии истории в связи с практическою политикою как с искусством управлять государством, его внутренними и внешними отношениями.

«Курс правоведения, предназначенный для Его Императорского Высочества Наследника еще в нежном его возрасте, — писал он, — не может и не должен походить на обыкновенный юридический университетский курс. В четырнадцать и пятнадцать лет, когда воображение и простота сердца преобладают над рассудком, строгая наука с ее сухими правилами, построениями, отвлеченностями и выводами недоступна и произвела бы вместо знания вредное по своим последствиям отвращение к предмету. Поэтому для Наследника Престола обыкновенному юридическому курсу необходимо предпослать курс правоведения приготовительный. Прежде

- 154 -

всего надобно обратить внимание и настроить мысль высокого слушателя на те немногие, общие, всеми бесспорно признаваемые начала и истины, на которых стоит человеческое общежитие и зиждется государственный и гражданский порядок. Таковы: прирожденное в человеке расположение к добру и правде; справедливость, нелицеприятный суд; обязательность заключаемых договоров как в частном быту, так и между народами, и т. п. Ему должно показать осязательным образом, живыми примерами, почерпнутыми из окружающего и истории, что эти начала и истины не в книгах только написаны, а ежеминутно, на каждом шагу обнаруживаются в практической жизни и без них человеческого общества нельзя себе и представить. В то же время разбором этих примеров должно возбуждать в слушателе глубокое сочувствие к достойным лицам и доблестным поступкам, возвышать его до созерцания нравственной красоты и наслаждения. Усвоив сначала, таким образом, молодому уму немногие основные юридические истины, расположив его вникать в них сперва с любопытством, а потом с любовью, можно уже будет без опасения перейти к изложению полного курса правоведения по началам строгой науки, потому что оно, в сущности, есть только ближайшее применение и подробное развитие тех же общих начал, которые уже будут усвоены умом и сердцем слушателя в приготовительном курсе».

Кавелин приводил и другую весьма важную причину, побуждавшую его придать именно такое направление урокам Наследника.

«Будущему обладателю миллионов молодого в истории народа, — говорит он, — каков народ русский, более чем всякому другому европейскому монарху прежде и больше всего необходимо носить в своем уме и сердце те вечные непреложные начала правды, без которых человеческое общество впало бы в безначалие и хаос, ибо во всяком другом европейском государстве есть много юристов теоретиков и практиков, много публицистов, которые на всякий вопрос из области политики и права могут тотчас же дать совершенно точный, ясный и удовлетворительный ответ; в России же, по самому ее политическому уставу, а еще более по недавности нашего образования, Государь в очень многих случаях вынужден, напротив, в самом себе искать разрешения важнейших вопросов законодательства, права и администрации. Вследствие этого предварительный курс правоведения должен быть для Наследника Российского Престола не столько

- 155 -

источником знаний, которые приобретутся им впоследствии, сколько воспитать в нем чувство строгой справедливости и беспристрастия, приучить его к самообладанию, внушить крайнюю осторожность в приговорах и решениях и вообще в изъявлениях своей воли, которая будет законом для миллионов людей; убедить в необходимости воздерживаться и от чрезмерной строгости, и от излишней чувствительности в делах законодательства, суда и управления — двух крайностей, равно опасных для государей и в которые неограниченные монархи по положению своему могут впадать легче, чем правители, ограниченные конституциями».

«Приготовительный курс правоведения, — развивает далее Кавелин мысль свою, — должен воспитать в Наследнике Престола убеждение, что государство, к владычествованию над которым его предназначило Провидение, имеет свои потребности, живет, подобно человеку и природе, по своим непреложным законам, которые не могут быть нарушены и заменены произвольными желаниями и мерами без вреда как для государства, так и для самой верховной власти; наконец, что надобно глубоко вникать в законы, по которым живет государство, в его потребности и нужды, надобно по возможности освободиться от всяких предубеждений и пристрастий, чтоб быть мудрым и великим государем и царствовать для счастия своих подданных. Все эти правила внедряются сами собой в юную, открытую для всех благородных чувствований душу, когда приготовительный курс правоведения успеет утвердить в уме Государя Наследника убеждение, что начала, на которых основаны человеческие общества, не могут быть ни произвольно вводимы, ни произвольно отменяемы или уничтожаемы; что они составляют условия жизни государств и человеческого общежития; что вдруг нельзя ни создать добра, ни уничтожить зла и что верховной власти, как опытному воспитателю или врачу, предстоит многотрудная, но вместе и высокая задача направлять все эти начала к общей благой цели и тем способствовать развитию в человеке и обществе добра и правды, отложив напрасное мечтание искоренить дурные и печальные стороны человечества и общественной жизни и стараясь лишь умерять их и сделать как можно менее вредными в общей экономии общежития, ибо точно так же и природа не допускает насилий, но покоряется лишь воле того, кто, глубоко уразумев ее законы, действует на нее сообразно с ними».

- 156 -

Затем Кавелин перечисляет главные начала, положенные им в основание своего курса, дает более или менее точное юридическое определение понятий о воле, совести и разуме как об отличительных чертах нравственной природы человека, о справедливости как основном общественном законе и об истекающих из нее правах и обязанностях, о назначении законов, суда, наказания и верховной власти, о разных видах общежития, семействе, обществе, государстве, международном союзе государств и народов.

«Каждое из этих положений, — так заключает профессор программу своего курса, — должно быть развиваемо в уроках подробно, применяясь к изложенной выше цели приготовительного курса правоведения и к возрасту его Высочества Наследника. Все носящее печать школьной рутины и педантизма, все ученые термины, могущие смутить слушателя своею новизною, неизвестностью и мнимою трудностью для уразумения, должны быть по возможности устранены из курса, дабы не отнять у Его Высочества охоты к предмету и доверия к своим силам. Каждый предмет должен быть изложен совершенно просто, как можно ближе и доступнее юношеским понятиям, и для облегчения слушателя, для устранения утомительного однообразия объяснен многочисленными примерами и применениями, взятыми из ежедневной жизни, истории и законодательства, преимущественно русского, биографий знаменитых мужей древнего и нового мира, судебных решений и случаев и т. д. Затем, когда предмет совершенно уяснен, должно быть указано нравственное приноровление каждого правила, каждой истины, что всего сильнее действует на молодой ум и облегчает их усвоение. Соответственно с этим преподавание должно быть не исключительно дидактическое, а вместе разговорное, в виде беседы, допускающее и даже вызывающее замечания, размышления и возражения, чтобы предметы преподавания ложились в уме и сердце воспитанника незаметно, но правильно и твердо»*.

Из самого слога этой программы с условными выражениями, установленными придворным этикетом для обозначения Высочайших Особ, видно, что профессор писал ее для Императрицы; но едва ли была она доведена до сведения Государя. Во всяком случае, она не изменила

- 157 —


Письмо Вел. кн. Александра Александровича к Н. Г. Казнакову. 21 мая 1857 г.
— 158 -

взгляда Императора Александра II на образ мыслей Кавелина, лекции которого за все время преподавания его Наследнику Государь не посетил ни разу и который сам не был представлен Его Величеству.

Меры, принятые осенью 1857 года для упорядочения образования Наследника и его братьев, не имели решающего значения. Оставался открытым вопрос: где и как должны они довершить его, и Кавелин, видимо, склонялся в пользу посещения ими со временем университетских лекций в общих аудиториях со студентами. Титов был другого мнения. В уме его давно сложилась мысль, что для Великих Князей следует учредить особое учебное заведение, в котором они должны пройти и гимназический, и университетский курсы с несколькими сверстниками на началах соревнования. Он прилежно занялся разработкою проекта такого учебного заведения, который и поднес на рассмотрение Императрицы вскоре по возвращении ее из заграничной поездки.

При всем своем обширном и разностороннем образовании и при несомненных дипломатических способностях Титов не был создан педагогом и оказался на деле мало пригодным к исполнению многосложных и трудных обязанностей наставника Царских детей. К тому же ум его был от природы несколько кропотлив и мелочен и легко терялся в подробностях, на которых обыкновенно сосредоточивал он внимание, упуская при этом из виду то, что имело существенное значение в целом. Над педантическою складкою Титова в молодых летах зло подсмеивался Пушкин, списавший с него тип Берсенева, одного из тех «архивных юношей», которые «одарены убийственною памятью, все знают и все читали, которых только стоит пырнуть пальцем, чтобы из них полилась их всемирная ученость». Не менее метко характеризовал близкого друга и сослуживца по должности поэт Тютчев, говоривший про Титова: «A le voir on dirait que le bon Dieu l’a chargé de dresser l’inventaire de la création»*. Все эти особенности отразились и на проекте, главные основания которого были следующие.

Цель учебного класса, — так назвал Титов задуманное им специальное учебное заведение для Наследника и его братьев, — соединить необходимое, по мнению его, для учебных успехов «живое, неподдельное и продолжительное соревнование со сверстниками,

- 159 -

без которых не могут упрочиться в царственных питомцах ни расположение к умственному труду, ни спокойная воля и твердость характера» с сохранением для них «постоянного родительского надзора и ничем не заменимого для душевного счастия и для крепости семейных уз домашнего воспитания». Учебный класс, предположенный первоначально для воспитания одного только Наследника, Титов предлагал учредить на три года с тем, чтобы в нем получали образование пять или шесть сверстников Его Высочества. Учебный класс этот должен был помещаться в особо устроенных для него зданиях, поблизости Императорских дворцов, не только в Петербурге, но на летнее время в Царском Селе и Петергофе. Посторонние питомцы живут при классе как полные пансионеры, но Цесаревич проводит в нем только учебные часы и раза два в неделю обедает там со своими сверстниками; приготовлять же уроки он должен будет по-прежнему в своих покоях во дворце, где могли бы производиться и дополнительные занятия при участии в них преподавателей класса. Прочие питомцы распускаются по домам в воскресные и праздничные дни, а также на время летних вакаций, продолжающихся два месяца. Из них только один или два непременно остаются при Наследнике и летом для участия в съемках, ботанических и мореходных прогулках, гимнастических упражнениях и проч. Питомцам, окончившим курс в классе, не предоставляется никаких особенных прав, кроме тех, которые по закону сопряжены с окончанием полного курса в тех гражданских или военных учебных заведениях, откуда будут взяты эти питомцы.

Порядок их избрания установлялся следующий. Комитет из трех лиц: воспитателя Цесаревича, наставника его и третьей облеченной Монаршим доверием особы, например начальника штаба Его Величества по военно-учебным заведениям, намечает из военных и гражданских училищ обеих столиц несколько заведений, внушающих наиболее доверия, как то: в Петербурге — корпуса Пажеский, Морской и 1-й Кадетский, Александровский лицей, Училище правоведения и лучшую из гимназий; в Москве — 4-ю гимназию, — и требует от начальства этих заведений список пяти или шести лучших их воспитанников, имеющих от 15 до 16 лет от роду. О каждом из этих юношей собираются затем «всеми надежными путями» сведения, относящиеся до их нравственности, способностей, наклонностей, семейства, родства, связей и места происхождения, после чего из общего числа

- 160 -

кандидатов отделяется третья или четвертая часть наиболее достойных, которая подносится на Высочайшее утверждение. По воспоследовании такового все избранные кандидаты подвергаются экзамену для удостоверения в том, что могут проходить в классе общий и однообразный курс, и затем из выдержавших испытание окончательно избираются шесть юношей по жребию. Такому же экзамену подвергаются и те молодые люди, которых Государю Императору благоугодно было бы зачислить в учебный класс вне общего порядка из известных Его Величеству семейств. За совершение какого-либо важного проступка питомец класса немедленно исключается из него. Благовидно удаляются из него, по сношению с родителями или родственниками, и те из них, которые по состоянию здоровья или по каким-либо умственным или нравственным причинам оказались бы несоответствующими цели совместного учения с Наследником.

Начальство над учебным классом вверяется наставнику Великих Князей с званием директора, в помощь которому назначаются два инспектора: один по части учебной, отлично сведущий в новейших иностранных языках и, в случае надобности, приглашаемый из-за границы; другой для наблюдения за порядком и дисциплиною, предпочтительно из военных, с отличием окончивший курс в одной из военных академий, также хорошо знакомый с одним или двумя иностранными языками. При классе состоит законоучитель, назначаемый по соглашению с духовником Их Величеств и соединяющий в себе умственные и нравственные качества, потребные не только для уроков, но и для благотворного духовного влияния на питомцев. При том же классе устанавливается сверх того особое попечительство, в состав которого входят наставник Великих Князей — он же и докладчик попечительству, — их воспитатель и духовник и кроме того два или три доверенных лица из военных и гражданских особ по назначению Государя Императора. Члены попечительства собираются в определенные сроки, например ежемесячно, поверяют аттестации преподавателей и отчеты директора и совещаются о предлагаемых им мерах. Они, равно как и помощники воспитателя Великих Князей, пользуются во всякое время правом посещать уроки учебного класса, доступ на которые предоставляется и другим известным Государю Императору особам, список коих ежегодно подносится директором на Высочайшее одобрение. Но все эти посетители могут предлагать вопросы или задачи питомцам не иначе как по предварительному соглашению с директором.

- 161 -

Установив, что одним из основных начал в учебном классе принимается отсутствие всякой роскоши и простота как в самом помещении, так и в пище и в прислуге воспитанников, которые одежду носят однообразную, но без всяких украшений галунами, серебром или позолотой, Титов переходит к изложению размера и способов преподавания. Курс наук в классе соответствует гимназическому, но с преобладанием государственных наук, а именно: правоведения в связи с русскою историею и государственного хозяйства в связи со статистикою и финансами согласно Высочайше одобренным основаниям учебного воспитания Наследника, т. е. программе князя А. М. Горчакова. Военная история преподается на втором году трехлетия, начала фортификации и тактики — на третьем году. Стратегия же и дальнейшее развитие военных наук в той мере, как они будут признаны нужными для Цесаревича, относятся к позднейшему времени академических прикладных курсов.

«Сообразно главной мысли, с какою учреждается учебный класс, — гласит одна из статей проекта, — методы преподавания в нем будут по возможности живые, имеющие целью развивать в питомцах самобытную деятельность. Таким образом, каждый преподаватель в приготовлениях и частью в самых уроках будет задавать живые упражнения для сравнительного испытания сил. Эти упражнения, смотря по предмету и его надобности, будут письменные или изустные, например в правоведении и государственном хозяйстве — сочинения и диспуты для решения данных казусов или вопросов в истории — такие же прения о замечательных эпохах и лицах, в точных науках — состязание чертежами и задачами. Весь курс должен быть как бы одним непрерывным экзаменом, независимо от особых по Высочайшей воле назначаемых срочных испытаний».

Учебный класс для Наследника Титов предполагал открыть ко времени вступления его в 15-летний возраст, т. е. 1 сентября 1858 года, и закрыть его через три года, когда Николаю Александровичу минет 18 лет. В следующем же трехлетии, с 1861 по 1864 год, Цесаревич должен был, по мысли Титова, проходить высший академический и вместе с тем прикладной курс наук «порядком, какой указан будет Высочайшею волею по ближайшим соображениям».

Такие же учебные классы, но только с 4-летним курсом, Титов имел в виду учредить и для младших братьев Наследника, замечая,

- 162 -

что «по роду способностей Великого Князя Александра Александровича господствующим предметом гимназического обучения Его Высочества предполагается назначить науки математические и естественные, вообще точные науки», а «по склонностям дарования Великого Князя Владимира Александровича можно предугадать, что для него курс должен будет иметь основанием отчасти познания естественные, а главным образом — науки филологические»*.

Бессвязный и неуклюжий проект Титова Императрица признала совершенно нецелесообразным и непригодным. В особенности строго осудила она предположенное попечительство как высшую инстанцию для руководства воспитателем Наследника и Великих Князей, сказав по этому поводу: «Viele Köche verderben die Suppe»**. Государыня объявила Титову, что не даст дальнейшего хода его проекту, в полной уверенности, что Император ни за что не согласится на предложенные в нем меры***.

Таким образом, проект об особом учебном заведении канул в воду, и это побудило главного наставника возвратиться к мыслям о посещении Цесаревичем лекций в высших учебных заведениях, а именно: в Училище правоведения, в Александровском лицее и даже в Университете. Как первый шаг в этом направлении раннею весною 1858 года Наследник присутствовал на нескольких лекциях математики в Пажеском корпусе, где сидел на одной скамейке с пажами, а тем временем Титов усердно посещал классы Училища правоведения, знакомясь с преподаванием в них профессоров Зубова и Калмыкова по уголовному праву и Андреевского — по истории русского права. Впрочем, на сделанную им доверительную попытку в пользу гражданских учебных заведений он получил хотя и благоприятный, но сомнительный письменный отзыв****.

Отсюда было еще далеко до полного применения к делу воспитательной программы, начертанной князем Горчаковым и преподанной в наставление Титову. Мысль об обучении Великих Князей одному из классических языков была совершенно оставлена и осуществлено лишь предположение о преподавании Наследнику основных

- 163 -

начал права. С осени 1857 года стали учить Великого Князя Александра Александровича игре на фортепиано. Первым его учителем музыки был полковник М. А. Половцов*.

Великие Князья осматривали ученые учреждения и художественные собрания столицы, как то: музей Эрмитажа и Публичную библиотеку. По вечерам у них читались лекции по таким предметам, которые не входили в программу их образования. Так, однажды французский ученый доктор Лемерсье прочитал лекцию физиологии, демонстрируя ее над образцами пластической анатомии доктора Озу. Вместе с тем старательно поддерживалась воспитателями связь Великих Князей и с военными учреждениями. В Пасху разговлялись у них директоры и фельдфебели восьми столичных военно-учебных заведений: корпусов Пажеского, Кадетских 1-го и 2-го, Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров и училищ Павловского, Константиновского, Инженерного и Артиллерийского. Директоры сидели за столом Наследника, за столом Александра Александровича — кадеты**.

Так довольно вяло и вполне бесцветно продвигалось вперед дело образования Государевых детей, когда весною 1858 года обнародование в одном из издаваемых за границей русских бесцензурных сборников известного письма Погодина к Титову о воспитании Наследника с его крайне резкими выражениями о придворных лицах и порядках возбудило в Государе живейшее негодование. Император приказал шефу жандармов запросить Погодина, каким образом письмо это попало в руки заграничных издателей? Уклончивый ответ академика еще более раздражил Государя. Против утверждения Погодина, что сам он давно опасался, как бы записки его и письма, во множестве копий ходившие по рукам в Петербурге и Москве, не были напечатаны за границей, Император надписал: «Вздор!» — и собственноручно прибавил: «Если они ходили по рукам, значит, от него самого, что признаю поступком бесчестным относительно тех, к кому они были писаны»***.

- 164 -

Государь потребовал объяснения и от Титова, который представил ему свою оправдательную записку чрез Зиновьева и чрез него же получил на нее «благоприятный» ответ*. Но несколько дней спустя новая гроза неожиданно разразилась над Титовым, и с такой стороны, с которой он всего менее ожидал ее.

Поводом к ней послужил Кавелин.

Кавелин и в звании преподавателя Цесаревича продолжал горячо, настойчиво, гласно и открыто проповедь свою о необходимости скорейшего и радикального разрешения вопроса об освобождении крестьян с землею и с выкупом. Не участвуя лично в негласном Комитете, учрежденном с этою целью в начале 1857 года, он, однако, влиял на его решения чрез Великого Князя Константина Николаевича, который часто совещался с ним по этому предмету и даже поручил ему составить ответы на 14 вопросов, предложенных на разрешение членов упомянутого Комитета. Кавелин исполнил желание Великого Князя, который велел передать ему, что записка его по этому предмету вполне согласна с собственным его взглядом и что он один экземпляр ее вручил Императрице для представления Государю, а копии с нее разослал, не называя, впрочем, Кавелина, другим членам Комитета, а именно: князю Орлову, Чевкину, Норову и Тимашеву**.

Когда в конце ноября 1857 года обнародован был Высочайший рескрипт виленскому генерал-губернатору Назимову, гласно поставивший дело освобождения крестьян в ряду очередных и неотложных государственных вопросов, у Кавелина зародилась мысль торжественно отпраздновать это событие в литературной среде, чтобы выразить ему полное сочувствие представителей всех оттенков русской мысли без различия партий, кружков и направлений.

С этою целью Кавелин отправился в Москву, где почва ему представлялась благоприятнее, чем в Петербурге, и где большинство писателей с Катковым во главе восторженно откликнулось на его призыв. От участия в предположенном торжественном обеде уклонились только славянофилы: Аксаковы, Самарин, Кошелев и князь Черкасский, справедливо находя, что такая шумная демонстрация может скорее повредить дорогому им делу, чем споспешествовать

- 165 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-19---.jpg
В. П. Титов
— 166 -

ему. Обед тем не менее состоялся в Московском купеческом собрании 28 декабря и был рядом оваций великодушному Государю, «призывавшему», по выражению одного из застольных ораторов, «свою верную Россию на подвиг правды и добра». Более 180 лиц, преимущественно писателей, художников и ученых, приняли в нем участие. В числе прочих говорил за обедом и Кавелин, заключивший многочисленные тосты следующею речью: «Этого 20 ноября чаяли уже многие поколения, уже сошедшие в могилу; его издавна провидели и предсказывали лучшие умы и благороднейшие сердца; оно озабочивало многие царствования; в ожидании его истомилось много сердец, жаждавших правды; к нему сходились надежда и раздумье всех… Начало предстоящего святого дела счастливо предзнаменует первый путь… Просвещеннейшему сословию предоставлена в нем самая деятельная роль. В этом скрывается глубокое нравственное начало, составляющее верный залог мирного успеха. Поднимите же, господа, бокалы за здравие державного Миротворителя, который и в делах внешних, и в устроении внутреннем приносит дары и благословение мира на Русскую землю… Да смягчатся сердца, и на этой несокрушимой твердыне да устроится жизнь наша на вечные времена! Да будет все воедино, исполняясь благоговением перед неисповедимыми судьбами, ведущими земные племена к высокой, таинственной цели!»

Московский обед и произнесенные на нем речи встретили сочувственный отклик по всей России, во всех слоях русского образованного общества. Титов сказал Кавелину, что Государь прочел все речи, представленные ему в рукописи, и не нашел в них ничего неблагонамеренного. Но московский генерал-губернатор граф Закревский, личный и убежденный противник «эмансипации», не только запретил новый общественный обед, с тою же целью предположенный в Большом театре на 3000 участников в третью годовщину вступления Императора Александра II на престол, но из 10 000 отпечатанных экземпляров описания первого обеда разрешил выдать издателям только 500, а остальные велел уничтожить*.

По возвращении из Москвы в Петербург в начале 1858 года Кавелин в письме к Погодину так характеризовал положение внутренних дел: «Оно крайне странное. Есть реакция, но какая-то бессильная.

- 167 -

Вопрос эмансипации идет. Царь стоит крепко, как никто не ждал…» Перечислив многочисленные комитеты, учрежденные для разработки крестьянского дела во всех его подробностях, «дворянство, — восклицал Кавелин, — гнусно, гнусно и гнусно! Оно доказало, что быть душевладельцем безнаказанно нельзя; профершпилили и совесть и сердце, да и ум вдобавок. Странное время! Какое-то серое, неопределенное, в которое и солнце светит и тучи ходят. Роды совершаются, или, скорее, время родов подходит. Если говорить о впечатлениях моих личных, то скажу Вам, что очень мрачною картина мне не кажется. Толки помещиков не могут привести ни к чему. За новое время и масса, и русская мысль, и Царь; что же могут помещики? У народа много такта, много политического смысла; его разговорами не собьешь. У нас народ больше и больше понимает, в чем дело. Его испугало, что у него отберут землю. Но теперь он догадался, в чем вопрос, и спокоен»*.

Слова эти очень ярко выражают воззрения Кавелина как на общее положение России, так и на главную «злобу дня» — крестьянский вопрос. Они не могли не отразиться на преподавании его Наследнику права и русской истории.

Со времени учреждения в начале 1858 года Главного комитета по крестьянскому делу в повременной печати дозволено было свободно обсуждать условия совершаемого преобразования, и статьи по этому предмету стали во множестве появляться в главных ее органах, петербургских и московских.

Так начата была печатанием в февральской книжке «Современника» статья, озаглавленная: «О новых условиях сельского быта», во второй части которой, появившейся в апрельском выпуске, включены были, по-видимому, без согласия и даже без ведома автора, обширные извлечения из давно известной записки Кавелина о крепостном праве, писанной еще в 1855 году.

Статья появилась со следующим эпиграфом из Псалтири: «возлюбил еси правду и возненавидел еси беззаконие: сего ради помаза тя Бог твой». Начиналась она так:

«Высочайшими рескриптами, данными 20 ноября, 5 и 24 декабря 1857 года, благополучно царствующий Государь Император начал дело, с которым по своему величию и благотворности может быть

- 168 -

сравнена только реформа, совершенная Петром Великим. Царствования Петра III и Екатерины II, Александра I и Николая I были ознаменованы многими благодетельными для Государства мерами чрезвычайной важности. Но все они далеко не имеют такого всемирно-исторического значения, какое принадлежит делу уничтожения крепостного состояния в России. С Царствования Александра II начинается для России новый период, как в Царствование Петра. История России с настоящего года будет столь же различна от всего предшествовавшего, как различна была ее история со времен Петра от прежних времен. Новая жизнь для нас, теперь начинающаяся, будет настолько же прекраснее, благоустроеннее, блистательнее и счастливее прежней, насколько 150 последних лет были выше XVII столетия в России. Уже одно только уничтожение крепостного права благословляет времена Александра II славою высочайшею в мире».

Изложив двухсотлетнюю историю крепостного права в России и указав на весь вред, принесенный им Государству в экономическом, политическом и нравственном отношениях, статья «Современника» приходила к заключению о необходимости немедленного его упразднения на трех главных основаниях: 1) крепостных крестьян следует освободить вполне совершенно из-под зависимости от их господ; 2) их надлежит освободить не только со всем принадлежащим им имуществом, но и непременно с землею; 3) освобождение может совершиться, во всяком случае, не иначе как с вознаграждением владельцев, т. е. посредством выкупа как усадебной оседлости, так и полевого надела.

