В двух планах (Вересаев)

В двух планах
автор Викентий Викентьевич Вересаев
Опубл.: 1929. Источник: az.lib.ru • (О творчестве Пушкина)

В. В. Вересаев
В двух планах
(О творчестве Пушкина)

А. С. Пушкин. Pro et contra

Личность и творчество Александра Пушкина в оценке русских мыслителей и исследователей

Антология Том I

Издательство Русского Христианского гуманитарного института

Санкт-Петербург 2000


IПравить

В «Невском альманахе» на 1829 год было помещено несколько картинок к шумевшему в то время «Евгению Онегину». Одна картинка изображала Татьяну за письмом к Онегину. Дебелая девица с лицом коровницы сидит на стуле в одной кисейно-прозрачной рубашке, спускающейся с плеча, и держит в руке кусок бумаги. Пушкин написал на эту картинку эпиграмму. Напечатать ее целиком не разрешила бы самая снисходительная цензура. Вот она с соответственными пропусками:

Пупок чернеет сквозь рубашку,

Наружу……-- милый вид!

Татьяна мнет в руке бумажку,

Зане — живот у ней болит.

Она…….поутру встала

При бледных месяца лучах

И на……..изорвала,

Конечно, «Невский альманах».

Я не представляю себе человека, сколько-нибудь любящего Пушкина и его поэзию, который бы рассмеялся, прочитав эту эпиграмму. Как-никак тут задевается не только плохая картинка, но и сама Татьяна — один из самых прекрасных и целомудренных женских образов в нашей литературе. Это совсем то же, что для верующего, например, читать эпиграмму, где, по поводу плохого образа богоматери, в вульгарно-цинических выражениях описывались бы тело и разные интимные отправления богоматери.

Читаешь эту эпиграмму на Татьяну, и в негодовании хочется воскликнуть:

Мне не смешно, когда маляр негодный

Мне пачкает Мадонну Рафаэля;

Мне не смешно, когда фигляр презренный

Пародией бесчестит Алигьери!

Но сейчас же приходит в голову: да ведь эпиграмму-то написал сам Пушкин — создатель образа Татьяны! Что же это? Рафаэль с озорною улыбкою пририсовывает парикмахерские усы к прекраснейшей из своих мадонн, Данте на мотив похабной уличной песенки напевает суровые терцины вступления к «Аду»! И недоумевающая неловкость овладевает душой.

А потом еще соображаешь вот что: по какому случаю говорится у Пушкина о Рафаэле, Данте и презренных фиглярах? Вы помните? Моцарт шел к Сальери и, проходя мимо трактира, услышал, как слепой скрипач разыгрывает арию Моцарта. Потащил с собою старика к Сальери и приказывает ему сыграть что-нибудь из Моцарта. Старик играет, Моцарт хохочет. Сальери с негодованием спрашивает: «И ты смеяться можешь?» А Моцарт ему: «Ах, Сальери! Ужель и сам ты не смеешься?» Вот тут-то Сальери и говорит о негодных малярах и фиглярах презренных. Сейчас же вслед за этим Моцарт играет Сальери недавно сочиненную им пьесу. Сальери слушает пораженный.

Ты с этим шел ко мне

И мог остановиться у трактира

И слушать скрипача слепого! — Боже!

Ты, Моцарт, недостоин сам себя!

Это, значит, не случайно было у Пушкина, он это рисует в Моцарте как нечто и для того характерное. Художник — «недостоин сам себя»; недостоин тех высоких произведений, которые он создает. В жизни он — один, в творчестве — совсем другой. Пушкин настойчиво и упорно отмечает эту характерную двойственность, отличающую поэта.

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В забавах суетного света

Он малодушно погружен.

Молчит его святая лира,

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Но лишь божественный глагол…

И так далее. В «Египетских ночах» Чарский посещает в трактирном номере итальянца-импровизатора. Сейчас этот итальянец — вдохновенный поэт с гордо поднятою головою, изумляющий и трогающий. И сейчас же вслед за этим — мелкий торгаш, вызывающий отвращение своею дикою жадностью. И эпиграф к этой главе: «Я царь, я раб, я червь, я бог».

Конечно, так уверенно утверждая это положение о двух ипостасях поэта — жизненной и художественной, — Пушкин черпал его из собственного опыта. Действительно, его изучая, мы, как от очков с разными стеклами, все время видим какой-то двоящийся образ, от которого режет в глазах и ломит в висках.

Как слить в одно этот двойной образ?

IIПравить

Уолт Уитмен говорит: «В твоих писаниях не может быть ни единой черты, которой не было бы в тебе самом. Если ты зол или пошл, это не укроется ни от кого. Если ты любишь, чтоб во время обеда за стулом у тебя стоял лакей, это скажется в твоих писаниях. Если ты брюзга или завистник, или низменно смотришь на женщину, это скажется даже в твоих умолчаниях, даже в том, чего ты не напишешь»1.

В общем это несомненно верно — и верно, конечно, обо всяком художнике, не только о художнике слова. Его характер, темперамент, вся его внутренняя сущность полностью отражаются в его художественном творчестве. Папа Лев X, например, говорил об одном крупном художнике Возрождения: «Я боюсь его, он ужасен, он нагоняет на людей страх, его совершенно нельзя выдержать!» Нам совсем не нужно знать биографий художников того времени, нам достаточно быть знакомыми с их художественными произведениями, чтобы с полною уверенностью сказать: Лев X имеет здесь в виду не Боттичелли, не Рафаэля, не Леонардо да Винчи, а, конечно, — Микеланджело.

Достоевский в одном письме пишет о современном ему беллетристе: «…джентльмен с душою чиновника, без идей и с глазами вареной рыбы, которого бог, будто на смех, одарил блестящим талантом»2. Не приходится гадать, кого тут имеет в виду Достоевский, не нужно знать ничьей биографии, чтобы, на основании одних лишь художественных произведений писателя, сказать с тою же уверенностью: речь идет, конечно, о Гончарове. Непосредственно из их произведений перед нами живьем встают и мягкий, безвольный, фатоватый Тургенев, и вечно резонерствующий, полный черноземной силищи Лев Толстой, и бледноликий Достоевский с горящими глазами, с распадающеюся на части душою.

И совсем слова Уитмена неприложимы к Пушкину. Уже современники Пушкина отмечали это странное отсутствие его личности в художественных его произведениях. Гоголь писал в «Выбранных местах из переписки с друзьями» (XXXI): «При мысли о всяком поэте представляется больше или меньше личность его самого… Все наши русские поэты: Державин, Жуковский, Батюшков — удержали свою личность. У одного Пушкина ее нет. Что схватишь из его сочинений о нем самом? Поди улови его характер как человека!»3

И правда. Кто вздумал бы судить о Пушкине по его поэтическим произведениям, тот составил бы об его личности самое неправильное и фантастическое представление.

В поэзии Пушкина: какая гармоническая уравновешенность, какое отсутствие всякой бурности и страстности, какая просветленная, величавая «атараксия»!4

Все в ней гармония, все диво,

Все выше мира и страстей5.

Если бы мы заранее не знали жизни Пушкина, мы были бы изумлены, узнав, что в жизни это был человек, совершенно лишенный способности стать выше страсти, что страсти крутили и трепали его душу, как вихрь легкую соломинку. Непосредственного отражения этого бурного кипения страстей мы нигде не находим в поэзии Пушкина.

Последние полгода его жизни. Пушкин захлебывается в волнах непрерывного бешенства, злобы, ревности, отчаяния. Никаких не видно выходов, зверь затравлен, и впереди только одно — замаскированное самоубийство. И никакого отражения этого состояния мы не находим в поэзии Пушкина того времени. «Молитва»6, «Когда за городом задумчив я брожу…», «Памятник», «На статуи»7, «19 октября 1836 г.», «Пора, мой друг, пора…»8 — все спокойные, величавые произведения, полные душевной тишины или светлой печали. Можно себе представить, как бы прорвалось душевное состояние, подобное пушкинскому, у поэта однопланного, у которого поэзия является непосредственным отражением его душевных переживаний, — например у Байрона!

У Пушкина прямо поражает бьющее в глаза несоответствие между его жизненными переживаниями и отражениями их в его поэзии. Какие настроения владели поэтом в такую-то эпоху его жизни? Казалось бы, чего проще? Изучить поэтические его произведения за эту эпоху — и мы будем иметь полную картину его жизненных переживаний. Таким простым путем (к сожалению, и до сих пор многие пушкинисты ходят этим путем) мы никогда не придем к познанию подлинных переживаний и настроений Пушкина в жизни. Внимательные исследователи и наблюдатели постоянно отмечают это несовпадение жизненных и поэтических настроений Пушкина, эту его «двупланность».

П. В. Анненков пишет о бешеном кишиневском периоде жизни Пушкина: «Если бы судить о Пушкине по изящным, чистым произведениям лирического характера, выданным им с 1821 по 1823 г., то никому бы не пришло в голову, что они написаны в самую бурную эпоху его жизни, в период пыла и порывов, „Sturm und Drang“, какой немногие изживали на веку своем»[1]. H. M. Смирнов сообщает о годах ссыльной жизни Пушкина в селе Михайловском: «В эти дни скуки и душевной тоски он написал столько светлых, восторженных произведений, в которых ни одно слово не высказало изменчиво его уныния»[2].

