Воинский начальник (Сергеев-Ценский)

Воинский начальник
автор Сергей Николаевич Сергеев-Ценский
Опубл.: 1907. Источник: az.lib.ru

    Сергей Николаевич Сергеев-Ценский.
    Воинский начальник
    Править

    И без того фамилия у него странная — Ящик, все-таки писаря из управления, а за ними и все в городишке зовут его Пищимухой.

    Он уездный воинский начальник, подполковник запаса, старик. Вдов. Живет с кухаркой Дарьей и потому не любит своего старшего писаря Стуся за то, что он живет с Прасковьей Павловной, вдовой канцелярского служителя.

    Городишко маленький. Тайн никаких тут нет и никоим образом быть не может. И когда в праздник Стусь идет под ручку со своей канцеляршей и, встречаясь, козыряет ему, Пищимухе, она смотрит на него искоса и смеется. Кухарка его Дарья, конечно, тоже хорошая баба, и смеяться нечего, но посадить за это Стуся под арест нельзя: напутает что-нибудь в бумагах и на смотру подведет под неприятность.

    Пищимуха по-стариковски толст, кособок; лицо у него маленькое, красненькое, кожа как-то отстает и коробится: кажется, потяни ее от правого уха — так и отстанет вся вплоть до левого. Лысина у него потная, глаза серые, часто слезятся; брови и усы плотные и седые.

    Любит гусей. Развел их штук до ста — белых с хохлами — и зимою, по вечерам, сам их кормит. Летом они пасутся в лугах, где их часто бьют писаря и тут же на месте жарят. Счет им бывает только поздней осенью, когда замерзают озера. Тогда Пищимуха идет сам за ними в луга вместе со всей писарской командой. Там их окружают со всех сторон и гонят в город. Дело это шумное и трудное, так как за лето гуси успевают порядочно одичать: гогочут, кусаются, подлетывают. Иногда улетают далеко, и вообще возни с ними много.

    Зимою Пищимуха с ними строг — держит их безвыходно на дворе, отчего там целые дни невообразимый гам… Если случится какому гусаку прошмыгнуть в калитку или вылезть в подворотню на улицу, — загоняют его и сажают строгим арестом на трое суток в маленький чуланчик, где он неистово гогочет, пока Дарья не улучит время его выпустить.

    Пищимуха и к себе строг. Встает он всегда в семь часов, а когда случается ему проспать, сам ставит себя на час под ружье: берет у своего солдата выкладку и винтовку и стоит не шевелясь, по правилам, минута в минуту час.

    Умывается на ночь; утром же только полощет рот.

    Со своим делопроизводителем близко не сходится, потому что он не офицер, а чиновник. Несколько лет все собирается сказать ему, чтобы он не брал взяток с новобранцев, и все как-то не может решиться и брезгливо машет рукой, когда об этом вспоминает.

    И пьет делопроизводитель, и нос у него всегда красный. Это тоже неприятно Пищимухе, но и об этом он тоже молчит.

    На писарей кричит, особенно когда заметит беспорядок в канцелярии — например, хлебные крошки на письменном столе. Голос у него высокий и резкий, далеко слышен.

    Когда сидит за столом и подписывает бумаги, то надевает очки, делается страшно серьезным, морщится и часто зовет к себе делопроизводителя или Стуся, с которым соглашается во всем. Дарья около него скопила капиталец и хорошо выдала замуж свою придурковатую дочь за медника-поляка, не за того, у которого на вывеске самовар без крана и надпись: «Принимаю в полуду всякую посуду», а за другого: на вывеске тоже самовар без крана, но подписано проще: «Здесь живет мосенжник» [мосенжник (польск.) — медник].

    Две собаки у Пищимухи: дворняжка Волчок, маститый старик, который уже не кусает, даже не лает, — спит, ворчит, зевает и тихо поводит хвостом, — масти облезлой, трудно сказать, какой именно, и рыжий Тобик, по крови почти борзой. Тобик любит прыжками носиться по улицам и рвать бродячих поросят, за которых Пищимуха исправно платит. Тобик удивляет его своим своенравием и умом, своей почти человеческой тоской по вечерам, когда гуси уже ложатся спать в амбаре, а он ходит по пустому двору, нюхает углы построек и скулит. Пищимуха втайне убежден, что для собак тоже есть своя жизнь бесконечная; вслух он этого не говорит, потому что боится: может быть, это и не так.