Статья заключалась следующими суждениями о Верховной власти и сословных отношениях в России: «В древней России крестьянин называл себя царским сиротою, выражая тем глубокое, вполне верное представление народа о Верховной власти и ее значении, и вся наша внутренняя история от первой страницы до последней есть не что иное, как развитие и применение этого основного воззрения. Не дав у себя развиться, по примеру других славянских племен, феодальным и олигархическим зачаткам, русский народ создал власть, какой не видал еще дотоле мир, и о нее разбились все беды, сгубившие другие славянские народы. Зорко сторожили мы у себя за неприкосновенностью Верховной власти, поддерживая ее всеми силами в шаткие времена, и восстановляли, когда неблагоразумие низводило ее с ее несокрушимого подножия. Русский Царь не дворянин, не купец, не крестьянин; он выше всех сословий и в то же

- 169 -

время всем им близок. Сила вещей непременно делает русского Царя посредником, верховным третейским судьею общественных интересов, справедливым мерилом притязаний всех классов и сословий. Порядок вещей, при котором низшие слои общества по необразованности, отсутствию общественного духа и своему положению совершенно подчинены влиянию одного сословия, а последнее всеми силами стремится исключительно эгоистически воспользоваться этим влиянием в свою только пользу, едва ли заслуживает доверия. Но ненормальное отношение высших классов к низшим вынуждает правительство питать к первым некоторое недоверие и только отчасти с важными ограничениями предоставлять им участие в делах общественных. Наше местное управление, можно сказать, основано на недоверии. Им только и объясняется глубокая тайна, окружающая не только правительственные распоряжения, но и просительные дела, чрезвычайное развитие в местном управлении начала бюрократического, чиновного при заметном ослаблении начала сословного и выборного. Затем для устранения злоупотреблений, обыкновенных спутников секретного делопроизводства, административного произвола, безответственности и безнаказанности следует подчинить местное управление в некоторой мере контролю публичности и гласности. Простой народ увидит в дворянстве после освобождения своего естественного достойного представителя, потому что, имея одни и те же интересы с простым народом, дворянство будет иметь все способы защитить их для себя и вместе для простолюдинов. Весь народ сольется в единое целое, в котором будут различия, будут высшие и низшие классы, но не будет вражды и внутренней разорванности».

В одном из заседаний Главного комитета по крестьянскому делу, в котором председательствовал сам Государь, управляющий делами его государственный секретарь Бутков обратил внимание Комитета на анонимную статью «Современника» как на крайне предосудительную и совершенно противную видам Правительства, в программу которого в то время не было еще включено признание права крестьян получить при освобождении от крепостной зависимости в собственность землю, которою они пользуются. Император приказал шефу жандармов произвести строжайшее расследование о происхождении статьи и выяснить имя ее автора. В III Отделение был вызван один из издателей «Современника», от которого истребована и подлинная рукопись Кавелина. Из нее сделана была выписка

- 170 -

со включениями даже тех мест наиболее резких, которые были вычеркнуты или изменены в рукописи автором и не попали в печать. В этом виде дело доложено Совету министров, также в Высочайшем присутствии. Гнев Императора возбудило не столько отстаиваемое в статье радикальное решение крестьянского вопроса, сколько суждения автора о сущности Верховной власти и об отношениях между сословиями, а всего более, конечно, резкие отзывы о его правительственных лицах. «Вот человек, — гневно сказал Государь министру иностранных дел князю Горчакову, — которого Ваш приятель Титов рекомендовал в учители к моему сыну». И самому Титову Государь намекнул, что не пригласил ли он Кавелина по совету друга своего Погодина?*

Неожиданным заступником за Кавелина выступил Генерал Зиновьев. Император Александр на придворном бале 17 апреля спросил и его: читал ли он статью Кавелина, прибавив: «Это жалкий подарок к моему рождению!» В ответ на это восклицание Зиновьев заверил Государя, что, постоянно присутствуя при лекциях профессора Наследнику, он почитает долгом засвидетельствовать, что Кавелин никогда не выходил на них из своего предмета и что преподавание его было чуждо всякой тенденциозности. Воспитатель выразил даже мнение, что частые перемены преподавателей не ведут к добру, и просил позволить по крайней мере профессору окончить начатый им курс**.

Предстательство Зиновьева не имело успеха. Предубежденный против Кавелина наговорами сторонников крепостного права — а их много было при Дворе — на пламенного его противника и обличителя, Государь настоял на немедленном удалении Кавелина от преподавания Наследнику. Кавелин отклонил предложенное ему денежное вознаграждение, которое, как писал он Титову, только нравственно тяготило бы его, «особенно при мысли, что такое святое и великое дело, как воспитание будущего Государя России, для него, русского, не сделавшего еще ничего, послужило как бы средством для денежных соображений»***.

- 171 -

После этого сам Титов почувствовал, что почва под ним поколеблена, что все его начинания потерпели полное фиаско; что, наконец, Государь не имеет к нему никакого доверия и, чистосердечно сознав полную свою непригодность к должности руководителя образованием Великих Князей, сам просил об увольнении от нее и о возвращении к прежней службе. Просьба его была исполнена. В начале мая он оставил Зимний дворец и отправился в заграничный отпуск, а вскоре после того снова занял покинутый им за два года до того пост посланника при Виртембергском Дворе*.

- 172 -

ГЛАВА ПЯТАЯ
1858—1859
Править

IПравить

Гримм. Его прошлое. Воспитательная программа. Назначение Гримма наставником Государевых детей. Нововведения его. Преподавание истории и географии на немецком языке. Суждения о русской истории и литературе. Отношения Гримма к Гроту. Предположенная поездка Великих Князей в Финляндию. Освящение Исаакиевского собора. Посещение Царскою семьею монастырей: св. Александра Свирского, Валаамского и Коневецкого. Пребывание на Валааме. Поездка Великих Князей на Нарвский водопад и в Финляндию. Кадетский лагерь в Петергофе. Александров день в Москве. Полковник Рихтер. Назначение его состоять при Цесаревиче. Вопрос о выборе законоучителя для младших Великих Князей. Преподавание им воинского устава.

IIПравить

Особое помещение для Наследника в Зимнем дворце. Расширение его учебной программы. Учебные занятия младших Великих Князей. Суждения Гримма о будущем России. Отповедь Грота. Статья Герцена о Гримме. Отзыв о нем Погодина. Нерасположение к нему Великих Князей. Жалобы Гримма на Александра Александровича. Производство Александра Александровича в штабс-капитаны. Лето 1859 года. Письмо Зиновьева к Государю. Наследник в Гапсале. Открытие памятника Императору Николаю I в С.-Петербурге. Александр и Владимир Александровичи в Царском Селе. Военные упражнения их в кадетском лагере и маневры в Красном Селе. Поездка Александра и Владимира Александровичей с Государем и Императрицею в Гапсаль. Приготовление Наследника к присяге. Избрание ему попечителя. Интрига Гримма против Грота. Удаление Грота от должности инспектора классов. Письмо его к Императрице. Альбом, поднесенный им Наследнику. Представление Грота Императрице. Прощание его с Цесаревичем и с Великим Князем Александром Александровичем. Отзыв Императора Александра III о Гроте.

IПравить

Немалого труда стоило приискать преемника Титову по званию главного наставника Царских детей. После продолжительных сомнений и колебаний остановились на мысли пригласить для занятия этой должности иностранца Гримма.

Август Фридрих Гримм, из гувернеров известного в свое время Петербургского частного пансиона пастора Муральта, где он, между прочим, обучал чистописанию, в начале сороковых годов поступил наставником к сыну канцлера графа Нессельроде, а вскоре после того был приглашен занять при Великом Князе Константине Николаевиче место помощника его воспитателя, адмирала Литке, и должность эту сохранял до совершеннолетия Великого Князя. С нею соединял он и обязанности чтеца Императрицы Александры

- 173 -

Федоровны, которая была очень милостиво к нему расположена. В 1847 году Гримм, в чине статского советника, уволен в отставку и с тех пор проживал в Дрездене, получая от русского правительства ежегодную пенсию в 3500 рублей.

За границей Гримм занимался литературою и написал на немецком языке две книги о России: роман из жизни петербургского большого света и воспоминания о путешествиях своих с Великим Князем Константином Николаевичем. В обоих этих произведениях он, выражая личную преданность Императорскому Дому, отзывался о России и о русских, об их национальных свойствах и особенностях и вообще о русском народном характере в выражениях резких и презрительных и постоянно выдвигал вперед воспитательное значение немцев в истории России*.

Когда старшие сыновья Цесаревича Александра Николаевича достигли школьного возраста, друзья Гримма при русском Дворе — граф Нессельроде, адмирал Литке и другие — предложили вверить ему руководство образованием Великого Князя, и имя его вместе с именем Грота было еще в 1853 году представлено на выбор Императора Николая I, но Государь устранил кандидатуру Гримма, сказав: «Этого не надо; и у себя найдем». После кончины этого Государя молодая Императрица Мария Александровна, бывшая высокого мнения о педагогических способностях Гримма, вспомнила о нем, когда возник вопрос о выборе наставника для детей ее. Но тогда Гримм был несвободен. После коронации он сопровождал вдовствующую Императрицу Александру Федоровну в продолжительное путешествие по Италии.

Летом 1857 года вдова Императора Николая I возвратилась в Россию, а Гримм поспешил в Киссинген, где находилась Государыня Мария Александровна, и представил ей немецкую брошюру своего сочинения о воспитании принцев, в которой излагал целую систему такого воспитания, предложив ей свои услуги в качестве наставника ее сыновей. Императрица не могла, однако, воспользоваться этим предложением, так как в то время Титов был уже назначен на это место, а Кавелин намечен в ближайшие ему помощники.

- 174 -

Но когда весною следующего года стали обнаруживаться недочеты воспитательных методов Титова и выясняться политическая неблагонадежность Кавелина, Гримм был вызван в Петербург для «педагогических совещаний».

Чувствуя непрочность собственного положения, Титов волей-неволей мирился с мыслью о привлечении Гримма к делу воспитания Великих Князей и в своем проекте особого для них учебного заведения предназначал ему место первого инспектора классов, знатока иностранных языков, хотя Гримм плохо говорил по-французски, не понимал по-английски и вовсе не знал русского языка. В разговоре с Зиновьевым, происходившем уже после того, как проект его был отвергнут Императрицей, Титов сообщил ему, что ввиду решенного отделения Николая Александровича от братьев в воспитательном отношении Гримм будет его помощником при Цесаревиче, а Грот при Великих Князьях Александре и Владимире.

Но не этого хотел Гримм, стремившийся вовсе не к тому, чтобы быть сотрудником Титова, а чтобы заместить его самого в должности главного наставника Наследника русского Престола и всех Государевых детей. Напрасно в объяснениях своих с Гриммом, происходивших в присутствии Императрицы, Титов, действуя примирительно, старался установить, что его воспитательные взгляды в действительности вполне сходны с программою Гримма и только выражаются в ней категоричнее. «Вы хотите сказать — систематичнее», — возразил Гримм и принялся доказывать, что его программа составляет прямую противоположность системе Титова, которая построена сверху вниз, тогда как здравая педагогия требует, чтобы воспитание детей шло, напротив, снизу вверх. «Я дал Титову шесть сражений, — хвастался Гримм пред Зиновьевым, — и одержал над ним полную победу».

Сущность воспитательной программы, начертанной Гриммом для Цесаревича и его братьев, сводилась к тому, чтобы образование их было главным образом основано на математике и чтобы широкое место отведено было в нем музыке как лучшему средству возбудить и развить в них чувство и воображение. О согласовании его с основными началами и особенностями русской государственной и народной жизни Гримм, разумеется, не упоминал совсем, верный своему взгляду на Россию как на страну вовсе некультурную и не заслуживающую быть принятою в соображение в деле воспитания будущего ее Государя и его братьев.

- 175 -

Спрошенный Императором Александром, как находит он программу Гримма, Зиновьев отвечал: «Я не знаю и не могу даже сказать, исполнима ли она, не зная, какое положение рассчитывает Гримм занять. Меня он считает сотрудником, а систему Титова опрокинул совершенно, о нем не говорит ни слова. Он его стирает с лица земли». «Да ведь Титов отойдет, — заметила присутствовавшая при разговоре Императрица. — Он давно уже это хочет и часто говорит о том».

На самом деле Гримм требовал полной самостоятельности для наставника и совершенной независимости его от главного военного воспитателя, с тем чтобы тот лишен был всякого права вмешиваться в его распоряжения по учебной части или контролировать их. Для вернейшего достижения этой цели он принялся наговаривать Императрице и на Зиновьева, как раньше на Титова, выставляя несостоятельность его и его помощников в деле воспитания. Государыня Мария Александровна, давно уже предубежденная против Зиновьева, стала с этих пор относиться к нему с холодною сдержанностью и при случайных встречах с генералом Гогелем и Казнаковым не удостаивала их ни единым словом*.

Государь, у которого сердце еще меньше лежало к Гримму, чем к Титову, долго колебался поручить иностранцу высшее руководство образованием своих сыновей. По увольнении Титова попытались предложить должность главного наставника бывшему воспитателю Великого Князя Константина Николаевича адмиралу Литке, с тем чтобы и теперь ближайшим его помощником был прежний его сотрудник по воспитанию второго сына Императора Николая I, Гримм. Но старый адмирал отклонил это предложение. Тогда Государь, уступая настояниям Императрицы, согласился вверить Гримму дело духовного развития Наследника и двух его братьев**.

Вступив в начале мая 1858 года в исполнение обязанностей Титова при Государевых детях, Гримм во всех служебных преимуществах был сравнен со своим предместником. Так же как и Титову, ему было отведено помещение в Зимнем и в загородных дворцах, предоставлен придворный экипаж, а жалованье доведено до посланнического оклада в 13 000 рублей ежегодно. Сверх

- 176 -

того Гримм выговорил себе дозволение каждый год отлучаться на некоторое время за границу, пока оставалась там его семья, для свиданий с нею*.

Но права Гримма были несравненно обширнее, чем те, какими пользовался Титов. Он был признан полным хозяином своего дела и получил по учебной части непосредственный доклад у Императрицы, какой имел у Государя Зиновьев по части воспитательной и хозяйственной. В отношении последней были одновременно расширены и полномочия главного воспитателя, который весною 1858 года был назначен заведующим новоучрежденною Конторою Августейших детей Их Величеств с передачею туда из канцелярии Императрицы производившихся в ней до того дел по управлению имуществом Великих Князей и по расходованию принадлежащих им сумм. Секретарем этой Конторы тогда же был определен состоявший при Зиновьеве в качестве письмоводителя по учебной части молодой чиновник, покровительствуемый адмиралом Литке, А. Ф. Оом**.

Критически относясь ко всему ходу преподавшим Великим Князьям, как оно производилось до него, Гримм обещал Императрице привести его в стройный порядок и систему. Но на первых порах нововведения его были немногочисленны и выразились более в перемене направления, чем в самых предметах или приемах и способах преподавания. Не зная ни русского языка, ни России, презрительно и враждебно относясь ко всему русскому в науке и в жизни, Гримм отодвинул на второй план изучение русских языка, словесности и истории и ввел преподавание всеобщей истории и географии на немецком языке. Сам он взялся читать всеобщую историю Наследнику при содействии своего бывшего сослуживца по Муральтову пансиону Мюнцлова, который приглашен был преподавать тот же предмет младшим Великим Князьям. Географию же стал читать всем трем братьям по-немецки прежний их учитель Вендт, кандидат С.-Петербургского университета. Целью этой странной меры было упражнение Государевых детей в немецком языке, с которым они были еще очень недостаточно ознакомлены, но это именно обстоятельство крайне неблагоприятно отразилось на дальнейшем усвоении ими исторических и географических познаний, предлагаемых им

- 177 -

на наречии, мало им доступном и понятном. Кавелин никем не был заменен как преподаватель Цесаревичу законоведения и русской истории. Первый предмет был вовсе исключен из учебной программы Наследника, а второй поручили читать Гроту, но только одному Цесаревичу, так как Гримм не считал вовсе нужным учить младших Великих Князей отечественной истории. В этой науке сам Гримм был не очень сведущ и скудость своих познаний плохо прикрывал высокомерными рассуждениями о том, что история России не может де служить предметом серьезного изучения или преподавания, будучи не чем иным, как случайным сцеплением фактов, не имеющих между собою никакой внутренней органической связи. Не более высокого мнения был Гримм и о русской литературе, по поводу которой он вступал в бесконечные споры с Гротом, продолжавшим и при нем занимать должность наблюдателя классов Великих Князей. Так, по поводу отказа Гончарова* от должности преподавателя русского языка и словесности при Наследнике Гримм уверял, что для обучения этим предметам вовсе не нужен человек, одаренный знанием и талантом. Русская литература, рассуждал он, так бедна, что нетрудно передать ученикам понятие о ней, тем более что до Ломоносова о ней нечего и сказать. Грот возражал, что для того-то и необходимы в преподавателе талант и знание, чтобы к этим кажущимся Гримму неинтересными эпохам вызвать сочувствие, сделать их интересными, пробудить любовь к родному слову, а что касается до первоклассных писателей, то хотя у нас их и немного, но потому-то и следует изучить их со всем тщанием и дать почувствовать их красоты. «Да, — самоуверенно отвечал Гримм, — но такое развитие эстетического чувства и вкуса составляет задачу преподавателей иностранных литератур». Взволнованным голосом и с чувством глубокого убеждения Грот воскликнул: «Я с этим совершенно не согласен. Для русского надо, чтобы именно преподаватель отечественного языка и литературы исполнил это дело». Но голос его, конечно, оставался гласом вопиющего в пустыне**.

Нелегко было русскому ученому и академику*** состоять в подчинении у иностранного педагога, не прошедшего даже средней немецкой

- 178 -

школы и едва окончившего только низшую. Приглядевшись к нему ближе, Грот скоро убедился не только в педагогической несостоятельности, но и в глубоком невежестве Гримма по разным отраслям знания, не исключая и тех, которые сам он преподавал Наследнику. Сам Гримм относился к Гроту ревниво и подозрительно, опасаясь как влияния его на Царственных учеников, так и неудобных для него, Гримма, обличений. Но, с другой стороны, вовсе не зная русского языка, которому он не успел научиться за двадцать с лишком лет своего пребывания в России, Гримм нуждался в Гроте и даже не мог обойтись без его помощи в своей русской переписке по занимаемой должности, как и вообще по всем вопросам, почему-либо касающимся России. По всем этим причинам, в особенности на первых порах, Гримм относился к Гроту любезно и внимательно, хотя в то же время сколько мог обносил его пред Императрицею, всячески стараясь возбудить недоверие к нему Государыни, как прежде к Титову и к Зиновьеву.

По поручению Гримма Грот составил на французском языке подробную и обстоятельную записку о всех достопримечательностях хорошо знакомой ему Финляндии, по поводу предположенной летом 1858 года поездки Великих Князей по этой стране, а также маршрут, которому они должны были следовать. Гримм доложил эту записку Императрице, которая одобрила все в ней предложенное, но Зиновьев представил Государю, что, по мнению его, Великих Князей следует знакомить не с одними окраинами Империи, уже несколько раз ими посещенными, а с коренными русскими областями, которых они никогда еще не видали, если не считать нескольких поездок в Москву. Император вполне согласился со взглядами главного воспитателя, и поездка в Финляндию была значительно сокращена в объеме и ограничена посещением Выборга и ближайших его окрестностей. Это снова возбудило неудовольствие Государыни на Зиновьева. «В начале, — жаловалась она Титову, явившемуся откланяться ей пред отправлением в Штутгарт, — поездка эта, казалось, устроится совершенно согласно с моими видами, но все это переменили, все испортили. Я не раз уже говорила Вам, что здесь ничего нельзя устроить. Все совершенно так же теперь, как и в Ваше время». Но Императрица вполне одобрила решение Государя свозить детей в некоторые из русских монастырей Северного Края и сама решилась повезти их туда. Но и эта поездка была рассчитана на короткий срок,

- 179 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-20---.jpg
Вел. кн. Ольга Николаевна
— 180 -

так как июль месяц Великие Князья должны были провести в кадетском лагере в Петергофе в военных упражнениях*.

Тридцатого мая, в день рождения Петра Великого, Государевы дети присутствовали при освящении Исаакиевского собора, предназначенного увековечить память этого великого в русской истории события и строившегося в продолжение трех царствований. Вскоре после этого церковного торжества они предприняли поездку в русские обители, из которых они видели пока лишь Александро-Невскую лавру в Петербурге, Сергиеву пустынь близ Стрельцы и лавру св. Сергия в окрестностях Москвы.

Поводом к этой поездке послужило возвращение Императора Александра II из путешествия на север. Навстречу ему в Лодейное Поле выехала Императрица в сопровождении четырех сыновей и гостившей при Императорском Дворе наследной Принцессы Виртембергской Ольги Николаевны с супругом. Царственные путешественники осмотрели в Шлиссельбурге старинную крепость, а на возвратном пути вместе с Государем посетили обители: св. Александра Свирского на устье реки Свири и Валаамскую и Коневецкую на островах Ладожского озера.

Особенною задушевностью отличался прием их на Валааме. При выходе на берег игумен и братия встретили Государя и его семью криками «ура!» и по дороге, усыпанной свежими полевыми цветами, повели в собор св. Сергия и Германа, где была отслужена литургия и молебен с коленопреклонением. На приветствие настоятеля, благодарившего Их Величества за милостивое посещение монастыря, Император отвечал: «Это мое давнишнее желание. Слава Богу, что оно исполнилось». После обедни державные гости посетили кельи игумена, осмотрели оба соборных храма и ризницу, любовались видом на озеро и на монастырском катере, на котором гребцами были монахи, а кормчим — отец казначей, поехали в принадлежащие обители скиты: св. Николая и Всех Святых. Там Государь ласково беседовал со схимниками и при прощании поцеловал у каждого из них руку, а в церкви св. Николая Цесаревич собственноручно поставил свечу пред иконою своего патрона. Возвратясь в монастырь, Император и его спутники вошли в трапезу и, заняв места за общим столом, присутствовали при обеде иноков. На братском кладбище

- 181 -

среди иноческих могил обратила внимание Августейших паломников гробница шведского Короля Магнуса, принявшего на Валааме схиму с именем Григория и там же погребенного. Настоятель проводил Царскую семью на пароход и при прощании благословил Императора, Императрицу и их детей. Когда пароход тронулся, братия на берегу запела «Спаси Господи, люди Твоя», Государь с сыновьями взошли на штурманский трап, Императрица на палубу. Громкое «ура!» сливалось с торжественным пением монахов. Император снял фуражку и поклонился настоятелю и братии. В память своего посещения Валаамского монастыря Царские дети пожертвовали две драгоценные лампады к мощам преподобных Сергия и Германа*.

Тотчас по возвращении Великие Князья совершили прогулку, сначала на Нарвский водопад, а оттуда по южной Финляндии. В ней сопровождали их три военных воспитателя, наставник Гримм, врач их доктор Обломиевский и секретарь Зиновьева Оом. Грот был исключен из нее, хотя, конечно, никто лучше и основательнее его не мог истолковать и объяснить детям все особенности края, в котором он прожил много лет и который изучил вполне и совершенно. Обстоятельство это Грот близко принял к сердцу, не без основания приписывая свое устранение начинавшему все более и более высказываться недоброжелательству к нему Гримма**.

Поездка по Финляндии продолжалась всего одну неделю и распространялась на местности, славящиеся красотою своего местоположения: Выборг с парком Monrepos, водопад на Иматре, озеро Сайму и Пютерландские гранитоломни. К 11 июля, дню тезоименитства Великой Княгини Ольги Николаевны, остававшейся все лето в России, Августейшие дети уже были в Петергофе.

Там в продолжение целого месяца возобновили они свои занятия в лагере военно-учебных заведений, в рядах 1-го Кадетского корпуса, изредка сопровождая Государя на ученья, маневры и смотры Гвардейского корпуса в Красном Селе.

По окончании лагерного сбора Государь и Императрица предприняли поездку по Волге от Ярославля, через Кострому, до Нижнего Новгорода и к Александрову дню возвратились чрез Владимир в Москву.

- 182 -

К этому дню были вызваны туда и Августейшие дети, чтобы в семейном кругу отпраздновать именины Императора и его второго сына. В Москве присутствовали они при освящении драгоценного памятника древнего русского зодчества — восстановленных палат их предков, бояр Романовых, — и на бале, данном Государю московским дворянством. Император Александр отправился туда на смотры войск в Северо-Западном крае, а Императрица с детьми возвратилась в Царское Село.

Подраставший Наследник с каждым днем все более и более становился в положение, отличное от прочих его братьев. Его уже начинали приглашать на вечерние собрания, устраиваемые Императрицею осенью в Царскосельском дворце, с приглашенными гостями, чтобы приучить его к обращению в светском обществе. Собрания эти, на которых играли в салонные игры (petits-jeux), заменили Цесаревичу воскресные сборища для совместных игр его сверстников, которые продолжались у младших братьев, но на которых он более не появлялся, предпочитая проводить вечера в кругу взрослых, в гостиной матери, и, по замечанию Зиновьева, был очень доволен, что с ним обходятся уже как с возмужалым юношей*.

Ни Зиновьев, ни оба его помощника, ни сам Гримм не отвечали более требованиям юношеского возраста, в который вступал Цесаревич Николай Александрович. Ему уже нужны были не надзиратель за его поведением, не гувернер, а постоянный собеседник, род старшего товарища, который, находясь неотлучно при нем и деля с ним все часы его досуга, мог бы благотворно влиять на его развитие и словом, и собственным примером. На такую почетную, но и ответственную должность избран был один из отличнейших боевых кавказских офицеров полковник Рихтер.

Уроженец Лифляндской губернии, Оттон Борисович Рихтер, блистательно окончив курс в Пажеском корпусе, где имя его красуется на мраморной доске, в 1848 году вышел в офицеры в лейб-гвардии Конный полк. Полгода спустя он был по домашним обстоятельствам уволен в отставку, но как только началась Восточная война, снова вступил в ряды армии с назначением адъютантом к полномочному комиссару в занятых русскими войсками княжествах Молдавии и Валахии барону Будбергу. В этом звании он был откомандирован в распоряжение начальника штаба действующей армии, состоя при котором

- 183 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-21---.jpg
Протоиерей И. И. Базаров
— 184 -

участвовал в осаде Силистрии. По очищении Дунайских княжеств Рихтер определен адъютантом к генерал-квартирмейстеру штаба Е. И. В. барону Ливену, а по окончании Крымской войны — к князю А. И. Барятинскому, только что назначенному наместником кавказским. В 1856 и 1857 годах на Кавказе Рихтер принимал участие в целом ряде экспедиций против горцев в составе Чеченского отряда в Большой Чечне. В 1858 году, переведенный в чине полковника в Куринский пехотный полк, он при занятии Аргунского ущелья командовал первою штурмовою колонною. Золотое оружие с георгиевским темляком было наградою за его боевые подвиги в этом деле, имевшем столь важное значение в военных операциях князя Барятинского против Шамиля и подготовившем овладение в следующем, 1859 году его последним убежищем — Гунибом и самое пленение его*.

