В родной деревне (Любич-Кошуров)

В родной деревне
автор Иоасаф Арианович Любич-Кошуров
Опубл.: 1910. Источник: az.lib.ru • (Детские годы Ивана Захаровича Сурикова).

    Иоасаф Любич-Кошуров.Править

    В родной деревнеПравить

    (Детские годы Ивана Захаровича Сурикова)Править

    Ljubichkoshurow i a text 1910 v rodnoy derevne text 1910 v rodnoy derevne-1.jpg

    I.Править

    Вместо предисловия.Править

    Это очень грустная повесть.

    Он немногого хотел: только жить в деревне и не голодать…

    Но у него давно уж потухла всякая надежда… Когда человека долгое время томит жажда, — в ушах сначала начинает шуметь, и потом этот шум становится похожими на то, как журчит ручей в узком русле между камешками… Звонкая вода в ручье, играет в ней солнце… Ясно видны на дне камешки, — красные, голубые, розовые…

    У берега колыхаются на воде широкие, зеленые листья… Блестят на листьях водяные капли…

    Так у человека, мучимого жаждой, начинается забытье. Прежде чем померкнет сознание, — в душе загорается сон, яркий, как радуга после веселого летнего дождя, когда с мокрых зеленых веток падают обрывающиеся и колеблемые ветром слезки сверкающих, последних дождевых капель.

    И его тоже мучила жажда… Душа тосковала по лесам, лугам и полям…

    Весной, высоко над городом, летали журавли на далекие, тихие заводи, и тогда ему хотелось плакать… Он закрывал глаза рукою, чтобы еще ярче стали вызванные одним этим далеким журавлиным криком видения. Вон он, широкий плес… Прямо в воду опускается красное, большое, без лучей, солнце. До самого горизонта разлилась Волга. Больно смотреть на солнце, — такое оно яркое даже и сквозь туман…

    И как тихо… ни звука!..

    А погляди в воду: там — все небо. Красные облака плывут в бездонной, прозрачной, как стекло, глубине.

    — Эй, ты, заснул что ли?

    Все померкло.

    В открытую дверь видна грязная улица. Керосиновые фонари тускло отражаются в лужах…

    Перед ним стоит баба, в подоткнутой юбке, с ведром в руке…

    — Есть угли?

    Он — мелкий торговец старым железом и углем, и, конечно, бабе нет никакого дела до того, что Бог дал ему душу поэта и зажег в нем огонь, чтобы светил он и этой бабе, и тем, кто прислал ее за углем, и всем другим людям…

    Чтобы существовать как-нибудь, Суриков поселился в этой лавчонки, скупал за бесценок разный железный хлам и за бесценок же его продавал.

    Бедняки шли к бедняку и предлагали:

    — Вот старый колун… Что дашь?

    — Вот ведро. Оно хоть и с пробитым дном, а почини — и продашь. Что дашь?

    Он назначал цену, принимал вещь и потом долго поджидал покупателя на приобретенные предметы…

    Так шла его жизнь.

    А там, далеко, в родной деревне загорались и потухали вечерние и утренние зори, в лугах расцветали цветы, под застрехой переговаривались ласточки…

    Но оттуда давно-давно, сначала его отца, а потом и его самого, еще маленьким ребенком, выгнала нужда…

    И там она его и сейчас поджидала. И там она его заклевала бы, если бы он вернулся.

    Там она его ждет, — в старой отцовской избенке, с провалившейся крышей, с рассыпавшейся трубой. И нельзя туда вернуться…

    А ведь ему немного нужно! Совсем немного… Еще мальчиком, когда впервые он увидел город, он думал: почему Бог не сделал его ласточкой или воробьем?

    Под застреху бы ему… Там он забился бы в гнездо и сидел. И смотрел бы, как солнце всходит, как туман поднимается и на реке просыпаются гуси. Разве много ему нужно?

    Но и того немногого, чего он хотел, у него никогда не было… И никогда не будет.

    Бог зажег в нем одну из своих звездочек — дар поэта… Если бы люди внимательнее присматривались бы к бедным и обездоленным вообще, они не дали бы ему погаснуть раньше времени.

