Два прощания (Афонин)

Два прощания
автор Ефим Лаврентьевич Афонин
Опубл.: 1924. Источник: az.lib.ru • (Светлой памяти Е. Л. Афонина)

    РЖАНОЙ ВЕНОКПравить

    СБОРНИК ПАМЯТИ Е. Л. АФОНИНА
    «НОВАЯ МОСКВА»
    И «СОЮЗ КРЕСТЬЯНСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ»

    1924Править

    ДВА ПРОЩАНИЯ.
    РАССКАЗ.
    (СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ Е. Л. АФОНИНА)
    Править

    I.Править

    Оттого, что на улице весело и в комнатке весело. Целый сноп лучей бросило солнце в окошко. Косо протянулись они на пол и крутятся. И Пыль золотая, легкая, воздушная, танцует, к горячему весеннему солнцу нитками тонкими тянется…

    Отворили форточку.

    Батюшки! — так и оглушило… Шум… гам… музыка… Ворвалось все это — не удержишь… Точно сквозь сломанную запруду вода хлынула.

    Басят автомобили… Звенят ребячьи голоса, будто кто за струны дергает… Воробьи взбеленились, хорохорятся, чувилькают — в ушах звенит… Каждый из них с комочек навозный, а задору у петуха меньше.

    А петух — тоже! — военкомдаром смотрит. Сурьезный, строгий, грудь дугою, голова выше всех кур на четверть… Головней убор на бекрень немножко… С бакенбардами… На ногах — шпоры…

    Красота!

    Пройдется он, эдак, фертом, пробурчит недовольно под нос: ко-ко-ко, да кккак гаркнет во всю командирскую горластую глотку:

    — Здорово, ребята!..

    Воробьи, пухом, кверху, — точно сдунул их кто, — и все по сучьям, пс сучьям…

    Умора!..

    Митрофанов смотрит в окошко, улыбается, широко, добродушно, во всю свою круглую физию…

    Обернулся, кричит:

    — Максимовна!..

    Максимовна из кухни выглянула. Мокрые руки об фартук вытирает:

    — Ну, што?..

    — Поди-ка, поди…

    — Чево там еще… Некогда, лапша убежит…

    — Ладно, пусть бежит… Смотри-ка…

    — Ну?..

    Смотрит Максимовна. Митрофанов ей руку на плечо положил. Воробьи опять: прыг, прыг, — снова в навозе гужуются, кричат, ругаются, как. ежи топорщатся. А петух — колесом эдак, колесом да кккак гаркнет:

    — Безззобразие!..

    Воробьи врассыпную, кто куда…

    Потеха!..

    Максимовна улыбнулась в лицо Митрофанова, в плечо толкнула:

    — Я думала, за делом…

    Засеменила ногами, на стул села, посмотрела, с какой-то тихой грустью на мужа, головой покачала:

    — Чудной ты, Егор… На фронт едешь… Вернешься ли? — а тебе хоть бы что… Ишь, ведь, — воробушки, да петушки милы стали… Блаженный…

    — Эх ты, Максимовна!.. Не знаешь ты ничево… Ведь ото сама природа в душу просится… Размягчает она ее, душу-то… заставляет любить жизнь, людей, тварь всякую…

    Подошел к Максимовне, обнял за голову, в уголок губ поцеловал.

    Максимовна голову вывернула:

    — Да, ну, тебя… Шутец…

    А сама чувствует, как сердце смеется.

    До слез-ли тут!..

    — Батюшки!.. Про лапшу-то и забыла совсем…

    Всплеснула руками, ударила по фартуку, суетливо в кухню побежала…

    Маленькая Мушка прибежала с улицы. Разрумянилась. Глазенки круглые еще больше стали… В руках вербочка с белыми сережками… Кричит — счастливую улыбку с лица срывает:

    — Папа!.. папа!.. Солнышко!.. Тепло как!..

    А сама бежит, рученки, как крылышки, цыпленок, топорщит. С разбега на отца, обнимает…

    Села к нему на колени, в петличку вербочку воткнула:

    — Это тебе, папочка, от меня…

    Улыбнулась и добавила:

    — Подарок…

    — Ну, ладно… Беречь буду…

    На столе чай.

    Собралися все: Леня, Паша, Грцша, Маня и Аня-Лягушка.

    Все за стол сели. Только Лягушка не угомонится никак, все еще какой-то танец продолжает, еще на улице начала его. Руки в боки, глаза в потолоки, грациозно изгибается — то вправо, то влево. Припевает:

    — Раз, два, три… Раз, два, три…

    Притопывает. А потом ножкой, ножкой, то правой, то левой в сторону выкидывает. И головкой тоже — то направо, то налево наклоняет…

    Балерина…

    А Павел, братишка, баском да с иронией:

    — Гельцер!..

    А она ему язык — не умно, дескать…

    Леня вопросительно смотрит на Павла, а Павел на Леню. Оба губами шевелят, шепчут что-то… А Гришуха то одному, то другому в бок кулаком толкает…

    Заговор какой-то!..

    Смотрит Митрофанов, виду не показывает, а чувствует.