Или вот — осенью 1830 года Пушкин, уже женихом Гончаровой, уехал в нижегородскую свою деревню Болдино для устройства имущественных своих дел. Думал пробыть месяц — пробыл три; разразилась холера, карантины отрезали его от Москвы. Письма от невесты приходят неправильно, «дражайший» папаша сообщает сплетни, что она выходит за другого. Пушкин волнуется, мечется, три раза пытается прорваться в Москву, но неудачно. Эти три месяца вынужденного уединения были для Пушкина временем колоссальной художественной производительности. И во всех многочисленных этих произведениях — никакого отражения тех чувств, которые так напряженно и ярко кипят в его письмах того времени! Как будто и нет никакой Гончаровой, нет по поводу ее ни сомнений, ни беспокойства, ни порываний. Мало того. Перед Пушкиным неотступно стоит обольстительный призрак какой-то давно умершей его возлюбленной, и он страстно тянется к ней всем своим существом и воспевает ее в целом ряде стихотворений («Заклинание», «Для берегов отчизны…»).

В своей статье «Об автобиографичности Пушкина» я привел много фактов, показывающих, что в жизни нередко данное лицо или событие вызывали у Пушкина впечатление диаметрально противоположное тому, какое он отображал позднее в поэтической переработке. Отсылая интересующегося читателя к указанной статье, приведу здесь только два-три примера.

В письме к Дельвигу, описывая свое посещение Бахчисарайского фонтана, Пушкин рассказывает, что он приехал в Бахчисарай больной лихорадкою, испытал большую досаду при виде небрежения, в котором истлевает ханский дворец, а прославленный фонтан описывает так: «Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям падала вода»9. В своем же стихотворении к фонтану Бахчисарайского дворца Пушкин описывает «немолчный говор» этого фонтана, сообщает, что его серебряная пыль кропила его «росою хладной» и что он внимал его журчанию с большой отрадой.

В июле 1825 года Пушкин виделся в Тригорском с Анной Петровной Керн. Это была веселая барынька, не весьма строгих нравов. И до этой встречи, в письмах к ее сожителю Родзянке, Пушкин отзывался о г-же Керн весьма игриво, и после встречи писал ей письма самого домогательно-страстного характера, и в письмах к друзьям называл ее «вавилонскою блудницею»10. А во время этой встречи Пушкин вручил ей знаменитое стихотворение «Я помню чудное мгновенье…», где эту самую «вавилонскую блудницу» восторженно величал «гением чистой красоты».

В сентябре 1835 года Пушкин писал жене из Михайловского: «Около знакомых старых сосен поднялась, во время моего отсутствия, молодая сосновая семья, на которую досадно мне смотреть, как иногда досадно мне видеть молодых кавалергардов на балах, на которых уже не пляшу»11. A в стихотворении «Опять на родине» впечатление от этой же молодой поросли — знаменитое приветствование идущей на смену молодой жизни: «Здравствуй, племя младое, незнакомое!..»

Рядом с «бесстрастием» пушкинской поэзии идет столь же для нее характерная чистота. Имею в виду зрелые его произведения, после «Бахчисарайского фонтана». Ни одной самой легкой фривольности. В очаровании высокой целомудренности и чистоты стоит перед нами созданный Пушкиным образ Татьяны. Пушкин пишет такие удивительные вещи, как "Когда в объятия мои… " и особенно «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…». Стихотворения, по-видимому, обращены к его жене12. Вот второе из них:

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,

Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,

Стенаньем, криками вакханки молодой,

Когда, виясь в моих объятиях змеей,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий.

О, как милее ты, смиренница моя!

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склонясь на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна, без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлешь ничему,

И разгораешься потом все боле, боле, —

И делишь, наконец, мой пламень поневоле.

В сущности, перед нами подробнейшее, чисто физиологическое описание полового акта. А между тем читаешь — и изумляешься: «Какое произошло волшебство, что грязное неприличие, голая физиология претворились в такую чистую, глубоко целомудренную красоту?» П. И. Бартенев рассказывал Н. О. Лернеру, что, когда он прочитал это стихотворение С. Т. Аксакову, Аксаков побледнел от восторга и воскликнул: «Боже, как он об этом рассказал!»[3]

А между тем вот что писал Пушкин своей приятельнице Е. М. Хитрово: «Я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки, — это и гораздо короче, и гораздо удобнее. Хотите, чтоб я говорил с вами откровенно? Быть может, я изящен и вполне порядочен в моих писаниях, но мое сердце совсем вульгарно, и все наклонности у меня вполне мещанские»[4]. Тут есть, может быть, некоторое озорное преувеличение. Однако все, знавшие Пушкина, дружно свидетельствуют об исключительном цинизме, отличавшем его отношение к женщинам, — цинизме, поражавшем даже в то достаточно циничное время.

Молодой приятель Пушкина, Алексей Вульф, пишет в своем дневнике: «Молодую красавицу вчера начал я знакомить с техническими терминами любви: потом, по методе Мефистофеля (Пушкина), надо ее воображение занять сладострастными картинами; женщины, вкусив однажды этого соблазнительного плода, впадают во власть того, кто им питать может их, и теряет ко всему другому вкус: им кажется все пошлым и вялым после языка чувственности»[5]. Это относится к середине двадцатых годов. Весною 1829 года С. Т. Аксаков писал С. П. Шевыреву: «С неделю назад завтракал я с Пушкиным, Мицкевичем и другими у Погодина. Первый держал себя ужасно гадко, отвратительно, второй прекрасно. Посудите, каковы были разговоры, что Мицкевич два раза принужден был сказать: „Господа! Порядочные люди и наедине, и сами с собою не говорят о таких вещах“»[6]. А вот рассказ князя Павла Вяземского, относящийся уже к 1836 году, то есть к последнему году жизни Пушкина; Вяземскому было тогда 16 лет. «В это время Пушкин как будто систематически действовал на мое воображение, чтобы обратить мое внимание на прекрасный пол и убедить меня в важном значении для мужчины способности приковывать внимание женщин. Он учил меня, что в этом деле не следует останавливаться на первом шагу, а идти вперед нагло, без оглядки, чтоб заставить женщин уважать вас»[7].

И таков Пушкин во всех проявлениях. В жизни — суетный, раздражительный, легкомысленный, циничный, до безумия ослепляемый страстью. В поэзии — серьезный, несравненно мудрый и ослепительно светлый, — «весь выше мира и страстей».

Это поразительное несоответствие между живою личностью поэта и ее отражением в его творчестве, эта странная двойственность Пушкина отмечалась уже давно и не раз. В 1890 году, во время открытия памятника Пушкину в Москве, Ив. С. Аксаков говорил в своей речи: "Пушкин представляет в себе удивительное, феноменальное и глубоко трагическое сочетание двух самых противоположных типов, как человека и как художника: знойный африканский темперамент и чисто русское здравомыслие, поражающее в самых молодых его произведениях и потом все более и более развивавшееся; страстность природы и воздержность колорита в поэзии, самообладание мастера, неизменно строгое соблюдение художественной меры; легкомыслие, ветреность, кипение крови, необузданная чувственность в жизни — и в то же время серьезность и важность священнодействующего жреца, способность возноситься духом до высот целомудренного искусства. Он сам сильнее всех сознавал в себе эту двойственность (стихотворение «Пока не требует поэта…»). Что должен был испытывать в глубине своего духа носитель таких великих, божественных даров в те минуты, когда сознавал свое «ничтожество»?[8]

Это все верно. Мне только кажется, что Аксаков ошибается, думая, будто Пушкин трагически переживал разлад между жизнью и поэзией. В дальнейшем изложении мы увидим, что для Пушкина тут не было решительно никакой трагедии. И более прав Владимир Соловьев, говоря так: «Возвращаясь к жизни, Пушкин сейчас же переставал верить в пережитое озарение. Те видения и чувства, которые возникали в нем по поводу известных лиц или событий и составляли содержание его поэзии, обыкновенно вовсе не связывались с этими лицами и событиями в его текущей жизни, и он нисколько не тяготился такою бессвязностью, такою непроходимою пропастью между поэзией и житейскою практикою… Он с полною ясностью отмечал противоречие, но как-то легко с ним мирился. Резкий разлад между творческими и житейскими мотивами казался ему чем-то окончательным и бесповоротным, не оскорбляя его нравственного слуха… Вся высшая идейная энергия исчерпывалась у него поэтическими образами и звуками, гениальным перерождением жизни в поэзию, а для самой текущей жизни, для житейской практики, оставались только проза, здравый смысл и остроумие с веселым смехом. Такое раздвоение между поэзией, то есть жизнью, творчески просветленною, и жизнью действительною, или практическою, иногда бывает поразительно у Пушкина»[9].

Но при этом необходимо подчеркнуть вот что. Конечно, не откуда-то сверху, не с каких-нибудь мистических высот спускалось на поэта озарение, так высоко поднимавшее его душу над жизнью. Данные для этого озарения лежали в его собственном подсознании. Но в обычное время соответственные настроения переживались Пушкиным как бы в полусне, смутно и недейственно, и только в состоянии вдохновения властно завладевали всею его душою. Под поверхностным слоем густого мусора в глубине души Пушкина лежали благороднейшие залежи. Это доказала его смерть. Вырванная из темной обыденности, душа его вдруг засияла ослепительным светом, всех изумляя своим благородством и величавой простотою.

IIIПравить

Насчет одного, кажется, все согласны — это насчет удивительной душевной гармоничности и жизнерадостности Пушкина. В. Д. Спасович пишет: «Пушкин был по преимуществу веселый человек, весь — жизнь, весь — радость»[10]. Д. Н. Овсянико-Куликовский: «Пушкин — один из самых жизнерадостных поэтов мира», он обладал «природной, неодолимой жизнерадостностью»[11]. Д. С. Мережковский говорит о «необычайной бодрости, ясности его духа, никогда не изменявшей ему жизнерадостности… Пушкин — самый светлый, самый жизнерадостный из новых гениев»[12]. И так дальше без конца.