    Часы у него старинные, дареные, идут плохо, отстают, и он им не верит. Когда нужно бывает точное время, то справляется у Стуся. Но время редко бывает нужно, только осенью, когда прием новобранцев, и весною, когда собирают запасных и ополченцев и приезжают заниматься с ними офицеры из полка.

    С офицерами Пищимуха играет в карты, пьет, тонким тенором запевает: «Из страны — страны далекой, с Волги-матушки широкой…» Им же, как своим людям, он жалуется на то, что его обошли местом, чином, орденом, а когда замечает, что им скучно и они усиленно катают хлебные шарики, — машет вдруг рукой и говорит:

    — Ну, бог с ними, да бог с ними. Да бог с ними… Выпьем…

    И пьет.

    Конечно, говорит он с ними только за столом, за ужином, и, конечно, ужинают они у него каждый день. Тогда Дарья сбивается с ног и грозит уйти. Чтобы этого не случилось, Пищимуха идет в красный ряд и покупает ей ситцу на платье. Это всегда трогает Дарью, — она неистово благодарит и целует руки. Ситец обыкновенно покупается толстый, с синими и красными клетками и кружками. Дарья прячет его в сундук, и никто не знает, когда она сошьет из него платье.

    Ходит она грязно и из себя не складна, не совсем молодая и не очень красива. Раз, когда приехал на смотр командир ближайшего полка и у Пищимухи оказался чистым только один, недавно вымытый и еще не высохший китель, она вздумала его хоть немного погладить: некогда было — стала гладить на нем и обожгла ему левую лопатку и правый бок.

    Пищимуха тогда осерчал на нее, но ненадолго, и вообще он редко серчает. На солдат он кричит по привычке: просто для него солдат — это то, на что нужно кричать.

    И когда он заходит в роту запасных, он кричит на них так:

    — Слушай, ребята. У меня не форсить. Не за-ма-ку-ши-вать! Отовсюду жалобы: запасные пьянствуют, буйствуют на улицах, безобразничают, — смотри-и! Рапорты буду писать… Пьянствуешь — рапорт. Буянишь — рапорт. Самовольно отлучился — рапорт… У меня живо под суд влетишь… Военным судом судить будут, — в тюрьму попадешь… Церемониться с вами не буду, смотри! К каторжным работам могут приговорить — шутка?.

    Он останавливается, сморкается в красный платок и кончает, сильно повысив голос:

    — Н-но-о… могут и повесить!

    Солдаты его не боятся.

    Бывает он у соборного протопопа о. Петра Цветаева и у исправника Чемезова. Зимою, когда от окошек усиленно отгребают снег и делают узенькие, скрипучие коридоры вместо тротуаров, когда от голубых сугробов в комнатах темно и не видно, кто едет по улице, и дни вообще перестают существовать, а прочно и надолго воцаряются вечера, — Пищимуха тянется то к Чемезову, то к о. Петру. У Чемезова — стуколка копеечная, но затяжная и очень азартная. Играют все: сам Чемезов, с такими заметными, длинными усами, как будто всегда носить их и есть его единственное назначение; брат его, разбитый параличом и не владеющий левой рукой; жена, хотя и вечно беременная дама, но самый страстный игрок изо всей компании, и кое-кто из гостей.

    Целыми вечерами сидят около стола, стучат кулаками и кричат: «Стучу!» Как-то раз у исправницы во время стуколки начались схватки, но и тогда она все стучала и неистово кричала: «Стучу!» Наконец, не выдержала, извинилась и пошла рожать в другую комнату. И это именно Пищимуха сказал тогда, подмигнув осторожно:

    — Вот если бы при нас тут еще и разрешилась… был бы нам ремиз.

    И когда в городишке передавали об этом случае новым людям, то так и добавляли:

    — А Пищимуха и говорит: «Вот если бы при нас тут же разрешилась, был бы нам ремиз».

    У о. Петра — преферанс и дочери-невесты. Старшая, Клавдия — вдова с тремя детьми, — усиленно ухаживает за Пищимухой: подает ему первому чай, накладывает полные блюдечки варенья, чокается с ним чаще, чем с другими, обязательно садится рядом с ним за ужином.

    Говорит с ним:

    — Мороз сегодня какой невозможный, стены трещат… правда?

