Голубиная кровь (Афонин)

Голубиная кровь
автор Ефим Лаврентьевич Афонин
Опубл.: 1924. Источник: az.lib.ru • (Сыну деревни Е. Л. Афонину посвящаю)

    РЖАНОЙ ВЕНОКПравить

    СБОРНИК ПАМЯТИ Е. Л. АФОНИНА
    «НОВАЯ МОСКВА»
    И «СОЮЗ КРЕСТЬЯНСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ»

    1924Править

    ГОЛУБИНАЯ КРОВЬ.Править

    (Сыну деревни Е. Л. АФОНИНУ посвящаю)

    Невест в деревне много, а по душе — ни одной.

    Смеются девки Серпову:

    — Что же не женишься-то? Мохом обрастешь, ни одна не пойдет.

    А он в ответ:

    — Оженюсь, еще невеста в люльке…

    Но сам думал:

    — Надо свое гнездо вить… надоело с чужими вожжаться.

    И все высматривал на стороне, все искал по нраву.

    Прослышал, в деревне Малиновый Звон, — хорошая имеется.

    Правда, есть за ней недостаток: фабричная, но девушка любо глядеть: смирная, крестьянскую работу знает и в люди пойдет — не пропадет. А красавица — поискать.

    Послал Серпов сваху, а чтобы ближе к делу, дал ей свой портрет. Пусть видят каков.

    — Почему долго не женился-то? — спросили про жениха.

    — Известно: военное дело, в Красной армии был, отвечала сваха.

    Не сказала, что он в дезертирах состоял, а допрежь этого, в той армии, откупился, — отец-то у него был кулак.

    Не выкинешь Серпова из десятка: высок, статен, красив лицом. Понравился по карточке, просили приехать самого.

    Цветет белым цветом инея зимний лес. Заплыла земля глубокими волнами снега. Едет Серпов смотреть невесту. Шумно сопит ноздрями сытый вороной. В санях трое — он, невестка и сваха.

    Чувствует Серпов — дело сладится. Весело на душе, самодовольно лицо. Едет и вспоминает прошлое. Ушло оно… довольно… пожили. Сколько их было! Вспомнил Варюньку. Когда уходил к призыву будто про нее пел: «еще заплачет дорогая, с которой три я года жил». В армии, — служил-то только год, — с другой схлестнулся — с Паней; всех красивее была; глазки узенькие-узенькие, щечки красными бугорками, носик маленький — и эту бросил. Старуху отхватил, лет пятидесяти. Вот бабец! Деньжатами снабжала и насчет жратва было хорошо. Если подсчитать, всего-то до десяти было. Теперь все кончилось, но новому надо. Только одно страшит: невеста-то фабричная… как бы не налететь; попадет, которая мужика знала.

    Жениха ждали: видно, — изба убрана по особенному, как на светлый день. На полу половики, на столе скатерть, все вымыто… Невесту тоже вывели в праздничном. Как взглянула она на него, — ожгла. Решил, не уеду без нее.

    И невесте жених пришелся но душе.

    Заскрипела старая ведьма-сваха:

    — Молодые-то пусть погуляют, а, мы, старые, поговорим.

    Такой обычай был в Малиновом Звоне, жениху с невестой по деревне ходить, чтобы друг к другу приглядывались, а жених, кроме того смотрел, какие наряды на невесте.

    — Вы давно в деревне? — спросила невеста.

    — Скоро два. А вы?

    — Второй. Думаете завсегда жить в деревне, или впоследствии в город уехать?

    — Нет… в деревне надо устраиваться. Здесь вольготнее. Мужику, ежели земля имеется, лучше на земле сидеть.

    — А вам где больше нравится?

    — Везде привычные, хошь в городе, хоть в деревне. А вы что жениться-то вздумали?

    Груша, в упор посмотрела на Серпова.

    Тот немного замешался.

    — Как зачем?