    Но людям совсем не то было нужно: им нужны были угли, и чтобы он торговал старым железом… И чтобы на него можно было прикрикнуть, если он замешкается, отпуская товар, и назвать его:

    — Эй, Иван!

    А указывая на его вывеску, где было написано: «Торговля старым железом И. Сурикова», — сказать, посмеиваясь:

    — Тоже, торговец…

    Все это было… И покрикивали на него, и богатые купцы в длиннополых кафтанах, которым было известно, что он сочиняет стихи, говорили в трактире за чаем, вытирая потные лица ситцевыми платками:

    — У нас, брат, этим не проживешь… Пиши — не пиши, а дело делай…

    А ему только одного хотелось:

    — Туда бы, под застреху.

    Холодно, не уютно, «зябко» от людского непонимания было ему в Москве. И сидел он, нахохлившись, в своей полутемной лавчонке и тосковал…

    Навсегда, на всю жизнь поселилась в нем эта тоска и мерцала в его глазах беспомощно и робко.

    И когда в лавку заходили к нему пиятели и спрашивали:

    — Ну, что, Иван Захарыч, как дело?

    Он ежился, как от холода, запахивая свой поношенный сюртук на узкой груди, и говорил давно уже потерявшим всю звонкость голосом:

    — И не говорите! Улетел бы отсюда, куда глаза глядят…

    И, попросив позволения показать новое свое стихотворение, начинал читать по бумажке все о том же: о ясных зорях, о соловьиных ночах, о весне-красавице…

    Но давно у него уж потух голос… Грустно было его слушать, и самому хотелось плакать… Приятели знали, что Иван Захарыч не выживет долго: у него была чахотка…

    *  *  *

    Ивана Захаровича Сурикова хорошо знали в московских редакциях. Знали, что сначала он служил в «молодцах» у одного зеленщика; что родом он из деревни — крестьянин Ярославской губернии; что только благодаря случайному знакомству с добрыми людьми — так и не остался он до конца дней своих служить «молодцом» в зеленном погребе.

    И многим приходило на ум, — сколько, вероятно, еще сил зачахло и заглохло по другим деревушкам и в Ярославской, и в Тульской, и в Рязанской, и в других губерниях…

    Теперь мы еще сделали кое-какие шаги вперед, а во времена детства Сурикова Россия почти поголовно была безграмотна…

    Если отец выучил Сурикова читать и писать, так для того только, чтобы в будущем иметь возможность пристроить его куда-нибудь в молодцы…

    А состоять в молодцах уже и в те времена неграмотному человеку стало не совсем ладно.

    Но у Сурикова не даром теплилась искра Божия. В Москве он пристрастился к чтению, покупал всякие, какие попадались, книги на свое «молодцовское жалованье».

    А затем и сам стал писать.

    Тут случай и свел его с редакцией, юмористического журнала «Развлеченье» и с поэтом Плещеевым. Мало-помалу стал Суриков, — как тогда говорили, — выравниваться, и выписываться, — его стих приобрел гладкость и звучность…

    Еще одним народным поэтом стало больше…

    Но это было жестоко…

    Всего себя отдавал Суриков родине. Только ею и жил, только ею и дышал…

    Но родина не хотела знать его.

    На деньги, заработанные пером, Суриков имел лишь возможность открыть маленькую лавчонку.

    Как в насмешку, над убогим жилищем поэта красовалась вывеска:

    «Торговля старым железом».

    Эта грязная, полутемная лавчонка едва-едва его кормила…

    Ему бы нужно на простор, на лоно природы, в родную деревню. Но в деревни уж совсем не на что было жить…

    И приходилось понемногу, потихоньку умирать в Москве… У него развилась чахотка которая и свела его в могилу в 1880 г.

    Нас главным образом интересует детство Сурикова… Только раз в жизни ему улыбнулось счастье и померкло… Это счастье — его детство. Но оно померкло скоро, и на память о нем Суриков оставил нам лишь несколько своих стихотворений, лучших из всего им написанного… Ниже мы помещаем эти стихотворения, рисующие счастливую пору в жизни поэта.

    Эти стихи, написанные в полутемной лавчонке, — не просто стихи, они — грезы о далеком, утерянном и невозвратимом прошлом.

