Армадэль. Том 2 (Коллинз)

Армадэль. Том 2
автор Уилки Коллинз, переводчик неизвестен
Оригинал: англ. Armadale (1866), опубл.: 1866. — Источник: az.lib.ruРусский перевод 1866 г. (без указания переводчика)

    Уилки КоллинзПравить

    АрмадэльПравить

    Коллинз Уилки. Собрание сочинений. Том IV. Армадэль. Роман в 6 книгах с эпилогом. Кн. 4—6 с эпилогом (печатается по изданию 1866 года). М., «Бастион; Пересвет», 1997

    ОГЛАВЛЕНИЕ
    КНИГА IV

    Глава I. Миссис Мильрой

    Глава II. Человек нашелся

    Глава III. На краю открытия

    Глава IV. Аллэн доведен до крайности

    Глава V. Способ Педгифта

    Глава VI. Постскриптум Педгифта

    Глава VII. Страдания мисс Гуильт

    Глава VIII. Она становится между ними

    Глава IX. Она знает правду

    Глава X. Из дневника мисс Гуильт

    Глава XI. Любовь и закон

    Глава XII. Скандал на станции

    Глава XIII. Сердце старика

    Глава XIV. Дневник мисс Гуильт

    Глава XV. День свадьбы

    КНИГА V

    Глава I. Дневник мисс Гуильт

    Глава II. Дневник мисс Гуильт

    Глава III. Дневник прерывается

    КНИГА ПОСЛЕДНЯЯ

    Глава I. На станции железной дороги

    Глава II. В доме

    Глава III. Пурпуровый флакон

    ЭПИЛОГ

    Глава I. Известие из Норфолька

    Глава II. Мидуинтер


    КНИГА ЧЕТВЕРТАЯПравить

    Глава IПравить

    МИССИС МИЛЬРОЙПравить

    Через два дня после ухода Мидуинтера из Торп-Эмброза миссис Мильрой, кончив свой утренний туалет и отпустив свою сиделку, через пять минут позвонила в колокольчик и, когда снова явилась эта женщина, спросила нетерпеливо, пришла ли почта.

    — Почта? — повторила сиделка. — Разве у вас нет часов? Разве вы не знаете, что еще рано спрашивать о письмах?

    Она говорила с самоуверенной дерзостью служанки, давно привыкшей пользоваться слабостью своей госпожи. Миссис Мильрой, со своей стороны, по-видимому, привыкла к обращению сиделки, она отдавала приказания спокойно, не замечая этого.

    — Когда придет почтальон, — сказала она, — выйдите к нему сами. Я ожидаю письмо, которое должна была получить уже два дня назад. Я этого не понимаю. Я начинаю подозревать слуг.

    Сиделка презрительно улыбнулась.

    — Кого еще будете вы подозревать? — спросила она. — Не гневайтесь! Я сама отворю дверь, когда почтальон позвонит, и мы посмотрим, принесу ли я вам письмо. Сказав эти слова тоном и с видом женщины, успокаивающей капризного ребенка, сиделка, не ожидая, чтобы ее отпустили, ушла из комнаты.

    Миссис Мильрой, оставшись одна, медленно, с трудом повернулась на постели. Свет от окна прямо падал на ее лицо.

    Это было лицо женщины, когда-то прекрасной и по летам еще не старой. Продолжительное страдание от тяжелого недуга и постоянная раздражительность изнурили ее до такой степени, что от нее, как говорится, остались кости да кожа. На разрушение ее красоты было страшно смотреть, хотя она и предпринимала отчаянные усилия скрыть это от своих собственных глаз, от глаз мужа и дочери, даже от глаз доктора, лечившего ее, а он-то должен был знать правду. Голова ее, из которой вылезли почти все волосы, может быть не была бы так неприятна на вид, если бы не отвратительный парик, под которым она старалась скрыть свои потери. Никакие изменения цвета лица, никакая морщинистая кожа не могли быть так ужасны на вид, как румяна, густо лежавшие на ее щеках, и белая глазурь, прилепленная на лбу. Тонкие кружева, яркая обшивка на блузе, ленты на чепчике, кольца на костлявых пальцах — все, имевшее целью отвлечь глаза от перемены, пронесшейся над нею, напротив, привлекало взор, увеличивало ее и силой контраста делало еще ужаснее, чем она была на самом деле. Иллюстрированная книга мод, в которой женщины и девушки демонстрировали свои наряды в различных позах и движениях, лежала на постели, с которой больная не вставала несколько лет без помощи сиделки. Ручное зеркало находилось возле книги, так что она легко могла его достать. Миссис взяла зеркало, когда сиделка вышла из комнаты, и взглянула на свое лицо с таким интересом и вниманием, которых она застыдилась бы в восемнадцать лет.

    — Все старше и старше, все худее и худее! — сказала она. — Майор скоро будет свободен, но я прежде выгоню из дома эту рыжую шлюху!

    Она бросила зеркало на одеяло и сжала кулак. Глаза ее вдруг остановились на небольшом портрете ее мужа, висевшем на противоположной стене. Она поглядела на этот портрет со свирепым выражением глаз, как у хищной птицы.

    — На старости лет у тебя явился вкус к рыжим? — сказала она портрету. — Рыжие волосы, золотушный цвет лица, фигура, обложенная ватой, походка, как у балетной танцовщицы, и проворные пальцы, как у вора. Мисс Гуильт! Мисс с этими глазами и с этой походкой!

    Она вдруг повернула голову на подушке и засмеялась безжалостно, саркастически.

    — Мисс, — повторила она несколько раз с ядовитой выразительностью, самой беспощадной из всех видов презрения, презрения одной женщины к другой.

    В девятнадцатом веке, в котором мы живем, нет ни одного человеческого существа, которого нельзя бы понять и извинить. Есть ли извинение для миссис Мильрой? Пусть история ее жизни ответит на этот вопрос.

    Она вышла за майора в весьма раннем возрасте, а он был в таких летах, что годился ей в отцы. В то время он был довольно состоятельным, весьма обаятельным человеком, пользующимся хорошей репутацией в обществе женщин. Не получив большого образования и будучи ниже своего мужа по интеллекту, она, польщенная его интересом к своей особе, весьма тщеславной, наконец, поддалась тому очарованию, которое майор Мильрой в молодости производил и на женщин гораздо выше ее во всех отношениях. Он, со своей стороны, был тронут ее преданностью и в свою очередь поддался влиянию ее красоты, ее свежести и непосредственности молодости. До того времени, когда их единственная дочь достигла восьмилетнего возраста, супружеская жизнь была необыкновенно счастлива. Но позднее двойное несчастье обрушилось на их дом: расстройство здоровья жены и почти полная потеря состояния мужа, и с этой поры домашнее счастье супругов кончилось.