    И больше ничего не мог ответить, замялся.

    Груша прервала молчание.

    — Я потому спросила, усмехнувшись сказала она, что в деревне иногда очень даже странно смотрят на женитьбу и на женщину, и опять замолчала.

    Серпов полез в затылок и подумал:

    — Штука… с ей слов не найдешь.

    Груша продолжала:

    — Як тому говорю: иногда крестьянину для работы лошадь нужна, а он возьмет вместо этого да и женится, жена, мол, в хозяйстве выгоднее лошади.

    И опять усмехнулась.

    Как ни ловок был Серпов, а тут стал втупик.. Подумал про себя: «здорово загинает».

    — Наверное, с дороги вы озябли, пойдемте попьем чайку, предложила Груша.

    В избе шел торг.

    Мать невесты говорила:

    — Дорогонько миллиард-то. Ведь мы выдаем не голую, все есть: шесть верхних одежек, одна на меху, ножная машина, бруслет золотой, белья не перечесть.

    А сваха ей:

    — Нет уж… вы нам миллиардик.

    Груша сняла бархатную шубу и надела суконную. Опять пошли гулять по деревне.

    Серпов принадлежал к таким людям, которые крепки задним умом. Теперь он собрался с мыслями и начал первый ораторствовать:

    — Вы, Аграфена Петровна, не сумлевайтесь насчет лошади. Мы женимся от любви, а не то что… Мы вас будем жалеть, лелеять…

    — Похвально с вашей стороны, Григорий Иванович, — на женщину надо смотреть, не так, как у нас в деревне смотрят. У нас мужик скотину боится ударить: подохнет, мол, убыток будет, а жену бьет — ничего: подохнет — другую взять можно.

    Серпов решил во всем соглашаться.

    — Верно, Аграфена Петровна, — Но у нас этого не будет; мы не такие…

    — Да ведь оно, как сказать, Григорий Иванович, теперь и времена не те: недаром у нас Советская власть… чуть что и в исполком можно…

    — Верно, Аграфена Петровна, теперь времена правильные, бабе облегчение есть…

    Вернулись домой.

    Сваха, и невестка позвали Серпова в сени.

    — Ну, как по нраву?

    — Хороша.

    — Только мало денег дают. Все прочее есть — одежа, белье, машина, а деньжонок мало, — печалилась сваха, — как будто деньги шли в ее карман. Мало. Тебе, по твоей семье, по твоему дому — два можно взять, а они одного жалеют. Говорят, больше пятисот — ни-ни. Как скажешь?

    Жених приказал сбавить.


    Весело справили свадьбу, хорошо гульнули. Если качество измерять самогоном, свадьба была лучшая во всей округе. Целую телку съели. Три «тальянки» работало и гитара.

    Крепко на радостях выпил Серпов.

    Когда новобрачных привели спать в новую горницу, в глазах у него было три жены, три кровати, а горница плавно колыхалась, будто тихо плыла по морю. В ушах стоял стон от песен и гармошек. «А кто у нас холост, а кто неженатый, ой люли-люли, а кто не женатый? Григорий-то холост, Иваныч не женатый»… А двухрядки — Тынна, тынна… И он не давал себе отчета, идет ли в пятиоконной избе попрежнему гульба или в ушах обманчивые отголоски пьяного торжества.

    …Пришел он в себя не скоро, почти к утру. В горнице с завешенными окнами было темно. Остаток самогонного угара еще бился в голове последним биением.

    Серпов встал, зажег огарок и грубо обратился к жене:

    — Кажи!

    Не дожидаясь ответа, он раскрыл брачные покрывала, прогретые горячими телами и, продирая глаза, стал шарить огнем по белому полотну.

    — Твоя? вдруг задал вопрос.

    — Моя. А то чья же?

    — Смотри?.. У нас голубиная в моде, и как бы в бессилии, вызванном тяжелым трудом, лег в кровать, ткнувшись лицом в подушку. Потом опять поднял голову.