Нет ничего ошибочнее такого взгляда на Пушкина. Все знавшие его отмечают его закатистый, веселый, заражающий смех. Художник Брюллов отзывался: «Какой Пушкин счастливец! Так смеется, что словно кишки видны!»13 Но знаменитый смех Пушкина — это того рода смех, о котором Ницше сказал: «Человек страдает так глубоко, что принужден был изобрести смех. Самое несчастное и самое меланхолическое животное, — по справедливости, и самое веселое»14.

Л. Н. Павлищев сообщает со слов своей матери, сестры Пушкина: «Переходы от порывов веселья к припадкам подавляющей грусти происходили у Пушкина внезапно, как бы без промежутков, что обусловливалось, по словам его сестры, нервною раздражительностью в высшей степени. Нервы его ходили всегда, как на шарнирах»[13]. Барон Е. Ф. Розен пишет: «Пушкин был характера весьма серьезного и склонен, как Байрон, к мрачной душевной грусти; чтобы умерять, уравновешивать эту грусть, он чувствовал потребность смеха; ему не надобно было причины, нужна была только придирка к смеху! В ярком смехе его почти всегда мне слышалось нечто насильственное, и как будто бы ему самому при этом невесело на душе»[14]. В этом отношении очень ценно сообщение Ксенофонта Полевого — оно внушает особенное доверие потому, что автор приводит мнение о себе Пушкина с большим недоумением и решительно с ним не соглашается. «Я сказал Пушкину, — рассказывает Полевой, — что в сочинениях его встречается иногда такая искренняя веселость, какой нет ни в одном из наших поэтов. Он отвечал, что в основании характер его — грустный, меланхолический, и если иногда он бывает в веселом расположении, то редко и ненадолго. Мне кажется и теперь, что он ошибался, так определяя свой характер»[15].

Так определял Пушкин свой характер не только в беседе с Кс. Полевым. В письме к В. П. Зубкову от 1 декабря 1826 года он пишет: «Мой нрав — неровный, ревнивый, обидчивый, раздражительный и, вместе с тем, слабый». В другом письме Пушкин пишет: «Я мнителен и хандрлив (каково словечко?)»15. Пересмотрите с этой точки зрения письма Пушкина. Вечный, неизменный лейтмотив: скука, скука; тоска, тоска… «Я сегодня зол». «Если бы знал ты, как часто бываю я подвержен так называемой хандре». «Скучно, моя радость, вот припев моей жизни»16. Скучно на юге, скучно в Михайловском. Тоска в Петербурге, тоска в Москве. Цитировать можно до бесконечности. И рядом с этим — пара бессменных «жизнерадостных» цитат, удостоверяющих несокрушимое жизнелюбие Пушкина — письмо его к Плетневу от 22 июля 1831 года: «Опять хандришь! Эй, смотри: хандра хуже холеры…» — и письмо к Нащокину в октябре 1835 года о том, как хорошо жить нехолостяком, окруженным шумящею молодою порослью17.

Возражают: эти нерадостные настроения Пушкина вызывались тяжелыми обстоятельствами, в которых он находился. Но жизнерадостность не в том, чтобы радоваться жизни в моменты счастья. В жизни самого несчастливого человека бывают дни и недели, когда вдруг судьба осыплет его радостью, окружит блеском солнца, сверкающею зеленью, влюбленными девичьими улыбками. В эти минуты быть жизнерадостным немудрено; таковы у Пушкина были, например, недели, проведенные осенью 1820 года в Гурзуфе. Жизнерадостность в том, чтобы силою своею жизненности одолевать всякое горе, всякую тоску и скуку, чтобы ударам судьбы противопоставлять ту «могучую стойкость», которою были сильны древние эллины и выразители их духа — Гомер и Архилох. Архилох говорит:

Но и от зол неизбывных богами нам послано средство.

Стойкость могучая, друг, — вот этот божеский дар.

То одного, то другого судьба поражает. Сегодня

С нами несчастье, и мы стонем в кровавой беде.

Завтра в другого ударит. По-женски не падайте духом,

Бодро, как можно скорей, перетерпите беду18.

Лев Толстой рассказывает про Пьера Безухова, отражающего истинно жизнелюбивую душу самого Толстого: пленный Пьер «испытывал почти крайние пределы лишений, которые может переносить человек. И именно в это самое время от получил то спокойствие и довольствие собой, к которым он тщетно стремился прежде… Ему было страшно; но он чувствовал, как по мере усилий, которые делала роковая сила, чтобы раздавить его, в душе его вырастала и крепла независимая от нее сила жизни… В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом. Но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную истину, — он узнал, что на свете нет ничего страшного».

Вот — истинное жизнелюбие, силою своею жизненности преодолевающее все страхи, тяготы и мелочи жизни, умеющее прозревать радостное существо жизни сквозь толщу всех ее уродств и неустройств. У Пушкина этого не было. Он беспомощно бился в захлестывавших его мелочах, эти мелочи заслоняли от него жизнь и растрепывали душу, он вечно мечется, вечно раздражен и растерян. «У меня голова кругом идет» — выражение, то и дело встречающееся в письмах. Жуковский писал после смерти Пушкина: «Жизнь Пушкина была мучительная, — тем более мучительная, что причины страданий были все мелкие и внутренние, для всех тайные»19. Нигде в жизни Пушкина мы не видим и не чувствуем веяния живой жизни, торжествующего биения силы жизни, умиряющей и гармонизирующей кипящий вокруг человека и в нем самом жизненный хаос.

Так было у Пушкина в жизни. Но и в художестве его мы встречаем очень мало жизнерадостности. И здесь еще страннее слышать эти вечные характеристики Пушкина как поэта легкой и светлой радости жизни.

«Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана? Иль зачем судьбою тайной ты на казнь осуждена?» «Ее ничтожность разумею, и мало к ней привязан я». «День каждый, каждую годину привык я думой провожать, Грядущей смерти годовщину меж них стараясь угадать». «Жизни мышья беготня…» «Холодный ключ забвенья, — он слаще всех жар сердце утолит». «И всюду страсти роковые, и от судеб спасенья нет». И так дальше до бесконечности. И в противовес этому опять-таки — две-три бессменно-дежурных цитатки, знаменующих жизнелюбие Пушкина. В конце шестой песни «Евгения Онегина»:

…так и быть, простимся дружно,

О, юность легкая моя!

Благодарю тебя. Тобою

Среди тревог и в тишине

Я насладился… и вполне;

Довольно! С ясною душою

Пускаюсь ныне в новый путь,

От жизни прошлой отдохнуть.

Это — в последних строфах шестой песни. Но уже в начале седьмой песни, всего через два-три месяца после написания приведенных жизнелюбивых строк, поэт спрашивал:

Или мне чуждо наслажденье,

И все, что радует, живит,

Все, что ликует и блестит,

Наводит скуку и томленье

На душу, мертвую давно,

И все ей кажется темно?

Потом еще, конечно: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Вот, кажется, и все, что говорит о несокрушимом жизнелюбии Пушкина. Какие затруднения приходится преодолевать критику, конструирующему «жизнерадостность» Пушкина, показывает курьезная статья Р. И. Иванова-Разумника об «Евгении Онегине». Это — не случайная газетная статейка, — она помещена в виде введения к «Онегину» в фундаментальном издании Пушкина Брокгауза--Ефрона и бережно перепечатана автором в собрании его сочинений20.

«Мир должен быть принят нами во всей его полноте, — пишет Иванов-Разумник. — Выше всего стоит, над всеми царит ясная, солнечная, радостная жизнь, не имеющая объективного смысла, но великая в своей субъективной ценности: вот постоянный „пафос“ поэзии Пушкина, ее вечная сущность»[16]. Статья Иванова-Разумника представляет любопытный образчик чисто гипнотического способа убеждения читателя. Доказательства, им приводимые, поразительно неубедительны, но автор настойчиво повторяет и повторяет: «В Пушкине победила сама жизнь, радостное чувство красоты ее, признание не ценности в ней, а ценности ее самой по себе». «Полнота бытия и его напряженность — величайшая субъективная цель жизни человека — вот глубокая стихийная мудрость Пушкина, вот бессознательная философия „Евгения Онегина“» и т. д. И от этого назойливого повторения у читателя, наконец, начинает складываться впечатление, что Пушкин действительно горел в своей поэзии этим «пафосом жизни». Если, однако, не поддаваясь внушению автора, мы вглядимся в его доводы, то будем поражены их убожеством. Чего-чего он ни выколупывает из Пушкина, чтоб только обосновать свое утверждение! Одним из краеугольных камней воздвигаемого им здания являются стихи, которые Ленский пишет перед дуэлью:

Прав судьбы закон.

Все благо: бдения и сна

Приходит час определенный;

Благословен и день забот,

Благословен и тьмы приход.

«В такие формы, — замечает Иванов-Разумник, — вылилось ясное, простое и величавое в своей простоте отношение поэта к „мировому злу“; это была не надуманная теория, это было врожденное мировосчувствование, стихийная мудрость ясного эллинского отношения к миру». Да, вот именно, — «в такие формы»! «Так он писал, темно и вяло», — отзывается Пушкин о стихах Ленского. И в этих-то «темных и вялых» стихах Пушкин и вылил свое задушевнейшее и глубочайшее мироотношение! Не нашел более подходящего случая, где его высказать.