    И. Любич-Кошуров.

    II.
    Иван Захарович Суриков о своем детстве.
    Править

    Детство.

    Вот моя деревня,

    Вот мой дом родной;

    Вот качусь я в санках

    По горе крутой;

    Вот свернулись санки,

    И я на бок — хлоп!

    Кубарем качуся

    Под гору, в сугроб.

    И друзья — мальчишки,

    Стоя надо мной,

    Весело хохочут

    Над моей бедой.

    Все лицо и руки

    Залепил мне снег…

    Мне в сугробе — горе,

    А ребятам--.смех!

    Но, меж тем, уж село

    Солнышко давно;

    Поднялася вьюга, —

    На небе темно.

    Весь ты перезябнешь, —

    Руки не согнешь,

    И домой тихонько,

    Нехотя бредешь.

    Ветхую шубенку

    Скинешь с плеч долой;

    Заберешься на печь

    К бабушке седой.

    И сидишь, ни слова…

    Тихо все кругом;

    Только слышишь, — воет

    Вьюга за окном.

    В уголке, согнувшись,

    Лапти дед плетет;

    Матушка за прялкой,

    Молча, лен прядет.

    Избу освещает

    Огонек светца;

    Зимний вечер длится, —

    Длится без конца…

    И начну у бабки

    Сказки я просить;

    И начнет мне бабка

    Сказку говорить:

    Как Иван-царевич

    Птицу-жар поймал;

    Как ему невесту

    Серый волк достал.

    Слушаю я сказку, —

    Сердце так и мрет;

    А в трубе сердито

    Ветер злой поет.

    Я прижмусь к старушке…

    Тихо речь журчит, —

    И глаза мне крепко

    Сладкий сон смежит.

    И во сне мне снятся

    Чудные края.

    И Иван-царевич —

    Это будто я.

    Вот передо мною

    Чудный сад цветет;

    В том саду большое

    Дерево растет.

    Золотая клетка

    На сучке висит;

    В этой клетке птица,

    Точно жар, горит;

    Прыгает в той клетке,

    Весело поет;

    Ярким чудным светом

    Сад весь обдает.

    Вот я к ней подкрался

    И за клетку — хвать!

    И хотел из сада

    С птицею бежать.

    Но не тут-то было!

    Поднялся шум, звон;

    Набежала стража

    В сад со всех сторон.

    Руки мне скрутили

    И ведут меня…

    И, дрожа от страха,

    Просыпаюсь я.

    Уж в избу, в окошко,

    Солнышко глядит;

    Пред иконой бабка

    Молится, стоит.

    Весело текли вы,

    Детские года!

    Вас не омрачили

    Горе и беда.

    Весна.

    Над землею воздух дышит

    День от дня теплее,

    Стали утром зорьки ярче,

    На, небе — светлее.

    Всходит солнце над землею

    С каждым днем все выше,

    И весь день, кружась, воркуют

    Голуби на крыше.

    Вот и верба нарядилась

    В белые сережки,

    И у хат играют дети, —

    Веселятся, крошки!

    Рады солнечному свету,

    Рады дети воле,

    И теперь их в душной хате

    Не удержишь боле.

    Вот и лед на речке треснул,

    Речка зашумела

    И с себя зимы оковы

    Сбрасывает смело;

    Берега крутые роет,

    Разлилась широко…

    Плеск и шум воды бурливой

    Слышен издалека.

    В небо тучка набежала,

    Мелкий дождик сеет…

    В поле травка показалась,

    Поле зеленеет

    На брединнике, на ивах

    Развернулись почки,

    И глядят, как золотые,

    Светлые листочки.

    Вот и лес оделся; песни

    Птичек зазвенели;

    Над травой цветов головки

    Ярко запестрели.

    Хороша весна — царица,

    В плащ цветной одета!

    Много в воздухе разлито

    И тепла и света…

    * * *

    Занялася заря —

    Скоро солнце взойдет.

    Слышишь… чу!.. соловей

    Щелкнул где-то, поет.

    И все ярче, светлей

    Переливы зари;

    Словно пар над рекой

    Поднялся, — посмотри.

    От цветов, на полях,

    Льется запах кругом,

    И сияет роса

    На траве серебром.