Вызванный из Аргуна, где был расположен Куринский полк, полковник Рихтер прибыл в Петергоф в половине июля и по испытании, продолжавшемся не более месяца, в именины Государя был назначен состоять при Особе Наследника Цесаревича**.

Еще с весны Императрицу Марию Александровну озабочивала мысль приискать для детей своих достойного законоучителя. По этому поводу она написала в Штутгарт Великой Княгине Ольге Николаевне: «Теперь поговорим о деле, которое я очень близко принимаю к сердцу и которое касается также и тебя. Я ищу священника для моих двух младших сыновей. Ты догадываешься, кого я имею в виду. Согласна ли ты пожертвовать нам Базарова***? Во-первых, вот чего мы требуем от него: чтобы он посвятил себя детям, подобно тому, как духовник Мери**** посвящает себя ее детям; чтобы он был их духовником, наставником, другом, товарищем — и более чем все это — руководителем и советником тех, кто их воспитывает. Словом, священником не снисходительным, неизменно твердым, не фанатиком, который так слился бы с жизнью детей, что стал бы неизбежным ее элементом и имел бы в виду лишь пользу церкви и их спасение, отнюдь не мнение света. Хочет и может ли быть он нам

- 185 -

всем этим по мере своих сил? Тогда мы примем его с распростертыми объятиями. Но если в него запала хоть малейшая доля протестантизма, то мы не поймем друг друга. Я очень дорожу учебною частью (которою, увы, пренебрегает Бажанов); но так как время еще терпит, то он (Базаров) может подготовиться к ней, сообразуясь с современными условиями (perfectionnement). Если дело состоится, то я желала бы заполучить его этим летом и не позже осени. Я еще ничего не говорила Бажанову до получения ответа. Полагаю, что он сам поймет, что у него не хватает на это времени. Летом и осенью уроки детей часто прерываются; Базаров же будет жить с нами. Я знаю, дорогая, что прошу у тебя большой жертвы. Прежде чем поговорить с ним, опиши мне, пожалуйста, его характер, как ты его понимаешь. Не слишком ли он мягок? Но для детей мне прежде всего нужна сердечность»*.

По вызову Императрицы протоиерей Базаров осенью 1858 года прибыл в Царское Село и принял участие в нескольких происходивших у нее совещаниях по вопросу о религиозном и нравственном воспитании Великих Князей. На некоторых из них присутствовал и возвратившийся из Варшавы Государь. Но Александр Николаевич, вполне предоставивший супруге руководить воспитанием детей, избегал вмешиваться в ее распоряжения по этой части, а потому, внимательно выслушивая мнения других, сам не вымолвил ни слова. Впрочем, эти совещания не привели ни к чему. Назначение Базарова законоучителем Великих Князей не состоялось, и он вернулся к своей должности в Штутгарт. Преподавание же им Закона Божия осталось за Баженовым, которого Император и Императрица, глубоко уважая как своего многолетнего духовника, не пожелали оскорбить или просто даже огорчить**.

Ко дню рождения Наследника для него было отделано в первом этаже Большого царскосельского дворца особое помещение, куда он и перешел по освящении его, совершенном накануне. Вторичное разъединение с нежно любимым старшим братом глубоко огорчило Александра Александровича, который не мог перенести его хладнокровно и в этот печальный для него день много и горько плакал.

- 186 -

После первой ночи, проведенной врозь, он, едва проснувшись, послал просить Цесаревича прийти пить чай с младшими братьями и был донельзя счастлив, когда Николай Александрович в тот же вечер зашел к ним и сыграл с ними несколько партий в лото. «Нельзя не радоваться, — доносил Зиновьев Государю, — благородным, добрым и нежным чувствам Александра Александровича, которые он несколько раз выказал по случаю разлуки со старшим братом»*.

В 1858 году Цесаревичу исполнилось 15 лет, и его день рождения братья отпраздновали сожженным в честь новорожденного фейерверком, над изготовлением которого Александр и Владимир Александровичи трудились с самого возвращения из Москвы.

В половине сентября в Царском Селе возобновились прерванные на время летних вакаций классные занятия Великих Князей. В личном составе преподавателей существенных перемен не произошло, и только возвратившийся из продолжительного отпуска Классовский заменил Гончарова в преподавании Наследнику русской словесности. Вместо Деропа гимнастике стал обучать Великих Князей поручик шведской службы Вальфельд, а танцам — заменивший Огюста — балетный танцовщик Гольц**.

Осенью отпраздновал десятилетие своей службы при Великих Князьях старый их дядька Хренов. По этому случаю ему была испрошена пожизненная пенсия в 200 рублей ежегодно, и на докладе о том Государю Зиновьева Цесаревич приписал своею рукою слова: «И мы тоже все просим», за которыми следовали подписи: «Николай», «Александр», «Владимир» и «Алексей»***.

Впрочем, Хренов давно уже не обучал своих дорогих птенцов фронту, которому учились они в рядах 1-го Кадетского корпуса, а с конца 1858 года преподавать им воинский устав с применением к тактике был приглашен генерал-майор Карцов.

IIПравить

С переселением Двора на зиму в Петербург Цесаревич занял и в Зимнем дворце отдельное от братьев помещение, устройством и отделкою которого с любовью занималась Императрица. Оно состояло из трех комнат: зала, кабинета и спальной в той части дворца, которая

- 187 -

отделяется от главного здания узким проездом с Дворцовой площади к набережной Невы и известна под названием Шепелевского дворца. Рядом с покоями Наследника отведено было помещение полковнику Рихтеру. Великие Князья Александр и Владимир Александровичи продолжали занимать во дворце прежние свои апартаменты.

С начала 1859 года в учебную программу Цесаревича Гримм включил механику, преподавать которую был приглашен инженер-технолог Лабзин, и географию России, лекции по которой поручено было читать известному ученому профессору Миддендорфу на немецком языке. Потеряв надежду возбудить в Наследнике охоту к игре на фортепиано, Гримм уступил его желанию учиться играть на cornet a� pistons, инструменте, на котором играл полковник Рихтер и к которому, по примеру его, пристрастился Николай Александрович. Уроки ему давал известный виртуоз Вурм*.

В курс учения Великих Князей Александра и Владимира Александровичей новый год не внес никаких перемен. Историю и географию продолжали им преподавать первую Мюнцлов, вторую Вендт, оба по-немецки; русской истории их не учили; преподавание русского языка и словесности было сведено на обучение грамматике Эвальдом 3-м. Разговоры с посторонними им дозволялось вести только на иностранных языках и на них же читать книги для развлечения в часы досуга и отдыха. Между тем система преподавания, заведенная Гриммом, начинала приносить свои печальные плоды. В ней все более и более проявлялось презрительное пренебрежение главного наставника Великих Князей к России и русским, а русскому невежеству и варварству противополагалась апология высшей германской культуры.

В беседах с Царственными питомцами и с другими лицами в их присутствии Гримм злобными нареканиями на Россию и высказываемыми о ней самыми пренебрежительными суждениями, видимо, старался заронить в душу Великих Князей, а в особенности Наследника, семена нерасположения к Отечеству, недоверия и подозрения ко всему народу русскому. На отрицательное направление современной русской литературы и на противоправительственное брожение в некоторых слоях русского общества, преимущественно среди учащейся молодежи, указывал он как на несомненные предвестники близкого переворота в Государстве. Россия, уверял он, скоро преобразится

- 188 -

в республику, которая уже не будет владеть берегами Балтийского и Черного морей; они отойдут от нее, потому что разнородные элементы, из которых состоит Россия, не могут ужиться в одном государственном теле. Исходною точкою переворота Гримм считал крестьянский вопрос и предстоявшее упразднение крепостного права, после чего, пророчил он, на очередь станет вопрос раскольничий, тем более опасный, что раскольников много в России и что они не признают Царя. В таких своих разглагольствиях Гримм нисколько не стеснялся присутствием посторонних. Когда однажды Гримм за обедом Великих Князей дошел до того, что всякое самостоятельное проявление русской народной мысли, как она выражается, например, в основных началах славянофильства, стал отождествлять с разрушительными учениями, направленными к поколебанию государственного строя и к низвержению Царского Престола, свидетель неоднократных выходок в этом роде Великокняжеского пестуна и наставника, Грот, заметив, что они, часто повторяясь, производят некоторое впечатление на Наследника, решился дать им со своей стороны посильный отпор. После обеда он отвел Цесаревича в сторону и сказал ему, что при всем уважении к познаниям Августа Федоровича — как звали при Дворе Гримма — не следует забывать, что он иностранец, незнакомый ни с русскою историею, ни с русскою литературою, а потому и не может иметь о них верного суждения. «Вы, Николай Александрович, — заключил Грот, — должны во всем стараться выработать собственное мнение, основываясь на изучении фактов. Бояться свободного выражения мысли — значит не содействовать раскрытию истины, а гасить ее. Для того же, чтобы обсуждать вещи правильно, надо стараться ознакомиться со всем основательно и не увлекаться чужими мнениями и словами, от кого бы они ни исходили…». Одаренный живою сообразительностью, Наследник хорошо понял и усвоил смысл и значение мужественного замечания Грота*.

Такое воспитательное направление Гримма, разумеется, не было известно Августейшим родителям Великих Князей, а если и дошел до них слух о нем, то из такого источника, который, не внушая им доверия, не мог повлиять и на их решения. В одном из листов «Колокола» Герцен поместил открытое письмо к Императрице Марии Александровне о воспитании Цесаревича, в котором страстно и, как всегда,

- 189 -

едко нападал на «бездарного немецкого школяра», призванного руководить образованием Наследника Русского Престола. «Что же знает этот немец о России, — спрашивает он, — что он понимает в ней, что ему за дело до нее? Он по вольному найму пошел бы точно так же учить сына алжирского Бея… Бьется ли его сердце от русской песни и обливается ли оно кровью при слухе о рекрутском наборе, о неистовствах помещичьих, о чиновничьем грабеже? Стих Пушкина — родной ли ему и понятен ли ему быт нашего мужика?.. И чему научит этот чужой Вашего русского сына? Или Вы не знаете высокомерную ненависть немцев ко всему русскому, их отвращение к нам, которое они едва могут скрывать под личиною клиэнтизма и низкопоклонства рабов — грамматиков древнего мира?»*.

Пламенные эти строки не поколебали, однако, доверия к Гримму Государыни, которая сама дала ему статью Герцена для прочтения. Не понимая по-русски, Гримм просил перевести ему ее секретаря Зиновьева Оома, который хотя и старался сколько мог смягчать выражения, по, по словам его, внимательно слушавший его Гримм «riait jaune»**. Замечательно, что с мнением эмигранта Герцена вполне совпадали суждения об иностранном наставнике Царских детей таких русских людей, как Погодин, так отзывавшийся о нем в письме к бывшему попечителю Московского учебного округа виленскому генерал-губернатору Назимову, ближнему и доверенному лицу Государя Александра Николаевича: «Этого [Гримма] — я не знаю, но будь он гений, все-таки пятнадцатилетнему Наследнику он не мог принести ничего, кроме вреда, не зная, или, лучше сказать, презирая веру, язык, литературу, историю, народ русский»***.

С военными воспитателями Гримм вел себя с развязною фамильярностью, действуя на их воображение наглым хвастовством о мнимых близких связях своих с разными коронованными особами за границею и с государственными учеными и литературными знаменитостями всех стран мира. Но от пытливого взора самих царственных питомцев не укрылись темные стороны этой мелкой и низменной натуры: раболепство и угодничество их наставника пред

- 190 -

высшими и высокомерие в отношении к низшим, его глубокая фальшь и нравственная невыдержанность. Им не могло не претить явно высказываемое Гриммом пренебрежение к их родине, к заветам ее старины и народности, успевшим давно и прочно утвердиться в юных их сердцах, не говоря уже о том, что в личном с ними обращении он отталкивал их от себя сухим и черствым педантизмом, с одной стороны, и льстивым лицемерием — с другой. По всем этим причинам они его презирали и ненавидели*.

Но при холодном и рассудительном уме своем Цесаревич не высказывал своего нерасположения к Гримму, а довольно спокойно и хладнокровно выносил неприятное ощущение от частого его присутствия в классе и вне его, как и от личного участия в преподавании. К тому же его менее тяготили отношения к Гримму, потому что в лице полковника Рихтера он имел постоянного собеседника, с которым проводил все свое время, отводя душу в доверительных дружеских беседах.

Не то было с Великим Князем Александром Александровичем. Прямодушный нрав его не выносил никакого притворства, и посягательства наставника-иностранца на его священннейшее чувство — любовь к родине, вызывало в своенравном 12-летнем мальчике непреодолимую силу пассивного, но упорного сопротивления. Преподавание некогда его любимых предметов — истории и географии, на мало понятном и крайне ему несимпатичном немецком языке отбило у него всякую охоту заниматься этими науками, а замена русского чтения немецким отвратила его от этого также когда-то бывшего любимым занятия.

И Гримм, и набранные им учителя из немцев негодовали на Александра Александровича за то, что называли его «непроходимым упрямством». Злобно жаловались они на его неподатливость их внушениям и обвиняли его в умственной косности, уверяя, что, когда ему рассказывают возвышенные примеры из истории, деяния великих людей, он обнаруживает полное к ним равнодушие и прямо смеется рассказчикам в глаза. На это и Грот, и Куриар возражали своим немецким сотоварищам, что совсем иначе относился Великий Князь к историческим подвигам, когда они повествовали ему о них, и не только всегда выражал к ним сочувствие, но и сам воодушевлялся ими и приходил в восхищение и восторг. Нынешнее его равнодушие, переходящее в насмешку, и русский и

- 191 -

французский педагоги приписывали отчасти малопонятному для него немецкому языку, на котором преподавалась ему история, отчасти же и неспособности преподавателей вызвать одушевление в слушателе. «Кто говорит о высоком и прекрасном, — замечает по этому поводу Грот, — должен быть проникнут им сам, чтобы произвести впечатление, а Мюнцлов и Гримм оба более дают повод к некоторому комизму»*.

Такое направление в деле его воспитания тем более огорчало и удручало Александра Александровича, что оно совпало с отделением младших Великих Князей от старшего их брата Цесаревича, с которым они уже не могли проводить все свободное время в городе, как делали это в Царском Селе и Петергофе. Душою отдыхали они от неприятных впечатлений классной комнаты только в те часы, которые проводили у Августейших родителей. Государь, не упускавший ни одного случая, чтобы порадовать детей, 26 февраля 1859 года, в тринадцатую годовщину рождения Александра Александровича, произвел его в штабс-капитаны**.

Гримм мало, можно даже сказать, вовсе не занимался младшими Великими Князьями, которым сам не преподавал ни одного предмета из учебного их курса. Все его заботы были направлены к тому, чтобы упрочить свое положение при Наследнике. С этой целью он содействовал, сколько мог, отчуждению его от военных воспитателей, мало-помалу лишенных всякого воздействия на его воспитание. Одною из мер, принятых Гриммом в этом направлении, была отмена издавна установленного ежемесячного пересмотра журнала учения и поведения Великих Князей тремя воспитателями в присутствии Августейших родителей, что Цесаревич называл в шутку «шемякиным судом». Всеми зависящими от него способами старался Гримм поддержать и развить в Императрице нерасположение ее к Зиновьеву и успевал в этом***.

Когда летом 1859 года настало время для Наследника ехать на обычные морские купанья в Гапсаль, Государыня решила, что сопровождать его туда будут только полковник Рихтер и Гримм, а военные воспитатели останутся при младших Великих Князьях в Царском Селе и Петергофе.

- 192 -

Зиновьев понял и живо почувствовал оскорбительное для него значение исключения его из числа лиц, сопутствовавших Цесаревичу, и решился со своей стороны поставить ребром вопрос о своем положении главного воспитателя, удаляемого от царственного питомца.

Полагаясь на неизменно милостивое расположение к нему Императора Александра, он обратился непосредственно к Его Величеству с нижеследующим письмом.

«Всемилостивейший Государь,

То, что я считаю своим долгом сообщить Вашему Императорскому Величеству, так меня тревожит и смущает, что я не имею сил передать Вам оное устно и прошу Вас сделать милость прочесть это письмо.

Во-первых, я умоляю Ваше Императорское Величество не считать меня неблагодарным; никогда Ваши постоянные ко мне милости не изгладятся из моего сердца; никогда не забуду я того, что Вы подумали обо мне, назначив меня Вашим генерал-адъютантом в самый прискорбный для сердца Вашего день, день кончины Родителя Вашего. Ваше счастье, Ваше спокойствие будут всегда одним из первых желаний моей преданной Вам души. И со всем тем я должен просить Вас уволить меня от занимаемой мною должности у Августейших Сыновей Ваших.

Уже некоторое время казалось мне, что Ее Императорское Величество находит меня лишним при детях Ваших. Несколько раз замечала Она мне, что для успеха в воспитании необходимо было бы, чтобы каждый Великий Князь имел при себе одного только воспитателя, и когда я Ей раз возразил, что, вероятно, по Ее мнению теперь, когда при Наследнике находится Рихтер, я делаюсь лишним. Она ответила: „Oh! non, je Vous l’aurais dit; il est encore inexpérimenté et peu habitué à son service“*. Теперь, вероятно, Ее Величество находит, что Рихтер достиг до той степени опытности, которой ему недоставало, потому что Она поверяет ему и Гримму Наследника, отправляя только их двух с Его Высочеством в Гапсаль.

Некоторые люди находят, может быть, что я человек запоздалый, что я не иду в уровень с либеральными и гуманными идеями века, что я элемент не только бесполезный, но даже вредный в воспитании Наследника, тем более что я самостоятелен в своих понятиях

- 193 -

и не могу переменить их, чтобы выиграть популярность и уважение так называемой ультра-либеральной партии.

Не смею решить, что таково мнение Ее Величества обо мне. Во всяком случае, Она считает меня по крайней мере бесполезным, и я должен удалиться.

Не думайте, Ваше Величество, чтобы гордость или самолюбие руководили моими поступками. Я не мечтаю о себе высоко и готов бы был употребить слабые силы мои и крепкое рвение на пользу детей Ваших. Но ставши на ступень, которую мне указывает Ее Величество, я упаду во мнении Их. Не теперь, может быть, но тогда, когда они будут в состоянии судить справедливо людей, их окружающих, они скажут обо мне: „Он остался при нас, потому что не хотел потерять выгодное и почетное место“.

Еще раз умоляю Ваше Императорское Величество простить мне смелость, с которою я прибавляю несколько неприятных минут к Вашим тяжким заботам и многотрудным занятиям».

Получив письмо Зиновьева, Государь призвал его к себе, обласкал, уверяя в своей привязанности к нему и в полном доверии, и в заключение сказал: «Останьтесь по крайней мере до совершеннолетия Наследника». По настоянию Императора Императрица сама написала Зиновьеву собственноручное письмо, в котором уверяла, что он ошибся в ее намерениях, что она ничуть не желала огорчить его, и выразила надежду, что если когда-нибудь придется им расстаться, то это не будет в таком виде*.

Зиновьев получил полное удовлетворение. Он поехал с Наследником в Гапсаль, не только в первый, но и во второй раз, после того как семинедельное пребывание в Гапсале Цесаревича было прервано приездом в Петербург для присутствования 25 июня в день рождения Императора Николая I при открытии ему памятника на площади пред Мариинским дворцом. К этому торжеству прибыла в русскую столицу прусская военная депутация, и к участию в нем был приглашен один из всех членов дипломатического корпуса представитель Пруссии при Высочайшем Дворе фон Бисмарк-Шёнгаузен**.

Пока старший брат купался в Гапсале, два младших продолжали свое ученье в Царском Селе под надзором генералов Гогеля и Казнакова и под руководством Грота как инспектора классов.

- 194 -

В отсутствие Гримма, неотлучно находившегося при Наследнике, дети вздохнули свободнее и снова могли возобновить любимые свои занятия, отдохнув и от гимнастики, и от музыки, насильно навязываемых им ненавистным Гриммом. Грот возобновил с ними ежедневное чтение русских книг. Александр Александрович довольно рассеянно слушал «Одиссею» в переводе Жуковского, приходил в решительный восторг от «Записок охотника» Тургенева и от «Народных рассказов» Марка Вовчка*.

Обычные военные упражнения младших Великих Князей в Петергофском кадетском лагере продолжались в этом году не более двух недель, так как в половине июля Государь и Императрица, отправляясь в Гапсаль, чтобы навестить Цесаревича, взяли их туда с собою.

В Гапсале Государь поведал Зиновьеву о намерении своем по достижении Наследником совершеннолетия назначить к нему попечителя и о том, какие затруднения представляет ему выбор подходящего для этой должности лица. Лично Император Александр, по-видимому, склонялся в пользу самого Зиновьева, но встретил решительное противодействие Императрицы. Другим кандидатом был молодой князь Орлов, сын сподвижника и друга Императора Николая I, занимавшего при его преемнике должность председателя Государственного совета. Князь Николай Алексеевич был приглашен в Гапсаль, чтобы познакомиться с Цесаревичем, но отклонил предложенное ему звание попечителя, ссылаясь на слабое здоровье, не позволявшее ему жить в суровом петербургском климате. Тогда выбор Их Величеств остановился на генерал-адъютанте графе С. Г. Строганове, незадолго до того назначенном московским генерал-губернатором.

Царская семья осталась в Гапсале недолго, всего восемь дней. Отпраздновав там именины Императрицы 22 июля, она ко дню рождения Ее Величества 27-го в полном составе возвратилась в Петергоф.

Там началось приготовление Николая Александровича к предстоявшей ему присяге как достигшему совершеннолетия Наследнику Престола. Духовное значение присяги объяснил ему, по желанию Государя, в ряде бесед духовник протопресвитер Бажанов, готовивший к ней 28 лет тому назад и его державного Отца, а государственное и гражданское — преемник Сперанского по званию главноуправляющего II отделением Собственной Его Величества канцелярии статс-секретарь барон М. А. Корф.

- 195 -

Гримм надеялся и при новом попечителе сохранить место главного наставника и руководителя высшим образованием Наследника. Желая в то же время отстранить от него окончательно Грота, в котором видел опасного себе соперника, он настойчиво продолжал свои наговоры на Грота Императрице, выставляя его перед Нею как вредного и опасного вольнодумца, и успел возбудить в Ней сомнение насчет не только педагогических познаний, но и политического направления и образа мыслей русского наставника; Гроту же, под видом дружеского участия, Гримм постоянно твердил о нерасположении к нему Государыни и о неудовольствии ее на него.

Двойная эта интрига вполне удалась Гримму. Подтверждение слов его Грот нашел в некоторой сдержанности, заменившей в обращении с ним Наследника прежнюю ласковость и сердечность. Он заключил, что старший сын разделяет предубеждения матери; что поэтому песня его при Дворе спета и что ему не остается ничего другого, как самому просить об увольнении. Он так и поступил, отказавшись от всех предложенных ему наград и отличий и удовольствовавшись пожизненною пенсиею, в которую обращено было его содержание по должности инспектора классов Государевых сыновей, 3000 рублей в год*.

Но прежде чем покинуть дело, которому он беззаветно отдал семь лучших лет своей жизни, Грот пожелал излить пред Императрицею, матерью его питомцев, всю душу и восстановить в свете истины искаженную клеветническими наветами деятельность свою как наставника ее детей.

Тотчас по возвещении ему Гриммом желания Государыни, чтобы он не оставался при Наследнике по достижении Его Высочеством совершеннолетия, Грот написал Императрице следующее письмо:

«Ваше Императорское Величество

Всемилостивейшая Государыня,

Во исполнение Высочайшей воли Вашей, объявленной мне г-ном Гриммом, вменяю себе в обязанность поспешить всеподданнейшею просьбою об увольнении меня по случаю вступления Государя Наследника в совершеннолетие от должности, занимаемой мною при Августейших Детях Ваших.

- 196 -

Но вместе с тем, глубоко пораженный в благороднейших чувствах моих, считаю святым долгом правды высказаться пред Вашим Величеством чистосердечно.

Как мать Вы не можете и не должны терпеть при Своих детях человека, который Вам не нравится. Но и этот человек как наставник, всегда действовавший по строгим требованиям нравственности и твердым убеждениям, не может удалиться, не отдав Вам отчета в образе мыслей и началах, которыми он руководствовался и которые, конечно, не по его вине до сих пор не были известны Вашему Величеству.

Смею считать это тем более нужным для моей чести, что во все продолжение почти семилетней службы моей при Их Высочествах я не удостоился ни одной откровенной беседы с Вами об Их воспитании, да и никто из стоявших надо мною в этом деле ни разу не почтил меня серьезным разговором ни об этом предмете вообще, ни о собственных моих занятиях с Августейшими Детьми…

Вот основания, которым я следовал:

I. По должности преподавателя.

Мне казалось, что в воспитании Сыновей Государя, обращающихся в атмосфере преждевременных обаяний земного величия, необходимо такое направление, которое, противодействуя суетной жизни Их Высочеств, могло бы уберечь Их от угрожающей Им иначе совершенной растраты духовных сил. Оттого главным правилом моего преподавания было приучать Царственных питомцев к размышлению, вниманию и самодеятельности, насколько это было совместно с Их возрастом и способностями каждого. Важнейшим требованием от всякого воспитывающегося казалось мне следующее: „Все, что ни делаешь, делай хорошо и умей отдать себе отчет во всем, что делаешь“. Конечно, при этом я должен был выдержать трудную борьбу с наклонностью или, вернее, привычкою Августейших Детей к отсутствию всякого напряжения или усилия, привычкою, столь естественно развивающейся посреди беспрерывных развлечений Их положения и быта; но трудности не устрашили меня. Зато, могу сказать по совести, терпение мое уже вознаграждалось утешительными, хотя еще и мало заметными результатами… Дело моих продолжателей было сравнительное легко и гораздо более благородно: они строили на положенном мною фундаменте и пользовались жатвой моего посева…

Весьма вероятно, что Высокие Ученики мои в разговорах с Вашим Величеством иногда тяготились моими уроками для оправдания себя в

- 197 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-22---.jpg
Я. К. Грот
— 198 -

строгости моих редко вполне одобрительных аттестаций. Угадывая это, я, однако ж, не изменял своему убеждению, что посреди рассеянной жизни Их Высочеств всего благотворнее неуклонная твердость преподавателей в серьезном направлении занятий. Ваше Императорское Величество, побуждаясь столь понятною материнскою нежностью, изредка изволили мимоходом намекать мне о необходимости учить, забавляя. Но мог ли я так легко оставить путь, избранный мною с полным пониманием лежавшей на мне ответственности?..