Впрочем, это еще что! Слушайте дальше. «Быть может, лучшей характеристикой сущности всей стихийной мудрости Пушкина является одна из строк довольно слабой переделки Ф. Клюшниковым[17] стихотворения „26 мая 1828 года“21:

Жизнь для жизни мне дана…»

Вот. Строка третьестепенного поэта из слабой переделки пушкинского стихотворения, служащая лучшею характеристикою всей стихийной мудрости Пушкина! Стишок Нестора Кукольника, резюмирующий Шекспира, фраза из романа Михайлова-Шеллера, подводящая итоги Достоевскому! Иванов-Разумник спешит прибавить:

«И сам Пушкин почти буквально этими же словами высказал свою мысль в послании „К вельможе“:

Ты понял жизни цель; счастливый человек,

Для жизни ты живешь…»

Если «почти буквально», так отчего было просто не привести самого Пушкина, зачем было в первую голову тревожить жиденькую тень Ивана Клюшникова? Оттого, что слова Пушкина в последней цитате имеют очень узкий смысл. Это сразу стало бы очевидным, если бы автор продолжил цитату:

Свой долгий, ясный век

Еще ты смолоду умно разнообразил,

Искал возможного, умеренно проказил…

Ты, не участвуя в волнениях мирских,

Порой насмешливо в окно глядишь на них

И видишь оборот во всем кругообразный.

И т. д.

Словом — легковесная философия анакреонтизма и вульгарного эпикурейства, характеризующая душевный строй вельможи, сына восемнадцатого века. Вот почему и пришлось нашему критику на первом месте поставить стишок Клюшникова.

Помните ли вы, далее, глубоко пессимистические заключительные строфы «Онегина» о счастье того, кто рано оставил праздник жизни? Настроение, чрезвычайно характерное для упадочного человека. Подпольный человек Достоевского пишет: «Дольше сорока лет жить неприлично, пошло, безнравственно. Только дураки и негодяи живут дольше сорока лет». И Иван Карамазов говорит: «…уж как припал я к кубку жизни, то не оторвусь от него, пока его весь не осилю! Впрочем, к тридцати годам, наверно, брошу кубок, хоть и не допью его всего, и отойду… сам не знаю, куда». В том-то и сказывается настоящий «пафос жизни», настоящая «полнота бытия», что человек не рассчитывает боязливо своих сил на короткий срок, что во всех стадиях своей жизни умеет находить красоту и полноту. И эту-то глубоко жизнеотрицательную заключительную строфу «Онегина» Р. И. Иванов-Разумник ухитряется использовать также в качестве доказательства солнечного жизнелюбия Пушкина.

«Исполненные прозрачной грусти последние строки романа заключают созвучным аккордом эту стихийную мудрость поэта. Не в объективных целях бога или природы смысл жизни, не в продолжительности переживаний цель человека, а в полноте и яркости этих переживаний и в их силе, разнообразии, стройности; и не тот мудр и счастлив, кто, подобно гончаровскому Штольцу (и самому Гончарову), считает нормальным назначением человека „прожить… четыре возраста и донести сосуд жизни до последнего дня, не пролив ни одной капли напрасно“, а тот, кто жил всеми сторонами души, всей полнотой бытия — и не дожил до ужасной старости Штольца-Гончарова; тот счастлив и блажен,

…кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел ее романа

И вдруг умел расстаться с ним,

Как я с Онегиным моим…» *

  • <Иванов-Разумник.> Сочинения. Т. V. С. 113.

Но ведь есть не только старость Штольца и Гончарова. Есть старость летописца Пимена, старого цыгана из «Цыган», старость Льва Толстого, Гете. Гете писал Гегелю: «Я всегда радуюсь вашему расположению ко мне, как одному из прекраснейших цветов все более развивающейся весны моей души»22. Гете в это время было семьдесят пять лет. В 1898 году Лев Толстой записывает в дневнике: «Радостно то, что положительно открылось в старости новое состояние большого, неразрушимого блага. И это — не воображение, а ясно сознаваемая, как тепло, холод, перемена души, переход от путаницы, страдания, к ясности и спокойствию. Как будто выросли крылья»23.

Вот как воспринимается старость истинным жизнелюбием, вот как и сама старость может увеличивать и углублять истинную «полноту бытия».

IVПравить

Пушкин пишет в одном письме: «Черт меня догадал думать о счастье, — как будто я для него создан!»24

Однако было одно счастье, несомненное и прочное, которое Пушкин знал хорошо и о котором он с удивительным постоянством, нигде себе не противореча, твердит с юных лет до смерти. Это счастье — счастье ухода от живой жизни в мир светлой мечты. Уже пятнадцати-шестнадцати лет он пишет, обращаясь к фантазии: «Что было бы со мною, богиня, без тебя?» («К сестре», 1814). И взывает ко сну: «Веди меня ко счастью забвения тропой!» («Городок», 1814).

Гоните мрачную печаль,

Пленяйте ум… обманом,

И милой жизни светлу даль

Кажите за туманом.

(«Мечтателю», 1815)

В мечтах все радости земные:

Судьбы всемощнее поэт.

(«Послание к Юдину», 1815)

Где мир, одной мечте послушный?

Мне настоящий опустел.

(«Окно», 1816)

Так было в отрочестве. И так всю жизнь. В эпилоге к «Руслану» Пушкин пишет:

Я пел — и забывал обиды

Слепого счастья и врагов,

Измены ветреной Дориды

И сплетни шумные глупцов.

На крыльях вымысла носимый,

Ум улетал за край земной…

Очень характерно черновое стихотворение 1821 г. «Не тем горжусь…»: поэт гордится не силою своего таланта и действием его на людей, не общественными своими заслугами в борьбе со злобою и тиранами, не славою своею:

Иная, высшая награда

Была мне роком суждена:

Самолюбивых дум отрада,

Мечтанья суетного сна.

Вариант:

До гроба счастие отныне

Мечтанья неземного сна25.

В 1829 году:

О, нет, мне жизнь не надоела…

Еще хранятся наслажденья

Для любопытства моего,

Для милых снов воображенья…26

«Вы, призрак жизни неземной, вы, сны поэзии святой…»27 Самое в них ценное, — что они дают забвение окружающей реальной жизни. «И забываю мир, и в сладкой тишине я сладко усыплен моим воображеньем…» «Я с вами знал все, что завидно для поэта: забвенье жизни в бурях света…» В «Египетских ночах» Пушкин рассказывает про поэта Чарского, образу которого им придан ярко выраженный автобиографический характер: «Чарский признавался искренним своим друзьям, что только во время писания он и знал истинное счастье. Остальное время он гулял, чинясь и притворяясь».

Творчество, искусство — это для Пушкина единственная сила, способная питать душу поэта и не дать ей задохнуться в грубой, пошлой и по самому своему существу чуждой поэту стихии жизни:

А ты, младое вдохновенье,

Дремоту сердца оживляй,

В мой угол чаще прилетай,

Не дай остыть душе поэта,

Ожесточиться, очерстветь

И наконец окаменеть

В мертвящем упоенье света,

В сем омуте, где с вами я

Купаюсь, милые друзья!

Князь П. А. Вяземский рассказывает про Пушкина: «При нем, в нем глубоко таилась охранительная и спасительная сила. Эта сила была любовь к труду, неодолимая потребность творчески выразить, вытеснить из себя ощущения, образы, чувства. Когда чуял он налет вдохновения, когда принимался за работу, он успокаивался, мужал, перерождался»[18]. И П. В. Анненков сообщает: «Трудно себе и представить, каким орудием нравственного спасения было для Пушкина чистое творчество, указывая ему самому настоящие качества его ума и сердца. Пушкин перерождался нравственно, когда приступал к созданию своих произведений. Дух его как-то внезапно светлел и устраивался по-праздничному, возвышаясь над всем, что его сдерживало, томило и угнетало. Самые подробности жизни, тяготевшие над его умом, разрешались в тонкие поэтические намеки и черты, сообщавшие произведению, так сказать, запах и окраску действительности»[19]. «Только в искусстве, — говорит он же в другом месте, — находил Пушкин благотворное разрешение противоречий собственного своего существования, только в нем примирялся он с самим собою и сознавал себя в высоком нравственном значении»[20].

О таком действии творчества на его душу сам Пушкин рассказывает в черновых набросках, служащих продолжением «Трех сосен»:

Я был ожесточен…

И бурные кипели в сердце чувства,

И ненависть, и грезы мести бледной.

Но здесь меня таинственным щитом

Прощение святое осенило.

Поэзия, как ангел-утешитель,

Спасла меня…28

VПравить

Ницше говорит: «Что кто-нибудь представляет из себя по существу, — начинает обнаруживаться, когда его талант убывает, — когда человек перестает показывать, что он может. Талант — тоже наряд; наряд — тоже прикрытие»29. Если мы представим себе других наших крупных художников лишенными таланта, то у большинства из них останется и еще что-то, что выделяло бы их из обывательской толпы. Мы легко можем представить себе Лермонтова, родись он лет на десять раньше, неслучайным декабристом, Гоголя можем представить себе фанатическим монахом-аскетом, Толстого — религиозным сектантом вроде Сютаева, Достоевского — старцем-схимником типа Амвросия. Но что являл бы из себя в таком случае Пушкин? Всего вероятнее, вот что:

Несносно видеть пред собою

Одних обедов длинный ряд,

Глядеть на жизнь, как на обряд,

И вслед за чинною толпою

Идти, не разделяя с ней

Ни общих мнений, ни страстей…

Для большинства других наших художников искусство не было ценностью, стоящею неизмеримо выше всяких других ценностей. Толстой и Гоголь отрекались под конец жизни от художества во имя высших для них религиозных и моральных ценностей; мы легко можем представить себе, что за настоящую, детски чистую веру в бога Достоевский с радостью отказался бы от писательства. Глеб Успенский свой чудесный талант размотал на публицистику, Короленко из-за общественности остался великим писателем без великих произведений, Некрасов вправе был сказать о себе:

Мне борьба мешала быть поэтом,

Мне поэзия мешала быть бойцом30.