    Достигнув того возраста, когда мужчины способны под тяжестью несчастья больше покоряться своей участи, чем сопротивляться ей, майор собрал последние остатки своего состояния, удалился в провинцию и постепенно нашел успокоение в своих механических занятиях. Женщина, ближе подходившая к нему по возрасту, или женщина с лучшим воспитанием и с более терпеливым характером, чем его жена, поняла бы поведение майора и сама нашла бы утешение, покорившись судьбе. Миссис Мильрой не находила утешения ни в чем. Ни интеллект, ни воспитание не помогли ей безропотно покориться жестокому бедствию, поразившему ее в расцвете молодости и красоты. Неизлечимая болезнь поразила миссис вдруг и на всю жизнь.

    Страдание может развить все, что в человеке скрывается дурного, так же, как и хорошего. Все хорошее, что было в натуре миссис Мильрой, было подавлено под влиянием дурного. Месяц за месяцем становясь все слабее физически, она становилась хуже нравственно. Все, что в ней было низкого, жестокого и фальшивого, увеличивалось соразмерно уменьшению всего, что было когда-то великодушно, кротко и правдиво. Прежние подозрения в готовности ее мужа вернуться к разгульным дням его холостой жизни, подозрения, в которых она, еще будучи здоровой, откровенно признавалась ему, которых, как она многократно убеждалась раньше или позже, он не заслуживал, возвратились теперь, когда болезнь развела ее с ним, в виде той низкой супружеской недоверчивости, которая хитро скрывается, которая собирается воспламенимыми частичками, атом по атому, в целую кучу и поджигает воображение медленным огнем ревности. Никакие доказательства беспорочной и достойной уважения жизни ее мужа, никакие призывы к чувству собственного достоинства и к сохранению спокойствия дочери, ставшей уже взрослой, не могли рассеять ужасного ослепления, происходившего от ее прогрессирующей ужасной болезни и увеличивавшегося вместе с нею. Подобно всяким другим случаям помешательства, это чувство ревности имело свой отлив и прилив, свое время внезапных вспышек и свое время обманчивого спокойствия, но, активное или пассивное, оно все-таки постоянно было в ней. Своими подозрениями она обижала невинных служанок и оскорбляла посторонних женщин. Это помешательство вызывало часто слезы стыда и горечи на глазах дочери и проложило глубокие морщины на лице мужа; это составляло тайное несчастье маленького семейства уже много лет, а теперь переходило даже за границы их личной жизни и должно было иметь влияние на наступающие события в Торп-Эмброзе, которые касались будущих интересов Ал-лэна и его друга.

    Взгляд на положение семейных дел в коттедже до приглашения новой гувернантки необходим для того, чтобы понять, как следуют серьезные последствия появления мисс Гуильт на сцене.

    Когда гувернантка, жившая у них много лет (женщина таких лет и такой наружности, что даже ревность миссис Мильрой успокоилась), вышла замуж, майор стал смотреть на вопрос о том, чтобы удалить дочь из дома, гораздо серьезнее, чем жена его предполагала. С одной стороны, он сознавал, что в его доме происходили такие сцены, при которых молодая девушка не должна была присутствовать, с другой стороны, он чувствовал непреодолимое отвращение обратиться к единственному действительному средству — удалить свою дочь из дома не только в часы уроков, но и в праздничные дни. Когда борьба, поднявшаяся в его душе по этому случаю, прекратилась принятым решением пригласить новую гувернантку, природная наклонность майора Мильроя избегать неприятности, скорее чем идти к ним навстречу, обнаружилась своим обычным образом. Он опять закрыл глаза на свои домашние неприятности и возвратился, как возвращался уже сотни и сотни раз в прежних случаях, к утешительному обществу своего старого друга — к часам.

    Совсем не то было с женой майора. Возможность, на которую не обратил внимания ее муж, что новая гувернантка могла быть моложе и привлекательнее прежней, сразу же представилась уму миссис Мильрой. Она не сказала ничего. Втайне поджидая и втайне испытывая свое постоянное недоверие, она не возражала тому, чтобы муж и дочь оставили ее и уехали на пикник, нарочно для того, чтобы иметь случай увидеть новую гувернантку первой. Гувернантка приехала, и тлеющий огонь ревности вспыхнул в миссис Мильрой в ту минуту, когда она и красивая гувернантка в первый раз посмотрели друг на друга.

    По окончании свидания подозрения миссис Мильрой тотчас пали на мать мужа. Миссис было известно очень хорошо, что майор ни к кому другому не мог обратиться в Лондоне для получения необходимых сведений, ей было хорошо известно, что мисс Гуильт явилась по объявлению, напечатанному в газете, однако, зная это, она упорно закрывала глаза со слепым неистовством ревнивой женщины на этот бесспорный факт, и, наоборот, вспомнив последнюю из многочисленных ссор между Ней и свекровью, кончившихся разлукой, она убедила себя, что мисс Гуильт была приглашена свекровью из мстительного чувства сделать вред ей. Заключение, сделанное даже слугами, свидетелями семейных скандалов, и сделанное справедливо о том, что мать майора, выбирая хорошо рекомендованную гувернантку для дочери своего сына, не считала своей обязанностью обратить внимание на то, неприятна ли будет красота этой гувернантки для жены майора, никоим образом не могло прийти в голову миссис Мильрой. Решение, которое ее ревность к мужу во всяком случае заставила бы принять после того, как она увидела мисс Гуильт, вдвойне подкрепилось убеждением, теперь овладевшим ею. Только что мисс Гуильт закрыла дверь комнаты больной, как она прошипела слова:

    — Не пройдет и недели, моя милая, как вы отправитесь отсюда.

    С этой минуты в бессонные ночи и томительные дни единственная цель, занимавшая эту больную женщину, состояла в том, чтобы найти предлог, как отправить новую гувернантку из дома. Помощь сиделки в качестве шпиона была куплена, как миссис Мильрой привыкла покупать другие услуги, которые сиделка не была обязана оказывать ей, — подарком платья из гардероба ее госпожи. Один за другим наряды, теперь ненужные миссис Мильрой, использовались на то, чтобы удовлетворить жадность сиделки, ненасытную жадность безобразной женщины к нарядам. Подкупленная таким щегольским платьем, какого ей еще не давали, домашняя шпионка получила секретное приказание и с гнусной радостью принялась за свое тайное дело.

    Дни проходили, а дело не подвигалось, ничего из слежки не выходило. И госпожа, и служанка имели дело с женщиной, которая в хитрости им не уступала. Беспрестанные внезапные приходы к майору, когда гувернантка была в одной комнате с ним, не могла открыть ни малейшего неприличия в словах, взглядах или поступках с той или другой стороны. Подсматривание и подслушивание под дверями спальни гувернантки показали, что она долго по ночам не гасит свечу в своей комнате, что она стонет и скрежещет зубами во сне, а больше ничего. Бдительное наблюдение днем показало, что она аккуратно относила на почту свои письма сама, вместо того, чтобы отдавать их слугам, и что в некоторых случаях, когда она могла располагать своим временем, она вдруг пропадала из сада и обратно возвращалась одна из парка. Раз, только раз сиделка нашла случай пойти за ней из сада, и мисс Гуильт тотчас же заприметила ее в парке и спросила чрезвычайно вежливо, не желает ли она гулять вместе с нею. Маленьких обстоятельств такого рода, которых было совершенно достаточно для воображения ревнивой женщины, было примечено множество, но обстоятельства, на которых можно было бы основать достаточный повод к жалобе майору, не было никаких. День проходил за днем, а поведение мисс Гуильт оставалось постоянно правильным, и отношения ее к хозяину и к ее ученице — постоянно безукоризненны.

