Волшебный стол (Коровин)

Волшебный стол
автор Константин Алексеевич Коровин
Опубл.: 1938. Источник: az.lib.ru

    Коровин К. А. «То было давно… там… в России…»: Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

    Кн. 2. Рассказы (1936—1939); Шаляпин: Встречи и совместная жизнь; Неопубликованное; Письма

    М.: Русский путь, 2010.

    Волшебный столПравить

    В одном московском клубе, в обеденном зале наверху, стоял в уголке у окна столик.

    На чистой скатерти — четыре прибора. На приборах лежали винные стаканы.

    Это значило, что стол занят, и каждый обед его занимали одни и те же четыре персоны. Персоны являлись всегда в семь часов к обеду, мрачные и скучные.

    Их встречал метрдотель, прозванный почему-то «профессор». Он был в очках и похож на интеллигента. И слуга, расторопный, худой и серьезный, — Яшка.

    Другие столы в этом зале стояли подальше, потому что столик на четыре персоны был несколько шумлив и назывался «волшебный стол».

    За «волшебный стол» приходили обедать всегда: московский художник Пукирев; московский домовладелец, служащий в опекунском совете; Митрошкин — сердитый брюнет с большой проседью и голубыми глазами, кандидат прав Московского университета; блондин с добродушным лицом, из себя полный, и спокойный, высокого роста, неизвестного происхождения; молодой человек по фамилии Всезнаев. Все москвичи.

    Метрдотель, во фраке, встречал гостей, кланяясь и почтительно улыбаясь, а сам говорил Яшке:

    — Когда закусывают, скорей водку убирай, а то бы драки не вышло. Ежели ругать тебя будут — мне скажи.

    Яшка как только нальет по рюмке к закуске, то убирает графин. Его сейчас же начинают ругать.

    Метрдотель сам несет к столу тарелки со стерляжьей ухой и ласково говорит:

    — Пикеле у Омона-с поет так — всю душу отдашь. Вчера немножко послушать пришлось…

    *  *  *

    — Пересолили, — кушая уху, сказал всегда сердитый домовладелец, отклонил в сторону ложку и капризно отставил тарелку.

    — Маркиза Мантериза де ля Тиза, — обронил в пространство художник.

    Домовладелец нервно снова подвинул к себе тарелку и стал ложкой выбирать кусочки стерляди, запивая белым вином.

    — Это кто ж такая маркиза? — спросил Всезнаев.

    — Да вот вчера иду по Кузнецкому Мосту, а навстречу Николай, и с ним — в большой шляпе женщина лет восемнадцати, красота — прямо ослепляет… Он останавливается, смотрит на меня через пенсне и сюсюкает: «Позволь тебя представить моей невесте».

    Домовладелец уронил ложку в тарелку и, обернувшись к художнику и сверкая гневно глазами, резко крикнул:

    — Вздор! Опять вздор!

    — Нет, не вздор, — сказал спокойно художник. — Это уже которая. И все красавицы. Николай — загадочная личность. Везет. Непонятно, а везет. Недавно была у него Леля, шестнадцати лет, — красавица, потом Анфиса — блондинка, ротик маленький, пунцовый, глаза как васильки, молоденькая…

    — Довольно! — уже в совершенном бешенстве закричал домовладелец. — Вздор.

    — Нет, не вздор, — спокойно продолжал художник. — Я сам не могу понять, в чем здесь дело. Худой, согнутый, близорук, маленькие черненькие глазки, не выбрит, сюсюкает, а вот — успех!

    — Да, удивительно… — соглашается кандидат прав. — А впрочем, он человек университетский, притом — музыкант, столбовой дворянин.

    — «Столбовой дворянин»! — вскочив из-за стола и бросив салфетку, закричал домовладелец. — Кто столбовой дворянин? Он — столбовой дворянин? Не ври, слышишь ли, не ври, в последний раз тебе прощаю! Я отца знаю — разночинец, сухарь, чинуша выгнанный… И откуда ты все это берешь?

    Не в меру огорченный домовладелец снова сел за стол и выпил с досады залпом стакан вина.

    Метрдотель подал гуся и, улыбаясь, сказал:

    — Пикеле, мамзель, очень хороша. За ужином за ней вертел Николай Василич. И чего в нем? Я за столом служил, так он с ней по-французски «ля-ля-ля-ля…». Провожать ее поехал.

    — Что такое? — взвизгнул домовладелец. — Молчать! Тебя не спрашивают! Что это такое, право? Распущенность!..

    — Ну вот, — говорит художник, — вот вы сами видите, каков Николай. Непонятно. А денег у него ни гроша.