Что касается до меня лично, то я в таком только случае мог бы отвечать за неуспехи своих Учеников по предметам, мне порученным, если бы имел время пройти с Ними более или менее полный курс, ибо успехи медленные вначале могут стать тем быстрее впоследствии при сохранении одной и той же обдуманной методы. Но внезапные перемены, сделанные В. П. Титовым посреди курса без выслушания моих мыслей и оснований, слагают с меня всякую ответственность в дальнейшем ходе учения, тем более что перемена преподавателей, по убеждению всех опытных педагогов, есть одно из самых неблагоприятных в воспитании обстоятельств.

II. По должности наблюдателя классов.

Хотя как помощник заведывающего учебною частью, я по этой должности принужден был ограничиваться ролью довольно зависимою и незаметною, однако же и в ней стремился я приносить возможную пользу. Так, в подробностях порядка учебной части старался я с точностью и распорядительностью дополнять деятельность главнозаведующего, которому при более важных заботах трудно входить во все частности по занятиям четырех Великих Князей. Особенным попечением моим было доставлять Их Высочествам чтение или другие умственные упражнения в те часы, которые у них часто по случайным обстоятельствам, особливо же в летние месяцы, оставались не замещены обычными уроками. Такими-то часами старался я, между прочим, пользоваться к тому, чтобы сколько можно знакомить Государя Цесаревича с замечательнейшими явлениями текущей русской литературы и вообще русской жизни, понимая, как для Его Высочества важно по Его сану изучение своего народа…

Давно уже замечал я с прискорбием, что не имел счастья пользоваться благоволением Вашим. Как часто в тягостном недоумении принимался я писать к Вашему Величеству, чтоб просить милостивого объяснения, но всякий раз перо выпадало у меня из рук при

- 199 -

мысли, что такой поступок, как уже однажды случилось со мною, будет истолкован превратно, что он будет назван интригой, что я не смею миновать законных ступеней власти. Сколько раз думал я просить увольнения, но меня всегда удерживала привязанность к Детям Вашим, желание приносить им пользу, наконец, сознание, что в таком важном деле я не должен руководствоваться своими личными впечатлениями, а обязан терпеливо нести бремя, которое взял на себя, со всеми трудностями…

Так оставался я долго в самом ложном положении. Я видел ясно, что оно было следствием каких-то непонятных для меня обстоятельств; я знал, что если б Вы или Государь были свидетелями моей деятельности и могли читать в моем сердце, то, любя Детей Своих, более ценили бы и меня. Но я не хотел употреблять никаких косвенных путей для объяснения истины. Я надеялся, что придет время, когда она восторжествует сама собою и я наконец буду узнан Вами.

Время это не пришло и едва ли уже придет когда-нибудь. Ваше Величество облегчили мне шаг, который становился для меня необходимым. С самого определения моего к Вашим детям меня удаляло от Вас какое-то недоразумение. Знаю, что еще прежде моего поступления Ваше Величество были уже против меня предубеждены. Но чем могло впоследствии утвердиться невыгодное Ваше мнение обо мне, остается для меня тайною. Ваше Величество не соизволили ни одного цельного моего урока удостоить личным присутствием Своим, а минутные и притом редкие посещения не могли дать Вам полного понятия о моем образе действия. И так я не могу не заключить, что предубеждение против меня было внушено Вашему Величеству.

Во все время служения моего при Царственных Детях я безмолвно скорбел об отчуждении Вашего Величества от большей части лиц, участвовавших в воспитании Их Высочеств, так что эти лица оставались Вам почти вовсе неизвестными или, как я, представлялись не в настоящем свете.

Если я дерзаю с такою откровенностью излагать перед Вашим Величеством мысли мои, то к этому меня побуждает высокое доверие к просвещенному разуму Вашему. Как бы ни смотрели Вы на меня, какова бы ни была ожидающая меня перемена положения моего, но между Вами, супругою могущественного Императора, и мною, скромным ученым, существуют уже духовные узы, которых ничто в мире не может разрушить. Эти узы — те 6Ґ лет моей жизни, которые я

- 200 -

почти исключительно посвятил, как умел, образованию Детей Ваших; эти узы — те заботы о Них, с которыми я столько лет начинал день, покидая дом свой ежедневно уже с 7 часов утра.

Не хвалюсь тою малою долею добра, которую я мог сделать для Них, не мне судить о плодах моей деятельности, и я со смирением повинуюсь ныне, в торжественную для всей России минуту совершеннолетия моего Питомца, приговору Августейшей Матери Его. Но одно могу сказать смело: в воспитании Детей Ваших я не кривил душою, не искал своего возвышения, не думал о связях и успехе между царедворцами, не убивал времени на светские выезды, но достойно готовился в тишине умственного труда к высокой своей задаче, тщательно заглушая в себе внушения суетной мудрости, что всякое прикосновение ко Двору требует особенного поведения от тех, кто желает удержаться на этом скользком поприще.

Удаляюсь с сердечною скорбию, не потому, что покидаю придворную сферу — я в ней всегда чувствовал себя не на месте, — но потому, что горячо привязался к Вашим Детям, потому что мне дорого священное дело Их образования и я понимаю, что устранение из круга воспитания Их Высочеств людей честных и приобретших доброе имя противно пользам России.

Придет час, когда все тайное сделается явным, тогда откроется также, с какими намерениями и с каким разумением кто действовал в воспитании будущего Государя России, и перед Вами обнаружится многое, что теперь сокровенно. История скажет, чего стоил каждый из нас и в какой мере каждому отдана была справедливость. Тогда сделается также ясным, во благо или ко вреду Ваших детей послужило мое удаление и что мог бы я сделать при других обстоятельствах, особливо в такую пору, когда Наследнику Престола нужны уже не элементарные преподаватели, а люди с высшим образованием и моральным достоинством»…

С глубокой признательностью за милостивую заботливость и готовность Ее Величества содействовать к доставлению ему административной должности Яков Карлович отклоняет от себя далее возможные назначения, не желая изменять своему призванию и покидать ученое поприще, предпочитая оставаться академиком и литератором.

«Тяжелы мне были, — продолжает он, — последние шесть лет не по трудам, соединенным с ними, — труды для меня не страшны; не потому, что я почти совершенно был оторван от семейства, от общества, от литературной жизни, — все это перенес бы я с радостью для высокой цели; эти

- 201 -

годы были мне тяжелы по нравственным унижениям, которые я встречал на каждом шагу, по печальным опытам, через которые прошел, по горьким для человечества истинам, которые изведал на самом себе.

В те самые минуты, когда Ваше Величество решали мое удаление, занимался я с особенною любовью приготовлением для Августейшего Первенца Вашего тетради, в которой хотел собрать некоторые из убеждений, казавшихся мне наиболее полезными для Его будущего. Удалением моим этот план разрушен, но тетрадь остается. Осмеливаюсь передать ее в руки Вашего Величества. Может быть, по чувствам Матери Вы удостоите эти страницы беглого взгляда, и они, хотя несколько, объяснят Вам существо бывшего наставника Детей Ваших»*.

В тетради, приложенной к письму и названной Гротом альбомом, посвящаемым им Наследнику в день его совершеннолетия, он собрал воедино и сжато изложил в ряде поучений мысли свои по вопросам, относившимся к воспитанию Цесаревича, которые он не раз развивал на своих уроках и в беседах с ним и его братьями.

Первое из этих поучений — «Молитва к Богу Цесаревича в день наступившего его совершеннолетия», о вселении в сердце его «теплой любви к человечеству». Оно заключалось так: «Сегодня глядит на меня вся Россия, глядит с любовью и надеждой; отныне она будет внимательнее следить за каждым шагом моим. О, дай мне любить ее со всем жаром верного ее сына; дай мне помнить святые узы, которые Ты при самом рождении моем установил между мною и ею, дай мне помнить священный долг, ожидающий меня в будущем: заботиться о ее благе, посвящать ее пользе и величию все минуты моего существования. Пусть мысль о милом отечестве, о дорогом русском народе поддерживает меня всегда на том пути, который я сегодня избираю по долгу и доброй воле, — на пути правды, чести и славы. Да возлюблю я русский народ так же горячо, как он любит своих Царей, и да буду с таким же вниманием изучать его, с каким он сегодня устремляет на меня свои взоры».

В другом поучении, озаглавленном «Особенности Вашего положения», излагалась мысль, что Наследнику Русского Престола, более чем кому-либо, следует стремиться к своему развитию, к приобретению познаний, к добру, к правде, ко всему высокому и прекрасному; в третьем — «Время летит» — что ему нужно полюбить

- 202 -

труд для него самого, для плодов, которые он приносит; в четвертом — «Правдивость» — что любовь к правде — священный долг венценосца, от примера которого зависит господство правды или лжи в целой стране. Та же мысль ярко и художественно выражена в следующем стихотворении, приложенном к поучению:

Минутный призрак жизнь земная,

И блеск и шум ее — обман;

Но тайна скрыта в ней святая

И смысл Божественный ей дан.

Тому, что зрит плотское око,

Ты легкой веры не давай,

Но в сокровенное — глубоко

Духовным взором проникай,

И ведай: многое, что низко,

Стоит пред Богом высоко,

И часто в жизни то к нам близко,

Чего мы ищем далеко.

О, воспитай в себе уменье

В пучине призраков и лжи

Провидеть истины явленье

Очами зоркими души.

Особое пространное поучение посвящено Гротом опровержению нареканию иностранцев на русскую историю, признаваемую ими маловажною и незначительною и которая, утверждают они, собственно говоря, «даже не история», а сцепление ряда случайностей, лишенных всякого общего смысла. Очертив в беглом очерке долгий и страдный исторический путь, пройденный русским народом в победоносной борьбе с мощными противниками, тщетно силившимися задержать исполинский рост величайшей в мире державы, Грот спрашивает: «Ужели не заслуживает названия исторической нации народ, одаренный столь счастливой организацией, соединяющей столько силы и бодрости с таким христианским смирением, с такой покорностью Провидению и земной власти, с такою любовью к своим Царям? Ужели недостоин великой будущности народ, готовый по одному мановению просвещенного Государя стать на стезю очищения и правды, правды, которой ему до сих пор недоставало и которой отсутствие он сам чувствовал, но безропотно оплакивал?»

- 203 -

Далее Грот рассуждал о необходимости для Монарха не только любить народ, но и снискать любовь народную, так как в любви выражается единство мысли, чувств, желаний и стремлений с обеих сторон. Государь и народ должны составлять одно. Нет на земле союза величественнее и важнее этого, потому что от него зависит благоденствие миллионов; но нет также союза могущественнее, потому что он ведет Государство к величию и славе… С любовью народа бремя правления легко даже в тяжкие времена, и самые трудные обстоятельства можно переносить бодро, опираясь на любовь народную: она есть отрада и утешение во всякой невзгоде или печали.

На вопрос: «Зачем учиться?», Грот отвечал: «Чем выше роль, которая предназначена человеку, тем ему нужнее приобрести заблаговременно многообразные и особенно основательные познания», а на другой вопрос: «Чем приобретается общая любовь?» — что необходимые условия для снискания любви — сердечная теплота, благоволение, добрые дела, чистота намерений и прямодушие действий. «Всегда вперед!» — поучает Грот Наследника и указывает ему на самоусовершенствование как на высшее честолюбие всякого истинно просвещенного человека.

Последнее поучение наставник посвящает рассмотрению столь важного для Монарха вопроса: «Как узнавать правду?» «Конечно, — говорит он, — первое к тому условие — желать знать ее. Но правда легко затмевается перед людьми высоко стоящими и сильными. Оттого что они по большей части сносятся только с такими лицами, которые на лестнице общественных званий и должностей стоят всего ближе к ним. Так как не все эти избранные побуждаются в своих действиях одним стремлением к правде и некоторые из них, напротив, бывают движимы своими страстями, личными видами, заботою о собственной своей пользе, то естественно, что эти некоторые стараются скрыть или представить в ложном свете все то, что несогласно с их собственной выгодой. И как человек высоко стоящий находится беспрестанно в опасности быть обманутым, часто даже касательно самых важных и близких для него интересов, и это тем более что между окружающими его есть люди, всячески старающиеся удалять от него тех, которые могли бы открыть ему глаза».

Таким образом, главное средство узнать истину — не гнушаться общения с людьми, ниже нас стоящими. Правило это строго соблюдали Государи, прозванные великими в истории: Петр, Екатерина, Генрих IV, Фридрих II, которые не только не избегали, но постоянно

- 204 -

искали случая вступать в разговор с людьми всех сословий. В этом и заключалась тайна умения их всех видеть, все знать и доходить до сокровеннейшей правды. «А что может быть дороже правды, — заключает Грот, — для того, кто облечен властью и желает добра? Зачем и власть, если не для содействия торжеству правды на земле?»*

Прощальной аудиенции у Императрицы Грот прождал целый месяц. Принимая его в Царском Селе, она была очень бледна и начала разговор, спросив по-немецки: «Вы уезжаете в Петербург со всем семейством?» Ответив на это, Грот стал благодарить Ее Величество за ходатайство ее у Государя о назначении ему пенсии. Императрица прервала его, сказав, что сама должна благодарить его за долговременные труды при ее детях; что она знает, в какой мере эти труды были добросовестны, ценит их, и прибавила: «Из письма Вашего я могла заключить, что Вы предполагаете во мне какое-то чувство предубеждения и неприязни к Вам, но Вы ошибаетесь, подобного чувства во мне никогда не было и нет». Грот возразил, что до него дошло мнение Ее Величества о его уроках, которые Государыня находила слишком серьезными. Но ввиду того, что недостаток времени, определенного для занятий, являлся одним из главных препятствий для успехов учеников, он должен был дорожить каждой минутой урока и наполнять его существенным, желая сообщить Великим Князьям основательные знания. В частном воспитании учитель очень часто член и друг семейства, там юноша видит и слышит многое, что дополняет его ученье вне уроков. При Дворе же преподаватель, кроме своих ограниченных занятий, не имеет на питомцев своих никакого влияния и поневоле должен дорожить временем, с расчетом употребляя его. Императрица не только благосклонно выслушала это объяснение Грота, но и согласилась с ним. Сначала она говорила по-немецки. Грот попросил позволения перейти на французский язык, как более привычный для него, и Императрица милостиво согласилась и на это. О русском языке и методе, которого держался он в его преподавании, Грот выразился, что часто должен был жертвовать своими убеждениями тем препятствиям, которые встречал в программах и билетах к экзамену, но все-таки старался

- 205 -

не отступать от своей методы занимать Великих Князей практически и разнообразить урок, требуя от них труда и внимания.

В заключение продолжительной беседы Грот выразил убеждение, что если бы он имел счастие непосредственно докладывать Ее Величеству о ходе воспитания Августейших детей и о его нуждах, то, быть может, оно приняло бы более желаемое направление. Императрица не возражала и, отпуская Грота, с особенною ей свойственною приветливостью и ласковостью повторила, что никогда не питала к нему неприязненного чувства, и милостиво протянула ему руку, которую Грот почтительно поцеловал.

Наследник простился с Гротом так же приветливо и ласково, благодарил его и уверял, что никогда его не забудет, но в словах его проявлялась некоторая сдержанность, как бы указывавшая на то, что сам он не чужд предубеждений матери против Грота. Совсем иной характер носило прощание с Гротом другого, любимейшего его ученика, Великого Князя Александра.

Царственный юноша близко принял к сердцу расставание с наставником, так любовно и сердечно относившимся в продолжение целых семи лет к образованию своих питомцев. Чуткая душа его угадала в Гроте человека прямодушного и честного, искренно и глубоко преданного своему долгу и который сумел отличить, понять и оценить все привлекательные свойства ума и души второго Государева сына. С любовью поощрял он живую его любознательность, удовлетворяя ее доставлением ему здоровой духовной пищи, соображенной с его возрастом, умственным складом и душевными наклонностями. В Гроте всегда находил молодой Великий Князь сочувственный отклик на все, что самому ему было мило и дорого: на любовь свою к России и на врожденное предпочтение всего родного и отечественного — иноземному и чуждому. Все эти чувства с неотразимою силою выразились в восклицании: «Ах! Яков Карлович, зачем Вы от нас уходите. Останьтесь, пожалуйста, останьтесь!» С этими словами и со слезами в голосе и на глазах Александр Александрович бросился обнимать и целовать любимого и до глубины души растроганного наставника*.

Император Александр III до конца своей жизни сохранил привязанность, глубокое уважение и признательность к Гроту как к первому

- 206 -

своему наставнику, путеводцу и руководителю его детских помыслов и чувств. Высоко ценил он его выдающиеся умственные дарования и нравственные качества, но превыше всего ставил прямоту и правдивость Грота, так полно отвечавшие собственному его прямодушию и правдивости. «Коль скоро что сказал Яков Карлович, — говорил он про него, — то это так же верно, как Евангелие».

- 207 -

=== КНИГА ВТОРАЯ
ЮНОСТЬ
1859—1865 ===

- 208 —
— 209 -

ГЛАВА ШЕСТАЯ
1859—1860
Править

IПравить

Совершеннолетие Наследника. Присяга его. Манифест. Награды. Прием Цесаревичем дипломатического корпуса. Иностранные ордена. Попечитель Наследники граф Строганов. Взгляд Строганова на обязанности попечителя. Совещания его с Гротом. Учебные занятия Наследника и младших Великих Князей в Царском Селе. Переезд Двора в Петербург. Программа занятий Наследника на 1860 год. Приглашение профессоров Буслаева и Соловьева преподавать Цесаревичу русскую словесность и русскую историю. Письма Строганова к Буслаеву. Что прошел Цесаревич по русскому языку, словесности и истории? Лекции Буслаева. В Царском Селе. Военные упражнения и развлечения.

IIПравить

Отъезд Цесаревича в Либаву. Посещение Ревеля. Жизнь в Либаве. Переезд из Либавы в Ригу. Пребывание в Риге. Поездка в ливонскую Швейцарию. Отъезд из Риги. Возвращение в Петергоф.

IIIПравить

Александр и Владимир Александровичи в Петергофе и Красном Селе. Письмо Зиновьева к Императрице. Новый преподаватель младших Великих Князей Цунк. Возвращение Наследника. Переселение в Царское Село. Падение с лошади Цесаревича. Вечерние беседы его с Буслаевым. Устранение Гримма от участия в воспитании Наследника. Письмо Зиновьева к Государю об увольнении от должности воспитателя. Объяснение Государя с Зиновьевым. Отъезд Государя и Цесаревича в Варшаву. Александр и Владимир Александровичи в Царском Селе. Заступничество за Гримма Императрицы Александры Федоровны. Болезнь ее и кончина. Новые объяснения Зиновьева с Государем и Императрицей. Увольнение Зиновьева, Гогеля и Казнакова. Прощальное письмо Зиновьева к питомцам. Печаль Александра и Владимира Александровичей об удалении воспитателей. Посещение Зиновьева Государем и тремя старшими его сыновьями. Представление Зиновьева Государю. Прощальная аудиенция у Императрицы и Наследника. Зиновьев отклоняет пенсию. Увольнение Гримма.

IПравить

Восьмого сентября 1859 года Цесаревичу Николаю Александровичу исполнилось 16 лет, возраст, определенный основными законами Империи для достижения совершеннолетия Наследником престола.

В этот день старший сын Императора Александра II в Большой церкви Зимнего дворца принес установленную для Наследника присягу, а в Георгиевской зале, под знаменем своего Лейб-Атаманского полка, был приведен к общей воинской присяге протопресвитером Бажановым.

В манифесте по этому случаю, напомнив, что сын-первенец родился «в день достопамятный в летописях России поражением полчищ Мамая», Государь Александр Николаевич продолжал: «Хранимый

- 210 -

Всеблагим Провидением, воспитанный Нами в неуклонном следовании правилам Церкви Православной, в теплой любви к отечеству, в сознании своего долга, Его Императорское Высочество достиг в текущем году установленного основными законами нашими совершеннолетия и по принесении сего числа Всевышнему благодарственного молебствия торжественно в присутствии Нашем произнес присягу на служение Нам и Государству». Манифест заключался призывом Царя к подданным соединиться с ним в общей усердной молитве: «Да вознесутся обеты юной души Цесаревича к престолу Всемогущего. Да услышит их Сердцеведец и осенит его благословением свыше. Да ведет его на предлежащем ему великом и трудном поприще путем правым и непреткновенным, разум его озарит мудростью, сердце украсит добродетелями, дух же исполнит мужества и силы к поднятию бремени, некогда его ожидающего»*.

В день совершеннолетия Цесаревич, состоявший в чине капитана и ротмистра, назначен флигель-адъютантом к Его Императорскому Величеству, а Королем Прусским — шефом 1-го Прусского пехотного полка**.

В этот радостный день Император Александр щедрою рукою излил ряд милостей на всех лиц, причастных к воспитанию старшего своего сына. Зиновьев получил золотую с бриллиантами табакерку; Гогель — аренду на 12 лет; Казнаков — орден св. Владимира III степени; Рихтер — звание флигель-адъютанта; Гроту обращено в пожизненную пенсию содержание, которое он получал по званию наблюдателя за учебными занятиями Великих Князей; Гримм произведен в действительные статские советники. Каждому из преподавателей пожаловано по драгоценному перстню. Не забыта и первая наставница Цесаревича, обучавшая его русской грамоте, В. Н. Скрыпицына. Ей дарована аренда на 50 лет в размере 2000 рублей ежегодно***.

На другой день Цесаревич принимал чужестранных послов и посланников, поднесших ему ордена, пожалованные по случаю совершеннолетия: австрийский — св. Стефана; французский — Почетного легиона; датский — Слона; бельгийский — Леопольда и саксонский — Королевского Дома. К этому приему он был подготовлен старшим советником Министерства иностранных дел бароном Жомини, разъяснившим

- 211 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-23---.jpg
«Принесение присяги Его Императорским Высочеством Государем Наследником Цесаревичем и Великим князем Николаем Александровичем по совершеннолетии в Георгиевской зале Зимнего Дворца»
— 212 -

ему современное положение иностранных Дворов и отношения их к России. Это дало Наследнику возможность в разговоре с дипломатами поразить их основательным знакомством с внешнею политикою и с особыми условиями каждого Двора и его страны. Впоследствии Цесаревичу были пожалованы следующие иностранные ордена: шведский — Серафимов, греческий — Спасителя, ганноверский — Гвельфов и португальский — Башни и Меча*.

В день исполнившегося совершеннолетия Наследника, на основании ст. 27 Учреждения об Императорской фамилии, назначен к нему попечителем генерал-адъютант граф С. Г. Строганов**.

Сын известного дипломата, бывшего посланника в Испании, Швеции и Турции, барона, впоследствии графа, Г. А. Строганова от первого брака его с княжною А. С. Трубецкою, граф Сергей Григорьевич родился в 1794 году в Вене, где отец его исполнял должность советника посольства при после графе А. К. Разумовском. Детство свое он провел большею частью за границею при отце, под руководством которого получил блестящее домашнее образование, а для довершения его отдан в только что основанный Императором Александром I институт Корпуса инженеров путей сообщения. Выпущенный в офицеры в 1812 году молодой Строганов в чине подпоручика тотчас же отправился в действующую армию, в рядах которой сражался в Отечественную войну под Смоленском, Бородином, Тарутином, Малоярославцем и Красном. Походы 1813 года в Германию и 1814 года во Францию он совершил в должности адъютанта генерала барона Винценгероде, а по окончании войны был переведен сначала в лейб-гвардии Литовский, а потом в Лейб-Гусарский полк. Начальник Главного штаба Его Величества князь Волконский скоро взял его к себе в адъютанты, а в 1817 году давно уже знавший его лично Государь Александр Павлович, к которому он дважды был послан: в 1813 году с известием о победе при Денневице, а в 1814 году о переходе корпуса Винценгероде через Рейн, — назначил его флигель-адъютантом с зачислением в Государеву свиту. С тех пор Строганов сопутствовал Императору по России и чужим краям, присутствовал в Таганроге при кончине Благословенного и сопровождал его тело в С.-Петербург.

С первых дней по своем воцарении Император Николай I проявил особое доверие к молодому флигель-адъютанту, назначив его

- 213 -

членом образованного 14 мая 1826 года под председательством Шишкова Комитета для пересмотра системы народного просвещения в Империи, в котором заседали высшие государственные сановники, и Строганов с Шишковым и Сперанским составили в противовес сочленам немецкого направления: графу Ливену, Уварову и Шторху, — так называемый «Славянский триумвират». Кроме того, Государь возложил на Строганова целый ряд важных доверительных поручений, в числе их ревизию Московского университета, преподаватели которого обвинялись в противоправительственном направлении и в связях с декабристами. Правдивым и беспристрастным своим докладом графу Сергею Григорьевичу удалось оправдать Университет и переменить Государев гнев на милость.

Строганов сопровождал Императора Николая в турецком походе 1828 года и на глазах у Его Величества отличился под Варной и Шумлою. В эпоху польского мятежа он был назначен губернатором сначала временным в Риге, потом постоянным в Минске, а в 1835 году уже в звании генерал-адъютанта призван занять должность попечителя Московского учебного округа.

Двенадцать лет управления его этим округом были золотым веком Московского университета и составляют одну из самых светлых страниц в истории русского просвещения. В старейшем рассаднике наук в России Строганов не только успел водворить внешний порядок и благоустройство; он оживил его привлечением свежих и могучих научных сил. Блестящая плеяда молодых профессоров по всем отраслям знания, составившая в сороковых годах прошлого столетия славу Московского университета, была его созданием.

Независимый характер графа, мужество и твердость в отстаивании своих взглядов и убеждений и строгое соблюдение им своего достоинства вызвали ряд несогласий между вельможею-попечителем и министром народного просвещения графом Уваровым. Отношения их постепенно обострялись и дошли до того, что Строганов вынужден был просить Государя об увольнении от должности попечителя. Император Николай уважил эту просьбу, но при этом дал Строганову несомненные доказательства неизменности того уважения, которое он всегда питал к нему. Графу были сохранены звания генерал-адъютанта и сенатора и предоставлено право жить где пожелает.

С 1847 года Строганов проживал то в Москве, то за границею в удалении от государственных дел, занимаясь преимущественно устройством

- 214 -

своих обширных поместий, главную часть которых составляли заводы на Урале, а досуги свои посвящая любимым занятиям археологиею и историею искусств. К этому времени относится появление в свет монографии его о Димитровском соборе во Владимире и основание Русского археологического общества, коего он был первым председателем.

В Крымскую войну граф был выбран дворянством в начальники нижегородского ополчения, а по отказе А. П. Ермолова, избранного на такую же должность в Москве, начальником московского ополчения, во главе которого он совершил поход на театр военных действий в южной России.

В день своей коронации Император Александр II возвел Строганова в звание члена Государственного совета, а три года спустя заменил им графа Закревского в должности московского военного генерал-губернатора.