    Над рекой, наклонясь,

    Что-то шепчет камыш;

    А кругом, на полях,

    Непробудная тишь.

    Как отрадно, легко,

    Широко дышит грудь!

    Ну, молись же скорей!

    Ну, молись, да и в путь!

    Горе.

    Получил письмо от внука

    Дедушка Федот;

    Внук на фабрике прядильной

    В Питере живет.

    Что в письме том пишет внучек,

    Нужно деду знать, —

    Да письма-то не умет

    Сам он прочитать.

    И выходит на крылечко

    Дедушка Федот, —

    Сел с письмом и грамотея

    С нетерпеньем ждет.

    Время к вечеру подходит,

    Скот идет с полей;

    Вот пред дедом показался

    Жданный грамотей:

    Мальчик в беленькой рубашке

    По селу идет.

    Дед кричит ему: — «Ванюша!

    На, прочти-ка, вот!

    Что тут пишет милый внучек, —

    Нужно мне узнать». —

    Мальчик взял письмо и бойко

    Принялся читать.

    Дед нагнулся к грамотею,

    Слушает его.

    Пишет внук: «чтобы не ждали

    Денег от него.

    Знает он, что деньги нужны,

    Что оброк стоит;

    Где же взять их? Он — в больнице,

    В Питере лежит.

    И едва ли скоро выйдет:

    Боль-то не легка, —

    У него по самый локоть

    Отнята рука.

    Раздавило на работе

    Руку шестерней;

    И теперь семье помощник

    Будет он плохой.

    Хоть и выйдет из больницы,

    Так опять беда:

    Искалеченный, безрукий, —

    Годен он куда?..»

    Много в том письме для деда

    Горя и забот!

    И заплакал горько, горько

    Дедушка Федот.

    И глядит тоскливо мальчик, —

    Тяжело ему;

    Горе старого понятно

    И его уму.

    Он поник головкой русой,

    Опустил глаза, —

    И по личику ребенка

    Катится слеза.

    Степь.

    Едешь, едешь, — степь да небо,

    Точно нет им края;

    И стоит вверху, над степью,

    Тишина немая.

    Нестерпимою жарою

    Воздух так и пышет;

    Как шумит трава густая, —

    Только ухо слышит.

    Едешь, едешь, — как шальные,

    Кони мчатся степью;

    Вдоль курганы, зеленея,

    Убегают цепью.

    Промелькнут перед глазами

    Две-три старых ивы, —

    И опять в траве волнами

    Ветра переливы.

    Едешь, едешь, — степь да небо, —

    Степь, все степь, как море;

    И взгрустнется поневоле

    На таком просторе.

    В ночном.

    Летний вечер. За лесами

    Солнышко уж село;

    На краю далеком неба

    Зорька заалела;

    Но и та потухла. Топот

    В поле раздается:

    То табун коней в ночное

    По лугам несется.

    Ухватя коней за гриву,

    Скачут дети в поле.

    То-то радость и веселье,

    То-то детям воля!

    По трави высокой кони

    На просторе бродят;

    Собралися дети в кучу,

    Разговор заводят.

    Мужички сторожевые

    Улеглись под лесом

    И заснули… Не шелохнет

    Лес густым навесом.

    Все темней, темней и тише…

    Смолкли к ночи птицы;

    Только на небе сверкают

    Дальние зарницы.

    Кой-где звякнет колокольчик,

    Фыркнет конь на воле,

    Хрустнет ветка, куст, — и снова

    Все смолкает в поле.

    И на ум приходят детям

    Бабушкины сказки:

    Вот с метлой несется ведьма

    На ночные пляски;

    Вот над лесом мчится леший

    С головой косматой,

    А по небу, сыпля искры,

    Змей летит крылатый;

    И какие-то, все в белом,

    Тени в поле ходят…

    Детям боязно — и дети

    Огонек разводят.

    И трещат сухие сучья,

    Разгораясь жарко,

    Освещая тьму ночную

    Далеко и ярко…


    Детские годы знаменитых людей. Томик IV. С портретами и рисунками. Бесплатное приложение к журналу «Путеводный Огонек» за 1910 год. М.: Типо-Литография «Печатник», 1910.