    — Непонятно, — сказал Всезнаев. — Метрдотель врет. Пикеле приехала — завтра две недели. В среду мы ужинали у «Яра» с фабрикантом Петрушиным, так на ней каратики… вот каратики, вам не поддудить.

    — И тебе! — обернулся он к домовладельцу.

    — А Николай, — сказал художник, — тут как тут! провожает…

    — Врет! врет! все врет! — заорал домовладелец и, уронив на пол тарелку с гусем, торопливо направился к выходу.

    *  *  *

    На другой день приятели снова собрались за «волшебным столом».

    — К весне идет. Погода хороша… — сказал круглолицый кандидат прав. — Утром за Тверской заставой ехал я на извозчике от Корзинкина. Обгоняет меня пара в коляске. Смотрю — Николай Василич, и с ним брюнеточка — шляпка — элеганс… Думаю — Пикеле. Не иначе, что Пикеле.

    — Значит, маркизу бросил, — серьезно заметил художник. — Ах этот Колька.

    Домовладелец молчал, взял в руки бутылку, налил себе вина и выпил.

    И вдруг ни с того ни с сего, сверкая глазами, сказал:

    — Дураки. Не верю. Музыкантишка. Кто он? Фанфарон!.. Разночинец!

    — Вот то-то и дело, — сказал спокойно художник, — в чем тут тайна? Особая психология или природный Дон-Жуан? Он и похож немножко на испанца — нос крючком.

    — «На испанца»! «Дон-Жуан»! — качая головой, презрительно сказал домовладелец. — А еще художник. Приказчик он из ножовой линии. Вчера я справлялся — университета не кончил. Никакой не дворянин — самозванец. Пятьдесят лет ему. Чахоточный.

    Он вдруг вскочил и в исступлении крикнул:

    — И вообще, довольно. Встречу — морду ему набью. Этим кончится…

    И расшиб об пол свой стакан.

    «Опять шумит волшебный стол», — говорили другие посетители за соседними столами.

    К столу подошел старшина и укоризненно обратился к обедающим:

    — Простите, посетители просят не так громко беседовать. Оркестр играет — дирижер пугается…

    *  *  *

    Опять сидели приятели за столом, обедали, выпивали.

    Когда подали утку с груздями, художник, отпив из бокала бургонского, как бы в пространство, сказал:

    — Баронесса фон дер Шпецберг…

    — Это что еще? — спросили приятели.

    — Да вот, — сказал художник, вынимая из кармана большой конверт, — меня шафером приглашают.

    — Как, к кому? — заинтересовались приятели.

    — Николай женится. Венская графиня. Знаменитость. Писательница. Он познакомил меня. Красавица. Порода… Глаз с него не спускает, влюблена как кошка. В глаза смотрит, волосы ему на голове все поправляет. Мне говорила: «Только он один меня понял…» Богатая женщина.

    — Дай сюда, — сказал домовладелец.

    Он вырвал конверт из рук художника, вынул из конверта блестящую бумажку с золотой каймой, прочел и с бешенством бросил на стол:

    — Безобразие! Позор! Не позволю!

    — Как не позволишь? — спросил художник. — Сердит, да не силен. Да чего ты все сердишься, тебе-то что?

    — Не позволю! — кричал в исступлении домовладелец. — Я донесу. Он женат, опеку наложим…

    — Ну, это еще неизвестно, — сказал спокойно художник. — Он за границей женится, где-нибудь в Монте-Карло. Там ведь церковный брак не признается. Да я видел его паспорт — там написано «холостой».

    — Врешь, — кричал домовладелец. — Уголовщина. Я разберу. Не позволю. Опека…

    И, выскочив из-за стола, — загрохотала вся посуда, — ни на кого не глядя, пустился к дверям…

    *  *  *

    Утром художник лежал в постели в своей мастерской. Напротив сидел его приятель — кандидат прав.

    Художник, смеясь, говорил:

    — А хорошо я его поддел?.. Немножко дорогонько только: приглашение на свадьбу шафером к баронессе стоило двадцать пять рублей!

    Ребяческая, дурашливая жизнь…

    Да были ли в самом деле когда-нибудь эти четыре московские чудака и их поставленный в отдалении «волшебный стол»?

    ПРИМЕЧАНИЯПравить

    Волшебный стол — Впервые: Возрождение. 1938. 18 февраля. Печатается по газетному тексту.

    Пукирев Василий Владимирович (1832—1890) — автор картины «Неравный брак» (1862).

    у Омона-с поет — см. прим. к с. 149 кн. 1 наст. изд.