Викитека:Анонсы/2008/21


← 2007 - Анонсы за 2008 год -  2009 →

Недели: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52



* * *


Из-за облак месяц красный
Встал и смотрится в реке;
Сквозь туман и мрак ужасный
Путник едет в челноке.

Блеск луны пред ним сверкает;
Он гребет чрез волн и тму;
Мысль веселье вображает;
Берег видится ему.




…см. продолжение стихотворения «Потопление»


Глубоко вздохнув и поджимая ноги, пассажирка выпростала одну руку из-под щеки, и она, медленно скользнув по краю скамейки, тяжело свесилась вниз. Бессознательно избегая неловкого положения, рука согнулась в локте, но усилие было слабо и, уступая тяжести, она снова упала в воздух. Так повторилось несколько раз, но сон был, очевидно, слишком крепок, чтобы девушка могла проснуться немедленно и освободить руку.

Костров с жалостью следил за беспомощными, сонными движениями соседки. Пройдёт минута, две, усилится чувство неловкости, и девушка проснётся и, быть может, уже не заснёт снова, а будет сидеть, как и он, с тяжёлой, неотдохнувшей головой, хмурая и раздражённая.

Осенняя ночь бежала, цепляясь за вагоны, дрожала в окнах чёрным лицом и блестела таинственными, мелькающими огнями. Костров нерешительно нагнулся и тихо, бережно, ладонью приподнял руку девушки. Она была тяжела и тепла. Но когда он хотел согнуть её и уложить на скамейку, непонятное, стыдливое чувство остановило его и выпустило руку девушки. Она могла проснуться, по-своему истолковать его услугу и, быть может — обидеться. Теплота её — чужая теплота, он не имел права заботиться.

«В чём дело? В чём, в сущности, тут дело? — сказал себе Костров, закуривая новую папиросу и усиливаясь понять ту, несомненно существующую между ним и ею преграду, которая мешала оказать маленькую дружескую услугу сонному человеку. — Я вижу, что ей неловко так. Я хочу избавить её от этого — прекрасно. Но почему это плохо? Почему это может вызвать недоразумение и, в худшем случае, появление обер-кондуктора? Для меня ясно одно: что сделать этого я не вправе, да и она, несомненно, не думает иначе. Но почему?»

…см. продолжение рассказа «Рука»


Оставшись без копейки, Глазунов почувствовал облегчение. Пятиалтынный целые сутки жёг его карман, это была какая-то стыдливая надежда, тягостная мечта о деньгах, грустный упрёк желудка, твердившего Глазунову: «Я пуст, а ведь есть ещё пятнадцать копеек!» Теперь маленький жалкий Рубикон был позади, в выручке ресторана. Нежная теплота водки оживляла мускулы, вялые от усталости и тоски. Вкус пирожков щекотал челюсти. Глазунов пил мало, рюмка воодушевляла его. Он шёл свободнее, смотрел добрее. Ночлега у него не было. Прошлая ночь, проведённая у знакомых, — с кислыми извинениями за грязную простыню, с натянутою вежливостью хозяйки и угрюмым лицом хозяина — вызывала в нём тёмную боль обиды. Он бесился, вспоминая себя — болезненно напрягавшего слух, чтобы уловить хоть слово из сердитого гула голосов за перегородкой, отделявшей хозяйскую спальню; ему казалось, что бранят непременно его, назойливого неудачника, стесняющего других. Это было единственное пристанище, куда его пустили бы и сегодня, но идти было тяжело. Оставались углы бульвара, собачий холод рассвета, сырость мха.

Но прежде, чем решиться променять унижение на покров неба, он подумал о репетиции и медленно повернул с аллеи в хвойную тьму. Шум стих, в отдалении кружился чуть слышный темп вальса; ритмичное «там-там» турецкого барабана неотступно преследовало Глазунова. Он брёл, погружая стоптанные ботинки в скользкую от росы траву, ветви низкорослой рябины стегали его, тонко скулили невидимые комары, обжигая мгновенным зудом руки и шею, жуткая чернота манила идти дальше, в самую глубь, и этот, днём так хорошо знакомый пригородный парк теперь казался бесконечным и неизвестным.

…см. продолжение рассказа «Ночлег»