Но Пушкин — Пушкин своего права художественного творчества не отдал бы ни за что — ни за бога, ни за народ, ни за какие блага мира.

Но если подлинная жизнь, подлинное горение души возможно только в творчестве, в поэзии, в уходе в мир светлой мечты, то какое же другое может быть отношение к реальной жизни, как не пренебрежительное и глубоко равнодушное?

Когда бы все так чувствовали силу

Гармонии. Но нет, тогда б не мог

И мир существовать; никто б не стал

Заботиться о нуждах низкой жизни.

Нас мало избранных, счастливцев праздных,

Пренебрегающих презренной пользой,

Единого прекрасного жрецов.

Это пренебрежение к «низкой жизни», в понимании Пушкина, лежит в самом существе художника. И этим объясняется «двупланность» Пушкина, его двойственность, поразительное несовпадение его творчества с его жизнью и, вопреки мнению Ивана Аксакова, полное отсутствие всякого трагизма от этого несовпадения. Вся жизнь, живая жизнь, — где-то там, глубоко внизу, и как смеет она требовать какого-то вмешательства в себя от этих головокружительных высот искусства?

Моцарт у Пушкина говорит: «Гений и злодейство — две вещи несовместные». И чувствуется, что и для самого Пушкина это — несомненнейшая аксиома. Но почему гений и злодейство несовместимы? Будем даже говорить об одних художественных гениях, которых, конечно, тут преимущественно имеет в виду Пушкин. Почему художественный гений не может совершить злодейства? Мы легко можем представить себе злодеями Архилоха, например, или Бенвенуто Челлини. Легенда настойчиво приписывает Достоевскому одно мрачное злодейство, и мы никак не можем сказать, чтоб оно совершенно было несовместимо с его гением31. Почему же Пушкин так непоколебимо уверен, что гений и злодейство несовместимы? Не потому, как обычно толкуют, что гений обязательно соединяется в человеке с нравственной высотой, — это совершенно неверно, и гений нередко бывает в жизни форменным дрянцом. Несовместимы для Пушкина две указанные стихии потому, что злодейство тоже есть жизненное творчество. М. П. Погодин приводит в своем дневнике такие слова Пушкина: «Разве на злодеях нет печати силы, воли, крепости, которые отличают их от обыкновенных преступников?»[21] Вот в чем дело. На «пакости» (как Пушкин сам называл некоторые свои стихотворные выходки) — на пакости гений способен сколько угодно. Но на злодейство он не способен потому, что для этого потребна энергия, внимание к жизни, вкладывание в нее своих сил, одним словом, забота о «нуждах низкой жизни». Но раз это так, то, может быть… гений и подвиг — тоже две вещи несовместные? Сальери не гений, потому что способен на злодейство. Но, может быть, и Рылеев не гений потому, что способен — на подвиг? Конечно.

Во градах ваших с улиц шумных

Сметают сор, — полезный труд! —

Но, позабыв свое служенье,

Алтарь и жертвоприношенье,

Жрецы ль у вас метлу берут?

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

Все житейские волнения — и корысти, и битвы, и злодейства, и подвиги — все это одинаково только подметание сора, до которого поэту нет и не может быть никакого дела.

Поэт тоже знает «волнение», но это волнение совсем другого рода:

И сладостно мне было жарких дум

Уединенное волненье…32

Пушкин пишет слепцу-поэту Козлову:

Певец! Когда перед тобой

Во мгле сокрылся мир земной,

Мгновенно твой проснулся гений,

На все минувшее воззрел

И в хоре светлых привидений

Он песни дивные запел.

О, милый брат, какие звуки!

В слезах восторга внемлю им.

Чудесным пением своим

Он усыпил земные муки.

Тебе он создал новый мир:

Ты в нем и видишь, и летаешь,

И вновь живешь…33

Такой «новый мир», полный «светлых привидений», непрерывно творит и сам Пушкин в своей поэзии. Необычайный, своеобразный мир. Все в нем как будто просто, обыкновенно — как будто наш обычный земной мир: весь реальный Пушкин тут, лирика такая автобиографическая, все его знакомые, друзья, возлюбленные, все местности, которые легко найти на географической карте. Все как будто то — и в то же время совсем не то. «Перед этими картинами жизни и природы бледна и жизнь, и природа»34, — замечает Белинский. И Гоголь говорит: «Не вошла туда нагишом растрепанная действительность… Чистота и безыскусственность взошли тут на такую высокую ступень, что сама действительность кажется перед нею искусственною и карикатурною»35.

Пушкин хватает жизнь, в творческом порыве выносит ее в другой план и там все — радость и скорбь, прозу и грязь — преображает в божественную красоту. И «вавилонская блудница» Керн превращается в «гения чистой красоты», лисица Филарет — в серафима, арфе которого внемлет поэт в священном ужасе — в подлиннейшем священном ужасе. И брюзгливое раздражение при виде молодой сосновой поросли преображается в светлое приветствование молодой жизни, идущей на смену старой. И вся темная, низменная жизнь с ее скукою, унынием и безнадежностью озаряется солнечным светом, и все становится одинаково прекрасным. «Мне грустно и легко; печаль моя светла». Самые безнадежные настроения начинают светиться этим светом, и вот люди начинают говорить о «солнечном жизнелюбии» Пушкина, о приятии им всех темных сторон жизни…

VIПравить

Поэзия Пушкина — это поистине самые высокие вершины душевного благородства, целомудренной чистоты и светлой ясности духа. Чрезвычайно в этом отношении интересно наблюдение процесса пушкинского творчества. Поэт с жизненных низин, как по ступенькам, с каждой стадией своей работы поднимается все выше и выше на эти вершины благородства, целомудрия и ясности духа.

П. И. Бартенев пишет по поводу стихотворения Пушкина на смерть Наполеона (1821): «Можно смело утверждать, что нигде в Европе, ни тогда, ни долго после, не было сказано о Наполеоне ничего лучшего и благороднейшего. Надо припомнить, что Пушкину в этом случае предстояла особенная трудность. Кто не писал о Наполеоне, кто не клял его памяти?»[22] Изучение черновика этого стихотворения дает вот что. «В первоначальной редакции, — пишет П. О. Морозов, — еще обильно рассеяны укоризненные эпитеты: „губитель“, „преступник“, „страшилище вселенной“, „безумец“ и пр., так часто повторявшиеся в произведениях русских стихотворцев 10-х годов минувшего века; но тут же внесены уже и смягчающие поправки: „страшилище“ заменено „изгнанником“; „гордый“, „грозный“ ум обратился в „дивный“; наконец, укор развенчанной тени объявляется „безумным малодушием“: „Он пал, — умолкни, глас укора! Велик и падший великан“. С каждой новой строфой, с каждой новой поправкой риторическое осуждение уступает место примирению, и в окончательной редакции из всех порицательных выражений остаются только „надменный“ и „тиран“ да указанье на презрение Наполеона к человечеству»[23].

И заканчивается стихотворение так:

Да будет омрачен позором

Тот малодушный, кто в сей день

Безумным возмутит укором

Его развенчанную тень! Хвала!..

Он русскому народу

Высокий жребий указал

И миру вечную свободу

Из мрака ссылки завещал.

Еще более интересна история постепенного углубления и облагорожения темы в процессе творческой работы, которую мы наблюдаем в черновиках стихотворения Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный…»[24]. Первоначально это было длинное стихотворение, где рассказывалось о том, как рыцарь влюбился в изображение девы Марии и стал равнодушен ко всем женщинам, как перестал молиться отцу, сыну и святому духу и целые ночи проводил перед образом богоматери, как отправился в Палестину:

Возвратясь в свой замок дальний,

Жил он, будто заключен,

Все влюбленный, все печальный,

Без причастья умер он.

Между тем, как он кончался,

Бес лукавый подоспел,

Душу рыцаря сбирался

Утащить он в свой предел.

Он-де богу не молился,

Он не ведал-де поста,

Не путем-де волочился

Он за матушкой Христа.

Но пречистая сердечно

Заступилась за него

И впустила в царство вечно

Паладина своего.

Своеобразная история полового извращения, известного под именем фетишизма, наблюдавшегося нередко в самых разнообразных формах во времена аскетического средневековья. И своеобразное освещение этой истории, выдержанное Пушкиным совершенно в духе того же средневековья. Такова была тема, и таково исполнение в первоначальном замысле. Но постепенно образ бедного рыцаря все больше растет, светлеет, облагораживается, болезненные извращения отпадают, и в окончательной редакции перед нами — восторженный и смелый духом мечтатель, «полный чистою любовью, верный сладостной мечте».

В черновиках Пушкина, в набросках его первоначальных замыслов мы иногда наталкиваемся на странные низины, на стоячие темные болотца, совершенно неожиданные для Пушкина и говорящие, что первоначальные, так сказать, жизненные его настроения, соответствовавшие начальным стадиям творчества, не бывали лишены настроений вполне упадочного характера. В одном черновом наброске, относящемся к 1823 году[25], поэт пишет:

Придет ужасный миг, — твои небесны очи

Покроются, мой друг, туманом вечной ночи,

Молчанье вечное твои сомкнет уста,

Ты навсегда сойдешь в те мрачные места,

Где прадедов твоих почиют мощи хладны;

Но я, дотоле твой поклонник безотрадный,

В обитель скорбную сойду я за тобой

И сяду близ тебя, печальный и немой…

Лампада бледная твой бледный труп осветит…

Коснусь я хладных ног, к себе (обняв) их на колени

Сложу и буду ждать… Чего?