Вельможа по своему рождению и воспитанию, по родственным связям и высокому положению при Дворе, граф Сергей Григорьевич был еще к тому одним из самых богатых людей в России. Крупное состояние, полученное им в наследство от отца, увеличилось со вступлением его в брак с троюродною сестрою, графинею Натальею Павловною Строгановой, наследницею богатейшего состояния старшей ветви рода Строгановых, которая по духовному завещанию с Высочайшего соизволения оставила его в пожизненное владение мужу. В конце пятидесятых годов в этом заповедном и нераздельном имении числилось более 90 000 душ крепостных крестьян, а по введении в действие Положений 1861 года за наделом их осталось в пользу владельца около 1 300 000 десятин земли. Главным источником громадных доходов служили многочисленные и превосходно устроенные и оборудованные горные заводы на Урале.

Государственная деятельность Строганова была обширна и разнообразна. В бытность свою попечителем он присутствовал в московских департаментах Сената и председательствовал в местном Мануфактур-совете. По назначении членом Государственного совета заседал в Департаменте гражданских и духовных дел и в Комитетах железных дорог и о раскольниках; наконец, по преобразовании Управления археологическими розысками в Археологическую комиссию назначен ее председателем.

Среди сановников Двора и русских государственных людей того времени граф С. Г. Строганов выделялся не только своим богатством и

- 215 -

родовитостью, но и здравым и трезвым умом, просвещенным обширными познаниями. Твердое начало его образованию было положено в родительском доме. Опыт жизни и постоянное общение с выдающимися умами своего времени, с деятелями науки и искусства в России и за границею еще более развило и расширило его. Граф много лет был председателем Московского общества истории и древностей российских, состоящего при Московском университете, Общества любителей русской словесности и Московского общества испытателей природы и носил звание почетного члена Академии наук, университетов С.-Петербургского и Московского, Московской духовной академии, Московского общества сельского хозяйства и разных других ученых учреждений и обществ, в том числе Бурбонской академии художеств в Неаполе. Он живо интересовался проявлениями умственной жизни в России и Европе и сам принимал в ней деятельное участие. Нумизмат и археолог, Строганов, обладая обширными познаниями по всем отраслям искусства живописи, ваянию, зодчеству, сам собирал картины и статуи и составил из них богатейшее из частных собраний художественных произведений в России.

Аристократ в полном лучшем смысле этого слова, он твердо держался в жизни начала: noblesse oblige. Служить Престолу и Родине он считал священным долгом и служил им, не щадя своих сил, но никогда не поступаясь ни достоинством своим, ни своими убеждениями, которые исповедовал во всеуслышание, высказывая их и тогда, когда они расходились с мнениями, преобладавшими в высших правительственных кругах. Так было в вопросе о соотношениях России и славянства. Взгляд на них министра народного просвещения, противоположный собственному взгляду, Строганов наотрез отказался официально сообщить как попечитель Московскому университету, что и послужило поводом к его увольнению от этого звания. В этом смысле он был едва ли не единственный в свое время вельможа — не царедворец в России.

Воспитанный, как и большинство его сверстников, в духе гуманитарных начал XVIII века, Строганов оставался во всю жизнь верен светлым преданиям лучших дней царствования Александра Благословенного. Убежденный монархист, он целью правительственной деятельности полагал величие государства, основанное на благосостоянии народном, а средством к ее успешному достижению считал согласование порядка со строгою законностью и разумною свободой.

- 216 -

Но выше свободы гражданской и политической он ставил свободу мысли и духа и высоко ценил просвещение как могучий двигатель в исторической жизни государств и народов. Сам вкусив от всех благ западноевропейского просвещения и гражданственности, он не сделался, однако, космополитом, а, горячо любя Россию, уважал ее политические и бытовые особенности и отводил им подобающее место в ее государственном и общественном устройстве.

По внешности граф Сергей Григорьевич был высокого роста старик, сухой и худощавый, с выразительными глазами, с коротко подстриженными седыми волосами, усами и бакенбардами, с видом строгим и горделивым до надменности. В придворном мире не любили его за высокомерное отношение к людям своего круга, не исключавшее и некоторой презрительной насмешливости. Но гордый и недоступный в обращении с государственными и придворными сановниками, Строганов был прост, приветлив и общителен с деятелями мысли и слова, науки и искусства, как и вообще со всеми, кто внушал ему уважение не иерархическим положением, а личными заслугами и достоинствами. Под суровою оболочкою скрывалась сердечная доброта и глубокая вера в правду и добро, что выражалось в словах, сложившихся у графа в поговорку: «Велик Бог добрых людей!»

Таков был «богатырь духа», на котором остановил свой выбор Император Александр II как на попечителе первенца-сына Наследника Престола. Государь питал глубокое уважение к уму, дарованиям и опыту Строганова и полное доверие к высоким его духовным качествам. В глазах Императрицы граф осуществлял идеал государственного мужа, обладающего всем, что нужно, для того, чтобы расширить умственный и нравственный кругозор Цесаревича и достойно подготовить его к предназначенному ему великому служению.

Графу Сергею Григорьевичу было 65 лет, когда его назначили попечителем к Цесаревичу, но, несмотря на этот преклонный возраст, он был еще бодр и свеж духом и телом и с чисто юношеским пылом, умудренным опытностью старца, принялся за исполнение новых своих обязанностей.

Такой человек, как Строганов, не мог ограничить их тесным кругом деятельности, отведенной законом попечителю при лице Царствующего Дома, который — как гласит Учреждение об Императорской фамилии, — «будучи советником состоящего под попечительством лица, вспомогает ему и преподает советы по всем делам, до имения

- 217 -

его касающимся, и утверждает его волю, без чего она никогда не может быть действительною»*. Еще менее мог он довольствоваться ролью попечителя из высших государственных сановников, имеющего одно только представительное значение. Призвание свое он понял именно так, как разумели его и Августейшие родители Цесаревича: довершить образование Наследника и воспитать в нем будущего Государя России, достойного занимать Престол своих предков.

Но прежде чем взяться за дело и изменить что-либо в установленном порядке, Строганов принялся изучать нрав и характер своего воспитанника, присутствуя при его занятиях в классах и вне их, проводя с ним в беседах все его свободное время и тщательно присматриваясь ко всей окружающей его обстановке. Не менее нужным считал он осведомиться о том, в каком духе и направлении велось до него воспитание Цесаревича. Единственный человек, способный выяснить ему этот вопрос, был Грот, удаленный по проискам Гримма. К нему-то и обратился попечитель за сведениями, которым, как выразился Строганов в письме к Гроту, он придавал «особое значение».

Долго и подробно расспрашивал он бывшего инспектора классов о том, как шло воспитание Цесаревича, о нраве его и способностях, о той среде и условиях, в которых он развивался. Грот откровенно признался, что отсутствие всякого систематического плана с первых детских лет и было главным недостатком этого воспитания. Титов, принявший его из рук Зиновьева, пытался придать ему известное направление, но оно было нелепое и сбивчивое, так как Титов никогда не был сам педагогом, не имея никакой опытности, и действовал по увлечению, порывами. При Гримме произошла коренная перемена. Преобладающими предметами в преподавании вместо наук, разрабатывающих внутреннего человека, сделались естественные науки, к которым Наследник не был достаточно подготовлен основательным изучением математики, и музыка для развития в нем чувства и воображения. О блестящих дарованиях Цесаревича Грот отозвался с величайшею похвалою, отдавая им полную справедливость, но затруднился ответить на вопрос Строганова: проявляет ли Наследник в своем характере чувствительность, а также решительность и смелость, — и после некоторого размышления высказался отрицательно. Граф спросил также: не возбуждался ли вопрос о придаче Наследнику товарища

- 218 -

для совместных учебных занятий? Грот отвечал, что этому воспротивился Зиновьев, опасаясь, как бы такие товарищи не стали предъявлять впоследствии большие притязания и требования. Строганов согласился с Гротом, что вредно влияют на занятия Великих Князей избыток развлечений и частые переезды с места на место, влекущие за собою перемены в распределении уроков и совершенный хаос в книгах, тетрадях и других учебных принадлежностях, которые при этом невозможно содержать в порядке, — но оспаривал мнение его о целесообразности ознакомления Цесаревича с произведениями новейшей русской литературы по двум причинам: во-первых, по неустойчивости общего ее направления, а во-вторых, и потому еще, что под влиянием обличительных статей в газетах и журналах, направленных против Николаевской эпохи, Наследник приучается критически относиться к царствованию своего деда. Граф советовался с Гротом и о некоторых своих предположениях, например о сокращении числа классных часов с соответственным увеличением времени для приготовления уроков, и поделился с ним собственными наблюдениями над характером Наследника. Его поразило в нем по меньшей мере холодное и равнодушное отношение, чтобы не сказать отвращение, к военному делу. Такой державе, как Россия, заметил по этому поводу Строганов, необходима военная сила, и Император должен ее развивать и поддерживать, но, конечно, разумно, со знанием дела, следя за его успехами повсюду, а не с одною страстью к маршировке, парадам и разводам*.

В распределении занятий и досугов Цесаревича все пока осталось по-прежнему, с тою лишь разницею, что по уходе Грота прекратилось преподавание русской истории, а с конца сентября прибавились два новых предмета: химия, читать которую приглашен был профессор Ходнев, и начальные основания артиллерии, преподаваемые полковником Эгерштромом. Тогда же преподавание Закона Божия передано заменившему Бажанова протоиерею Рождественскому, который из церкви Мариинского дворца переведен в Малую церковь Зимнего дворца и причислен к ней сверх штата**.

К концу 1859 года Николай Александрович должен был завершить два предмета гимназического курса, а именно: естественные

- 219 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-24---.jpg
С. Г. Строганов
— 220 -

науки и географию, которая преподавалась ему на немецком языке, а также окончить обучение английскому языку и словесности. Гримм, видимо желавший подслужиться к новому попечителю и снискать его благоволение, сам стал читать Цесаревичу всеобщую историю, устранив от сотрудничества в этом деле Мюнцлова, но так же как и Мюнцлов, т. е. по-немецки.

Занятиями Великих Князей Александра и Владимира он пренебрегал более чем когда-либо. Кроме Закона Божия и языков русского, французского, немецкого и английского они проходили всеобщую историю, географию и естественные науки в размере гимназического курса, преподаваемые учителями «средней руки» из немцев и на немецком языке. Русской истории, как и в два предшествующих года, их не учили вовсе, но продолжали обучать рисованию, игре на фортепиано, гимнастике и танцам.

Занимаясь в классах отдельно от двух младших братьев, Цесаревич вместе с Александром Александровичем продолжал обучение военному строю в манеже Образцового полка. Там на батальонном учении проходили они построение каре и колонн к атаке из каре и обратно и, по свидетельству руководящего их упражнениями генерала Карцова, уже понимали дело и менее ошибались. По переезде в Петербург Эгерштром был уволен от занятий с Цесаревичем, а Карцов начал читать ему тактику.

Обедали братья вместе. Чтобы приучить их к разговору на иностранных языках, положено было за обедом говорить только по-французски, по-немецки или по-английски, а кто заговорит по-русски, должен будет заплатить пятачок в пользу бедных. Это очень забавляло Великих Князей. Они часто ошибались по рассеянности и платили установленный штраф при общем дружном смехе присутствующих.

Вечера все дети по-прежнему проводили у Императрицы.

К началу зимы Двор переехал в Петербург. Там Строганов составил, а Государь утвердил программу учебных занятий Цесаревича на будущий, 1860 год, в продолжение которого Наследник должен был закончить свое среднее образование, чтобы со следующего года перейти к образованию высшему.

По этой программе полагалось по три лекции в неделю из Закона Божия, словесности русской, французской и немецкой, математики, всеобщей и русской истории и по две из тактики, химии и механики. Наконец, раз в неделю полагался урок музыки, но игре не на фортепиано, а на cornet à pistons.

- 221 -

Преподавателями остались — по Закону Божию Рождественский, по математике Сухонин, по французской словесности Куриар, по химии Ходнев, по механике Лабзин, по тактике генерал Карцов. В преподавании немецкой литературы Мюнцлова заменил Кирхнер; Гримм преподавал всеобщую историю. Таким образом были устранены все учителя, преподававшие на немецком языке, за исключением Гримма.

Но для преподавания Наследнику Престола отечественных языка и словесности и истории России граф Строганов счел нужным прибегнуть к содействию лучших из наличных сил русской науки и пригласил ставших уже знаменитыми профессоров Московского университета Ф. И. Буслаева и С. М. Соловьева. Оба они были вызваны в Петербург, причем за ними были сохранены их кафедры в Москве и сопряженное с ними профессорское содержание, сверх которого за преподавание Наследнику назначено каждому по 3000 рублей в год и по 500 рублей подъемных денег. Курс Буслаева — история русского слова — был рассчитан на один год; курс русской истории Соловьева на три последующих года*.

Все эти предположения попечителя Наследника были вполне одобрены Государем, выразившим свое удовольствие графу Строганову пожалованием ему в Новый год ордена св. Андрея**.

«Высоко ценя ученые труды Ваши, — писал Буслаеву граф Строганов, — я нашел полезным пригласить Вас для преподавания Его Высочеству Государю Наследнику истории русской словесности в том ее значении, как она служит выражением духовных интересов народа, и имел счастье повергать сие на усмотрение Государя Императора, на что и последовало Высочайшее Его Величества соизволение. Во исполнение Высочайшей воли сообщено о новом назначении Вашем министру народного просвещения. Извещая о сем, прошу Вас, М. Г., о составлении по сему предмету программы в том виде, как Вы предполагаете вести занятия с Наследником, имея в виду годовой срок и лекции по три раза в неделю».

Этому официальному сообщению попечитель Цесаревича предпослал несколько доверительных строк к бывшему своему личному секретарю и сотруднику по историческим трудам, в которых изложил

- 222 -

собственный взгляд на то, как следует знакомить Наследника с родным языком, его историею и литературою.

«Сегодня, — уведомляет он Буслаева, — я писал академику Гроту, прося его дать мне письменно и последовательно сведения о занятиях его с Наследником, но узнал, что Яков Карлович уехал в Москву. Хотя я уверен, что он с Вами увидится, но считаю нужным предупредить Вас и просить о том же сообщить Сергею Михайловичу Соловьеву. Желательно, чтобы вы оба получили от Грота нужные подробности о занятиях его с Наследником и о степени его развития. Прилагаю Вам при сем перечень всем сочинениям, прочитанным при участии Классовского. Мне кажется, Федор Иванович, что главное внимание Ваше должно быть обращено на приучение воспитанника к самодеятельности, знакомя его с бытом и умственным развитием России в истории ее литературы; но не терять из виду необходимость упражнять Наследника в письменных занятиях, в передаче словесно отчетливо всего пройденного Вами, одним словом, приучать его к труду. Впрочем, при Вашей опытности мне нечего останавливаться на этих подробностях»*.

К лекциям такого мастера и знатока русского слова, каким был Буслаев, Наследник был прекрасно подготовлен прежними своими преподавателями: Гротом, Гончаровым и Классовским. Все они, не ограничиваясь передачею сухих грамматических правил, заботились о выработке его слога и последовательно знакомили его с образцовыми произведениями русской литературы в их исторической последовательности. Двенадцатилетним мальчиком он уже упражнялся под руководством Грота в чтении на древнем церковно-славянском языке Остромирова Евангелия и Несторовой летописи, знал наизусть многие стихотворения Крылова, Жуковского, Пушкина и Лермонтова, прочитал историю Карамзина, басни Крылова, «Одиссею» в переводе Жуковского, его баллады и лучшие из произведений Пушкина в стихах и прозе. Позднее Классовский ознакомил его с другими образцами древней русской письменности: Святославовым Изборником, Русскою Правдою, Супральскою рукописью и проповедями Луки Жидяты, Иллариона и Иоанна Болгарского, заставляя его также перелагать на современный русский язык некоторые из псалмов Псалтири и Соломоновых притчей; читал с ним

- 223 -

народные сказки и выдающиеся произведения русской литературы старой и новой: оды Ломоносова и Державина, поэмы Хераскова и Кострова, комедии Фонвизина и Екатерины II, «Илиаду» Гнедича, переводы Жуковского, Грибоедова «Горе от ума», стихи Пушкина и Лермонтова, прозу Гоголя и из новейших писателей: Тургенева, Григоровича, Мельникова. Чтение дополнялось и пояснялось критическим разбором прочитанных произведений и сообщением биографических данных о их авторах.

Русскую историю Цесаревич прошел с Гротом только до воцарения Петра I, но не по одним учебникам, а читая с наставником исторические сочинения Карамзина и Соловьева, причем Грот объяснял ему различие взглядов обоих историков на главные явления и лица отечественной истории в московский ее период. Прочитаны были также «История Петра Великого» Устрялова и только что вышедшие исследования Костомарова о Богдане Хмельницком и Стеньке Разине*. Глубокий след оставили в памяти Наследника лекции по русской истории Кавелина, несмотря на то, что этот предмет преподавал он ему не более полугода. Так, по крайней мере, можно судить по записи, собственноручно занесенной им в свой классный журнал: «Не забыть прочесть записки Кавелина пред началом занятия историей с профессором Соловьевым»**.

Праздники Рождества, начавшиеся обычною семейною елкою в Зимнем дворце, ознаменованы были в 1859 году приездом в Петербург победителя Шамиля и покорителя Восточного Кавказа князя А. И. Барятинского. Новому фельдмаршалу представлялись все военные чины и в их числе и Государевы дети. На святках они еще не выезжали в свет, но весело танцевали на так называемых уроках танцев, устраиваемых Великим Князем Николаем Николаевичем в Аничковом дворце, где он имел временное пребывание с молодою женою Великою Княгинею Александрой Петровной.

Учебные занятия Цесаревича по составленной графом Строгановым программе начались еще до наступления нового года. Первая лекция профессора Буслаева происходила 28 декабря 1859 года,

- 224 -

а 4 января 1860 года начал свой курс русской истории профессор Соловьев. Извещая того и другого о приступлении к их занятиям с Наследником, Строганов указал им форму одежды: форменный фрак, при орденах и белом галстуке, — и сам отвез их во дворец.

«Когда, таким образом, наступил день и час для приступа к делу, — пишет Ф. И. Буслаев в своих „Воспоминаниях“, — живо представляю себе и теперь, какое смутное уныние на меня напало и безнадежное раздумье одолело меня. Я чувствовал себя не в силах начать и совершить трудное великое дело, на которое был призван. Страшился я не за себя, а за свою науку, которой был предан всем своим существом, страшился потому, что у меня не хватит способностей предложить ее Августейшему слушателю в том виде и составе, в каком я ее люблю и восхищаюсь ею. Я был довольно опытен в университетском преподавании и умел владеть вниманием студентов своей аудитории; впрочем, на расположение равнодушной толпы никогда не рассчитывал и вполне довольствовался сочувствием немногих избранных, настоящих моих учеников, которые любовно и преданно ценили мои труды и исследования в непочатых еще тогда сокровищах русской старины и народности. Теперь — совсем иное дело. Теперь не только моя скромная аудитория, но целые факультеты с придачею военной академии сосредоточиваются около одной особы, предлагая необходимые результаты разнообразных знаний для беспримерного в нашей истории самого полного и многостороннего образования будущего Царя русской земли. В таком необъятном кругозоре государственных, военных и всяких других наук интересы моей специальности сокращаются чуть не до мелочной забавы праздного любопытства. Потому-то мой предмет, как приготовительный или общеобразовательный, и назначен был только на один первый год четырехлетнего курса. К этому я должен вам прибавить еще вот что. Еще в Москве, а потом и в Петербурге, усердные ревнители правды деликатно намекали мне, что я попал ко Двору исключительно по милости графа Строганова, который всегда был ко мне чересчур пристрастен и снисходителен. Другие заботливо соболезновали, представляя себе, как стану я докучивать своему слушателю каликами перехожими, прелестями крестьянской избы и деревенских

- 225 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-25---.jpg
„Главнокомандующий Кавказской армией наместник Кавказский генерал-адъютант князь А. И. Барятинский“
— 226 -

хороводов, рукописными подлинниками и разными патериками»*.

Результаты не замедлили доказать, как неосновательны были эти опасения, внушенные почтенному ученому избытком его личной скромности. Семя науки о происхождении и историческом развитии русского слова как выражения народных мыслей и чувств, посеянное даровитым профессором в душе его царственного ученика, упало на плодородную и превосходно подготовленную почву и принесло обильный плод. Полюбив науку, Цесаревич полюбил и те памятники древней русской письменности, на которой она основана. Он пристрастился к ним до такой степени, что сам стал их собирать и составил из них целую библиотеку. Мало того, он вполне их изучил и усвоил, так отвечали они давней любви к русской старине и народности, что проявлял он с детских лет. Блестящие успехи Николая Александровича в этом отношении тем более поразительны, что курс Буслаева продолжался всего один год.

Профессор так описывает помещение, в котором он читал свои лекции Наследнику: «Цесаревич занимал в бельэтаже небольшую часть эрмитажного корпуса с той его стороны, где отделяется он от Зимнего дворца узким проездом с Дворцовой площади к набережной Невы. Вход в апартаменты Цесаревича был именно с того проезда. Надобно из швейцарской подняться по лестнице, чтобы сначала очутиться в небольшой и темноватой прихожей, или передней. Кроме входа с лестницы в этой комнате еще три двери: налево, в задние, или внутренние, покои, а также и в крытую, висячую над тем проездом галерею, которою эрмитажный корпус соединяется с Зимним дворцом; прямо от входа — коридор, ведущий в залы живописной галереи Эрмитажа, и, наконец, направо — в приемные комнаты Цесаревича, с окнами на Дворцовую площадь, сначала в залу и потом направо же, в кабинет. В нем-то и читали профессора свои лекции Государю Наследнику за длинным кабинетным столом, приставленным узкою стороною к окну. Цесаревич сидел спиною к зале, а профессор, против него, спиною к глухой стене, вдоль которой шел широкий шкаф с книгами, вышиною аршина в два»**.

- 227 -

Лекции свои Буслаев читал Наследнику обыкновенно в присутствии графа Строганова три раза в неделю, по вторникам, четвергам и субботам, в ранние часы, от 8 до 9 утра. Готовясь к ним, он заносил перечень того, что должен был читать, на отдельные листки, которые, однако, не читал, а давал обыкновенно лекции форму оживленной беседы, вызывая ученика на вопросы в тех случаях, когда возникало какое-либо недоумение; принесенные же с собою памятные листки оставлял ему для составления отчета, чтением которого и начиналась следующая лекция.

По объяснению самого Буслаева, основным началом курса истории русской словесности, читанного им Цесаревичу Николаю Александровичу, была идея о великом призвании, к которому готовился его слушатель, а потому профессор считал своим долгом предложить ему из своей науки то, что требуется ведать будущему Царю России. Для выполнения этой задачи он расширил объем истории литературы из тесных пределов так называемой изящной словесности, а в методе преподавания общим обозрениям и поверхностным характеристикам предпочел личное знакомство с литературными произведениями, приобретаемое внимательным их прочтением. «Никогда не забуду, — восклицает профессор, — с каким наслаждением читал я ему об Остромировом Евангелии, об Изборнике Святославовом и о великолепных миниатюрах Сийского Евангелия по драгоценным рукописям, которые были доставлены нам для лекций из Петербургской Публичной библиотеки, из Московской Синодальной и с далекого Севера, из Сийского монастыря». Вдохновенная речь профессора глубоко западала в душу любознательного ученики и оставила в ней прочный, неизгладимый след.

Первоисточники, по которым Буслаев читал Цесаревичу свой излюбленный предмет и которые он предъявлял ему в подлинниках, были многочисленны и разнообразны. «Тут были, — говорит он, — и неисчерпаемые сокровища народной безыскусственной словесности в песнях, сказках, пословицах и в разных других формах наивного творчества; тут и древние храмы, монастыри и всякие монументальные урочища по далеким концам нашего отечества, а вместе с тем и жития русских угодников; тут, наконец, и законодательные кодексы церковного и гражданского содержания… Не более как через три месяца мои ревностные старания сделать самое лучшее, что только могу, были вознаграждены таким нежданным и невообразимым для

- 228 -

меня успехом, который превзошел всякую меру самых светлых надежд и мечтаний, казавшихся мне прежде несбыточными»*.

Однажды, на Святой неделе, Буслаев, полагавший, что во время пасхальных дней не будет у него занятий с Цесаревичем, получил приглашение явиться на лекцию, которую он не успел приготовить. Он признался в этом графу Строганову, а тот, наведя справку во дворце, написал ему: «Во вторник будет ваша лекция с Цесаревичем. Если вы не приготовили лекции, можно употребить этот час на репетицию в виде разговора».

«Итак, на другой день, — повествует профессор, — в 9 часов утра мне суждено было явиться к Цесаревичу без лекции, с пустыми руками и с повинной головою. Он отвечал мне, что это все равно, что он рад меня видеть и похристосоваться со мною, что ему так приятно начинать свои учебные часы моими лекциями. Столько обрадован был я таким лестным для меня признанием, что в ответ ничего другого не мог сказать, как только выразил мою усерднейшую готовность доставлять ему это удовольствие не только три раза в неделю, но и все семь дней, не исключая и воскресенья, если бы это было возможно. Проведя целый час в откровенной беседе, мы не имели времени для репетиции пройденного. Тогда же решено было, чтобы я передал Государю Наследнику все листы прочитанных мною лекций в его собственность, а следующие затем не брал бы с собою назад и навсегда оставлял их у него. Таким образом весь мой рукописный курс истории русской литературы и остался в библиотеке Его Высочества»**.

Отпраздновав в Петербурге день рождения Императора Александра, Двор переехал в Царское Село.

Зимою Великие Князья не обучались военному строю, и Цесаревич только один раз стоял в карауле в Зимнем дворце***, но с весны возобновились ученья Николая и Александра Александровичей в кавалерийском Образцовом полку, стоявшем в Павловске. Продолжались и прочие их учебные занятия, происходившие врозь. Зато все свободное время юноши проводили на чистом воздухе, играя в крокет и в кегли, гуляя по парку, катаясь на лодке по озеру и верхом или в экипажах по окрестностям. По вечерам устраивались пикники, в

- 229 -

которых участвовали молодые члены Царской семьи и юные их сверстники и сверстницы. Пить чай где-нибудь в лесу, на траве, потом бегать и резвиться на лужайках — было их любимым удовольствием. Иногда в этих импровизированных праздниках молодежи принимали участие Государь и Императрица, появление которых вызывало громкие клики радости детей.

II

Летом 1860 года, как и в предшедшие, Цесаревичу было предписано врачами купаться в море. На этот раз его отправили не в Гапсаль, а в Либаву. С ними поехали туда Алексей Александрович и Николай Константинович. Великие Князья Александр и Владимир остались в Петергофе продолжать военные упражнения в рядах 1-го Кадетского корпуса в лагере военно-учебных заведений.