    Потерпев неудачу в этом отношении, миссис Мильрой старалась найти достаточный предлог к жалобе в аттестатах гувернантки, выпросив у майора подробное письмо, которое мать писала ему об этом. Миссис Мильрой читала и перечитывала его и никак не могла найти слабый пункт, отыскиваемый ею в каждой части письма. Все обыкновенные вопросы в подобных случаях были заданы, на все был дан простой и добросовестный ответ. Единственная возможность к придирке, которую можно было найти, заключалась в последних фразах письма.

    «Я была так поражена, — говорилось в письме, — грацией, изяществом, обращением мисс Гуильт, что я воспользовалась случаем, когда она вышла из комнаты, и спросила, каким образом поступила она в гувернантки? Самым обыкновенным образом, сказали мне, грустное семейное несчастье, в котором она показала себя благородно. Она очень чувствительная девушка и не любит говорить об этом с посторонними. Это естественное нежелание, которое всегда деликатность предписывала мне уважать. Услышав это, я, разумеется, проявила такую же деликатность и со своей стороны. Разузнать семейные горести бедняжки не входило в мои обязанности. Мой долг было сделать только то, что я сделала, — удостовериться, что я нанимаю способную и достойную уважения гувернантку для моей внучки».

    Старательно обдумав эти строчки, миссис Мильрой при сильном желании найти эти обстоятельства подозрительными, конечно, нашла их такими. И она решилась разведать тайну семейных несчастий мисс Гуильт с надеждой найти в них что-нибудь полезное для достижения своей цели. Для этого было два способа: она могла или расспросить гувернантку, или ту женщину, которая поручилась за нее. Зная по опыту находчивость мисс Гуильт при ответах на неприятные вопросы, которые она задала ей при первом свидании, миссис решилась на последнее.

    «Я прежде расспрошу поручительницу, — подумала миссис Мильрой, — потом и эту тварь и посмотрю, совпадут ли обе истории».

    Письмо было короткое. Миссис Мильрой сначала уведомляла свою корреспондентку, что состояние ее здоровья принуждало ее оставлять дочь совершенно под влиянием и присмотром гувернантки. По этой причине она старается больше многих других матерей узнать во всех отношениях ту особу, которой она полностью поручила свою единственную дочь. По этой причине ее можно было извинить за то, что она задает поручительнице после превосходной аттестации, полученной от нее мисс Гуильт, несколько простых вопросов. После этого предисловия миссис Мильрой прямо приступала к делу и просила, чтобы ее уведомили об обстоятельствах, принудивших мисс Гуильт пойти в гувернантки.

    Письмо, написанное в этих выражениях, было отдано на почту в тот же день. Утром, когда должен быть получен ответ, ответа не поступило. Настало следующее утро — и ответа все не было. На третье утро нетерпение миссис Мильрой перешло через все границы. Она вызвала сиделку, как мы уже говорили, и приказала ей самой получить письмо в это утро. В таком положении находились теперь дела, и при таких домашних обстоятельствах произошел новый ряд событий в Торп-Эмброзе.

    Миссис Мильрой только что взглянула на часы и опять протянула руку к колокольчику, когда дверь отворилась и сиделка вошла в комнату.

    — Пришел почтальон? — спросила миссис Мильрой. Сиделка молча положила письмо на постель и ждала

    с нескрываемым любопытством, какой эффект произведет оно на госпожу.

    Миссис Мильрой вскрыла конверт в ту же минуту и увидела печатную бумажку, которую она отбросила, около письма, на которое она смотрела, написанного ее собственным почерком! Она схватила печатную бумажку. Это был обычный циркуляр почтамта, уведомляющий о том, что ее письмо было отправлено по адресу и что той, к кому оно было написано, не нашли.

    — Что-нибудь не так? — спросила сиделка, приметив перемену в лице госпожи.

    Вопрос этот остался без внимания. Письменная шкатулка миссис Мильрой стояла на столе возле кровати. Она вынула из нее письмо, которое мать майора писала к сыну, и отыскала имя и адрес мисс Гуильт.

    «Миссис Мэндевилль, 18, Кингсдоун Крешент, Бэнсуотер», — прочитала она, а потом взглянула на адрес своего собственного возвращенного письма: никакой ошибки не было сделано: адрес был точно такой же.

    — Что-нибудь не так? — снова спросила сиделка, сделав шаг ближе к постели.

    — Слава Богу, да! — вскричала миссис Мильрой во внезапном порыве восторга.

    Она швырнула циркуляр почтамта сиделке и хлопнула своими костлявыми руками по одеялу в избытке чувств от ожидаемого триумфа.

    — Мисс Гуильт обманщица, мисс Гуильт обманщица! Если я умру от этого, Рэчел, я велю отнести себя к окну, чтобы посмотреть, как ее будет выгонять полиция.

    — Говорить за глаза, что она обманщица, одно, а доказать ей это фактами — другое, — заметила сиделка.

    Говоря это, она засунула руку в карман передника и, значительно глядя на госпожу, молча вынула второе письмо.

    — Ко мне? — спросила миссис Мильрой.

    — Нет, — отвечала сиделка. — К мисс Гуильт.

    Обе женщины взглянули друг на друга и без слов поняли друг друга.

    — Где она? — спросила миссис Мильрой. Сиделка указала по направлению к парку.

    — Опять ушла прогуляться перед завтраком. Одна. Миссис Мильрой сделала знак сиделке наклониться

    ближе к ней.

    — Можете распечатать, Рэчел? — шепнула она. Рзчел кивнула головой.

    — Можете запечатать опять так, чтобы никто не знал?

    — Можете вы отдать мне тот шарф, который идет к вашему серому платью? — спросила Рэчел.

    — Возьмите! — нетерпеливо сказала миссис Мильрой.

    Сиделка молча раскрыла гардероб, молча взяла шарф и молча вышла из комнаты. Менее чем через пять минут она вернулась с распечатанным конвертом.

    — Благодарю вас, сударыня, за шарф, — сказала Рэчел, спокойно положив распечатанное письмо на одеяло.

    Миссис Мильрой взглянула на конверт. Он был запечатан, как обыкновенно, с помощью камеди, которая отлепилась посредством пара. Когда миссис Мильрой вынула из конверта письмо, рука ее сильно дрожала, а белая глазурь треснула над морщинами лба.