    Груша загорелась от стыда и обиды допроса. Чужим и ненавистным стал для нее человек, с которым она за эти дни, как будто сроднилась.

    Поднял голову Серпов и, крякнув, произнес недовольно:

    — Жаль.

    Вторично встал, напился воды и снова бросил:

    — Жаль.

    — О чем жалеешь? едва сдерживая себя, спросила Груша.

    — Жаль, что выпил. Надо бы воздержаться. Сумление берет, — понимаешь? Может, это не твоя? Голубиная? Леший меня догадал натаскаться до бесчувствия. Ну, скажи, твоя? А? Твоя это?

    — Спи спокойно, ответила Груша, — я тебе после дам ответ; теперь не время.

    Серпов, не говоря ни слова, заскрипел зубами и снова уткнулся измятым лицом в рыхлую постель. Спал долго, а когда проснулся, угрюмо встретил глядящий в окна день.

    Когда молодые вошли в избу, гости, еще хмельные от вчерашней выпивки, бросились в горницу, сняли с кровати алую простыню и заплясали с нею по обычаю края.

    Этим и кончилась свадьба. Гости разъехались. Серпов хмурился, сопел, избегал встречаться с женой глазами и все допытывался:

    — Чья?

    — Ты все еще не забыл?

    — Забудешь тут… когда не знаешь, честная ты или нет? Пьяного обмануть легко.

    На другой день после одного из допросов, Груша ушла в горницу и вернулась оттуда одетая в дорогу.

    — До свидания.

    Серпов так и разлупоглазился.

    — Груша, что же это?

    — В исполкоме встретимся.

    — Постой, да ведь ты срамишь меня на всю Рябиновку. Слыханное ли дело: на другой день развод. Срам.

    — Тебе первым делом — срам, первым делом, что люди скажут. А мне — наплевать. Теперь не таковские времена.

    — Не пущу… А сам подумал: — силу покажу, если слов не послушает: задержу.

    — Как так?

    — Не смей! Срамишь!

    Серпов принял свирепый вид.

    — Не ударить ли хошь? Смотри. Не быть по твоему. Не я тебе нужна, о своей чести думаешь. По-прежнему времени задержал бы, да и мучил бы всю жизнь, выпытывал бы, выколачивал, вогнал бы в гроб. Простись с этим делом. Довольно. У самого-то небось десять было, никто тебя не пытает.

    — А тебе-то самой не стыдно?

    — Было стыдно, да прошло. Я по-твоему не человек? Тебе людей стыдно, нечему же меня не постыдился? Ишь ты… в Рябиновке, говорит, этого не было, ну, что же, и у нас в Малиновом не было. А теперь будет. Для других сделаю, первая начну. Пусть которой невмоготу, тоже уходит.

    Взмолился Серпов.

    — Грушенька, милая, да ведь я так… Это я так… Дурь в голову вошла. Брось… будем жить по-хорошему, уж очень ты мне полюбилась.

    — А ты мне противен. Пусти.

    Решительный тон охладил его и он опять зарычал:

    — Не пущу!

    — Ан, пустишь. Я слово такое знаю.

    — Ан, нет! Говорю — нет, и произнес фразу, которую слышал однажды в красноармейском театре:

    — Через мой труп перешагнешь.

    Груша бросилась к двери. Серпов поймал ее за рукав и грубо толкнул.

    — Подчиняйся власти, закричал он раздраженно.

    — В сурьез говорю: пусти! — разгневанно требовала она.

    А он загораживал дорогу.

    Тогда Груша заявила ему:

    — Я тебе вот что скажу, кровь-то не моя, а голубиная.

    — Как?! Серпов опять выкатил глаза. Голубиная? и глупо расставив руки, растерянно отошел к печке.

    Груша тем временем вышла из избы.

    Н. Морозов-Столешников.