Цесаревич отплыл из Петербурга на яхте «Штандарт» 19 июня. Сопровождали его: попечитель граф Строганов, Рихтер, Гримм, протоиерей Рождественский, доктор Шестов и в качестве дорожного секретаря Оом; при Алексее Александровиче и Николае Константиновиче находились их воспитатель капитан 1-го ранга Посьет и преподаватель математики Эвальд 1-й.

Путешественники остановились на один день в Ревеле, съехали на берег, посетили православный собор и лютеранскую церковь св. Олая, гуляли по городу, потом отправились в Екатериненталь, где заходили во дворец, в домик Петра Великого и любовались видами на море. К обеду на «Штандарт» были приглашены военные и гражданские власти.

В Либаве ждала Великих Князей торжественная задушевная встреча. Вокруг генерал-губернатора Прибалтийского края князя Суворова собрались все начальствующие лица и много курляндских дворян, приехавших в Либаву со своими семьями на все время пребывания там Наследника. На пристани выставлен был почетный караул, а вблизи от нее возвышалась триумфальная арка с надписью: «Willkommen!» Вокруг толпились горожане в праздничных нарядах и ремесленные цехи с распущенными знаменами. Городская конная гвардия верхами в красных мундирах и треугольных шляпах составляла почетный конвой дорогих гостей, а пешая была расположена шпалерами по их пути. Князь Суворов вышел к ним навстречу на пароходе в море. На пристани приветствовал Их Высочества курляндский губернский предводитель дворянства граф Медем, в ответ на

- 230 -

речь которого Цесаревич выразил благодарность дворянству и всему населению Либавы за радушный прием, после чего он с братьями и со всею свитой отправился, всюду встречаемый и сопровождаемый радостными приветственными возгласами толпы, в православную церковь, где отстоял воскресную обедню, по окончании которой происходил церковный парад 1-й роты Копорского пехотного полка; затем Наследник сделал визит генерал-губернатору и прибыл в дом, приготовленный для него и для его братьев. К обеду Великих Князей в этот день приглашен был князь Суворов. После обеда Их Высочества посетили народный праздник в «Павильоне», как называется в Либаве общественный сад. Пред ними прошло там факельное шествие, а хор любителей исполнил несколько музыкальных пьес, и в том числе кантату, специально сочиненную к приезду Их Высочеств. Концерт закончился народным гимном, спетым по-немецки и встреченным громогласным «ура». Прежде чем вернуться домой, Наследник проехал в открытой коляске с князем Суворовым по ярко освещенным улицам города, все дома которого были убраны зеленью, цветами и флагами*.

Великие Князья купались в море два раза в день: утром и вечером. Утренние часы Цесаревич посвящал повторениям пройденного зимою и весною, занимаясь Законом Божиим с протоиереем Рождественским, историею с Гриммом, математикою с Эвальдом, французским языком с полковником Рихтером, а после занятий сам любил читать вслух своим спутникам взятые им с собою лекции Буслаева с профессорскою интонациею и с внушительными паузами, как рассказывал о том граф Строганов в письме к Буслаеву. «И как это было хорошо, — замечал граф, — совсем по-студенчески! Студенты любят изображать из себя своих преподавателей и мечтают об ожидающей их профессуре»**.

В послеполуденные часы Николай Александрович осматривал все, что было в Либаве достопримечательного; посещал городские учреждения: больницу, училище, где сам производил ученикам экзамены из русского языка и русской истории, музей, в котором в числе исторических предметов сохранялись ботфорты короля шведского Карла XII. Особенное его внимание привлекали приют для бедных детей

- 231 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-26---.jpg
Вел. кн. Владимир Александрович. 1860 г.
— 232 -

и другие благотворительные учреждения, основанные и содержимые на самые скудные средства и, несмотря на это, отличавшиеся большим порядком и чистотою. Показывал их Наследнику городской голова Улих, которому они были обязаны своим возникновением и который подробно объяснял высокому посетителю их устройство. С неменьшим любопытством осматривал Цесаревич работы по сооружению Либавского порта, которые объяснял ему строитель полковник Гейдатель. С тою же целью съездил он и в соседнюю Виндаву, где также посетил расположенный в окрестностях этого города лагерь Нарвского пехотного полка.

В Либаве Наследник присутствовал при состязаниях в стрельбе в цель стоявшей там для несения караульной службы роты Копорского пехотного полка и местной добровольной пожарной команды, причем сам раздавал призы. Заходил Цесаревич и в иноверческие церкви, католическую и протестантскую, в последней слушал игру местного органиста, которого сменил за органом Гримм; осмотрел и еврейскую синагогу во время субботнего богослужения.

Обедали Великие Князья в 4 часа, но не всегда у себя дома, а часто у графа Строганова, жившего отдельно, то у князя Суворова. К обедам их приглашались военные и гражданские чины, местные городские деятели и проводившие лето в Либаве курляндские дворяне-помещики. С ними беседовал Цесаревич о положении края и о его нуждах, расспрашивая их и внимательно выслушивая. После вечернего купанья все общество собиралось на взморье и там, рассевшись на скамейках, слушало чтение одного из своей среды. Читались преимущественно русские книги, в числе их «Семейная хроника» и «Воспоминания» С. Т. Аксакова и «Год на Севере» Максимова. За чтением следовала беседа, оживленный обмен мнений, часто переходящий в спор, в котором сам Николай Александрович принимал деятельное участие. Гримм, не знавший по-русски, попытался завести у себя литературные вечера. На первом из них он сам читал гостям свои путевые записки, вечер этот, впрочем, так и не повторился; но иногда вечерние часы разнообразились спектаклем в театре или представлениями заезжих фокусников.

По субботам и накануне больших праздников Великие Князья ходили ко всенощной, а в воскресенье и Царские дни слушали обедню. Часы досуга любили они проводить на яхте Цесаревича «Никса», плавать на ней по морю или кататься на катерах и шлюпках.

- 233 -

Особенным расположением удостаивал Цесаревич находившихся в Либаве курляндских дворян. Он посетил многие из окрестных благоустроенных дворянских имений, знакомясь с усовершенствованными приемами сельского хозяйства, которое велось в них на рациональных началах, мало еще известных и совершенно не принятых в других местностях Империи. Три раза устраивали дворяне охоты на диких коз, тетеревов и куропаток, в которых Наследник с видимым удовольствием принимал деятельное участие, и однажды дали в честь его большой народный праздник в либавском общественном саду. На тост за его здоровье Цесаревич отвечал выражением благодарности курляндским дворянам, пил за их здоровье и за процветание края. Хозяева праздника были в восторге от Августейшего гостя, очаровавшего всех. «До сих пор, — доносил полковник Рихтер Государю, — все в восхищении от Николая Александровича, и надо сознаться, что он обладает тактом, который весьма верно руководит им. Он умеет вовремя заговорить с каждым и сказать приятное. Я уверен, что приятное впечатление, произведенное в Либаве, останется и на будущее время»*.

В Либаве Цесаревич и его братья провели целых шесть недель. Несмотря на холодную и ненастную погоду, морские купанья, по-видимому, благоприятно отразились на здоровье Цесаревича. Он все время чувствовал себя совершенно хорошо, цвет лица его оживился, окрепли силы.

Накануне дня отъезда граждане Либавы снова устроили факельное шествие к дому, где жили Великие Князья, и под окнами его певческое общество пропело на прощанье серенаду. На другой день, 31 июля, было воскресенье. Отстояв в церкви обедню, Цесаревич возвратился к завтраку домой. «Между тем, — пишет в своих „Воспоминаниях“ один из его спутников, — пред окнами все более и более сгущалась толпа скромных бюргеров с женами и детьми, смуглых евреев в длиннополых кафтанах, евреек с типичными физиономиями и, наконец, выстроился вдоль улицы конный взвод Александровской гвардии в драгунских мундирах. Все это напоминало день приезда в Либаву с тою только разницей, что на всех лицах к выражению некоторой торжественности присоединялась грусть о разлуке с тем, которого привыкли ежедневно встречать на прогулках по городу, за которым следили постоянно глаза жителей,

- 234 -

даже во время занятий в доме при малейшем шуме экипажа бросавшихся к окнам с надеждою увидеть Наследника Престола»*.

Чрез эти волны народа Цесаревич в открытой коляске, в которой занял с ним место князь Суворов, приехал на пристань. Там на триумфальной арке красовавшуюся на ней надпись: «Willkommen!» заменила другая: «Auf Wiedersehen!». Простившись с Великими Князьями Алексеем Александровичем и Николаем Константиновичем, которые с воспитателем своим Посьетом сели на яхту «Штандарт», пришедшую за ними, чтобы отвезти их в финляндские шхеры, где они должны были встретить генерал-адмирала и с ним отправиться в дальнейшее плавание по Балтийскому морю на фрегате «Ретвизан», — Наследник в самых милостивых выражениях повторил губернскому предводителю благодарность свою за внимание и радушие, которые окружали его во все время пребывания его в Либаве, курляндским дворянам и трех из них: баронов Нольде, Мантейфеля и Клейста — дружески обнял и поцеловал. Затем, сев в экипаж, запряженный четверкою, он шагом поехал через мост, приветливо отвечая на возгласы толпы и почти не надевая фуражки.

«У заставы, — рассказывает тот же очевидец, — собрались дамы, между которыми были графини Ридигер и Медем, баронесса Корф и другие. Тут же был альтерман Улих, достойный представитель города, которому Либава обязана многими улучшениями и, между прочим, отличным устройством благотворительных и учебных учреждений и заведений… Его Высочество, простившись с Улихом, глубоко тронутый, сел в экипаж, в который полетела целая груда цветов венками и букетами. Сигналом к отъезду послужило резко звучное „ура!“ графини Ридигер, которая наподобие богини Флоры сыпала вокруг себя бесконечное множество цветов. На черте городских владений Александровская гвардия откланялась Его Высочеству и была заменена сельскою кавалькадою крестьян из окрестных имений… Этот конвой сменялся по нескольку раз на каждой станции до самых границ рижских городских владений, причем крестьяне большею частью были снабжены значками с названиями имений, к которым принадлежали, а за неимением этих флагов они держали в руках какие-то

- 235 -

жезлы собственного изделия, украшенные перьями и лентами; у всех без исключения были венки не только на шапках, но и в виде перевязей; при проезде же чрез казенные леса нам сопутствовали казенные лесничие в серых кафтанах и фуражках, с ружьями через плечо, напоминавшие чрезвычайно ополчан последней войны». По пути было воздвигнуто множество триумфальных арок, на границе почти каждого дворянского имения. Все были украшены зеленью и цветами, а на некоторых красовались надписи с выражением напутственных пожеланий. Вся эта декоративная обстановка путешествия по Курляндии и Лифляндии, лаская взор Наследника, произвела на него самое приятное впечатление.

В первом экипаже — двухместной открытой коляске — ехал он сам с князем Суворовым, во втором помещались граф Строганов и полковник Рихтер, в третьем капитан Крузенштерн и Оом, в четвертом камердинер Его Высочества Костин и слуга Рихтера.

Быстро неслись экипажи по прекрасным шоссейным дорогам, которыми изобилует прибалтийский край. В дворянских имениях, чрез которые проезжал Цесаревич, высокого гостя встречали владельцы с их женами и детьми и с целою толпою приглашенных гостей, соседних помещиков с их семьями. В большей части имений собраны были в импровизованных выставках произведения местного хозяйства и сельскохозяйственные машины разного рода с разведенными в локомобилях парами. Густой толпою окружали их крестьяне в живописных праздничных нарядах, среди которых выделились в своих щеголеватых мундирах отставные нижние чины гвардейских и армейских полков.

Изобилующий яствами и питиями роскошно сервированный обед происходил в Шрундене, казенном имении, арендуемом бароном Коскулем, ночлег — в Берхгофе, поместье, принадлежавшем дворянской семье Бринкен. Горы, окаймляющие эту красивую местность, были изящно освещены, и на темном фоне неба ярко выделялись сияющие огнями развалины древнего женского монастыря Фрауэнбурга.

На другой день при проезде Цесаревича чрез имение княгини Ливен, встретившей Его Высочество на границе своих владений, крестьянские дети под управлением сельского учителя исполнили народный гимн и «Коль славен наш Господь в Сионе» на латышском языке. На одной из следующих станций царственного путешественника приветствовал доморощенный помещичий оркестр.

- 236 -

Во втором часу дня Цесаревич прибыл в Митаву. Там в числе местных депутаций поднесла ему хлеб-соль и депутация русских купцов. В историческом замке, служившем некогда резиденциею Бирону и дважды приютившем в изгнании короля Франции Людовика XVIII, в большом дворянском зале, украшенном гербами всех знатнейших родов Курляндии, подан был тонкий гастрономический обед, после которого Цесаревич простился с курляндскими дворянами, еще раз поблагодарив их за их великолепное и вместе с тем сердечное гостеприимство.

Отъезд из Митавы и приезд в Ригу так описывает Оом в своих «Воспоминаниях»:

«Опять поданы экипажи, опять толпа пред домом на мосту, по большой улице, до самой заставы, а там снова, откуда ни взялись, новые проводы крестьянских всадников, на этот раз, однако, вместо гирлянд из цветов с белыми полотняными перевязями и такими же значками… Уже начали показываться издали башни св. Петра, Иакова и Вышгородской церкви. По обеим сторонам дороги тянулся ряд дач, потом слышались отрывистые крики громкого „ура!“ стоявших на дороге групп солдат или вышедших навстречу городских жителей. Въехали в митавское предместье, тут уже начали сдерживать лошадей. Отдельные группы сливались в массы, радостным крикам не было конца. Спустились к мосту, и проезд чрез арку казался невозможным. Пред глазами открылась великолепная картина: к самому мосту подошли разные суда, образовавшие целый лес мачт, украшенных разноцветными флагами, палубы были загромождены зрителями, из коих некоторые, похрабрее, вместе с матросами висели на снастях и мачтах. Мост был под водою от наплыва людской массы. Государь Наследник, видя невозможность кланяться во все стороны и отвечать тем на приветствия, ехал все время с приподнятою над головою фуражкою. Восторг доходил до неистовства; люди бросались под лошадей, держались за экипажи, чтоб иметь возможность следовать за нами; сбивали друг друга с ног, и беда тому, кто не в силах был кулаками и тычками пролагать себе дорогу; потом в воде он находился под опасением быть опрокинутым следующими за ним смельчаками. В конце моста опять триумфальные ворота и опять новая толпа встречающих. Пробравшись с трудом чрез этот рой, выехали в узкие улицы, поднялись вверх до площади в центре города, где высокого гостя встретил чудный гимн,

- 237 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-27---.jpg
„Его Императорское Высочество Государь Наследник Цесаревич и Великий Князь Николай Александрович“
— 238 -

исполненный оркестром роговой музыки, помещенной на балконе ратуши. Стены этого дома, как и некоторых других, были сверху донизу украшены великолепными тропическими и другими растениями и цветами. Улица, ведущая мимо биржи к губернаторской площади, превратилась в бесконечную залу со стенами в несколько этажей и с потолком из разноцветных материй, переброшенных с одной стороны на другую. Депутаты всевозможных сословий образовали живую изгородь, а городская гвардия скакала впереди, прокладывая путь в цитадель. Тут — в соборе — преосвященный Платон встретил Государя Наследника с крестом и святою водой и приветствовал кратким словом… После благодарственного молебствия отправились наконец в замок, в котором каждый нашел себе удобно устроенную комнату: все были помещены прекрасно, исключая гостеприимного хозяина князя Суворова, переселившегося в какой-то холодный, сырой уголок… Дни пребывания Государя Наследника в Риге были светлыми минутами в жизни князя. Он был счастлив видеть у себя не только первородного сына обожаемого им Царя, но и юношу — человека, к которому привязался всею силою своего чувствительного сердца, всею теплотою честной души своей. Отрадно ему было видеть в жителях Остзейских губерний ту же беспредельную любовь к Царскому дому и убеждаться на каждом шагу, что выражение этой любви действовало так благотворно на высокого гостя, что он не оставался равнодушным к этим чувствам. И в самом деле, не говоря уж о приготовлениях к приему Наследника, вся Рига, или, лучше, Лифляндия, была занята одною и тою же мыслью: как бы еще что придумать, чтобы пребывание Его Высочеству сделать приятнее и удобнее».

Едва успел Цесаревич переступить через порог замка и принять военные и гражданские власти края, как на замковом дворе собрался соединенный хор двух рижских певческих обществ: Liedertafel и Liederkranz — и, по местному обычаю, приветствовал дорогого гостя пением. Исполнение было безукоризненно и произвело глубокое впечатление на слушателей. По окончании серенады собравшаяся перед замком толпа с факелами, фонарями и разноцветными значками огненною лентою разлилась по ярко иллюминованным главным улицам города.

На происходившем на другой день приеме представлялись Наследнику лифляндское дворянство, местное духовенство, купечество и иностранные консулы. Для всех у него нашлось несколько приветливых слов. Отслушав обедню, которую служил в домовой своей церкви Рижский

- 239 -

архиепископ Платон на латышском языке, Цесаревич поехал осматривать исторические памятники города. В ратуше он посетил помещение магистрата, где ему было объяснено делопроизводство этого выборного учреждения и показал архив, заключающий в себе древние и весьма замечательные акты. В доме «Черноголовых» старшина этого общества, по старинному обычаю, поднес кубок, наполненный шампанским, из которого он сперва отхлебнул сам. Затем были осмотрены: дом дворянского собрания с его великолепною залою, украшенною гербами всех дворянских родов Лифляндии, лютеранский собор, церкви св. Петра и Иакова, биржа, большая и малая гильдии. Тут же представилась Его Высочеству рижская городская гвардия, состоящая исключительно из членов малой гильдии, т. е. из цеховых ремесленников. После парадного обеда в замке, к которому были приглашены высшие военные и гражданские чины, Наследник поехал с князем Суворовым на народный праздник, устроенный на Марсовом поле, а потом в лагерное расположение Софийского и Невского полков и 1-го Стрелкового батальона. Вечер провел он на генерал-губернаторской даче в Императорском саду и завершил его на палубе яхты «Штандарт», откуда любовался на роскошную иллюминацию, зажженную на всех судах, стоявших на реке Западной Двине, которая являла волшебное зрелище, оглашаемое мелодическим пением рижских хоровых обществ.

Утром третьего дня своего пребывания в Риге Наследник принимал генерал-адъютанта Тотлебена, прибывшего туда для присутствования при осмотре Его Высочеством Динамюндской крепости и возводимых в ней новых сооружений, после чего предпринял с князем Суворовым и всею своею свитою поездку в самые живописные местности Лифляндии, известные под именем Ливонской Швейцарии. К завтраку прибыли в принадлежащий барону Ливену замок Кремон, где начинаются горы; к обеду и Трейден, где был устроен народный праздник, на котором крестьянские мальчики в присутствии Цесаревича состязались в скачке с препятствиями, лазили на высокие мачты и получали призы из рук Его Высочества. За обеденным столом, накрытом в обширной палатке на 150 персон, собралось все наличное дворянство Лифляндии, дамы и мужчины. После тостов за Императора и Императрицу Цесаревич предложил здравицу за лифляндское дворянство. Тогда встал губернский предводитель фон Эттинген и громким голосом произнес: «Auf das Wohl unseres

- 240 -

vielgeliebten Grossfürsten Trohnfolgers! Er lebe hoch!» «Hoch!»* — отозвались, по выражению одного из участников торжества, очнувшиеся горы и долины.

Вечером осветились вершины гор и живописно расположенные на них развалины древних рыцарских замков. После блестящего фейерверка Цесаревич и вся его свита при свете факелов отправилась в замок Зегевольде, принадлежащий графине Борх, где и переночевали. На другой день они во втором часу пополудни возвратились в Ригу. Там после обеда в замке у князя Суворова Наследник успел еще присутствовать при закладке нового городского театра, первый камень которого был положен собственною его рукою, и осмотрел строившийся вокзал железной дороги; объехал московское предместье, населенное русскими, преимущественно раскольниками, и, посетив садовое заведение Вагнера, вечер провел в Верманском народном саду, где в честь его была пропета прощальная серенада.

Пятого августа после молебствия он отплыл на пароходе «Ундина» в Динамюнд и там, под руководством генерала Тотлебена, осмотрел сооружаемые по плану его укрепления, причем в его присутствии спущены были в воду два фашинных тюфяка. За завтраком рижский бургомистр Шварц в прочувствованной речи от имени города благодарил Его Высочество за посещение Риги и пожелал счастливого возвращения в столицу. Наконец, простившись с князем Суворовым, Цесаревич перешел на ожидавшую его в Динамюндской гавани яхту «Штандарт». "Минута была высокоторжественная, — вспоминает очевидец. — «Всё и все молчали, но вдруг воздух огласился таким „ура!“, в котором выражались и благодарность, и грусть разлуки. Все были тронуты до глубины души. Двинулся громадный „Штандарт“, а за ним пустились и маленькие пароходы, один за другим, обгоняя гиганта и огибая около носа, возвращались по другой стороне его».

Седьмого августа Цесаревич благополучно прибыл в Петергоф.

III

В те дни, которые Цесаревич проводил в Либаве, пользуясь там морскими купаньями, два младших брата его, Великие Князья Александр и Владимир, усердно несли лагерную службу в кадетском лагере

- 241 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-28---.jpg
Дом Большой гильдии в Риге
— 242 -

в Петергофе. При них оставались их военные воспитатели генералы Зиновьев, Гогель и Казнаков, совершенно устраненные графом Строгановым от всякого участия в воспитании Цесаревича. Государь, по обыкновению внимательно следивший за упражнениями войск в Красносельском лагере, часто брал с собою сыновей в Красное Село. На одном из корпусных учений* Александр Александрович был у отца на ординарцах, «причем ему, — как извещал Зиновьев Наследника, — досталось порядочно поскакать, что он исполнил молодцом»**. Тогда же Великий Герцог Ольденбургский пожаловал ему орден Своего Дома: за заслуги.

Положение Зиновьева становилось с каждым днем все более и более щекотливым. Удаление главного воспитателя от Наследника совершилось как бы само собою, вследствие того, что попечитель Его Высочества Строганов взял на себя все заботы по его образованию и воспитанию. В руководстве воспитанием двух младших Великих Князей Зиновьев также не был полным хозяином, с тех пор как учебною частью распоряжался Гримм совершенно независимо от главного воспитателя. Неопределенное положение это крайне тяготило старого генерала, уязвляя его самолюбие, и, чтобы положить ему конец, он решился обратиться за разъяснением прямо к Императрице. Вскоре по переезде Двора в Петергоф он написал к Ее Величеству следующее письмо:

«Государыня, я намеревался испросить у Вашего Императорского Величества аудиенцию перед Вашим отъездом в Петергоф, но я сознаю свою неспособность говорить с Вами спокойно и умеренно о предмете меня тревожащем, а потому предпочитаю изложить его на письме, покорнейше прося дочитать письмо мое до конца.

На днях граф Строганов дружески упрекнул меня за то, что я не сумел удержать за собою власть в деле воспитания Ваших детей и допустил полную независимость наблюдателя за учебными занятиями, прибавив, что на меня все-таки падет ответственность за умственное воспитание Великих Князей, если таковое не окажется в согласии с их высоким положением и с теми средствами, которыми мы для них располагаем. Чувствуя, сколько правды заключается в этих словах, а также что всякий благомыслящий человек, незнакомый с различными условиями моей службы при Ваших детях, был бы вправе бросить в меня камень, я желал бы перечислить пред

- 243 -

Вашим Величеством, хотя бы только для облегчения моей совести, историю всех моих усилий и всех моих неудач.

Прежде всего, моя главная вина заключается в том, что я имел несчастье никогда не внушать к себе доверия Вашему Величеству. Желая быть смиренным, я должен был бы сказать, что если Вы не имели доверия ко мне, то считали, что я его и не заслуживал. Но чувство правды, проявляющееся в душе каждого, как бы ни принуждал он себя к смирению, громко говорит лишь то, что это доверие я заслужил, если ничем другим, то по крайней мере моею безусловной преданностью интересам Вашего семейства.

Вашему Величеству некогда угодно было, чтобы инспектор классов Великих Князей носил русское имя; мое желание, разделяемое и общественным мнением, вполне отвечало Вашей воле. Основываясь на этом, я предложил Вам несколько лиц, достойных и сведущих в деле воспитания, которым как избранным мною никогда бы не пришло на мысль оспаривать мои права на главенство, остававшиеся, впрочем, до тех пор несомненными во всеобщем убеждении, — и которые, подчиняясь законам военной иерархии, укоренившимся в нашем отечестве, тщательно воздержались бы от нарушения их в мой ущерб. Я же, со своей стороны, относился бы к ним со всевозможною деликатностью и думаю, что мы остались бы довольны друг другом.

Вы отвергли всех этих лиц: Соболевского, человека ученого, прошлое которого, посвященное с успехом образованию юношества, являлось ручательством за будущее; Милютина, человека с несомненным умом, достойного профессора Военной Академии, самолюбиво желавшего тогда назначения на эту должность при Ваших детях. Если бы одно из этих двух лиц было бы принято Вашим Величеством, я мог бы сохранить без спора и борьбы следующее мне место и единство власти, необходимое в деле воспитания.

Наконец, выбор Вашего величества остановился на Титове. Я ничего не могу сказать против этого честного человека, самого прямого и добросовестного, какие только есть. Никогда не скрывал он от меня ни одного из своих обращений к Вам или к Государю с целью расширить его власть и стеснить мою, заявляя при этом, что он не хочет оспаривать мое положение и признает мое старшинство над собою. Аномалия эта вполне понятна ввиду почетного положения, которое он занимал в продолжение 20 лет службы при разных европейских Дворах и спуститься с которого он не желал.

- 244 -

Тем не менее после окончательного разрешения Государем вопроса о программе Титова, что произошло в августе месяце 1857 года, и так как между порядочными людьми всегда легко прийти к соглашению, мои отношения к Титову стали совершенно правильными, что я имел честь засвидетельствовать даже Государю Императору. Вот почему, когда Титов объявил мне весною 1858 года свои намерения относительно Гримма накануне приезда последнего в Петербург, т. е. такое обстоятельство, о котором я ничего не знал до тех пор, — это возбудило во мне крайнее удивление.