    — Капли! — сказала она. — Я ужасно взволнована, Рэчел. Капли!

    Рэчел подала капли, а потом отошла к окну, чтобы смотреть в парк.

    — Не торопитесь, — сказала она, — ее еще не видно.

    Миссис Мильрой все колебалась, держа в руке эту важную бумажку. Она могла отнять жизнь у мисс Гуильт, но не решалась читать письмо мисс Гуильт.

    — Вас мучит совестливость? — спросила сиделка с насмешкой. — Подумайте, что ваш долг к вашей дочери требует этого.

    — Презренная тварь! — сказала миссис Мильрой, и, таким образом выразив свое мнение, она распечатала письмо.

    Оно, очевидно, было написано очень торопливо: без числа и подписано только начальными буквами. Оно заключалось в следующем;

    "Улица Диана.

    Любезная Лидия, кэб ждет у дверей, и мне остается только одна минута сказать вам, что я принуждена оставить Лондон по делу на три или четыре дня, уж никак не больше, как на неделю. Письма будут препровождаться ко мне, если вы будете писать. Я получила вчера ваше письмо и согласна с вами, что весьма важно откладывать так надолго, как только для вас возможно, неловкий предмет о вас самих и о ваших родных. Чем лучше вы узнаете его, тем более вы будете способны придумать историю такого рода, какая наиболее годится. Если вы расскажете, вы должны будете ее держаться, а держась ее, остерегайтесь запутать и придумать ее слишком торопливо. Я опять напишу об этом и сообщу мои идеи. А пока не рискуйте встречать его слишком часто в парке.

    Ваша

    М. О."

    — Ну? — спросила сиделка, возвращаясь к кровати. — Вы кончили?

    — Встречать его в парке? — повторила миссис Мильрой, не спуская глаз с письма. — Его! Рэчел, где майор?

    — В своей комнате.

    — Я этому не верю.

    — Как хотите. Мне нужно письмо и конверт.

    — Вы можете запечатать опять так, чтобы она не знала?

    — Что я могу распечатать, то могу и запечатать. Еще что?

    — Ничего.

    Миссис Мильрой опять осталась одна. Предстояло рассмотреть план атаки в новом свете, упавшем теперь на мисс Гуильт.

    Сведение, полученное из письма гувернантки, прямо указывало, что авантюристка прокралась в ее дом с помощью ложной аттестации. Но, получив это сведение посредством вероломного поступка, в котором невозможно было признаться, этим сведением нельзя было воспользоваться для предостережения майора и для изгнания мисс Гуильт. Единственно полезное орудие в руках миссис Мильрой доставляло ей ее собственное возвращенное письмо, и вопрос состоял в том, чтобы решить, как лучше и скорее воспользоваться им.

    Чем дольше миссис Мильрой обдумывала это, тем казался ей опрометчивее и преждевременнее восторг, который она почувствовала при первом взгляде на циркуляр почтамта. То, что женщина, поручившаяся за гувернантку, уехала из своего дома, не оставив никаких следов после себя и даже не упомянув об адресе, по которому к ней могли посылать письма, было обстоятельством достаточно подозрительным само по себе для того, чтобы упомянуть о нем майору. Но миссис Мильрой, как ни превратно было ее мнение о своем муже в некоторых отношениях, знала настолько его характер, что была уверена, если она скажет ему о том, что случилось, то он прямо обратится к самой гувернантке за объяснением. Находчивость и хитрость мисс Гуильт в таком случае позволит ей придумать какой-нибудь благовидный ответ, который майор, по своему пристрастию к гувернантке, будет очень рад принять, а она в то же время, без сомнения, поспешит уведомить по почте свою сообщницу в Лондоне, чтобы все было готово для надлежащего подтверждения с ее стороны. Сохранять строгое молчание пока и провести (без ведома гувернантки) такие розыски, какие могут быть необходимы для получения неопровержимых улик, было единственным надежным способом с таким человеком, как майор, и с такой женщиной, как мисс Гуильт. Беспомощная сама, кому могла миссис Мильрой поручить трудные и опасные розыски? Даже если бы можно было положиться на сиделку, ее нельзя было отослать вдруг ни с того ни с сего, не подвергаясь опасности возбудить подозрение. Был ли какой-нибудь другой способный и надежный человек в Торп-Змброзе и Лондоне? Миссис Мильрой переворачивалась с боку на бок на постели, отыскивая во всех закоулках своей памяти необходимых людей, и отыскивала напрасно.

    «О, если бы я только могла найти какого-нибудь человека, на которого я могла бы положиться! — подумала она с отчаянием. — Если бы я только знала, где отыскать кого-нибудь, чтобы помочь мне!» Когда эта мысль промелькнула в ее голове, звук голоса ее дочери по другую сторону двери испугал ее.

    — Могу я войти? — спросила Нили.

    — Что тебе нужно? — с нетерпением спросила миссис Мильрой.

    — Я принесла вам завтрак, мама.

    — Мой завтрак? — с удивлением повторила миссис Мильрой. — Почему Рэчел не принесла его?

    Она подумала с минуту, потом ответила резко:

    — Войди.

    Глава IIПравить

    ЧЕЛОВЕК НАШЕЛСЯПравить

    Нили вошла в комнату, неся поднос с чаем, поджаренным хлебом и маслом, что составляло неизменный завтрак больной.

    — Что это значит? — спросила миссис Мильрой таким недовольным тоном, как будто в комнату вошла не та служанка.

    Нили поставила поднос на стол возле кровати.

    — Мне захотелось принести вам ваш завтрак, мама, хоть один раз, — отвечала она, — и я попросила Рэчел пустить меня.

    — Поди сюда, — сказала миссис Мильрой, — и поздоровайся со мной.

    Нили повиновалась. Когда она наклонилась поцеловать мать, миссис Мильрой схватила ее за руку и грубо повернула к свету. На лице ее дочери были ясные признаки расстройства и огорчения. Страх пронизал все тело миссис Мильрой в одно мгновение. Она испугалась, не узнала ли мисс Гуильт, что письмо ее было распечатано, и не поэтому ли не пришла сиделка.

    — Пустите меня, мама, — сказала Нили, вырываясь из рук матери, — мне больно.

    — Скажи мне, почему ты принесла мне сегодня завтрак? — настаивала миссис Мильрой.

    — Я вам сказала, мама.

    — Нет! Ты придумала предлог, я это вижу по твоему лицу. Говори! Что такое?

    Дочь уступила решительному требованию матери. Она тревожно смотрела в сторону, на посуду, стоявшую на подносе.

    — Я была расстроена, — сказала она с усилием. — И мне не хотелось оставаться в столовой, мне хотелось прийти сюда и поговорить с вами.

    — Расстроена! Кто расстроил тебя? Что случилось? Не замешана ли тут мисс Гуильт?