Чтоб силою мечтанья моего

У ног твоих…

До жути странные, совершенно некрофильские настроения. И это не единичное место. В 1826 году Пушкин пишет монолог князя, идущего лунною ночью на свидание с русалкою, — может быть, первоначальный набросок «Русалки»[26]36:

Дыханья нет из бледных уст — но сколь

Пронзительно сих влажных, синих уст

Прохладное лобзанье без дыханья —

Томительно и сладко — в летний зной

Холодный мед не столько сладок жажде.

Когда она игривыми перстами

Кудрей моих касается — тогда

Какой-то хлад, как ужас, пробегает

Мне голову, и сердце громко бьется,

Томленьем и любовью замирая,

И в этот миг я рад оставить жизнь —

Хочу стонать и пить ее лобзанья…

Совершенно бодлеровские настроения… И нет, конечно, никакого сомнения, что, не брось Пушкин этих первоначальных замыслов, возьмись он за их дальнейшую обработку — и не осталось бы следа от всего этого декадентства и перед нами были бы стихотворения, полные обычной для Пушкина ясности духа и нетревожной целомудренности.

VIIПравить

Подлинная, глубокая и ясная жизнь — в этом мире светлой красоты, высокого душевного благородства и незатемняемого страстью сознания. И вдруг откуда-то далеко снизу, из того, другого плана, назойливые, требовательные вопросы:

Зачем так звучно он поет?

Напрасно ухо поражая,

К какой он цели нас ведет?

О чем бренчит, чему нас учит?

Зачем сердца волнует, мучит,

Как своенравный чародей?

Как ветер, песнь его свободна.

Зато, как ветер, и бесплодна:

Какая польза нам от ней?

Как дико, как чуждо должны звучать эти вопросы для «сына небес», окруженного беспредельною, сверкающею стихией красоты, упоенно внимающего «хору светлых привидений».

Цель? Польза? При чем тут цель? Какой тут может быть разговор о пользе? «Подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас?» «Чадам праха», лишенным счастья жить на высотах, этот светлый мир может только «волновать, мучить сердца», возмущать душу «бескрылым желаньем». Учить их? Давать им «смелые уроки»? Это совсем не дело поэта. А вот его дело: «глаголом жги сердца людей!»[27].

Все это делает вполне понятным и заслуживающим полнейшего доверия столь часто встречающееся у Пушкина утверждение, что пишет он исключительно для самого себя.

На это скажут мне с улыбкою неверной:

«Смотрите, — вы поэт уклонный, лицемерный.

Вы нас морочите. Вам слава не нужна.

Смешной и суетной вам кажется она:

Зачем же пишете?» — Я? для себя! — «За что же

Печатаете вы?» — Для денег. — «Ах, мой боже!

Как стыдно!» — Почему ж?..

И это все время упорно твердит Пушкин. «Твой труд тебе награда, им ты дышишь, а плод его бросаешь ты толпе, рабыне суеты». «Ты царь. Живи один» и т. д., и т. д. Что поклонение, всеобщее признание, слава, всевозможные памятники, рукотворные и нерукотворные?

Иная, высшая награда

Была мне роком суждена;

До гроба счастие отныне —

Мечтанья неземного сна.

Это, конечно, вовсе не значит, что Пушкин в жизни относился к славе и поклонению с полнейшим равнодушием, — он мог раздражаться на отрицательные о себе отзывы, мог самолюбиво замыкаться в себе, наблюдая всеобщее охлаждение читательской публики. Но все это происходило там, в низшем плане, в плане реальной жизни. В верхнем плане, в плане творчества, это был «смешной и суетный» вздор, на который и взгляда-то не хотелось бросить со своих высот.

Мир «светлых привидений», в котором живет поэт, как будто является отрицанием нашего низменного, земного мира. Однако он в то же время весь целиком коренится именно в этом нашем мире — совсем так же, как жизнь эллинских божеств.

Перед нами не какой-нибудь романтический потусторонний мир, обесценивающий нашу землю, как, например, у Лермонтова: «И долго на свете томилась она, желанием чудным полна, и звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли»37. Нет, это наш мир, земной мир, но только уярченный, просветленный, облегченный, — та гомеровская «легчайшая жизнь» — «rheiste biote», — которою живут эллинские боги. Она-то грезится Пушкину, она властно постулируется его сознанием как необходимая принадлежность самого бессмертия.

Конечно, дух бессмертен мой!

Но, улетев в миры иные,

Ужели с ризой гробовой

Все чувства брошу я земные,

И чужд мне станет мир земной?

Ужели там, где все блистает

Нетленной славой и красой,

Где чистый пламень пожирает

Несовершенства бытия,

Минутных жизни впечатлений

Не сохранит душа моя?

Не буду ведать сожалений,

Тоску любви забуду я…

Любви! Но что же за могилой

Переживет еще меня?

Во мне бессмертна память милой, —

Что без нее душа моя?

(1822 г.)38

И там, за могилой, поэту нужен этот, земной мир, — и вот даже до каких мелочей: «Мой дух к Юрзуфу прилетит». И Пушкин заключает это стихотворение, в черновом своем виде гораздо более глубокое и интимное, чем в напечатанном при его жизни отрывке, — так:

Мечты поэзии прелестной,

Благословенные мечты!

Люблю ваш сумрак неизвестный

И ваши тайные цветы!

Зачем не верить вам, поэты?

Поэт пристально вглядывается в жизнь и сквозь грубую ее оболочку как будто прозревает утонченную ее сущность, лишенную «несовершенств бытия». Есть у Пушкина черновой набросок: «Лишь розы увядают, амвросией дыша…» Основной черновик набросан Пушкиным на французском языке, и он гораздо тоньше и художественнее, чем последующий русский набросок. Беспорядочно написаны стихи и отдельные слова (набросок опубликован в академическом издании сочинений Пушкина, т. IV, примечания, с. 284). Привожу их в размещении Брюсова (Соч. Пушкина под ред. Брюсова, Гос. изд. 1920, с. 255) с поправками и дополнениями по тексту академического издания:

Quand la rose soudain a terminé sa vie

Au front du convive, au banquet…

Soudain ce détachant de sa tige natale,

Comme un léger soupir, sa douce âme s’exhale

Dans les aires… voltige…

Aux rives d’Elysée ses mânes parfumes

Fleurissent…

Charment du doux

Léthé les bords inanimés…

(Когда роза внезапно оканчивает свою жизнь на челе гостя, на пиршестве… Внезапно, отделяясь от родного стебля, как легкий вздох, испаряется ее нежная душа… Порхает в воздухе… На берегах Элисия ее благоуханная тень цветет… чарует безжизненные берега Леты…)

Своеобразный мир «светлых привидений», светящихся «теней», включающий в себе тончайший экстракт жизни. М. О. Гершензон в своей статье «Тень Пушкина»39 указывает, как часто употребляет Пушкин это слово «тень», какой реальный, объективный смысл он вкладывает в это слово. Гершензон думает, что Пушкин, умозаключая из данных опыта, отрицал загробную жизнь, но, умозаключая из потребностей воли, признавал ее — и именно в виде существования «тени», тесно связанной с существом нашей земной жизни. Эти выводы Гершензона недоказательны и совершенно произвольны. У нас нет решительно никаких данных, чтобы утверждать что-нибудь о подлинной вере Пушкина в его «тени». Однако пускай нет веры в их реальность. Творческим сознанием поэта они все время ощущаются, перед глазами поэта все время — эта просветленная, невыразимо прекрасная жизнь, —

Где чистый пламень сожигает

Несовершенство бытия, —

такая, как будто наша, земная, и в то же время так непохожая на темную нашу жизнь.

И что должен был испытывать поэт, спускаясь с этих «таинственных вершин»40 в низины реальной жизни, наблюдая себя и всех кругом в их отталкивающей, темной конкретности?

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью…

В этом стихотворении «Воспоминание» обычно видят какой-то «покаянный псалом», выражение морального какого-то раскаяния. Но это совсем не так. Стихи эти — тоска олимпийского бога, изгнанного за какой-то проступок с неба на темную землю и рвущегося мечтой к лучезарной своей родине.

VIIIПравить

В этом верхнем плане, в этом мире «светлых привидений», творимом для себя художником, все — благо, все — красота и свет. И чем больше в нем переживается разнообразнейших чувств, тем этот мир разнообразнее, многоцветнее. Любимое название Пушкина в критических статьях было: Протей — мифическое божество, каждую минуту принимавшее новый вид, совсем непохожий на прежний41. И шевелится вопрос: да случайность ли это, что мы до сих пор не можем найти у Пушкина центра, основного нерва его жизнеотношения — того, что Чехов называет «богом живого человека»?42 Случайность ли, что каждый исследователь может найти у Пушкина решительно все, чего ему хочется? Был ли у Пушкина этот центр?

Куда ж нам плыть? Какие берега

Мы посетим? Египет колоссальный,

Скалы Шотландии иль вечные снега?

Не все ли равно? В том, верхнем, плане все чувства, все переживания одинаково светозарны и одинаково приемлемы для души. Повторять ли умиленно с отцами-пустынниками и женами непорочными православную молитву Ефрема Сирина, метаться ли с протестантским «Странником» в неизбывном ужасе перед своею греховностью, созерцать ли с Данте в католическом аду муки грешников, увенчиваться ли розами на эллинском пиру вместе с Ксенофаном, какая разница?43 Все одинаково ярко и сильно переживается творческою душою поэта в том, верхнем, творческом плане. Но переживалось ли это вправду и человеком в нашем, жизненном, плане?

Иль только сон воображенья

В пустынной мгле нарисовал

Свои минутные виденья,

Души неясный идеал?44

И что тут вообще не минутно? Заметим, кстати, что сам Пушкин непременным признаком истинного вдохновения считал «движение минутного, вольного чувства» (рецензия на Делорма, 1831 г.)45. И в «Египетских ночах» он рассказывает: «Пылкие стихи — выражение мгновенного чувства — стройно вылетали из уст его».

