Байя (Вонлярлярский)

Байя
автор Василий Александрович Вонлярлярский
Опубл.: 1851. Источник: az.lib.ru

    Василий Вонлярлярский

    БАЙЯПравить

    Источник: Василий Вонлярлярский. «Большая барыня». Москва, изд-во «Правда», 1988. Стр. 338—344.


    Оригинал здесь: Библиотека А.Белоусенко.


    Ежели когда-нибудь судьба забросит вас в Алжир и удушливый сирокко навеет на вас грусть и тоску, пройдите после солнечного заката по Королевской площади, полюбуйтесь на лазурный залив, на изумрудный берег мыса Матифу и, выпив полчашки кофе в Cafй de la Bourse, ступайте по направлению улицы Бабемоэт. На углу первого переулка спросите у лежащих арабов: где улица Локдор? Арабы улыбнутся, отчего медные лица их сделаются еще безобразнее, и все они в один голос скажут вам, чтобы вы шли по переулку прямо, потом, взойдя по узким ступеням, повернули бы сорок раз направо, и сто раз налево, а там, если будет у кого спросить, то спросили бы, и вам укажут улицу Локдор. Улица Локдор заставит улыбнуться арабов потому, что на ней живет красавица Байя; а к Байе ходит — полюбоваться на нее — все, что есть богатого и знатного в Алжире, и никто еще не выходил от Байи, не унося уверенности, что Байя превосходит красотою всех земных гурий Востока. В жилах одалиски течет благородная кровь Гусейн-паши, последнего алжирского дея; четырнадцатую весну поэтической жизни своей встретила Байя в полном и роскошном развитии, с глазами, на блеск которых больно было бы смотреть, если б глаз этих не оттеняли густые и черные ресницы, — с грудью белою, как пена, и с длинными великолепными косами, черными, как крыло ворона. Одежда одалиски состоит из золотистой ткани, покрытой жемчужною корою, испещренною мириадами самоцветных камней. До детской ножки ее едва касается алой башмачок, с загнутым кверху носком. Байя улыбается, не смеясь; Байя говорит по-французски и делает такие ошибки, из которых каждая может свести с ума бедного смертного; так очаровательно милы эти ошибки! Пять лет назад, вам не трудно было бы

    338

    узнать ее жилище в улице Локдор. Против самых окон Байи, у грязных дверей мавританского дома, вы заметили бы безобразного бедуина, сидящего у столика, покрытого кучею сигар; кровавые глаза бедуина проводили бы вас к ней с выражением адской ревности; глаза эти встретили бы вас на возвратном пути с ненавистью, понятною только в Африке. Бедуина звали Джевулом, сигары, которые продавал он, принадлежали его благодетелю Филиппу Россу, отставному ветерану французской службы. Не знаю, замечала ли Байя страстно-наблюдательные взоры 15-летнего Джевула, но знаю, что старый Филипп, пересчитывая каждый вечер сигары и вырученные деньги, постоянно замечал недочет в тех и других. Он спросил однажды у Джевула: «Ты куришь?» — «Нет!» — отвечал Джевул. На следующий вечер Филипп перечел снова и деньги и товар, оказался тот же недочет. «Джевул, ты негодяй!» — сказал ветеран. «Нет!» — отвечал Джевул, бледнея. Старик вошел в дом и несколько минут спустя вышел из него с ременною арабскою плетью в руках. Увидя это, Джевул опустил правую руку в карман широких шаровар своих. Старик взял Джевула за ворот кисейной рубашки, нагнул его смуглую шею и взмахнул плетью! Джевул раскрыл нож и замахнулся. Ремень плети свистя опустился на спину Джевула, и в тот же миг проколотый насквозь старик пал полумертвый. Обоих взяли; но оба были правы; старик не досчитывался денег, Джевул не курил и не крал, а засматривался на Байю; а в это время мальчишки таскали сигары; вот и все.

    То было в первых числах октября 1846 года.

    Прошло два месяца, и в конце декабря алжирский журнал «L’Akhbar» возвестил жителям города о первом представлении «Двух Маргарит» на сцене алжирского театра к 7 часам следующего вечера, и о первом заседании Cour d’Assises1 по делу Джевула к 7 часам утра.

    На оба представления собралось множество зрителей. За час до восхождения солнца зала суда наполнилась уже любопытными, а ровно в 7 часов говор умолк и секретарь присутствия прочел собранию мелко исписанную тетрадь об умышленном убийстве Филиппа Росса бедуином Джевулом. Окончив чтение, секретарь сложил тетрадь и сел, а президент назвал подсудимого по имени.