    Нили посмотрела на мать с внезапным любопытством и испугом.

    — Мама, — сказала она, — вы прочли мои мысли, и, уверяю вас, вы испугали меня. Да, это мисс Гуильт.

    Прежде чем миссис Мильрой успела сказать слово, дверь отворилась и заглянула сиделка.

    — У вас все есть, что нужно? — спросила она спокойно, как обычно. — Мисс хотела непременно сама отнести вам поднос. Не разбила ли она чего-нибудь?

    — Отойди к окну, мне нужно поговорить с Рэчел, — сказала миссис Мильрой.

    Как только дочь ее повернулась спиной, она торопливо сделала знак сиделке, чтобы та подошла.

    — Не случилось ли чего-нибудь неприятного? — спросила она шепотом. — Вы думаете, что она подозревает нас?

    Сиделка ответила со своей обычной насмешливой улыбкой.

    — Я говорила вам, что это будет сделано как надо, — отвечала она. — И это сделано, она не имеет ни малейшего подозрения. Я ждала в комнате и видела, как она взяла письмо и распечатала.

    Миссис Мильрой вздохнула с облегчением.

    — Благодарю, — сказала она так громко, чтобы дочь ее услышала. — Мне не нужно ничего больше.

    Сиделка ушла, а Нили вернулась к матери. Миссис Мильрой взяла Нили за руку и посмотрела на нее внимательнее и ласковее обыкновенного. Дочь интересовала ее в это утро, потому что могла рассказать что-нибудь о мисс Гуильт.

    — Я думала, что ты, как всегда, здорова и весела, дитя, — сказала она, осторожно продолжая прерванный приходом сиделки разговор. — Но дело, кажется, обстоит не так. Ты как будто нездорова и не в духе. Что случилось?

    Если бы между матерью и дочерью было хоть какое-то взаимопонимание, Нили, может быть, призналась бы во всем. Она, возможно, сказала бы откровенно: «Я выгляжу нездоровой потому, что моя жизнь складывается несчастливо. Я люблю мистера Армадэля, и мистер Армадэль прежде любил меня. У нас было маленькое разногласие один раз, в котором я была виновата. Мне хотелось признаться ему в этом и в тот день и после, а мисс Гуильт стоит между нами и не допускает меня к нему. Она сделала нас чужими, она совсем изменила его отношение ко мне и отняла его у меня. Он смотрит теперь на меня не так, как прежде. Он говорит со мной не так. Он никогда не остается со мной один, как оставался прежде. Я не могу сказать ему тех слов, какие мне хочется сказать. Я не могу написать ему, потому что это будет выглядеть как попытка вернуть его. Между мной и мистером Армадэлем все кончено, и в этом виновата гувернантка. Каждый день между мисс Гуильт и мной идет тайная война. И что бы я ни говорила, чтобы я ни делала, она всегда одержит надо мной верх и всегда сделает меня виноватой. Все, что я видела в Торп-Эмброзе, нравилось мне, все, что я делала в Торп-Змброзе, доставляло мне счастье, прежде чем приехала она. Ничего не нравится мне и ничего не делает меня счастливой теперь!» Если бы Нили привыкла выслушивать советы матери и чувствовать ее любовь, она могла бы сказать такие слова. Теперь же слезы выступили на ее глазах, и она молча повесила голову.

    — Ну, — сказала миссис Мильрой, начиная терять терпение. — Ты хотела сказать мне что-то о мисс Гуильт. Что же это?

    Нили сдержала слезы и сделала усилие, чтобы ответить:

    — Она раздражает меня безумно, мама. Я терпеть ее не могу. Я сделаю что-нибудь…

    Нили замялась и сердито топнула ногой.

    — Я брошу что-нибудь ей в голову, если это продолжится дольше! Я бросила бы что-нибудь и сегодня, если бы не ушла из комнаты. О! Поговорите об этом с папа! Найдите какую-нибудь причину, чтобы отказать ей. Я поступлю в школу, я сделаю все на свете, чтобы избавиться от мисс Гуильт!

    Избавиться от мисс Гуильт! При этих словах, при этом отголоске в сердце дочери единственного страстного желания, затаенного в ее собственном сердце, миссис Мильрой медленно приподнялась на постели. Что это значило? Неужели та помощь, которая ей была нужна, пришла именно с той стороны, с которой меньше всего она думала получить ее?

    — Почему ты хочешь избавиться от мисс Гуильт? — спросила она. — На что ты можешь пожаловаться?

    — Ни на что! — сказала Нили. — Вот это-то и досадно. Мисс Гуильт не дает мне повода пожаловаться на что-нибудь. Она в полном смысле слова гнусная женщина. Она сводит меня с ума, а между тем она образец приличия во всем. Может быть, это дурно, но мне все равно — я ее ненавижу! Глаза миссис Мильрой рассматривали лицо дочери с таким интересом, как никогда еще не случалось до сих пор. Очевидно, что-то скрывалось за всем этим, что-то, может быть, необыкновенно важное для реализации ее собственной цели, и это необходимо было выяснить. Она ласково и очень осторожно, все глубже и глубже проникала в душу Нили, проявляя все горячее участие к тайне дочери.

    — Налей мне чашку чая, — попросила она, — и не волнуйся, моя милая. Зачем ты говоришь со мной об этом? Почему ты не поговоришь с твоим отцом?

    — Я пробовала говорить папа, — отвечала Нили, — но это ни к чему не привело. Он слишком добр для того, чтобы понять, какая это негодная женщина. Она всегда прекрасно к нему относится, она всегда старается быть ему полезной. Я не могу заставить его понять, почему я терпеть не могу мисс Гуильт, я не могу заставить понять это и вас, я только понимаю это сама.

    Она хотела налить чай и опрокинула при этом чашку.

    — Я пойду вниз, — воскликнула Нили, залившись слезами. — Я ни на что не гожусь, я не могу даже налить чашку чая.

    Миссис Мильрой схватила ее за руку и остановила. Как ни незначительно было это обстоятельство, но намек Нили на прекрасные отношения между майором и мисс Гуильт пробудил ревность ее матери. Сдержанность, которую миссис Мильрой проявляла до сих пор, исчезла в одно мгновение, исчезла даже в присутствии шестнадцатилетней девушки, а эта девушка была ее родная дочь.

    — Останься здесь! — сказала она с жаром. — Ты пришла куда следовало. Продолжай бранить мисс Гуильт. Мне приятно слышать тебя, я тоже ее ненавижу.

    — Вы, мама! — воскликнула Нили, с удивлением смотря на мать.

    С минуту миссис Мильрой не решалась сказать более. Теплые воспоминания о ее супружеской жизни в давнее и счастливое время заставляли поберечь от огорчений молодость и пол ее дочери. Но ревность не уважает ничего ни на небесах, ни на земле, ничего, кроме себя самой. Медленный огонь страданий, разожженный самой миссис Мильрой, день и ночь горевший в груди этой жалкой женщины, вспыхнул с новой силой в глазах ее, когда полные сарказма слова слетали с ее губ.