Настойчиво и страстно Пушкин всю жизнь отстаивал свободу поэта:

…ветру и орлу,

И сердцу девы нет закона.

Гордись! Таков и ты, поэт,

И для тебя закона нет.

Глупец кричит: «куда? куда?

Дорога здесь!»

Но ты не слышишь.

Идешь, куда тебя влекут

Мечтанья тайные. Твой труд —

Тебе награда, им ты дышишь…46

Мы теперь как будто давно уже отказались от роли этих глупцов, указывающих дорогу художнику; мы не так узки, чтобы непременно требовать от поэта непосредственного гражданского служения. Но мы не в состоянии себе представить, как можно не требовать от художника выявления его мирочувствования, выявления правды жизни, которою он живет. А Пушкин, может быть, и на эти наши требования ответит: «Подите прочь! Я поэт, и для меня нет закона. Предоставьте мне отзываться на впечатления жизни самым фантастическим образом, как того требует мой своенравный гений, и не ждите от меня какой-то правды жизни. Может быть, ее у меня совсем нет, а может быть, и есть, да не про вас!»

Моя точка зрения на творчество Пушкина в некоторых существенных пунктах совпадает со взглядом на его творчество Белинского в его «пушкинских статьях». Белинский пишет: «Пафос, разлитый в полноте творческой деятельности поэта, есть ключ к его личности и к его поэзии. Первой задачей критика должна быть разгадка, в чем состоит пафос произведений поэта»47. И пафос пушкинской поэзии Белинский определяет так: «Пушкин созерцал природу и действительность под особенным углом зрения, и этот угол был исключительно поэтический… Он не знал мук блаженства, какие бывают последствием страстно-деятельного (а не только созерцательного) увлечения живой, могучей мысли, в жертву которой приносится и жизнь, и талант. В истории, как и в природе, он видел только мотивы для своих творческих концепций… Чем совершеннее становился Пушкин как художник, тем более скрывалась и исчезала его личность за чудным, роскошным миром его поэтических созерцаний… Пафос его поэзии был чисто артистический, художнический… Пушкин был по преимуществу поэт-художник и больше ничем не мог быть по своей натуре»48 (пятая статья).

Ницше в своей книге «О происхождении трагедии» вот что говорит о жизнечувствовании древних эллинов. Древний эллин, по мнению Ницше, всегда знал и испытывал страхи и ужасы бытия, ему всегда была близка страшная мудрость о преимуществе небытия перед бытием. Как согласуется светлый мир олимпийских божеств с этою зловещею мудростью? Так же, как восхитительные видения истязуемого мученика — с его страданиями. Чтобы вообще быть в состоянии жить, эллин должен был заслонить себя от ужасов бытия промежуточным художественным миром — лучезарными призраками олимпийцев. Та «гармония» древнего эллина, на которую мы смотрим с такою завистью, вовсе не была простою цельностью и уравновешенностью духа. Гармония гомеровского эллина обусловливалась полнотою погружения в красоту иллюзии, она — цветок, выросший из мрачной пропасти.

Ницшевское истолкование мирочувствования древнего эллина глубоко неверно. Силою, обусловливавшею приятие жизни и жизнерадостность древнего (дотрагического) эллина, была не сила иллюзии, не сила художественного творчества, а сила жизни (подробно об этом см. мою книгу: «Аполлон и Дионис. О Ницше», «Живая жизнь», часть вторая). Но ницшевское изображение своеобразного процесса художественного «приятия жизни», симулирующего здоровую жизнерадостность и бодрость духа, удивительно приложимо в отношении к Пушкину. У Пушкина мы наблюдаем не жадную влюбленность в грубую, реальную живую жизнь, как у Гомера и вообще дотрагического эллина, как у Гете, Льва Толстого, Рабиндраната Тагора, Уолта Уитмена. Пушкин не умел жить среди живой жизни и любить ее, он от нее спасался в мир «светлых привидений». Гармония Пушкина именно обусловливалась полнотою погружения в красоту иллюзии, поэзия его именно была цветком, выросшим из мрачной пропасти[28].

Такое понимание поэзии Пушкина, может быть, окажется более согласующимся и с социальными корнями его творчества.

Комментарии

Впервые: Красная новь. 1929. № 2. С. 200—221. Вошло в книгу: Вересаев В. В. В двух планах: Статьи о Пушкине. М., 1929. С. 130—172. Печатается по: Вересаев В. В. Загадочный Пушкин / Сост. и коммент. Ю. У. Фохт-Бабушкина. М., 1996. С. 265—295 (с исправлением некоторых неточностей по изданию 1929 г.).

Вересаев Викентий Викентьевич (наст, фамилия Смидович; 1867—1945) — писатель, литературовед.

Начав свой путь с участия в народническом, а потом в марксистском движении, Вересаев после поражения революции 1905—1907 гг. испытывает разочарование в перспективах политической борьбы и приходит к созданию новой «философии жизни», предполагающей «терпимое и любовное уважение» к жизни как она есть (Вересаев В. В. Полн. собр. соч. М., 1928. Т. 5. С. 18). С наибольшей полнотой концепция Вересаева воплотилась в его литературно-философском исследовании «Живая жизнь» (часть I: «О Достоевском и Льве Толстом» — 1910; часть II: «Аполлон и Дионис. (О Ницше)» — 1914). После Октябрьской революции писатель, в попытках найти духовную опору в круговороте политических перемен, с особой интенсивностью начал заниматься Пушкиным. В 1929 г. он признавался: «Я не исследователь и не критик по специальности. Если я брался за какую-нибудь исследовательскую или критическую тему, то потому, что к теме этой меня приводила общая линия моих исканий. <…> Эта же линия привела меня к Пушкину. В нем я думал найти самого высшего, лучезарно-просветленного носителя „живой жизни“, подлиннейшее увенчание редкой у человека способности претворять в своем сознании жизнь в красоту и радость. В процессе моей работы над Пушкиным я убедился, что мой подход к нему был совершенно неправилен, что я в нем не найду того, чего искал» (Вересаев В. В. Загадочный Пушкин. С. 181).

Заключение Вересаева о том, что два облика Пушкина — жизненный и творческий — бесконечно удалены друг от друга, сказалось наиболее эпатирующим образом в цикле коротких рассказов под общим заглавием «Поэт. (Комментарии)» (Красная новь. 1924. № 2). Результатом размышлений писателя о Пушкине-поэте и Пушкине-человеке явились также книга статей под говорящим названием «В двух планах» (1929) и получивший широкую известность литературно-документальный монтаж «Пушкин в жизни» — «систематический свод подлинных свидетельств современников», как определяет эту книгу сам Вересаев (М., 1926—1927. Вып. 1—4; 6-е изд. — М., 1936. T. 1—2). В советской печати «Пушкин в жизни» сразу же был подвергнут критике и за отсутствие должной проверки источников, и за «идейные промахи» (свод отзывов см.: Библиография произведений А. С. Пушкина и литературы о нем: 1918—1936. Л., 1973. Ч. 2. С. 78, 89, 146). Не менее бурную реакцию вызвали работы Вересаева о Пушкине среди литераторов русского зарубежья. Так, например, отрицательно отозвался о книге «В двух планах» Ходасевич в журнале «Современные записки» (1931. Кн. XLIV). Отвечая на предъявленные ему со стороны Вересаева обвинения в абсолютизации биографического метода, Ходасевич утверждал: «Таких нелепостей я не писал, и подозревать меня в „наивном автобиографизме“ чрезвычайно наивно. Еще наивнее — выдвигать обратный догмат: об абсолютной антибиографичности Пушкина» (Ходасевич В. Ф. Собр. соч.: В 4 т. М., 1996. Т. 2. С. 498). Еще резче отозвался он о «Пушкине в жизни» (Последние новости. 1927. 13 янв.). Говоря о том, что Вересаев целенаправленно отсекает все поэтические признания Пушкина, дабы на основе посторонних свидетельств представить его себе и читателю как «живого человека», Ходасевич писал: «Тут и лежит его основная ошибка. Оторванный от своего творчества, состоящий только из „характера, настроений, наружности, одежды“, воспроизведенных по противоречивым, часто лживым, а еще чаще — близоруким записям современников, — Пушкин предстает в этой книге вовсе не „совершенно как живой“, а напротив — совершенно как мертвый. Пушкин без творчества — живой труп» (Ходасевич В. Ф. Собр. соч.: В 4 т. М., 1996. Т. 2. С. 143). Ср. также скептическое замечание о «двупланном» Пушкине в статье С. Н. Булгакова «Жребий Пушкина».

1 См.: Чуковский К. Уот Уитмен: Поэзия грядущей демократии. М.; Пг., 1923. С. 49—50.

2 Цитата из письма Достоевского к А. Е. Врангелю от 9 ноября 1856 г. (Достоевский. Т. 28. Кн. 1. С. 244).

3 Наст. том, с. 99.

4 Атараксия (греч. ataraxia — невозмутимость) — состояние душевного покоя и освобождения от всех тревог, которое рассматривалось многими древнегреческими философами как главная цель человека.

5 Из стихотворения «Красавица» (1832).

6 Под этим редакторским заглавием печаталось во многих изданиях XIX в. стихотворение «Отцы-пустынники и жены непорочны…» (1836).

7 Стихотворения «На статую играющего в свайку» и «На статую играющего в бабки» (1836).

8 См. примеч. 15 на с. 695.

9 Цитата из письма к Дельвигу, написанного Пушкиным в 1824 г. для альманаха «Северные цветы». Напечатано в 1826 г. под названием «Отрывок из письма к Д.» (VIII, 438).