    Джевул, сидевший между двумя жандармами, встал с своего места.

    _________________

    1 Суд присяжных (фр.).

    339

    — Твое имя? — спросил президент.

    — Настоящего не знаю! — отвечал подсудимый

    — Твои лета и твоя родина?

    — Не знаю.

    — Ты обвинен в умышленном покушении на жизнь Филиппа Росса?

    Джевул молчал.

    — Преступление твое ужасно, тем более, что Филипп Росс был твоим благодетелем, — сказал президент. Джевул улыбнулся. — Преступление твое ужасно тем более, — продолжал президент, — что Филипп Росс, как известно, был к тебе всегда снисходителен и добр. Причина же его справедливого негодования, как ты сам знаешь, была более чем основательна. Ты употребил во зло его доверенность и прежде, чем покусился на жизнь, покушался на его собственность.

    — Я не покушался на его собственность! — сказал отрывисто Джевул.

    — Господа свидетели! — воскликнул президент.

    Женщина пожилых лет, сидевшая на первой скамье между зрителями, встала со своего места.

    — Имя ваше? — спросил президент.

    — Амелия Росс!

    — Что вы имеете сказать о подсудимом?

    — Я жена Филиппа, — отвечала женщина, — и утверждаю, что Джевул постоянно замечен был в утрате выручаемых денег за доверенный ему мужем моим товар, и что это самое обстоятельство понудило Филиппа прибегнуть к строгим мерам, на что, впрочем, муж мой решился в первый раз, так он был слаб и добр к неблагодарному.

    Президент: Имеет ли подсудимый сказать что-нибудь в свое оправдание?

    Джевул: Нет, ничего не имею.

    Президент: Господа прочие свидетели!

    Несколько человек встало с своих мест.

    Президент: Прошу вас говорить по очереди.

    1-й свидетель, человек лет 40, глупой наружности: Господин президент! все, что сказала госпожа Росс, совершенная правда.

    Президент: Имеете ли вы прибавить что-нибудь?

    1-й свидетель: Я говорю, господин президент, что госпожа Росс сказала сущую правду.

    Президент: Второй свидетель! Ваша очередь.

    2-й свидетель (мучной торговец): Я, господин прези-

    340

    дент, считаю священною обязанностию, как перед богом, то есть, перед совестью и всем, как для меня, так и для всякого, и для вас, господин президент, вот что!

    Президент (с нетерпением): Прошу вас не терять слов.

    2-й свидетель: Я, господин президент, говорю и готов говорить ясно; потом, не только в таком деле и в таком месте, и при таких обстоятельствах, и в присутствии, то есть, всех и вас, господин президент, решающих, по сущности, дела всякого, и участь всякого, по делам и поступкам…

    Президент (с возрастающим нетерпением): Еще раз, милостивый государь, изъясняйтесь короче.

    2-й свидетель: Прежде всего, господин президент, я, как уже имел честь объяснить тут пред всеми и вами, господин президент, что долгом, честному человеку свойственным, считаю…

    Президент: Но что же наконец?

    2-й свидетель: Что в то время, как убийство или не убийство, потому что Филипп Росс не убит, а только ранен и, благодаря мерам правительства, чувствует в некотором роде даже облегчение от раны, и сильную слабость…

    Президент: В последний раз прошу объясняться короче.

    2-й свидетель: Я и говорю, господин президент, что, как во время этого дела, или во время этого преступления, находясь в Мустафе, то есть в полуторе миле от места происшествия…

    Президент: Следовательно, вам сказать нечего.

    2-й свидетель: Именно, господин президент! тем более, что, по месту моего жительства, весьма отдаленного, я не мог наблюдать за предварительным ходом этого дела, но не менее того нахожу…

    Президент: Довольно; извольте сесть на свое место. Господин генеральный адвокат! Слово принадлежит вам!

    Речь генерального адвоката была и длинна и напыщенна. В ней почтенный защитник прав старался сделать из несчастного Джевула не только злоумышленного убийцу, но человека, виновного в предательстве, в чудовищной неблагодарности, похищении чужой собственности, и заключил тем, что за подобные преступления приличного наказания придумать невозможно, потому что до сих пор существующие законы и слабы и неудовлетворительны. По окончании речи президент вызвал адвоката подсудимого; но как у бедного Джевула такого не оказалось, то и защищал его один из очередных адвокатов Палаты. В защи-

    341

    те этой упомянулось слегка о молодости подсудимого, о восточных нравах, допускающих месть, и тому подобное. В заключение же, хотя адвокат и находил преступление важным, но убеждал судей быть снисходительными. Защитник умолк, а присяжные встали с своих мест и медленно вышли из залы.