    — Если бы у тебя были глаза, ты не обратилась бы к отцу. Твой отец имеет свои собственные причины, чтобы ничего не понять из того, что ты или кто бы то ни было мог сказать против мисс Гуильт.

    Многие девушки в возрасте Нили не поняли бы значения, скрывавшегося под этими словами. К несчастью дочери, она настолько хорошо знала свою мать, что понимала ее. Нили вся вспыхнула, отскочила от кровати.

    — Мама! — сказала она. — Вы говорите ужасные вещи. Папа добрейший, милейший и лучший из людей… О! Я не хочу этого слышать! Я не хочу этого слышать!

    В ярости миссис Мильрой сжала кулаки, сжала тем сильнее, чем более она сама чувствовала, правда, против своей воли, что была неправа.

    — Дерзкая дура! — свирепо закричала она. — Неужели ты думаешь, что мне нужно, чтобы ты напоминала мне о том, чем я обязана твоему отцу? Разве я должна учиться, как говорить о твоем отце, и как думать о нем, и как любить, и как уважать его, у такой молоденькой девчонки, как ты! Я окончательно разочаровалась в жизни, могу сказать тебе, когда родилась ты. Я желала сына, а не тебя, дерзкая девчонка! Если ты найдешь когда-нибудь человека такого сумасбродного, который вздумает на тебе жениться, счастлив будет он, если ты будешь любить его хоть наполовину, хоть на десятую, хоть на сотую часть того, как я любила твоего отца. А! Можешь плакать, когда уж поздно, можешь выпрашивать прощение у матери после того, как оскорбила ее, зеленая девчонка! Я была красивее, чем ты, когда вышла за твоего отца. Я бросилась бы в огонь и воду за твоего отца! Если бы он попросил меня отрезать мои руки, я сделала бы это, я сделала бы это для того, чтобы угодить ему.

    Она вдруг отвернулась к стене, забыв дочь, забыв мужа, забыв все, охваченная волной мучительных воспоминаний о своей погибшей красоте.

    — Мои руки…-- повторила она слабым голосом. — Какие руки были у меня, когда я была молода!

    Она украдкой с трепетом засучила рукав своей блузы.

    — О! Если бы поглядеть на них теперь, поглядеть на них теперь!..

    Нили упала на колени возле кровати и спрятала в одеяло свое лицо. В отчаянии стремясь найти утешение и помощь где бы то ни было, она инстинктивно бросилась к матери — и вот чем это кончилось.

    — О мама! — умоляла она. — Вы знаете, что я не имела намерения оскорбить вас. Я не могла вынести, когда вы так говорили о папа. О! Простите, простите меня!

    Миссис Мильрой опять повернулась на кровати и рассеянно посмотрела на дочь.

    — Простить тебя? — повторила она, все живя мыслями, обращенными к прошлому, и постепенно возвращаясь к настоящему.

    Я прошу у вас прощения, мама, я прошу у вас прощения на коленях. Я так несчастна, мне так нужно хоть немножко доброты! Неужели вы не простите меня?

    — Подожди, — возразила миссис Мильрой. — А! — сказала она через некоторое время. — Теперь я знаю! Простить тебя! Да, я прощаю тебя с одним условием.

    Она взяла руку Нили и проницательно посмотрела ей в лицо.

    — Скажи мне, почему ты ненавидишь мисс Гуильт? Ты имеешь твои собственные причины ненавидеть ее, и ты еще не призналась в них.

    Нили опять опустила голову. Яркий румянец, который она скрывала, спрятав свое лицо, залил даже ее шею. Мать это увидела и дала ей время успокоиться.

    — Скажи мне, — повторила миссис Мильрой более спокойным тоном, — за что ты ненавидишь ее?

    Ответила дочь неохотно, произнося отрывисто слова и отдельные фразы.

    — За то, что она старается…

    — Старается что?

    — Старается заставить одного человека, который слишком…

    — Слишком что?

    — Слишком молод для нее…

    — Жениться на ней?

    — Да, мама.

    Заинтересовавшись в крайней степени услышанным, миссис Мильрой наклонилась еще больше и ласково погладила дочь по волосам.

    — Кто это, Нили? — спросила она шепотом.

    — Вы никогда не скажете, что я вам сказала, мама?

    — Никогда! Кто это?

    — Мистер Армадэль.

    Миссис Мильрой молча опустилась на изголовье. Ясное признание дочери в первой ее любви, которое привлекло бы все внимание других матерей, не заняло ее ни на минуту. Ее ревность, устраивая все для доказательства ее собственных выводов, постаралась и сейчас исказить услышанное от дочери.

    «Притворство, — думала она, — обманувшее мою дочь. Меня оно не обманет».

    — Что же, мисс Гуильт удается ее план? — спросила она вслух. Мистер Армадэль начинает ею интересоваться?

    Нили взглянула на мать в первый раз. Самая трудная часть признания была высказана. Она сказала правду о мисс Гуильт и открыто упомянула имя Аллэна.

    — Он чрезвычайно ею интересуется, — сказала она. — Это невозможно понять, это просто ослепление. Я не имею сил говорить об этом!

    — Каким образом ты узнала секреты мистера Армадэля? — спросила миссис Мильрой. — Неужели он выбрал тебя для того, чтобы сообщить о своем интересе к мисс Гуильт?

    — Меня! — с негодованием воскликнула Нили. — Уж и то довольно дурно, что он сказал папа.

    При появлении имени майора в рассказе интерес миссис Мильрой возрос до крайней степени. Она опять приподнялась с изголовья.

    — Сядь на стул, — сказала она. — Сядь, дитя, и расскажи мне все, каждое слово, запомни, каждое слово!

    — Я могу только пересказать вам, мама, что сказал мне папа.

    — Когда?

    — В субботу. Я принесла папа завтрак в его мастерскую, а он сказал: «У меня только что был мистер Армадэль, и я хочу предостеречь тебя, пока я не забыл». Я ничего не ответила, мама, я только ждала. Папа продолжал рассказывать о том, что мистер Армадэль говорил с ним о мисс Гуильт и задал о ней вопрос, который никто в его положении не имел права задавать. Папа сказал, что он был обязан шутя предостеречь мистера Армадэля быть деликатнее и осторожнее вперед. Это не очень меня интересовало, мама. Для меня все равно, что мистер Армадэль делает или говорит. Зачем мне этим интересоваться?..

    — Оставь себя в стороне, — резко перебила миссис Мильрой. — Продолжай. Что сказал твой отец, что он делал, когда говорил о мисс Гуильт? Какой у него был вид?

    — Такой, как обыкновенно, мама. Он ходил взад и вперед по мастерской. Я взяла его под руку и стала ходить вместе с ним.