Тот, кого Титов пригласил, — как сам он выражался, — чтобы дать толчок вперед делу воспитания Ваших детей, провозгласил, что он хочет быть совершенно независим от меня, о чем он сам мне объявил категорически и вполне определенно. Борьба его с Титовым продолжалась недолго. Достоинство последнего требовало его удаления, а я, Государыня, помня слова, произнесенные Вами однажды предо мною: „Ах, если бы я могла заполучить этого человека, то не колебалась бы“, — я уважил Вашу волю и Ваши надежды и, поборов в себе законную гордость, отстранил себя от всего, что касалось образования Ваших детей, хотя и не мог остаться безучастным зрителем того, что имело произойти у меня на глазах. Сначала Гримм добросовестно приступил к работе, поддерживаемый Гротом, который служил ему необходимым дополнением, вследствие полного его незнакомства со всем, что касается до России, и даже с русским языком. Но после того, как Грот, о котором Наследник уже начинает сожалеть, был отставлен по причинам мне неизвестным, а Великий Князь достиг совершеннолетия и тем совершенно отделился от своих братьев, честолюбие Гримма сосредоточилось исключительно на будущем Монархе России, он желает наблюдать единственно за его занятиями и все свое внимание направляет к тому, чтобы сохранить себе место в его ближайшем кругу.

Прочие Ваши дети остались в пренебрежении. Преподаватели без наблюдения за ними, без поощрения становились все более и более равнодушными к своим обязанностям; дети — менее чем когда-либо усердными к труду, на что я счел долгом неоднократно обращать Ваше внимание. Посьет, судя, вероятно, о Гримме, как и я о нем сужу, но пользуясь примером моих неудач, не подражал мне, а по своей инициативе и собственною властью отнял у него наблюдение над занятиями Великого Князя Алексея. Неужели Ваши два сына — Александр и Владимир —

- 245 -

должны одни страдать от этого несчастного стечения обстоятельств? Они еще настолько молоды, что успеют наверстать потерянное время, если искусная, твердая, опытная в деле воспитания рука — а последнее условие, по мнению моему, необходимо в хорошем инспекторе классов — умело возьмет бразды их ученья и заставит их трудиться. В видах исправления существующего зла я решился намедни предложить Вашему Величеству взять Винклера, который хотя и носит иностранное имя, но сам православный, инспектором классов, а также другого молодого человека, который, подобно Рихтеру, состоя постоянно при Великом Князе Александре, помогал бы ему в приготовлении уроков и, проводя все ночи при Великих Князьях, облегчал бы службу Гогеля и Казнакова.

Что же касается до материального положения Гримма, то оно могло бы остаться без изменений. Совестливое великодушие Вашего Величества, конечно, не пожелает лишить его материальных выгод, которыми он ныне пользуется и пользовался бы и впредь до окончания воспитания Великого Князя Наследника. Ему можно было бы даже сохранить место при других Ваших детях для упражнения их в немецком языке и для того, чтобы они могли извлечь пользу из приятных и поучительных его бесед.

Прежде чем кончить, осмелюсь снова представить Вашему Величеству, что ни система Титова, построенная сверху вниз, как говорит Гримм, ни система самого Гримма, построенная снизу вверх и которая должна была дать всевозможные ручательства прочности и успеха, не имели никаких обязательных или видимых последствий и рассеялись в воздухе, будучи не чем иным, как пустыми словами. Единственный след, оставленный, к несчастью, системой Гримма, настолько необычайный, что он мог только исходить из предвзятой системы, — тот, что пятнадцатилетний юноша не знает истории своего отечества. Выбор наилучших учителей, во главе их сведущий человек для систематизации ученья и соображения его с возрастом детей, строгое, точное и постоянное наблюдение за преподавателями и учениками и экзамены в Вашем присутствии с целью поддерживать честолюбие в учителях и самолюбие в детях, — таковы, на мой взгляд, единственное средства к тому, чтобы удовлетворительно подвинуть вперед умственную сторону воспитания Великих Князей.

Смею надеяться, что Ваше Величество прочитаете это длинное письмо с терпением и снисходительностью матери в отношении всего,

- 246 -

что касается ее детей, и что Вы не обманетесь относительно побуждений, его вызвавших»*.

План Зиновьева: устранить вовсе Гримма от воспитания Великих Князей Александра и Владимира Александровичей, заменив его в должности инспектора классов лицом из военных, не был одобрен Государынею Мариею Александровною. Давно уже склонялась она в пользу гражданского направления в образовании детей своих, а в последнее время Гримму удалось наветами своими подорвать доверие ее к главному воспитателю, как до того поколебал он его по отношению к Гроту и к Титову. Прочитав письмо Зиновьева, она отвечала, однако, уклончиво, сказав ему, что Гримм теперь в Либаве и что в его отсутствие нельзя ничего изменить.

Все пока осталось по-старому, и, когда Гримм возвратился с Наследником в Петергоф, он снова вступил в отправление своей должности руководителя учебными занятиями младших Великих Князей. Он ухватился за нее с тем большим рвением, что Строганов, узнавший его ближе во время шестинедельного пребывания в Либаве, убедился в полной его педагогической несостоятельности и обнаруживал явное намерение совершенно устранить его от всякого участия в воспитании Наследника. С возобновлением классных уроков вместо добровольно удалившегося Мюнцлова всеобщую историю стал преподавать Александру и Владимиру Александровичам, по-прежнему на немецком языке, учитель Цунк, упражняя их и в немецком историческом чтении**. О русской истории не было и помину, и только по настоянию Зиновьева Великим Князьям дали читать историю войны 1812 года, недавно вышедшую из-под пера генерала Богдановича***.

Младшие братья были донельзя рады возвращению Наследника и в оживленных беседах с ним обменивались впечатлениями лета, проведенного в разлуке. Николай Александрович рассказывал им, как проводил он время в Либаве и что видел в путешествии по Лифляндии, они же описывали старшему брату жизнь свою и службу в кадетском лагере, причем ночь, проведенная на биваках во время маневров, служила, по словам Зиновьева, темою неисчерпаемых рассказов.

На черновой этого письма, сохранившейся в семейном зиновьевском архиве и приложенной к запискам П. В. Зиновьевой, не обозначено число. Оно писано, вероятно, в первых числах июля 1860 г.

- 247 -

Но недолго братья оставались вместе, уезжая в Москву на смотр и маневры тамошних войск, Государь взял с собою Цесаревича. Прежде чем покинуть Петергоф, Великие Князья Александр и Владимир посетили и в подробности осмотрели Императорскую гранильную фабрику. Полюбовавшись художественными ее произведениями из твердого камня и металла, Александр Александрович особенное внимание обратил на большое водяное колесо — главный двигатель всех работ*.

В половине августа, т. е. гораздо ранее обыкновенного времени, Императрица с младшими детьми переехала в Царское Село. Как всегда молодые Великие Князья были очень рады этому переселению в свое любимое жилище. Первым их делом было побежать на свой огород и осмотреть все свое хозяйство и потом уже сесть обедать. В следующие дни они, катаясь верхом по парку, заехали к новому слону, долго забавлялись им, заставляя его то ложиться, то вставать, кричать и кланяться, и за это накормили его лепешками. Жизнь их в Царском потекла привольнее. Ненавистное немецкое чтение было заменено французским. Старик Куриар читал им «Охоты на тигров в Индии» Жерара.

По возвращении из Москвы Государя и Наследника братья опять зажили общею жизнью и хотя занимались и отдельно, но свободное время по-прежнему проводили вместе. Часто ездили они на скачки и сами устраивали их между собою на обширном Царскосельском гипподроме. На одной из таких скачек с препятствиями Николай Александрович должен был скакать на кровном английском коне. Графу Строганову не нравился этот род забавы, и он просил Императора запретить затеянный Великими Князьями steeple-chase как упражнение не вполне для них приличное и, во всяком случае, далеко не безопасное. Но Государь, сам любитель физических упражнений, в которых в юности своей он проявлял большую ловкость, не подозревал в сыне слабого от природы телосложения. «Il est trop efféminé»**, — говорил он про него, а потому не разделил опасений попечителя и нашел, что скачки скорее могут быть только полезны Наследнику, развивая его силы и придавая ему бодрости и смелости в борьбе с препятствиями. Скачка состоялась, но в самом начале ее Николай Александрович, не привыкший к езде на английских скакунах, упал навзничь и ударился

- 248 -

оземь спиною. При этом он, однако, не потерял сознания, сам встал на ноги и успокоил встревоженную Императрицу, присутствовавшую вместе с Государем на скачке, сказав ей, что не чувствует никакой боли и вообще никаких последствий сотрясения, но по возвращении во дворец должен был лечь в постель. Произведенный медицинский осмотр не обнаружил существенных повреждений, и через два для Цесаревич мог уже возобновить прерванные несчастным случаем учебные свои занятия. Но во внешности его произошла большая перемена, поразившая Буслаева. «Он показался мне в этот раз, — пишет профессор, — совсем не тем, чем был всего три дня тому назад. Всегда бодрый, ясный и веселый, теперь он как-то отуманился, будто утомился от непосильной устали, будто изнемог после тяжкой болезни. Так было мне грустно и жалко! Моя лекция развлекала его и, прощаясь со мною, он приветливо улыбнулся. Через несколько дней здоровье Цесаревича вполне восстановилось, и все приняло обычный порядок, будто ни в чем не бывало»*.

Переселившийся на осень в Царское Село Буслаев часто по приглашению Наследника заходил к нему по вечерам пить чай. Вечера эти проводили они вдвоем, и профессор так описывает их в своих «Воспоминаниях»:

«Сидели мы за большим обеденным столом у самовара, Цесаревич сам заваривал чай и разливал в чашки. Чтобы постоянно удовлетворять восприимчивой любознательности моего Августейшего собеседника, наши разговоры сами собою настроились на серьезный лад. Этому, между прочим, немало способствовало и данное мне графом указание воспользоваться этими вечерами, чтобы ознакомить Его Высочество с идеями, взглядами и направлениями современной образованной или вообще читающей публики по более интересным выдержкам из журнальной беллетристики и по таким газетным статьям, которые почему-либо возбудили всеобщее внимание и наделали много шуму.

Чем больше заинтересовывался Цесаревич бойким движением тогдашней периодической литературы, тем живее обнаруживалось в нем желание составить себе ясное и точное понятие о ее главнейших деятелях, об отличительных качествах каждого из них, о нраве и обычаях и вообще о той обстановке, в которой они живут и действуют. На первом плане были для него не нумер журнала, не газетный лист, а живые

- 249 -

люди, которые их сочиняют и печатают для распространения в публике своих убеждений, мечтаний и разных доктрин. Чтобы удовлетворить такому разумному желанию, я должен был входить в биографические подробности о журналистах и их сотрудниках, прозаиках, поэтах и критиках не только новейшего времени, но и прежних годов — поскольку это находил важным и полезным. Я рассказывал о журнальных партиях в их междоусобной борьбе, об ожесточенной вражде, с какою критика встречала произведения наших великих писателей — Карамзина, Пушкина, Гоголя; говорил о западниках и славянофилах, о „Библиотеке для чтения“ и о пресловутом бароне Брамбеусе, о „Северной Пчеле“ Булгарина и Греча, о „Москвитянине“ Погодина и о критических статьях Шевырева, об „Отечественных Записках“ Краевского и о Белинском, о „Современнике“ Панаева и о Некрасове, Добролюбове и о многих других».

Таким образом перед умственным взором Наследника развертывалась широкая картина современной русской литературы и выяснились все ее разнообразные течения в оценке сведущего, правоспособного и беспристрастного судьи. Впрочем, вечерние беседы Буслаева с Цесаревичем не ограничивались литературными темами. В них затрагивались и обсуждались всевозможные разнообразнейшие вопросы, говорилось много «всякой всячины». Между прочим профессор рассказал про сплетни, пущенные в ход его личными завистниками и недоброжелателями, распустившими слух, будто, ступая во дворце по паркету, он поскользнулся и свихнул себе ногу. «Это надо разуметь, — пояснял он, — что на лекциях я потерпел фиаско. Потом пронеслась молва, будто я прочел Наследнику целую лекцию об отменных достопримечательностях крестьянской избы. Над этими выдумками нехитрого остроумия мой собеседник много смеялся»*.

После долгого и зоркого наблюдения за Гриммом граф С. Г. Строганов составил себе определенное мнение о нем как о педагоге. Воспитательную систему его, основанную на преобладании естественных наук и на возбуждении в ученике чувства и воображения посредством музыки, он прямо признал нелепою; в Либаве же, присутствуя на уроках истории, он убедился в полной несостоятельности Гримма как преподавателя, читавшего по старому учебнику этот важный предмет, который, по замечанию графа, он сам никогда не знал. Не укрылось, конечно,

- 250 -

от прозорливости Строганова и враждебное России настроение этого иностранца, его ненависть и недоброжелательное отношение ко всему русскому. Все это побудило графа Сергея Григорьевича по возвращении из Либавы объявить Государю и Императрице, что Гримм как человек несомненно вредный должен быть совершенно устранен от всякого участия в воспитании Цесаревича. Государь, лично нерасположенный к Гримму, который, как признавался он, всегда был ему противен, без труда согласился на это требование, даже Императрица Мария Александровна подчинилась ему, когда Строганов дал ей понять, что, если оно не будет удовлетворено, то сам он не может остаться попечителем Наследника. Говоря об этом с Зиновьевым, он и ему выразил удивление, что тот не потребовал удаления Гримма от младших Великих Князей, как сделали это Посьет и он, Строганов, прибавив, что нравственная ответственность за ложное и пагубное направление, данное их воспитанию, падет не на кого другого, как на него, Зиновьева, их главного воспитателя.

Генерал Зиновьев давно чувствовал всю тяжесть своего положения, становившегося с каждым днем невыносимее. Написанное еще в июле письмо его к Императрице не привело ни к чему. Словесно он не решался докучать ей, тем более что она находилась в состоянии беременности, но три дня по рождении Великого Князя Павла Александровича старый слуга обратился с письмом к Государю, в котором почтительно, но твердо излил все накопившееся и наболевшее у него в душе горе.

«Всемилостивейший Государь, — писал он, — душевно скорблю, что не могу исполнить желания моего не тревожить моими письмами Ваше Императорское Величество прежде совершенного выздоровления Государыни Императрицы. Но запутанное положение Гримма, который, удаленный от Великого Князя Алексея Александровича без дальних объяснений и положительно отказанный от Наследника графом Строгановым, держится только у средних Великих Князей и к окончательному решению участи которого я более или менее по службе моей при Августейших детях Ваших буду причастен, потом выбор нового лица на его место, все это не терпит долгой отсрочки и заставляет меня высказаться совершенно откровенно перед Вашим Величеством, не беспокоя более Государыни Императрицы.

Полтора года тому назад в апреле 1859 года, когда, узнав о намерении Ее Величества исключить меня из поездки в Гапсаль, поручая

- 251 -

Наследника надзору Рихтера и Гримма, и предполагая, что Государыня начинает находить меня лишним, и как будто предчувствуя то, что ожидает меня в будущем, я решился, хотя с сердечным сокрушением, просить Ваше Величество уволить меня от занимаемой мною должности при Ваших Августейших детях. Вашему Величеству угодно было с участием, которого я никогда не забуду, ободрить меня и даже возбудить во мне мысль, что я, может быть, ошибся на счет намерений Императрицы. Одно выражение заставило меня задуматься однако: „Останьтесь по крайней мере до совершеннолетия Наследника“, — сказали Вы мне между прочим. Но на эти слова Ваше Величество несколько времени спустя дали мне успокоительный ответ, который я понял так, что Вы особенного смысла не давали этому слову и что Вы не желаете со мною расстаться.

Три месяца спустя во время пребывания Вашего Величества в Гапсале Вы изволили сказать мне, что Вы затрудняетесь в выборе для Наследника попечителя, который должен быть человек безукоризненный и вместе с тем высоко стоящий в государстве, прибавив между прочим: „C’est une charge purement honorifique“*. Зная, что таково было положение князя Ливена, попечителя Вашего Величества, что таковым оно обозначено в законе и что на это назначение требуется один из первых сановников государства, я не думал, чтобы мои отношения к Наследнику могли совершенно измениться оттого, что не я этот попечитель. Отказаться тогда от моего места было бы сказать ясно, что я обижен, что выбор Вашего Величества пал не на меня и показать себя слишком самонадеянным.

Вскоре после своего назначения граф Строганов, указывая мне на лежащую на столе книгу Свода Законов, сказал, что он совсем не намерен придерживаться мертвой буквы закона. И в самом деле, он так широко понял свою попечительскую должность, что вместил в ней совершенно и роль воспитателя, так что мне ничего не осталось делать, и я, бывший при Наследнике с пятилетнего возраста Его Высочества, чувствую себя совершенно у него чужим. Даже учителя, выбранные графом Строгановым, не сделали мне обычного визита учтивости, если не представления младшего к старшему так, как я счел со своей стороны долгом явиться к графу по назначении его попечителем. Не зная учителей и не видав программы учения, я счел

- 252 -

неуместным присутствовать при лекциях Его Высочества. Так отстраняют в частных домах от юноши дядьку, когда берут к нему гувернера. Граф Строганов взошел при Наследнике в роль графа Панина при Великом Князе Павле Петровиче, и я его ничуть в этом не обвиняю. Рад, что он понял так свое назначение, его внутренние и внешние достоинства оправдывают его притязания.

Но зато мое положение при Наследнике сделалось невыносимо: нет дня, где сердце и самолюбие мое не страдало бы до бесконечности. Я резко высказываюсь Вашему Величеству, особенно когда идет речь о раздражительном для меня предмете, потому что я чувствую, что не довольно владею собой, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. Молчание мое часто принимали если не за одобрение или удовольствие, то по крайней мере за равнодушие, а оно значило совсем другое. Может быть, и граф Строганов ошибся в суждении, которое он мог составить о моей личности.

Если граф исполняет роль графа Панина, то я далеко даже от той, которую играл Кавелин при Вашем Величестве. Назначение Кавелина к Наследнику Престола за несколько месяцев до его совершеннолетия было уже само по себе отличием, и он, не имея глубоких корней в прошедшем, мог бы довольствоваться даже меньшею частью влияния, которое выпало на его долю. Он совершенно заменил, настолько натурально, насколько лета Ваши это ему позволяли, покойного Мердера, входил во все подробности тогдашнего Вашего быта, сопровождал Вас в путешествиях, был Вашим советником и вообще не был лишен — так казалось по крайней мере — Вашего доверия. Я имел право ожидать более того даже, чем пользовался Кавелин, но я повторяю еще: я у Наследника — совершенно чужой.

Впрочем, может быть, со временем, если бы я и не примирился совершенно с теперешним моим положением, то я бы старался сносить его как испытание, посланное мне Богом для моего морального усовершенствования, для отчуждения сердца моего от приманок честолюбия и гордости, когда бы я чувствовал, что могу быть полезным Великим Князьям Александру и Владимиру Александровичам.

Но Вашему Величеству известно, что я не пользуюсь давно доверием Государыни. Без этого доверия, по моему образу мыслей, будучи сам воспитан в строгом повиновении родительской власти, без этого материнского доверия я никогда не осмеливался действовать самостоятельно. В этом недостатке самостоятельности меня упрекают многие, знающие мое положение только по наружному его виду.

- 253 -

Все учителя, исключая Грота, все инспекторы, предлагаемые мною, были отвергнуты Ее Величеством, и даже теперь, когда граф Строганов рекомендует Чивилева, который, представляя собою гражданский элемент, имеет, конечно, преимущество в понятиях нынешнего поколения над Винклером, носящим военный мундир, все-таки мне не может не быть прискорбно, что о Винклере, рекомендованном мною в последнем письме моем к Императрице, при теперешнем выборе не упоминается даже. Государыне угодно поместить к Великому Князю Александру Александровичу молодого человека, совершенно мне неизвестного. Может быть, Великий Князь будет отделен от брата, как это сделано было с Наследником, и совершенно поручен попечению этого молодого человека. Тогда нас трое — Гогель, Казнаков и я — останемся для одного Владимира Александровича и тогда уже, Ваше Величество, я вправе буду думать, как и все прочие, что Вы не желаете отказать мне только из чувств деликатности и сожаления.

Ваше Величество выбрали меня, но, поручив совершенно воспитание детей Ваших их Августейшей Матери, Вы не могли передать ей доверия, которым я имел счастье пользоваться у Вашего Императорского Величества. Не Ваша воля и даже не воля Ее Величества составили теперь мое безвыходное положение. Лишенный сильной поддержки, по моим понятиям — необходимого основания для моей самостоятельности, в отсутствии доверия той, которая стояла во главе воспитания, я, быть может, не довольно боролся с обстоятельствами, и они сложились так, что мне ничего другого не остается, как просить Ваше Величество уволить меня от службы при Ваших Августейших детях.

Смею надеяться, что Ваше Величество оставите мне генерал-адъютантский мундир, с получением которого соединены для меня дорогие воспоминания. Поверьте, что Ваша сердечная доброта, теплое участие, которыми Вам угодно было меня осчастливить в трудные минуты моей службы, никогда не изгладятся из моего благодарного сердца, преданного Вашему Величеству как моему Государю и как человеку, которого в долгое время, проведенное в его близости, я изучил и оценил.

Вознося мольбу ко Всевышнему о совершенном счастьи и преуспеянии во всем Вашего Величества и Вашего Августейшего семейства,

- 254 -

с глубочайшим благоговением и душевною преданностью имею счастье быть Вашего Императорского Величества верноподданный

Николай Зиновьев»*.

Копию с этого письма Зиновьев послал Строганову, присовокупив, что оно — ответ на заданный ему графом вопрос, как он может оставаться в своей должности после того, как все его представления по воспитанию вверенных его попечению Великих Князей оставляются без всякого внимания. В ответе своем Строганов, поблагодарив Зиновьева за доверие, выразил ему уважение и сочувствие.

Прочитав письмо, Государь позвал к себе Зиновьева и кротко, с глазами полными слез сказал ему: «Какую печаль причинило мне письмо Ваше. Я уже предвидел, что дело так не пойдет. Я этого не хотел, но, знаете, не всегда делаешь что хочешь. Я не могу дать Вам положительного ответа до выздоровления Императрицы. Тогда я сообщу ей письмо Ваше».

Несколько дней спустя Император Александр уехал в Варшаву, где имело состояться свидание его с Императором Австрийским и принцем-регентом Прусским. Туда же последовал за ним Цесаревич в сопровождении полковника Рихтера.

Целый год Гримм делал все, что мог, чтобы подслужиться к Строганову, понравиться ему, войти к нему в милость и в доверие, хорошо понимая, что только чрез него он может пустить корни в среде, окружающей Наследника. Долго не мог он уяснить: достигает ли он и в какой степени цели своих усилий. Необщительный вельможа оставался для него непроницаемою загадкой. «Граф Строганов, — жаловался он на него, — это сильная крепость, но только никто не знает, сколько в ней гарнизона». Однако уже в Либаве он мог заметить возраставшее к нему нерасположение графа, а по возвращении оттуда он ясно увидал несомненные признаки собиравшейся над ним грозы.

По увольнении от обязанностей преподавателя истории Цесаревичу Гримм, однако, продолжал мало заботиться об оставшихся под его педагогическим руководством двух средних Великих Князьях, редко даже присутствуя на их уроках, и в часы досуга оставлял их на попечении военных воспитателей. После отъезда старшего брата в Варшаву Александр и Владимир Александровичи в свободное время

- 255 -

играли с одиннадцатилетним братом Алексеем, усердно помогая ему и сооружении зубчатой крепости, предназначенной служить жилищем царя-мопса, любимой собачки маленького Великого Князя. К великой их радости, по распоряжению Зиновьева русское чтение опять сменило немецкое и французское, и Александр Александрович с большим вниманием перечитывал роман Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году», внушавший ему живейший интерес. Большое удовольствие доставляли ему также опыты учителя механики Лабзина, устроившего в учебной комнате Великих Князей небольшую модель машины, в которой разводились пары и которая сама катилась по уложенным для нее рельсам. С военными воспитателями ездили оба Царевича в Петербург осматривать выставки картин в Академии художеств и сельско-хозяйственных произведений. Первую показывал и объяснял им вице-президент Академии князь Гагарин и их учитель рисования академик Тихобразов; вторую, в которой главное внимание их было обращено на отдел домашних животных и земледельческих машин, — профессор Ходнев. Все вечера проводили они, по обыкновению, у Императрицы, вокруг ее чайного стола*.

Между тем Гримм все еще не терял надежды удержать свое положение при Дворе, рассчитывая главным образом на поддержку Императрицы Марии Александровны, которой он успел внушить безграничное доверие к себе и к своему педагогическому авторитету. Полагался он и на влиятельное заступничество издавна благоволившей к нему Императрицы Александры Федоровны, которая летом 1860 года снова возвратилась в Россию после продолжительного пребывания за границей. Перед царствующею Государынею Гримм всячески старался уронить Зиновьева и его двух помощников, указывая на совершенную их непригодность к должностям воспитателей и на полное непонимание ими воспитательных задач. Вдовствующей — он горько жаловался на Строганова, упрекая его в беспечности, ставя ему в вину недавнее падение Наследника с лошади. После такого опасного потрясения, говорил он, требовалось тотчас же прекратить все учебные занятия и ни о чем другом не помышлять, как о здоровье Цесаревича, а вместо того, — какое непростительное ослепление, какая пагубная оплошность! В этих самых выражениях обвинял Гримм попечителя пред мало знакомым ему Буслаевым в надежде,

- 256 -

конечно, что чрез него злобные слова эти дойдут до графа Строганова, которому он не знал как отомстить за презрительное к нему отношение и за удаление от особы Наследника, положившее конец его честолюбивым мечтам*.

Вдова Императора Николая I действительно взяла Гримма под свое покровительство и явно обнаруживала благоволение к нему. Так, например, в день рождения Наследника 8 сентября, чувствуя себя слишком слабою, чтобы присутствовать на семейном обеде в честь новорожденного, она обедала у себя во внутренних покоях Александровского дворца и в числе немногих приближенных велела пригласить к столу своему Гримма. Здоровье ее, совершенно расшатанное со времени кончины Августейшего супруга, заметно ухудшилось с наступлением ненастных осенних дней. В первых числах октября болезнь, которою она страдала, внезапно приняла опасный оборот. Об этом тотчас дали знать по телеграфу Государю в Варшаву и в Штутгарт любимой дочери Императрицы Королеве Виртембергской Ольге Николаевне. Император Александр торопливо распростился со своими гостями — Императором Францем и принцем-регентом Вильгельмом — и вместе о Цесаревичем поспешил к одру умирающей матери. Вслед за ним прибыла в Царское Село и Королева Ольга.