    Джевул, сидевший между двумя жандармами, горько плакал. Никогда еще преступник не возбуждал так мало участия в присутствующих, как в этот раз; он был одинок и беззащитен посреди равнодушной толпы. Совещание присяжных продолжалось не долго, показания были положительны, преступление тяжко, оправданий никаких, защиты ниоткуда, и потому, когда президент, приняв бумагу из рук секретаря, встал с своего места и громко провозгласил, что Джевул приговорен к казни, никто из присутствующих не оказал ни удивления, ни ужаса. Но вдруг позади толпы произошло страшное волнение: «Остановитесь!» — закричал кто-то у входа в залу. Толпа расступилась и пропустила человека, лет пятидесяти, худого и бледного, как труп. Человек этот не прошел, а пробежал пространство, отделявшее его от президента, и прежде чем последний успел оказать какое-либо сопротивление, вырвал у него из рук смертный приговор Джевула и разорвал в клочки.

    — Остановите этого человека! — воскликнул испуганный президент.

    — Не нужно, — отвечал старик. Он был так ужасен, что жандармы остались, как прикованные к своим местам.

    — Я, — продолжал незнакомец, — отставной солдат и гражданин Франции, объявляю здесь в присутствии всех членов суда и королевского прокурора, что бедуин Джевул Али Махмет, приговоренный к смертной и постыдной казни за убийство Филиппа Росса, невинен!

    Вся толпа дрогнула от изумления.

    — Но кто же вы? — спросил президент.

    — Я Филипп Росс! — отвечал незнакомец.

    — Вы защищаете преступника?

    — Джевул невинен. Президент, клянусь честию!

    Волнение между присутствующими усилилось.

    Президент: Он убийца!

    Филипп: Убийца — я!

    При этих словах взоры присутствующих обратились на Филиппа Росса, стоявшего гордо и спокойно против места, занимаемого президентом.

    342

    Президент: Вы больны, Филипп Росс! Мозг ваш не в порядке. Приговор прочтен, присутствие кончилось (президент взялся за колокольчик).

    Филипп: Господин Президент! я требую допроса.

    «Допрос! Допрос!» — раздалось в толпе, и вся зала огласилась страшными криками. Президент подал знак к молчанию.

    Президент (обращаясь к Филиппу): Ваше имя?

    Филипп: Филипп Антоний Росс!

    Президент: Ваши лета?

    Филипп: Пятьдесят два года и два месяца.

    Президент: Место рождения?

    Филипп: Руан.

    Президент: Что имеете вы сказать в оправдание бедуина Джевула?

    Филипп: В мое обвинение очень много.

    Президент: Объяснитесь.

    Филипп: Господин Президент! я находился в числе тех людей, которых вице-адмирал Дюперре высадил на африканскую землю, в числе тех, которые имели честь водрузить своими руками первое французское знамя на бруствере крепостцы Императора, и с торжеством войти в стены побежденного Алжира 5 июля 1830 года. Крестом этим прикрыл мне рану генерал Бурмон, господин президент!

    Президент: Вы купили его ценою вашей крови.

    Филипп горько улыбнулся, глубоко вздохнул и, не отвечая на лестное замечание президента, продолжал.

    «Наступила осень, и французско-африканские войска перешли под начальство генерала Клозеля. В одну из экспедиций нам удалось загнать на обнаженный холм несколько сотен беззащитных бедуинов. Голодная, изнуренная и безоружная горсть людей в рубищах дралась против 10000 наших; упоенные недавнею победою, мы резали все, что было перед нами; но солнце скрылось, дела не сочли нужным продолжать, и ударили отбой. Солдаты улеглись вокруг костров, часовых расставили по холмам, и все утихло; лишь изредка тишину темной ночи нарушали писк шакалов и стоны умирающих. Около полуночи один из часовых окликнул кого-то; но выстрел не раздавался, и мимо меня проскользнула тень; я приподнял голову и схватил ружье. „Не тронь, это женщина!“ — закричал мне часовой, продолжая ходить мерным шагом вдоль своей дистанции. Несчастная, заметив движение мое и блеск оружия, остановилась и, упав на колена, простерла ко мне руки; я не-

    343

    медленно приподнял ружье и стал целиться. „Не тронь!“ — повторил часовой. Было поздно; курок щелкнул, и несчастная вскрикнула. В тот же миг раздался плач младенца; я вскочил, подбежал к моей жертве; удар был меток, и пуля, зацепив грудного ребенка, прошла через грудь матери. Борясь со смертию, бедуинка прятала сына на окровавленной груди, и не имея сил говорить, потому что кровь лилась изо рта у нее ручьями, она целовала ноги мои, она рыдала, она…

    Случалось ли вам, господин президент, видеть у ног ваших подстреленную вами мать и мать, молящую вас же о сыне, младенце? Сын этот, младенец этот — Джевул. Казните же его, господа судьи!» — закричал с неистовством старик Росс, бросаясь на грудь Джевула, который, рыдая, принял его в свои объятия.