    — Мне не нужно знать, что делала ты, — перебила миссис Мильрой еще раздражительнее. — Сказал тебе отец, в чем состоял вопрос мистера Армадэля, сказал или нет?

    — Да, мама. Он сказал, что мистер Армадэль сначала упомянул, что он очень интересуется мисс Гуильт, а потом спросил, может ли папа сказать ему что-нибудь о ее семейных несчастьях.

    — Что!!! — закричала миссис Мильрой.

    Это слово вырвалось у нее почти пронзительным криком, и белая глазурь на ее лице растеклась везде.

    — Мистер Армадэль сказал это? — продолжала она, все более поднимаясь на кровати.

    Нили вскочила и старалась уложить мать.

    — Мама! — воскликнула она. — Вы страдаете, вы больны! Вы испугали меня!

    — Ничего, ничего, ничего! — сказала миссис Мильрой. Она была так сильно взволнована, что не могла придумать в ответ ничего, кроме самого обыкновенного предлога.

    — Мои нервы расстроены сегодня, не обращай внимания, я повернусь на другую сторону. Продолжай, продолжай! Я слушаю, хотя не смотрю на тебя.

    Она отвернулась к стене и судорожно сжала дрожащие руки под одеялом.

    — Я поймала ее! — прошептала она самой себе, едва дыша. — Я поймала ее наконец!

    — Я боюсь, что говорила слишком много, — сказала Нили. — Я боюсь, что я оставалась здесь слишком долго. Не пойти ли мне вниз, мама, и прийти после?

    — Продолжай! — машинально повторила миссис Мильрой. — Что сказал твой отец потом? Говорил он еще что-нибудь о мистере Армадэле?

    — Ничего больше, кроме того, что папа отвечал ему, — возразила Нили. — Папа повторил мне свои собственные слова. Он сказал: за неимением добровольных признаний самой мисс Гуильт, мистер Армадэль, все, что я знаю или желаю знать — вы извините меня, если я скажу все, что нужно знать всем другим, — это то, что мисс Гуильт доставила мне совершенно удовлетворительную аттестацию, прежде чем она вошла в мой дом. Это было строго, не правда ли, мама? Я нисколько о нем не сожалею: он вполне это заслужил. Потом папа предостерег меня. Он велел мне остановить любопытство мистера Армадэля, если он обратится ко мне, как будто он обратится ко мне и как будто я стану слушать его, если бы он и обратился! Вот и все, мама. Вы не будете предполагать, что я рассказала вам это для того, чтобы помешать мистеру Армадэлю жениться на мисс Гуильт? Пусть он женится на ней, если хочет. Мне все равно! — сказала Нили голосом несколько ослабевшим и с таким лицом, выражение которого не согласовывалось с ее заявлением о равнодушии. — Я желаю только избавиться от несчастья иметь гувернанткой мисс Гуильт, я лучше пойду в школу. Мне было бы приятно поступить в школу. Я совсем переменила свое мнение об этом, только у меня недостает духа сказать папа. Я не знаю, что такое случилось со мной, у меня не лежит душа ни к чему теперь, а когда папа сажает меня на колени вечером и говорит: «Поболтаем, Нили», я не могу не расплакаться. Не сможете ли вы сказать ему, мама, что я раздумала и желаю поступить в школу.

    Слезы выступили на глазах девушки, и она не заметила, что мать даже не повернулась на кровати, чтобы взглянуть на нее.

    — Да-да, — рассеянно сказала миссис Мильрой. — Ты добрая девушка, ты поступишь в школу.

    Такая краткость ответа и тон, которым он был произнесен, показали Нили ясно, что внимание ее матери было обращено не на нее и что бесполезно было бы продолжать разговор. Она спокойно встала, не сказав ни слова упрека. Для нее не было новостью не находить сочувствия у своей матери. Она посмотрелась в зеркало и сполоснула холодной водой свое лицо.

    «Мисс Гуильт не увидит, что я плакала», — подумала Нили, возвращаясь к постели проститься с матерью.

    — Я утомила вас, мама, — сказала она покорно. — Позвольте мне теперь уйти и вернуться немножко позже, когда вы отдохнете.

    — Да, — повторила мать по-прежнему машинально. — Немножко позже, когда я отдохну.

    Нили ушла. Как только дверь затворилась за ней, миссис Мильрой вызвала сиделку. Несмотря на рассказ, выслушанный ею, она так же твердо, как прежде, придерживалась своих ревнивых предположений.

    «Мистер Армадэль может верить ей, и моя дочь может верить ей, — думала взбешенная женщина, — но я знаю майора, и она не может обмануть меня!»

    Вошла сиделка.

    — Обложите меня подушками, — сказала миссис Мильрой, — и подайте мне мою письменную шкатулку. Я буду писать.

    — Вы взволнованы, — возразила сиделка. — Вы не сможете писать.

    — Подайте мне письменную шкатулку! — повторила миссис Мильрой.

    — Еще что? — спросила Рэчел, ставя шкатулку на постель.

    — Приходите через полчаса, вы мне будете нужны, чтобы отнести письмо в большой дом.

    Сардоническое спокойствие сиделки оставило ее на этот раз.

    — Господи помилуй! — воскликнула она тоном искреннего удивления. — Что вы еще задумали? Неужели вы хотите писать…

    — Я буду писать к мистеру Армадэлю, — перебила миссис Мильрой, — а вы отнесете письмо к нему и подождете ответа. Помните, ни одна живая душа в доме, кроме нас с вами, не должна знать об этом.

    — Зачем вы пишете к мистеру Армадэлю? — спросила Рзчел. — И почему никто не должен этого знать, кроме нас с вами?

    — Подождите, — отвечала миссис Мильрой, — и вы увидите.

    Женское любопытство сиделки отказалось ждать.

    — Я буду помогать вам с открытыми глазами, — сказала она, — но с закрытыми помогать не хочу.

    — О! Если бы я могла владеть моими ногами и руками! — застонала миссис Мильрой. — Если бы я могла обойтись без тебя, негодная тварь!

    — Вы владеете вашей головой, — возразила неумолимая сиделка, — и вам следовало бы знать, что теперь нельзя доверяться мне вполовину.

    Это сказано было грубо, но справедливо, вдвойне справедливо после распечатывания письма мисс Гуильт. Миссис Мильрой уступила.

    — Что вы хотите знать? — спросила она. — Скажите мне и оставьте меня.

    — Я желаю знать, о чем вы напишете мистеру Армадэлю.

    — О мисс Гуильт.

    — Какое дело мистеру Армадэлю до вас и мисс Гуильт? Миссис Мильрой показала письмо, возвращенное ей

    почтамтом.

    — Наклонитесь, — сказала она. — Может быть, мисс Гуильт подслушивает у дверей. Я расскажу шепотом.

    Сиделка наклонилась, не спуская глаз с дверей.