    Встал Леня — шастъ к себе в комнату. Павел — тоже. За ним Гриша и Маня туда же…

    Загудели там, забубнили…

    Вдруг дверь растворилась торжественно…

    Депутация!..

    Впереди Леня, а за ним все остальные, но старшинству, один за одним.

    У Лени в руках маленький, маленький сверточек.

    — Вот тебе, папа, от нас… подарок…

    Развернул Митрофанов — футлярчик, в футлярчике красноармейская звезда на шапку, а под звездой крохотная бумажка. На ней написано:

    — В добрый час…

    Обнял всех, расцеловал всех. Хватил об пол шапкою:

    — Эх, чорт тоби батьку знае… Теперь и умереть не страшно… Не последний я в роду Митрофанинском… Убьют — начхать, — вон они, молодцы-то…

    А «молодцы» — один к одному, на подбор точно, — от слов от отцовских смути лися, точно девицы красные вспыхнули, скромно улыбнулися….

    Павел всех отчаяннее. Встал, задрал голову, пальцем в грудь потыкал, шпорами звякнул, пробасил важно:

    — Конешно… Не дадим в обиду… Социалистическую!..

    Гриша, самый младший, кулаком стукнул, два словца сказал только:

    — Ну, да…

    А Леня, старший, самый сурьезный, сказал утвердительно:

    — Не бойся, отец… Не посрамим веру большевистскую. Поддержим…

    Засмеялся Митрофанов, за ус нервной рукой задергал, обернулся к Максимовне:

    — А?!… каковы хлопцы-то?!. Ну, коли так, пора мне…

    Встал в позу. И все встали. Рукой махнул, тенорком запел, молодым, сильным, звучным:

    «Вставай, проклятьем заклейменный

    Весь мир голодных и рабов»…

    Это — большевистский напутственный молебен.

    «Мы свой, мы новый мир построим,

    Кто был ничем, тот станет всем»…

    Поют…

    От слов, от торжественных, волоса шевелятся… Слезы навертываются. А внутри сила рождается новая, могучая, неизведанная. Грудь эта сила распирает, окрыляет дух, проясняет сознание…

    Это будет последний и решительный бой,

    С интернационалом…

    Казалось — чорта сломим, весь мир завоюем…

    Каждый из них пел и богатырем чувствовал. Даже маленькая Мушка пела, на цыпочки топорщилась и с серьезным личиком ручонкой махала. И она, должно быть, богатырем себя воображала…

    Кончили…

    Одел Митрофанов поддёвку. Шапку серую, смушковую набекрень задрал--стал похож на батьку, на запорожца, точно с Репинской картины сбежал…

    И все оделись, провожать пошли. Спокойно… просто… без слез слюнявых…

    II.

    В соседней квартире тоже проводы, тоже прощание…

    Также солнце пролилось в оконце, также в его косых лучах золотистая пыль купается. Только форточка законопачена. Шум весны о стекла бьется, плещется и… назад бежит…

    Ничего не замечает и не слышит Митрий Задорнов. Сиди г хмурится.

    — Сволочи…

    И кулаком по столу — хромых!..

    Звенят стаканы, пугливо дзинькают рюмки, дух самогонный по комнатке разносится.

    Как же?.. При царе шесть раз призывался — отбояривался. А тут, на-поди: призвали. Но успел опомниться на фронт…

    Пожалуйте!..

    Зубами скрипит… Зверь зверем…

    Опять громых…

    По столу громыхает, а, матери кажется, что он по сердцу ее кулаком-то бьет… Сжимается сердце в комочек, как курица, которой по горлу ножом полыхнули, колотится, трепещется… Лоб у старухи морщится… В глазах — испуг…

    Братишки, сестренки, как тараканы по щелям, кто куда…

    Жутко…

    А за окном расплавленное солнце льется…

    За окном весна ликует…

    III.Править

    Через час Митрий, пошатываясь, стоял перед пьяным, разбуженным отцом и запуганной матерью.

    Глаза у Митрия без понятая, мутные. Белки ворочаются, сверкают, а на белках кровавые жилки.

    Страшные глаза, сумасшедшие, обалделые.

    Робко, молчаливо, излодлобъя, смотрят на них ребятишки, пугливо жмутся друг к другу…

    В руках у отца образ «Победоносца» Егория, у матери Казанская.

    Бултыхается Митрий, то отцу в ноги, то матери.

    Встанет — голова кружится, того гляди «с катушек долой».

    Благословили…

    IV.Править

    Идет Митрий по двору. Поет хриплым, скрипучим голосом:

    Последний нонешний денечек

    Гуляю с вами я, друзья…

    А сам, — нет, нет, — да за грудь рукою. Что-то там твердое в грудь вдавливается: — И больно, и неловко как-то…

    А там, на груди, материнское благословение, «ограда в опасности», маленькая иконка матери божией, «Споручницы грешных».

    Поерзает Митрий рукою по груди, выругается и снова:

    А завтра, завтра чем светочек

    Заплачет вся моя семья…

    V.Править

    Через год Митрофанов вернулся, бодрый, счастливый — Колчака изничтожили…

    — А Митрий?..

    Убили его.

    Ив. Юрцев.