    Президент не отвечал ни слова и закрыл лицо руками; присяжные вышли вторично из залы заседания; а глаза всех присутствующих отуманились невольными слезами.

    Через час Филипп Росс и Джевул возвращались домой. Старик смеялся.

    — Ну, растолкуй же мне, Джевул! — сказал весело Филипп своему питомцу, — ведь мне сказали, что товар твой таскали мальчишки; где же были твои глаза? и на что же ты смотрел?

    — На Байю, — отвечал Джевул.

    ПРИМЕЧАНИЯПравить

    (А. Ильин-Томич)
    БАЙЯ

    Впервые в кн.: Раут. Литературный сборник в пользу Александрийского детского приюта. Издание Н. В. Сушкова. М., 1851, с. 64— 75. Фрагменты чернового автографа сохранились в ГАСО (ф. 1313, оп. 2, ед. хр. 17, л. 32—33 об., 34 об. —35 об.).

    С. 338. Улица Бабемоэт — может быть, имеется в виду улица Баб-эль-Уэд (центральная улица, идущая от Королевской площади).

    Гурия — по мусульманским верованиям, райская дева, красавица, служащая наградой правоверным.

    Гусейн-паша (правильнее: Хусейн)-- правитель янычарского государства в Алжире (дей), выехавший с семьей летом 1830 года, после захвата страны Францией (умер в Александрии в 1838 году). Действие рассказа происходит в октябре 1846 года, следовательно, четырнадцатилетняя Байя, в жилах которой текла кровь дея, могла быть лишь его внучкой или правнучкой.

    С. 339. «L’Akhbar»-- оплачиваемая французским правительством газета, издававшаяся в Алжире на французском языке.

    С. 340. Президент — председатель суда (от франц. president).

    С. 341. Мустафа — предместье города Алжира.

    Генеральный адвокат — помощник прокурора (а не адвокат!) судебной палаты (от. фр. general advocate).

    один из очередных адвокатов… — дежурный адвокат.

    С. 342. …Никогда еще…-- В рукописи это место выглядело так: «Никогда еще не возбуждал преступник так мало участия в присутствующих и так много во мне, как в этот раз! Не быв французом, я не смотрел на бедуина Джевула, как на врага моей нации; он был так одинок среди этой равнодушной толпы, он был так беззащитен, что, смотря на него, мне невольно становилось грустно».

    …отставной солдат и гражданин Франции…-- В черновике говорящий именовал себя также кавалером ордена Почетного легиона.

    С. 343. …Руан.-- В рукописи диалог далее сбивался в анахронизм, но приобретал публицистический накал.

    «Президент: Образ жизни?

    Филипп: до 30 лет я был покорным сыном строгого и честного отца и славной старой матери. В 30 лет я лишился отца и, забыв обязанности сына и честного человека, сделался разбойником!

    Президент: Объяснитесь!

    Филипп: Я бросил мать и последовал за принцем Орлеанским!

    Президент: Вы поступили на службу и сделались солдатом!

    Филипп: Я взялся за оружие не для защиты родины, не поневоле, а взялся за него как тать или вор, как грабитель. — Нужна была война королю. Понятно, ценою крови нашей купил он детям и славу и народную известность, но я, я бросил мать, мать дряхлую, и для чего же?»

    Дюперре Гай Виктор, барон (1775—1846)--французский адмирал, командовавший в 1830 году флотом, отправленным на захват Алжира.

    Крепостца Императора — важнейшее укрепление города Алжира, находившееся «прямо над городом, над которым господствует» (Р<атьков> В. Алжир. — Морской сборник, 1857, № 8, с. 7).

    Бурмон Луи Огюст де, граф (1773—1846) — военный министр Карла I, один из инициаторов захвата Алжира, лично возглавлявший высадившуюся там в июне 1830 года французскую армию.

    Клозель Бертран, граф (1772—1842)--генерал, дважды командовавший французским войском в Алжире. В рассказе имеется в виду первое его командование — с августа 1830 по февраль 1831 года.