    — До Сизифовых столпов доходит, — поспешно соглашается Пищимуха.

    Потом они разбирают сражение при Эчки-Загре, в котором еще подпрапорщиком участвовал Пищимуха и за которое получил прапорщика. Пищимухе и приятно, что около него сидит и им занимается молодая еще и вполне приличная женщина с синими жилками на тонких руках, с тонкими губами сердечком и в модной кофточке, но он с ней все время себе на уме, наблюдает ее и думает: «На пенсию зарится».

    И Дарья на всех перекрестках звонит, что вот хотят его облапошить — всучить ему поповну с тремя детьми.

    — Не надейся, матушка, что скоро помрет. Он еще по-скри-пи-ит, — ядовито вытягивает Дарья и кивает в сторону поповского дома.

    Втайне она уверена, что Пищимуха перед смертью женится на ней, Дарье, и она, а не другая кто будет получать его пенсию.

    Но Пищимуха пока еще и не думает болеть. Раз только у него обозначились колики в боку, и он, будучи в то время в Киеве, заехал полечиться к индийскому магу Сакрабану. Индийский маг, неизвестно из какого русского местечка, прописал ему купить живую щуку, положить в лохань с водой и смотреть на нее в течение часа.

    Приехав обратно, Пищимуха рассказывал об этом так:

    — Щуку я купил, принес в номер, достал лохань у швейцара, положил ее в лохань и смотрю. Сижу над ней и смотрю, — с полчаса смотрел, ей-богу, а потом вдруг как шваркну ее об земь, щуку-то эту: «А чтобы ты сдохла, анафема! Что я на тебя смотреть буду?..» В чалме, все как следует, в халате в синем, на руках браслеты золотые, маг-то этот… Думал потом в полицию заявить, а потом подумал: «Меня обдурил, каналья, пускай же еще и других обдурит…» — так и не заявил.

    Щук он и сам ловил летом, и лодка у него была для этой цели — старая, широкая, с полустертым, длинным и несколько странным названием вдоль одного борта: «Прошу садиться на Ресока».

    Чтобы захватить утреннюю зорю, вставал он рано и поспешно, насколько мог, пробирался к реке с удочками наперевес, с пареным овсом в сачке и с живцами.

    Тобик тоже скакал за ним, и покуда он плыл по реке к своим насиженным и прикормленным местам, Тобик успевал обрыскать в тумане верст двадцать по берегу, и когда прибегал он, морда у него была в пуху и в крови.

    Это красиво и уютно было, как ловил рыбу Пищимуха. Камышами пахло. Сидеть на земле было мокро, он подстилал сухие тряпки. Хозяйственно раскладывал на рогатки удилища. Поплавки у него были щеголеватые, тонкие, с красными головками и синими поясками. Чуткие: только-только прикоснись кто-нибудь там внизу к наживе, так и затанцуют.

    Пищимуха вдыхает запах камышей, следит за поплавками, думает о Клавдии Петровне, о гусях, о взятках делопроизводителя, усах Чемезова и о том, что для собак непременно есть какая-нибудь своя жизнь бесконечная, что они не могут пропасть бесследно.

    Когда поплавок ныряет вдруг, он вскакивает, подсекает, тащит; иногда это большой подлещик, иногда карп-фунтовик. Снимая его с крючка, Пищимуха улыбается довольно, счастливо кряхтит и облизывает языком усы. Когда он приходит домой к утреннему чаю, вид у него боевой и задорный, и Дарья, встречая его на дворе, где она кого-нибудь кормит: Волчка, теленка, гусыню, которая садится на яйца, — неопределенно думает о нем, что он долго еще протянет.

    1907 г.

    Комментарии.
    Воинский начальник
    Править

    Впервые напечатано в новогоднем литературном приложении к газете «День» 1 января 1908 г. под названием «Пищимуха». Вошло в пятый том собрания сочинений изд. «Мысль», Ленинград, 1928, с подзаголовком «Набросок» и с датой: «12 декабря 1907 г.». В собрании сочинений изд. «Художественная литература» (1955—1956 гг.) автор дал «Пищимухе» новое название и подзаголовок: «Рассказ».

    H. M. Любимов

    Источник текста: Сергеев-Ценский С. Н. Собрание сочинений в двенадцати томах Том 1. Произведения 1902—1909. — М.: Правда, 1967.