Вредная штука (Романов)

Вредная штука
автор Пантелеймон Сергеевич Романов
Опубл.: 1925. Источник: az.lib.ru

    Пантелеймон Романов

    ВРЕДНАЯ ШТУКАПравить

    Источник: Пантелеймон Романов; Избранные произведения.

    Изд-во «Художественная литература», Москва, 1988.


    Около шалаша в бывшем помещичьем саду сидели мужики, арендаторы нынешнего урожая, и варили себе кашу с салом в закопченном котелке, висевшем в ямке над огоньком.

    — Новым хозяевам мое почтенье! — сказал проходивший по дороге мужичок с палочкой, останавливаясь и снимая лохматую шапку.

    Все тоже сняли шапки.

    — Что, в собственность к вам отошел? — спросил прохожий, кивнув головой на сад и садясь на перевернутый яблочный ящик.

    — Нет, в аренду взяли, — отвечал мужичок, набивавший трубочку.

    — Собственность эту теперь прикончили, — сказал другой, сидя на корточках перед котелком с ложкой наготове, чтобы снять накипающую пену, когда начнет уходить через край.

    — Довольно, побаловались. Вишь, черти, огородились. Бывало, только ходишь да поглядываешь на него, на сад-то. Сторожей сколько нагнато было. Все боялись, как бы кто яблочком не попользовался. А то они обеднеют от этого.

    — Жадность. Не хочется из рук соринки одной упустить.

    — Да, держались крепко, — проговорил мужичок с трубочкой. Он закурил от уголька и, сплюнув в огонь, утер рот рукой, в которой держал трубку. — Бывало, за лето человек десять в волость сволокут. Собаки какие были, — по проволоке бегали. А он себе выйдет, прогуляется с папироской и опять пошел газету читать. Спокойно жили.

    — Потому священно и неприкосновенно…-- проговорил молодой малый, сидевший босиком на обрубке и чинивший рубаху.

    — Теперь эту неприкосновенность-то здорово тряхнули.

    — Да… вредная штука. Ведь вот, братец ты мой, — сказал мужичок с ложкой, — пока у человека ничего нету, он тебе все понимает, к чужому горю отзывчив, из-за копейки не трясется. А как сюда попало, так кончено дело.

    — Это верно. У кого два гроша в кармане, тот не задумается половину отдать. А у кого две тысячи, тот скорей удавится, чем тебе десятую долю отдаст. Намедни кум просит рублевку, а у меня у самого две. Что ж, дал… А попроси у богатого…

    — Да, штука вредная, это что и говорить. И до чего человека она портит… пока бедный — хорош, а как собственностью обзавелся, набил карман — он хуже собаки.

    — Верно, верно.

    Все помолчали.

    — А яблочек-то порядочно…-- сказал прохожий, поводив глазами по деревьям.

    — Яблоки есть…

    — Мужики-то вас не обижают? Не трясут?

    — Нет, малость… у него не обтрясешь, — отвечал мужик с трубкой, кивнув на малого, чинившего рубаху.

    — Ядовит, значит? — спросил прохожий, улыбнувшись и подмигнув на малого.

    — Ядовит не ядовит, а за свое кишки выпущу, — сказал малый, кончив рубаху и встряхивая ее.

    Он встал от костра, потянулся, но вдруг, не докончив движения, быстро присел и посмотрел под яблони в сторону забора. Потом, не говоря ни слова, бросился в шалаш, выхватил оттуда ружье и понесся босиком куда-то по траве, пригибаясь под ветки.

    — Ай-яй-яй! Держи!

    Затем раздался выстрел и испуганный крик бабы на деревне:

    — Чтобы вам подохнуть, сволочи! В малого из ружья стреляют! А! Что ж это делается!

    — Ух, и лют! — сказал, улыбнувшись и покачав головой, мужичок, варивший кашу. — Ну, что, попал? — спросил он, когда малый вернулся и повесил ружье в шалаше на сучок.

    — На бегу стрелял, — ответил тот мрачно, — выше взяло.

    После тревоги разговор возобновился.

    — Эх, ежели бы господь дал — ни граду бы не было, ни бури, — уж и сгребли бы денежек, мать твою!.. Прямо бы из нищих капиталистами изделались. Мы бы тогда показали…

    — Да, деньжонок сгребете, — заметил прохожий, опять посмотрев на яблони.

    — Сами того не ждали. Обчество нам с весны за пустяк отдало, думало, что урожая не будет, а она потом как полезла, матушка, из-под листьев, как полезла!.. Они уж теперь кричат, что мало с нас взяли.