10 Из письма к А. Н. Вульфу от 7 мая 1826 г. (XIII, 275).

11 Из письма к жене от 25 сентября 1835 г. (XVI, 50).

12 Стихотворение «Когда в объятия мои…», написанное в 1828 г., никак не могло относиться к H. H. Гончаровой, ставшей женою Пушкина в феврале 1831 г. (см.: Сандожирская В. Б. О датировке стихотворения «Когда в объятия мои…» // ПИМ. Т. 4. С. 354—361). По-видимому, так же обстоит дело и со стихотворением «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…», оригинально разрабатывающим традиционный мотив антологической лирики и датируемым в некоторых копиях 1830 г. (см.: Ботвинник H. M. О стихотворении Пушкина «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…» // Временник Пушкинской комиссии. 1976. Л., 1979. С. 147—156).

13 Эти слова Брюллова приводит А. О. Смирнова в своих «Автобиографических записках» (П. в восп. Т. 2. С. 155).

14 Цитата из посмертно изданной книги Ницше «Воля к власти» (1906). Ср.: Вересаев В. В. Аполлон и Дионис. (О Ницше). М., 1924. С. 116.

15 Из письма к Дельвигу от 4 ноября 1830 г. (XIV, 121).

16 Цитаты из письма к Плетневу в ноябре-декабре 1822 г., из письма к Дельвигу от 16 ноября 1823 г. и, вероятно, слегка измененные слова из письма к брату Л. С. Пушкину от 20-х чисел ноября 1824 г. (XIII, 53, 75, 123).

17 В современных изданиях это письмо датируется 10-ми числами января 1836 г.

18 Это стихотворение Архилоха Вересаев включил в обширную подборку собственных переводов из древнегреческой лирики (опубликована под общим заглавием «Эллинские поэты» в 1929 г., в качестве 10-го тома Полн. собр. соч. Вересаева).

19 Цитата из письма Жуковского к И. И. Дмитриеву от 12 марта 1837 г. (РА. 1866. Стб. 1642).

20 Статья Иванова-Разумника «Евгений Онегин», впервые опубликованная в 1907 г. (Венгеров. Т. 3. С. 205—234), была полностью воспроизведена в издании: Иванов-Разумник. Сочинения. Пг., 1916. Т. 5. С. 48—113.

21 Цитируется переложение пушкинского стихотворения "Дар напрасный, дар случайный… ", выполненное поэтом И. П. Клюшниковым, который обычно подписывал свои стихотворения псевдонимом «Ф» (отсюда отмеченная Вересаевым путаница в инициалах):

Дар мгновенный, дар прекрасный,

Жизнь, зачем ты мне дана?..

Ум молчит, а сердцу ясно:

Жизнь для жизни мне дана… и т. д.

(Каллаш В. В. Puschkiniana и библиографические труды о Пушкине. Т. 2: Стихотворения о Пушкине. Киев, 1902. С. 80).

22 Из письма Гете к Гегелю от 3 мая 1824 г. (Goethes Briefe. Munchen, 1976. Bd. 4. S. 108).

23 Дневниковая запись Л. Толстого от 19 февраля 1898 г. (Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. М., 1953. Т. 53. С. 183).

24 Из письма Пушкина к Плетневу от 31 августа 1830 г. (XIV, 110).

25 В своей интерпретации незавершенного послания Пушкина к В. Ф. Раевскому («Не тем горжусь я, мой певец…», 1822) Вересаев следует мнению Н. О. Лернера, высказанному в примечаниях к изд.: Венгеров. Т. 2. С. 584 (помещено под 1821 г.).

26 Цитируется незаконченный набросок «О нет, мне жизнь не надоела…», предположительно датировавшийся 1829 г. в большинстве старых изданий.

27 «Евгений Онегин», гл. 6, строфа XXXVI.

28 Из черновой редакции стихотворения «…Вновь я посетил…» (1835).

29 Цитата из книги Ницше «Сумерки кумиров» (1888).

30 Неточная цитата из стихотворения Некрасова «Зине» («Ты еще на жизнь имеешь право…», 1876).

31 Предание сообщает, что древнегреческий поэт Архилох (VII в. до н. э.) посватался к Необуле, дочери Ликамба. Получив отказ, он язвительными стихами довел до самоубийства и Необулу, и даже ее сестру. Итальянский ювелир, медальер и скульптор Бенвенуто Челлини (1500—1571), известный не только своим искусством, но и чрезвычайно бурной биографией, однажды убил собрата по ремеслу и вынужден был бежать из Рима во Флоренцию, но вскоре был прощен папой Павлом III. Среди современников Достоевского ходили неясные слухи о том, что некогда он изнасиловал девочку. Этот мотив присутствует в «Преступлении и наказании» и «Бесах» (пропущенная глава IX — «У Тихона. (Исповедь Ставрогина)»), а также в неосуществленном замысле романа «Житие великого грешника».

32 Из послания «Ты прав, мой друг, — напрасно я презрел…» (1822).

33 Из послания «Козлову» (1825).

34 Белинский. Т. 7. С. 344.

35 Наст. том, с. 100—101.

36 Речь идет о датированном 23 ноября 1826 г. отрывке «Как счастлив я, когда могу покинуть…», возможно, относившемся к первоначальному замыслу «Русалки».

37 Из стихотворения Лермонтова «Ангел» (1831).

38 Из неоконченной поэмы «Таврида» (1822).

39 См.: Гершензон М. О. Тень Пушкина // Искусство. 1923. № 1.С. 114—141.

40 Из послания «Гнедичу» (1832).

41 См. примеч. 29 на с. 671.

42 Слова из рассказа Чехова «Скучная история» (1889).

43 Отсылки к стихотворениям "Отцы-пустынники и жены непорочны… " (1836), «Странник» (1835), «И дале мы пошли — и страх обнял меня…» (1832) и «Чистый лоснится пол; стеклянные чаши блистают…» (перевод из Ксенофана Колофонского; 1833).

44 Из стихотворения «Фонтану Бахчисарайского дворца» (1824).

45 Вересаев цитирует рецензию Пушкина «Vie, poésies et pensées de Joseph Delorme. (Жизнь, стихотворения и мысли Иосифа Делорма)» (1831).

46 Из неоконченной поэмы «Езерский» (1832—1833).

47 Белинский. Т. 7. С. 314.

48 Там же. С. 316, 323, 338, 344.



  1. <Анненков П. В.> Пушкин в Александровскую эпоху. <СПб., 1874.> С. 212.
  2. Русск<ий> архив. 1883. 11. С. 331.
  3. Соч<инения> Пушкина. Изд-во Брокгауза--Ефрона. <Пг., 1915.> Т. VI. С. 426.
  4. Письма Пушкина к Е. М. Хитрово. Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1927. С. 139.
  5. Пушкин и его современники. XXI—XXII. С. 141.
  6. Русск<ий> архив. 1878. II. С. 50.
  7. <Вяземский П. П.> Собр. соч. <СПб., 1893.> С. 546.
  8. Русск<ий> архив. 1880. II. С. 478.
  9. Судьба Пушкина // Владимир Соловьев. Собр. соч. Т. VIII. С. 32, 34, 36.
  10. Спасович В. Д. Сочинения. Т. 1. СПб., 1889. Речь о Пушкине 31 января 1887 г. С. 210.
  11. <Овсянико-Куликовский Д. Н.> Собр. соч. <СПб., 1909,> Т. IV. С. 134, 135.
  12. <Мережковский Д. С.> Полн. собр. соч. <М.,> 1914. Т. XVIII. С. 100, 103.
  13. <Павлищев Л. Н.> Воспоминания о Пушкине. <М., 1880.> С. 156.
  14. Ссылка на мертвых // Сын отечества. 1847. Кн. 6. Отд. III. С. 27.
  15. Полевой Кс. Записки. <СПб., 1888.> С. 276.
  16. <Иванов-Разумник.> Сочинения. V. <Пг., 1916.> С. 106.
  17. Почему Ф. Клюшниковым? Стихотворения свои Клюшников подписывал буквой фитой, но звали его Иван Петрович.
  18. <Вяземский П. А.> Полн. собр. соч. <СПб., 1879.> Т. II. С. 372.
  19. <Анненков П. В.> Пушкин в Александровскую эпоху. С. 211.
  20. <Анненков П. В.> Материалы для биографии Пушкина. 2-е изд. <СПб., 1873.> С. 179.
  21. Пушкин и его современники. XIX—XX. С. 92.
  22. <Бартенев П. И.> Пушкин в южной России. 2-е изд. <М., 1914.> С. 88.
  23. Академич. изд. соч. Пушкина. <СПб., 1912.> Т. III. Примечания. С. 353.
  24. См.: Неизданный Пушкин. Изд-во «Атеней», 1922. С. 113; Творческая история / Под ред Н. К. Пиксанова. М., 1927; Фрид Г. Н. История романса Пушкина о бедном рыцаре. С. 92 и сл.
  25. Академич<еское> изд. соч. Пушкина. Т. III. Примеч. С. 353.
  26. Там же. Т. IV. С. 221.
  27. См. выше: «Пушкин и польза искусства».
  28. Очень интересен и своеобразен взгляд на Пушкина недавно умершего Ф. К. Сологуба. Незадолго до смерти, 8 сентября 1927 г., он писал мне о Пушкине: «Быть может, нам еще рано разделываться с блистательным, но лживым гением, лукаво совершившим большое, но пародийное дело: попытка создать легенду об императорско-помещичьей России, которую он сам ненавидел, и покрыть лживым блеском природу и жизнь, которые были для него безнадежно пусты, но о которых он находил такие превосходные слова».