Три дня лежала Императрица Александра Федоровна в полузабытьи, окруженная нежными попечениями членов семьи своей, день и ночь сменявших друг друга у ее постели. Ее причастили Святых Таин, но слабость ее была уже так велика, что она не могла поднять руки и с трудом произносила слова, оставаясь, впрочем, в полной памяти и узнавая всех. 19 октября почти перестал биться пульс. Государь всю ночь провел у изголовья больной, к которой к утру собралась вся Царская семья, дети и внуки умирающей. Все преклонили колена и тихо молились. Государыня уже не открывала глаз. Она мирно опочила без всяких страданий. Тело ее было перенесено в крепостной собор св. Петра и Павла и там предано земле рядом с гробницею Императора Николая I. Государевы дети присутствовали при ее погребении и оросили слезами могилу нежно любившей их и ими любимой бабушки**.

- 257 —
Tatishew s s text 1904 detsvo i unost aleksandra text 1904 detsvo i unost aleksandra-29---.jpg
Императрица Александра Федоровна
— 258 -

В самый день смерти Императрицы граф Строганов официально уведомил Зиновьева для соответствующего распоряжения по Конторе Августейших детей, что с этого числа Гримм уволен вовсе от занятий с Наследником и затем с Высочайшего Государя Императора соизволения не должен уже числиться при Его Высочестве*.

Несколько дней спустя Зиновьев, улучив удобную минуту, напомнил Государю о своем письме к нему. «Pardon, mon cher, de n’avoir rien décidé encore, — отвечал Император, — je suis accablé de soucis, je ne sais comment je fais pour supporter tout ce qui m’arrive. Ma femme n’a pas encore pu connaissance de Votre lettre; je viens seulement de la lui donner. Quant à moi, — прибавил он, и на глазах у него навернулись слезы, — j’ai pleine et entière confiance en Vous. Je Vous aime, Vous estime et Vous suis reconnaissant»**.

«Прошло еще несколько дней мучительного ожидания, — пишет в своих „Записках“ П. В. Зиновьева. — Николай Васильевич был согласен остаться при Великих Князьях Александре Александровиче и Владимире Александровиче, если бы ему сделали это предложение и согласились на его условия, т. е. чтобы инспектор классов был ему подчинен и чтобы выбор молодого ментора был ему предоставлен. Он хотел на это место Арсеньева или Козена. Оба были ему лично знакомы, и он мог ручаться за них. Но ему предложения не делали и без всяких попыток отпустили в отставку»***.

Четырнадцатого ноября Зиновьев в числе прочих бумаг принес к подписи Государя приказ, составленный по требованию графа Строганова, об устранении Гримма от дальнейшего участия в воспитании Наследника.

«Эта бумага касается Гримма, — сказал он, — судьба которого будет решена вместе с моей». Государь, только что вышедший от Императрицы и взволнованный совещанием с нею именно по этому вопросу, ответил несколько сухо: «Так как Вы хотите оставить детей наших, то мы ищем, кем заменить Вас». «Ваше Величество изволили сказать мне, — возразил Зиновьев, — что Вас письмо мое опечалило.

- 259 -

Но что же мне стоило написать его? В мои годы, после двенадцатилетней привычки нелегко менять положение. Я не хочу оставить мою службу, но не могу оставаться в том положении, в котором потеряю уважение общественное, свое собственное и, может быть, и Вашего Величества». Тогда Император смягчился и, отпуская Зиновьева, снова выразил ему в милостивых словах свое уважение и доверие, но только свое, не сказав об Императрице ни слова.

Вскоре после того Зиновьеву нужно было принести для подписания Императрицы какую-то бумагу по Конторе Августейших детей, которою он продолжал заведовать. Она приняла его холодно, подписала бумагу и, когда он откланивался, сказала только: «Pardon, mon cher, si nous Vous retenons si longtemps»*.

Уже перед самым переездом Двора из Царского Села в Петербург Зиновьев испросил себе новое свидание с Государем, и между ними произошел следующий разговор:

— Ваше Величество, позволите ли говорить мне с Вами как с другом?

— Конечно.

— Сделали ли Вы окончательно выбор моего преемника?

— Не совсем еще, но я думаю, что это будет граф Перовский.

— Вашему Величеству пусть будет известно, что я себе вонзаю кинжал в сердце, испрашивая отставку от воспитания детей Ваших, но я, по чести, не могу выносить положение, которое мне сделано но недоверию Государыни.

— Вы имеете мое всецело, мое полное доверие.

— А доверие Императрицы?

Государь несколько смутился и отвечал нерешительно:

— Что касается до жены, то я должен сознаться, что она не вполне разделяет мое мнение о Вас.

Зиновьев, быстро встав, промолвил: «Я это желал узнать основательно. Теперь все кончено бесповоротно, и я прошу прощения у Нашего Величества, что так долго мучил Вас».

Государь и старый слуга расстались одинаково взволнованные. 1 декабря Император Александр пригласил к себе Зиновьева рано утром и принял его в своем кабинете. Он сам сообщил ему о назначении графа Б. А. Перовского его преемником по званию воспитателя Великих Князей Александра и Владимира Александровичей и, успокоив

- 260 -

его относительно будущей судьбы его помощников Гогеля и Казнакова, которые, будучи старше в чине, чем Перовский, не могли служить под его начальством, возобновил ему опять выражение своего доверия, любви, благодарности и признательности. «Ваше Величество знаете, — отвечал растроганный Зиновьев, — что я принял должность при детях Ваших из преданности к Царю и России. Я строго (strictement) исполнял свою обязанность. Совесть моя не упрекает меня ни в чем, и если бы мне пришлось переначать, я не поступил бы иначе, исключая некоторых ошибок, которые моя нынешняя опытность сделала бы непростительными».

Государь настоял, чтобы Зиновьев пошел к Императрице проститься с нею. Мария Александровна несколько раз повторила ему, что считает себя одну виноватою во всем, что случилось, и выразила надежду, что он не разорвет всякую связь с бывшими своими воспитанниками, а будет часто навещать их. "Я надеюсь, что буду в состоянии сделать это позже, Ваше Величество, — был ответ старого генерала. — «Теперь мне это невозможно. Je veux maintenant rentrer dans la foule dont je n’aurais jamais dû sortir pour mon repos»*.

В глубоком раздражении возвратился Зиновьев домой из дворца. У себя нашел он Гогеля, с которым поделился своими впечатлениями. Полагая, что Великие Князья были предуведомлены матерью о предстоявших переменах, он выразил удивление их молчанию, и у него сорвался с языка упрек юным своим питомцам в бесчувственности и неблагодарности. Не владея собой, он не чувствовал в себе силы для свидания с ними в эту минуту и после нескольких мгновений мучительной борьбы с самим собою решился написать им прощальное письмо. «Если они окажутся равнодушными, — сказал он жене, — то это раздражит меня еще более; зато если они выкажут мне сожаление, то печаль моя только более усилится». Написав письмо, Зиновьев громко заплакал.

Оно было следующего содержания:

«Царское Село. 1 декабря 1860 г.

Прощайте любезные друзья мои, Александр и Владимир Александровичи! Я оставляю вас и, чувствуя себя не совсем здоровым,

- 261 -

не могу прийти с вами проститься. Забудьте все неприятное, мною вам когда-либо сделанное, и помните только, что я вам всегда желал добра и любил вас всем сердцем. Старайтесь поправиться в ученье; в ваши лета это легко с доброю волею исполняется. Слушайтесь заменяющего меня при вас Бориса Алексеевича Перовского; он старый мой знакомый, очень добрый и милый человек. Просите Бога, чтобы Он во всем этом помог, дабы вы росли на радость вашим Августейшим Родителям и со временем могли служить нашей драгоценной России; я же вдалеке от вас буду о том молить Бога и радоваться всему хорошему, что о вас услышу. Прощайте, поклонитесь от меня Николаю Александровичу и не поминайте лихом сердечно Вас любящего

Николая Зиновьева».

Письмо это было передано Великим Князьям на другой день дежурным воспитателем Казнаковым. Александр и Владимир Александровичи ничего еще на знали об удалении Зиновьева, а потому принялись читать письмо с живым детским любопытством и не сразу поняли, к чему оно относится. Но дочитав его до конца, оба Великих Князя разразились рыданиями. «Отчего это? — восклицали они, обращаясь к Казнакову. — Мы этого не хотим! Мы вас любим! Мы не хотим с вами расставаться!» Этот взрыв отчаяния еще более усилился после того, как Казнаков объяснил, что и он, и Гогель уходят вместе с Зиновьевым, а когда Гогель пошел в комнату, чтобы сменить Казнакова на дежурстве, Александр Александрович, громко рыдая, бросился ему на шею. В глубоком горе и с глазами, опухшими от слез, нашел обоих Великих Князей протоиерей Рождественский, пришедший дать им урок Закона Божия. На вопрос его, что случилось, Александр Александрович ответил: «Николай Васильевич нас оставляет. Как же нам не плакать? Ведь мы себя без него не помним!» В этот печальный день Великие Князья отказывались от всякой прогулки, от всякого удовольствия и, как ни старались, не могли скрыть следов пролитых слез, когда в обычные часы ходили к родителям. Их глубокое, безутешное горе от потери любимого наставника растрогало саму Императрицу. Приближенные ее говорили, что видели, как в этот вечер она сидела, низко склонив голову над, рукоделием, и как на него падала слеза за слезой.

- 262 -

Три дня спустя по переезде Двора в Петербург Государь прислал к Зиновьеву графа А. В. Адлерберга, чтобы узнать, как перенес он тяжкое испытание, а на другой день сам приехал к нему и привез Великих Князей Александра и Владимира. При этом свидании больше было пролито слез, чем произнесено слов. Император и два его сына плакали, обнимая рыдающего Зиновьева и прощаясь с ним. Уезжая, Государь отвел его в сторону и с чувством сказал: «Не от меня зависело удержать Вас, — и, указав на детей, прибавил, — ces enfants sont dignes de Vous»*.

Оставшись наедине с Великими Князьями, Зиновьев, до глубины души тронутый выражениями их любви, начал объяснять им причины своего ухода. Вытесненный от Наследника, говорил он, он остался бы при них, любя их всей душой, если бы положение его не стало невыносимым при независимом инспекторе и с полною ответственностью за ошибки в их воспитании. «Я дорожу тем, — уверял их он, — чтобы вы не сочли за каприз тяжкое решение, которое предписывают мне честь и совесть. Я особенно желал, чтобы вы поняли это, когда увидел, что вы опечалены разлукой со мной». Своими ласками, нежностью и слезами Александр и Владимир Александровичи доказали старику воспитателю, что не заподозрили его ни в чем подобном и что им вполне понятна мучительная драма, разыгравшаяся в душе его.

После всех приехал к Зиновьеву Наследник и, чтобы утешить его, поведал ему, что вызванное графом Строгановым удаление его от дальнейшего участия в воспитании Цесаревича произошло вопреки воли Государя**.

В Николин день состоялся Высочайший приказ об увольнении генералов Зиновьева, Гогеля и Казнакова от должности состоящих при Наследнике и Великих Князьях Александре и Владимире Александровичах, а Зиновьева и от заведования Конторою Августейших детей. Зиновьев был произведен в генералы от инфантерии и назначен членом Александровского комитета о раненых; Гогель — помощником заведующего городом Царским Селом, а Казнаков — состоять по Главному штабу впредь до получения должности. Всем троим были пожалованы пожизненные пенсии: Зиновьеву в 4847 рублей, Гогелю

- 263 -

в 3474 рубля и Казнакову в 3000 рублей, но Зиновьев отказался от пенсии, объяснив в исполненном достоинства письме к Государю причины его к тому побудившие*.

Когда Зиновьев поехал в Зимний дворец, чтобы представиться Государю по случаю пожалования его в полные генералы, Император Александр сам из общей приемной залы, взяв его за руку, повел в свой кабинет и там снова повторил ему, как он ему признателен за все, что тот сделал для детей его.

От Государя Зиновьев отправился к Императрице, она в смущении просила его на нее не сердиться. Зиновьев отвечал, что ни на кого никогда не сердится, потому что он иначе не мог бы с спокойной совестью читать «Отче наш». «Я продолжаю, — сказал он, — молиться за Вас, за Государя, за детей Ваших по-прежнему; я давно подозревал, что потерял доверие Ваше, но хотел испить чашу до дна и убедиться в истине из уст Государя. Я сказал Его Величеству, что я себе нож вонзаю в сердце, отходя от детей Ваших, но не мог поступить иначе, не рискуя потерять Ваше уважение, как потерял Ваше доверие».

«Я не то что не доверяла Вам, — прервала его Императрица, — но ведь. Вы сами пожелали оставить детей моих». «Конечно, Ваше Величество, — возразил Зиновьев, — но это и было следствием того невыносимого положения, в которое я был поставлен по недостатку Вашего доверия и на которое жалуюсь. Избранные Вами два инспектора не ответили ожиданиям Вашим и, когда в июльском письме моем я предложил Вам Винклера в надежде, что на этот раз Вы положитесь на мой выбор, Вы его отбросили и приняли из рук графа Строганова Чивилева. Когда речь зашла о выборе молодого ментора к Великому Князю Александру Александровичу, я предложил Вам Козена, — Вы заговорили о Литвинове». Зиновьев признался, что ввиду печали, проявленной так трогательно Великими Князьями по случаю разлуки с ним, он не мог не высказать им причины, вызвавшей его удаление, но при этом, конечно, и виду не подал, что обвиняет в том Императрицу. «Я в этом уверена», — заметила Государыня. В заключение Зиновьев просил Императрицу велеть снять для него фотографические карточки Великих Князей, представленных читающими его прощальное письмо, с тем чтобы они написали на них свои имена и пометили их 2-м числом

- 264 -

декабря, а также пожаловала бы ему такую же карточку Цесаревича с его подписью, помеченную днем, в который Николай Александрович приехал к нему проститься и в который он, Зиновьев, видел слезы его. «Да, — молвила Государыня после некоторого раздумья, — он менее чувствителен, чем братья».

От Императрицы Зиновьев зашел к Наследнику, который вышел к нему в приемную залу и долго уверял его в неизменности чувств к нему, заключив словами: «Вызывайте меня к себе всегда, когда пожелаете видеть меня»*.

Увольняя главного воспитателя сыновей своих, Государь, очевидно, уступил настояниям Императрицы, не разделявшей его расположения и доверия к Зиновьеву, но при этом он выговорил уступку и со стороны Ее Величества: Мария Александровна согласилась на одновременное увольнение Гримма. Немец — педагог, далеко не оправдавший возлагавшихся на него надежд, — был уволен в отставку и снова удалился на покой в Дрезден с удвоенною против прежнего пенсиею в 7000 рублей, сверх которой ему было еще выплачено единовременно 12 000 рублей «в виде вознаграждения, — как сказано в Высочайшем о том повелении, — издержек на переезд семейства из чужих краев в Россию и теперь обратно, а равно и расходов на двойное по сему случаю обзаведение»**. Удаление Гримма послужило молодым Великим Князьям утешением в испытанном ими горе по случаю ухода от них любимых военных воспитателей. Они не скрывали своей радости по поводу того, что избавились, наконец, от ненавистного ментора, не сумевшего снискать ни любви их, ни уважения***.

- 265 -

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
1861—1862
Править

IПравить

1861 год. Окончание Цесаревичем курса средней школы. Прощание с ним профессора Буслаева. Курс высшего образования Наследника. Новые профессора. Отзыв о Цесаревиче профессора Стасюлевича. Воспитатель младших Великих Князей граф Перовский. Семья его и прошлое. Помощники Перовского: барон Валлен, Литвинов и Бок. Инспектор классов Чивилев. Пересмотр учебной программы Александра и Владимира Александровичей. Удаление преподавателей-иностранцев. Новые учителя. Нрав Перовского. Отметки его в учебном журнале. Освобождение крестьян. Болезнь Цесаревича. Переезд в Царское Село. Военные упражнения Великих Князей. Вечерние беседы у Цесаревича. Нововведения Перовского. Геологические экскурсии. Поездка в Пустынку. Отъезд Государя и Императрицы в Москву. Жизнь Великих Князей весною в Царском Селе. Отзывы Перовского о ходе учения Александра Александровича. Годовой экзамен Великих Князей Александра и Владимира. Кадетский лагерь в Петергофе. Маневры гвардии.

IIПравить

Отъезд их Величеств в Ливадию. Первое путешествие Наследника по России. Владимир. Нижний Новгород. Плавание по Волге. Казань. Посещение лекций в Казанском университете и Духовной академии. Поездка в Москву Александра и Владимира Александровичей. Осмотр достопримечательностей. Посещение Нового Иерусалима. Встреча с Цесаревичем. Продолжение осмотра. Празднование дня коронации. Речь митрополита Филарета. Пребывание в Москве Цесаревича. Изучение ее памятников. Отмена предположенного посещения университетских лекций.

IIIПравить

Александров день в Царском Селе. Возвращение Цесаревича. Празднование его дня рождения. Учебные занятия Цесаревича. Жизнь его и братьев осенью в Царском Селе. Возобновление занятий Александра Александровича. Суждения о нем Перовского.

IVПравить

1862 год. Волнения в университете. Отзывы о них графа Строганова. Расширение академического курса Цесаревича. Новые профессора. Производство Александра Александровича в капитаны. Пожары в Петербурге. Революционное брожение. Поездка Александра и Владимира Александровичей на морские купания в Либаву. Приезд туда Цесаревича. Образ жизни Великих Князей в Либаве. Прибытие в Либаву Государя и Императрицы. Поездка в Варшаву Александра Александровича. Возвращение в Либаву. Назначение флигель-адъютантом. Празднование тысячелетия России в Новгороде. Осень в Царском Селе. Переезд на зиму в Петербург. Отзывы Перовского об Александре Александровиче. Разлад в его воспитании. Отношения к Цесаревичу. Обед у Наследника. Вечернее времяпровождение. Николин день в Москве. Помолвка Княжны Марии Максимилиановны с принцем Вильгельмом Баденским. Возвращение Их Величеств. Литературный кружок Императрицы Марии Александровны.
— 266 —

IПравить

К концу 1860 года Цесаревич Николай Александрович завершил круг среднего своего образования, так называемый гимназический курс. Прекращено преподавание ему математики, механики, химии, геодезии, математической географии и английской словесности, а также уроки гимнастики и верховой езды. Большая часть преподавателей награждены пожизненными пенсиями. Прочие получили ценные подарки*.

Профессор Буслаев также окончил свой курс истории русской словесности, так полюбившийся царственному его ученику. Незадолго перед тем он издал капитальный свой труд, скромно озаглавленный «Исторические очерки русского языка и словесности», и первый экземпляр его поднес Цесаревичу. «Приняв от меня оба тома, — говорит он в своих Воспоминаниях, — Его Высочество прежде всего посмотрел их оглавление, потом стал перелистывать, останавливаясь на иных страницах по нескольку минут и при этом изъявляя свое удовольствие, что встречает известные для него предметы, о которых он слышал на моих лекциях. Особенно льстило его самолюбию видеть в обоих томах изданные для публики снимки миниатюр из таких лицевых рукописей, которые были уже у него под руками».

Императрица Мария Александровна сама выразила желание получить от автора «Исторические очерки», которые и были поднесены ей чрез Наследника, после чего Ее Величество пожелала присутствовать на одной из последних лекций Буслаева, и та на этот раз была перенесена с раннего утреннего на вечерний час. «Мы оба, — рассказывает профессор, — ждали ее не в кабинете, а в зале. Цесаревич волновался больше моего, потому что был так доволен и рад, приведя к исполнению задуманный им план. Когда появилась Государыня, он куда-то исчез, и я остался один перед Ее Величеством. Она остановилась у двери, которая тотчас же была затворена. Я стоял среди залы и не знал, что мне делать. Идти навстречу Государыне или оставаться на месте и ждать, но она медлила, и я мгновенно решился на первое. Когда я подошел к ней, она изъявила мне милостивую

- 267 -

благодарность за поднесенную книгу. В эту минуту Цесаревич уже стоял рядом со мной. Лекция удалась как нельзя лучше, потому что меня воодушевлял и ободрял своим веселым радостным настроением Августейший ученик мой».

Последнюю лекцию читал Наследнику Буслаев 31 декабря 1860 года, а две недели спустя, перед окончательным отъездом в Москву, он зашел к нему вечером проститься. «Из всего, что тогда говорилось, — пишет он, — помню только немногие его слова, искренние и задушевные, которые глубоко и навсегда вкоренились в моем сердце. Речь шла о наших, теперь уже поконченных занятиях. Сначала он спросил меня, какою отметкою оценил бы я его сведения и успехи, если бы он держал экзамен вместе с другими моими слушателями в университет. Я сказал, что он был бы одним из самых лучших. И как обрадовался Наследник такому отличию! Потом, после небольшой паузы, будто отвечая на чей-то вопрос, он тихо промолвил: „Да, теперь я знаю, как мне воспитывать и учить своих детей, если Господь Бог благословит меня ими“. С тех самых пор, как предстанет в моих мечтаниях и думах прекрасный образ царственного юноши, слышатся мне эти вещие слова. Так и остались они не разгаданы вместе с его светлыми надеждами и помыслами»*.

Одинакового с Буслаевым мнения о Цесаревиче Николае Александровиче был и профессор Соловьев, говоривший, что, если бы из Московского университета выходил раз в десять лет студент с познаниями в русской истории, которые имел Наследник, то он считал бы свое призвание исполненным**.

Для высшего образования Наследника граф Строганов составил тщательно соображенный с главными целями его воспитания курс наук философских, юридических и военных в объеме академического преподавания. Курс этот распределен был на три с половиною года. В первом году он обнимал богословие, историю философии, всеобщую и русскую историю, географию России и энциклопедию права. К преподаванию этих наук привлечены были попечителем лучшие научные силы того времени. Богословие и церковную историю должен был читать протоиерей Рождественский, историю философии — с архипастырского благословения митрополита Московского

- 268 -

Филарета профессор Московской духовной академии Кудрявцев; русскую историю продолжал читать Соловьев, а преподавание истории всеобщей вверено было профессору С.-Петербургского университета Стасюлевичу. Для географии России и энциклопедии права приглашены профессора того же университета Шперер и Андреевский. В английском языке Цесаревич был достаточно сведущ с детства, а трудолюбивый и способный преподаватель Шау основательно ознакомил его с историей английской литературы, полный курс которой он прошел с ним в предшедшем году. Но занятия французскою и немецкою словесностью Наследник должен был продолжать и в наступившем 1861 году под руководством профессоров француза Флэна (Flint), заменившего старика Куриара, и немца Кирхнера. Наконец, военные науки были распределены между профессором Артиллерийской академии Платовым, начальником Инженерного училища Тидебелем и профессором Николаевской академии Генерального штаба Драгомировым, преподававшими первый — артиллерию, второй — под главным руководством героя Севастопольской обороны генерал-адъютанта Тотлебена — фортификацию и третий — тактику*.

Число лекций в продолжение дня не превышало трех. Остальные часы посвящались повторению пройденного на лекциях, чтению и упражнениям в фехтовании.

Профессор Стасюлевич оставил следующий рассказ о своих занятиях с Цесаревичем Николаем Александровичем, которые он начал тотчас по удалении Гримма от преподавания всеобщей истории, а именно в конце октября 1860 года, и о первом впечатлении, произведенном на него его царственным учеником:

«Я продолжал курс, остановившийся до меня на Крестовых походах; собственно, покойный Государь Наследник в то время уже окончил Крестовые походы, но он желал еще раз пройти эту замечательную эпоху. Помню, при самом начале я сказал как-то: „Это, вероятно, Вам уже известно“; и он мне ответил со свойственной ему скромностью: „Да, я слышал об этом; но я прошу Вас всегда предполагать во мне как можно меньше знаний: чрез это я больше выиграю“. Наши занятия вначале состояли в том, что я читал лекции и

- 269 -

оставлял после лекции самый краткий обзор, который служил мне вместе ее программою. После одной такой лекции или нескольких сряду, если одна лекция не вполне исчерпывала предмет, Великий Князь на обзоре, составленном с этой целью, дополнял по памяти, что было выражено слишком кратко или одним намеком, и при этом сам иногда старался уяснить себе вопросы, которые вызывались событиями прошедшего времени».

Приведя две выдержки из письменных суждений Наследника о характере различных эпох и личностей, выражавших, по словам профессора, его уже вполне созревший взгляд на историческую судьбу людей, М. М. Стасюлевич продолжает: «Покойный Великий Князь превосходно знал отечественную историю и его любимою привычкою было делать при всяком случае сравнение нашего прошедшего с судьбою других народов. Он хорошо понимал, что значение отечественной истории недостаточно для великой нации. „Действительно, — выразился он однажды в конце нашего разговора об отношении всеобщей истории к отечественной, — народу, который имеет значение в судьбе человечества, необходимо знать историю этого человечества, чтобы занять посреди его приличное себе место“. Чтение памятников старины было страстью Великого Князя, и я теперь еще живо припоминаю, как он наслаждался чтением мемуаров Сюлли, друга Генриха IV, какое он получил уважение к этому твердому, суровому, правдивому и верному советнику одного из самых популярных королей не только Франции, но и всего образованного мира, куда только проник французский язык»*.

В таком просветленном основательною подготовкою положении вступал Цесаревич Николай Александрович в период своего академического образования. В то же время с назначением нового воспитателя произошел перелом в воспитании двух младших его братьев.

Назначенный воспитателем Великих Князей Александра и Владимира Александровичей, а также заведующим Конторою Августейших детей свиты Его Величества генерал-майор граф Б. А. Перовский** принадлежал к даровитой русской семье, оставившей

- 270 -

глубокий след в государственной и духовной жизни России. Два старших брата, с которыми вместе он возведен в графское достоинство, были: граф Лев Алексеевич — министром внутренних дел, а впоследствии уделов при Императоре Николае I, и Василий Алексеевич — оренбургским генерал-губернатором, положившим основание русскому владычеству в Средней Азии; третий брат — Алексей Алексеевич просвященный попечитель Харьковского учебного округа, известный и в литературе под именем Погорельского. Из двух сестер Ольга Алексеевна Жемчужникова была матерью двух даровитых писателей, а графиня Анна Алексеевна Толстая — мать поэта, графа Алексея Константиновича*.

Граф Борис Алексеевич Перовский родился в 1815 году. Получив в семье солидное домашнее образование в духе коренных русских начал, он вступил в службу юнкером в Кавалергардский полк и скоро после производства в офицеры был откомандирован на Кавказ, где принимал участие в целом ряде экспедиций против горцев, за которые получил немало боевых отличий. Женившись на девице Булгаковой, он перешел в гражданскую службу и, числясь при Почтовом департаменте, несколько лет провел в своих малороссийских поместьях, но в год Венгерского похода снова определился в гвардию и был назначен адъютантом к Великому Князю Михаилу Павловичу, а после его кончины — флигель-адъютантом. В этом зв