    — Глядели бы раньше. Шиш теперь с нас возьмешь, — сказал мужик с трубкой, сплюнув в огонь.

    — А как силком заставят?

    — Попробуй, заставь, — угрюмо сказал малый, — я уж тогда ружье не горохом буду заряжать… да еще спалю их всех, сукиных детей.

    — Были бы деньги, — с деньгами все можно сделать, сунул председателю, вот и ладно. Деньги и виноватого правым сделают. Главное дело, штука хорошая: вот лето посидим, похлебку помешаем, а там по 2 рубля за меру будем гладить.

    — Еще больше возьмете, — сказал прохожий.

    — О!.. Ну, по четыре.

    — По-питерскому?

    — Безразлично…

    — Нет, не безразлично, — сказал малый, — надо еще в городе узнать, почем там будут. По четыре еще в прошедшем году торговали.

    — О?.. Ну, по шесть.

    — Денег — уйма…

    На дорожке в глубине сада показался какой-то человек. Все замолчали. А малый сделал движение к шалашу за ружьем. Но потом остановился. Это оказался мужичок в рваном кафтанишке. Он шел и, прикрывая рукой глаза от солнца, приглядывался к яблокам.

    — Эй, ты чево там шляешься? Что тебе надо? — крикнул на него малый.

    — Мне, батюшка, на луг тут поближе где-нибудь пройтить, — ответил мужичок, остановившись и не сразу поняв, откуда ему кричат.

    — Проходи, проходи, да в другой раз не попадайся… Вишь, черти, — на луг ему пройтить. Он пройдет, а на утро — глядишь, яблоня обтрясена.

    — Вот из-за этого не дай бог, — сказал мужичок, варивший кашу; он, сморщившись, попробовал с ложки горячей жижи и, выплеснув остатки на траву, продолжал: — из-за этого и, не дай бог, ночи не спишь, а днем только и знаешь, что по сторонам смотришь, да всего боишься: то, думаешь, как бы град не пошел да мальчишки не забрались. Он, может, и украдет-то всего десяток, а у тебя все сердце перевертывается, удавить его готов.

    — За свое всегда так-то трясешься, — сказал прохожий, постукивая палочкой по лаптю. — Иначе и нельзя. Потому ты сидишь, вот, пот льешь, а другой спины не гнул, поту не лил, а придет и сграбастает.

    — А у самих, у окаянных, руки отсохли — посадить яблоню или, скажем, сливу. Ведь дело нехитрое: сунул в землю прививок, глядишь, через три года на нем уж яблоки. А то все готовое да чужое подцапать.

    — А оттого, что все потакают. Стащишь его в волость, сутки там продержат и отпускают, — его бы сукина сына в строге сгноить, чтобы к чужому рук не протягивал, — сказал мужик с трубочкой.

    — А вот подойдет съемка, — продолжал кашевар, — ведь сколько эти черти окаянные пожрут! Он налопается, это мало, да еще пойдет надкусывать да бросать.

    — А там еще всякие кумовья будут приходить. Тому дай, другому дай, пропади они пропадом. У тебя, говорит, много. Из чужих рук всегда много кажется. У, сволочи, чтоб они подохли, господи батюшка, прости мое согрешение.

    — Теперь, чем ближе к съемке, тем хуже, — сказал мужик с трубочкой. — Забор плоховат. При помещике, конечно, народ не такой разбойник был, а теперь нешто так надо огораживать? Вот капиталу нету. Мы уж гвоздей набили. Все какой-нибудь брюхо распорет, тогда другой раз не полезет.

    — Да и собак хороших надо бы достать. Вот кабы таких раздобыть, как прежнего барина, вот тут и кумовья бы задумались в сад иттить яблок просить.

    — Собака родства не знает, — отозвался прохожий, подмигнув.

    — Пустить бы на проволоке через весь сад да в голоде держать, чтобы лютей зверя были, — вот бы тогда…-- говорил кашевар с мечтательной улыбкой, грозя кулаком в пространство.

    — Первый сорт был бы… Ну, прощевайте пока, — сказал прохожий и пошел.

    Сначала около шалаша было тихо. Потом послышался крик:

    — Ай-яй-яй, держи!..

    За криком выстрел и бабий голос:

    — Злодеи! Ироды! Когда на вас чума, на окаянных придет, чтоб вы околели!

    И голос малого:

    — Все кишки вам, дьяволам, выпотрошу. Охотники на чужое лезть.

    А потом уже около шалаша:

    — На бегу стрелял — ниже взяло…