    — Вы знаете, что почтальон ходил с этим письмом в Кингсдоун Крешент, — тихо сказала миссис Мильрой. — И вы знаете, он нашел, что миссис Мэндевилль уехала, и никто не мог сказать ему куда.

    — Ну что же дальше? — спросила шепотом Рэчел.

    — Вот что. Когда мистер Армадэль получит письмо, которое я напишу к нему, он пойдет по той же дороге, по какой ходил почтальон, и мы увидим, что случится, кода он постучится в дверь миссис Мэндевилль.

    — Как же вы заставите его пойти к этой двери?

    — Я напишу ему, чтобы он обратился к той, которая поручилась за мисс Гуильт.

    — Разве он не влюблен в мисс Гуильт?

    — Да.

    — А! Понятно! — сказала сиделка.

    Глава IIIПравить

    НА КРАЮ ОТКРЫТИЯПравить

    Утро разговора миссис Мильрой с дочерью в коттедже было утром серьезного размышления для сквайра в большом доме. Даже добродушный характер Аллэна не мог не испытать неприятного влияния событий последних трех дней. Отъезд Мидуинтера раздосадовал его, а воспоминание о том, как майор Мильрой принял его расспросы о мисс Гуильт, оставили неприятный осадок в его душе. После визита в коттедж Аллзн чувствовал первый раз в жизни раздражение ко всем, кто приходил к нему. Он был нетерпелив в разговоре с Педгифтом-младшим, который зашел к нему вечером сообщить о своем отъезде в Лондон по делу на следующий день и предложить свои услуги клиенту. Он чувствовал какую-то принужденность к мисс Гуильт на тайном свидании с ней в парке в это утро. Ему было неловко самому с собой в своей уединенной комнате, где он сидел теперь и угрюмо курил.

    «Я не могу жить таким образом, — думал Аллэн. — Если никто не хочет помочь мне задать мисс Гуильт этот деликатный вопрос, я должен сам придумать способ спросить ее».

    Какой способ? Ответ на этот вопрос было так же трудно найти, как и прежде. Аллэн старался подстегнуть свою изобретательность, расхаживая взад и вперед по комнате, но уже при первом повороте размышлять ему помешало появление лакея.

    — Что такое еще? — спросил он нетерпеливо.

    — Письмо, сэр. Ждут ответа.

    Аллэн взглянул на адрес. Почерк был незнакомый. Он распечатал конверт, и из него выпала записка, адресованная тем же незнакомым почерком: «Миссис Мэндевилль, 18, Кингсдоун Крешент, Бэйсуотер, посылается с мистером Армадэлем». Удивляясь все более и более, Аллэн взглянул на подпись в конце письма. Там стояло: «Анна Мильрой».

    — Анна Мильрой? — повторил он. — Это, должно быть, жена майора. Что ей может быть нужно от меня?

    Чтобы узнать, что ей нужно, Аллэн наконец сделал то, что ему следовало бы сделать сначала. Он присел прочесть письмо.

    "Коттедж, понедельник.

    (Секретное.)

    Любезный сэр, я боюсь, что имя в конце этого письма напомнит вам очень грубый прием с моей стороны, очень доброго внимания с вашей. Я могу сказать только в извинение, что я больная женщина и что если в минуту раздражения вследствие сильных страданий отослала вам назад фрукты, присланные вами мне в подарок, то я сожалела потом, зачем я это сделала. Прошу вас приписать это письмо моему желанию загладить хоть сколько-нибудь пред вами вину мою и быть полезной нашему доброму другу и хозяину, если я только могу.

    Я узнала вопрос, который вы сделали моему мужу третьего дня насчет мисс Гуильт. Судя по тому, что я слышала о вас, я совершенно уверена, что ваше желание узнать более об этой очаровательной особе происходит от самых благородных причин. Веря этому, я, как женщина (хотя неизлечимо больная), искренно готова помочь вам. Если вы желаете узнать семейные обстоятельства мисс Гуильт, не обращаясь прямо к ней самой, это зависит от вас самих, и я скажу вам, как.

    Несколько дней назад я писала к особе, рекомендовавшей мисс Гуильт, именно об этом же. Я давно приметила, что гувернантка моей дочери неохотно говорит о своих родных и друзьях, и, хотя я приписывала ее молчание совершенно благородным причинам, я чувствовала, что моя обязанность к моей дочери требует, чтобы я разузнала об этом. Ответ, полученный мною, совершенно удовлетворителен. Моя корреспондентка сообщает мне, что история мисс Гуильт очень печальная и что ее поведение среди этих семейных несчастий было выше всяких похвал. Обстоятельства семейные (как я поняла) все объяснены в коллекции писем, находящихся теперь в руках дамы, поручившейся за мисс Гуильт. Эта дама готова показать мне эти письма, но, не имея копий с них и отвечая за них лично, она не хочет, если этого можно избежать, послать их по почте, и просит меня ждать, пока она или я найдем надежного человека, с которым можно переслать эти письма.

    Мне пришло в голову, что вы, может быть, как заинтересованный в этом деле, согласитесь привезти мне эти письма. Если я ошибаюсь и вы не расположены после того, что я сказала вам, решиться на беспокойство и издержки поездки в Лондон, вам стоит только сжечь мое письмо и приложенную к нему записку и не думать больше об этом. Если вы решитесь сделаться моим помощником, я с радостью даю вам рекомендательное письмо к миссис Мэндевилль. Вам нужно только взять от нее запечатанный пакет с письмами, послать их сюда по возвращении из Торп-Эмброза и ждать известий от меня.

    В заключение мне остается только прибавить, что я не вижу ничего неприличного в том, чтобы вы поступили (если вы желаете) так, как я предлагаю вам. Мисс Гуильт так приняла мои намеки на ее семейные обстоятельства, что для меня неприятно (а для вас совершенно невозможно) расспрашивать об этом ее. Я, конечно, могу быть оправдана, что обращаюсь к даме, поручившейся за нее, а вас, конечно, нельзя осуждать за то, что вы возьметесь передать запечатанный пакет от одной дамы к другой. Если я найду в этих письмах семейные секреты, которые честь запрещает передать третьему лицу, я, разумеется, буду принуждена просить вас подождать, пока не поговорю с мисс Гуильт. Если я не найду ничего предосудительного для ее чести, а напротив, то, что еще поднимет ее в вашем уважении, я неоспоримо оказываю услугу оказать вам это доверие. Вот как я смотрю на это дело, но, пожалуйста, не позволяйте себе поддаваться моему влиянию.

    Во всяком случае, я могу сделать только одно условие, и я уверена, что вы найдете его необходимым. Самые невинные поступки в этом нечестивом свете перетолковываются в дурную сторону. Следовательно, я должна просить вас, чтобы вы сохранили это извещение в самой строгой тайне. Я пишу вам по секрету, и во всяком случае содержание моего письма должно остаться между нами.

    Верьте, любезный сэр, искренней преданности к вам

    Анны Мильрой".

    В такой искусительной форме бессовестная жена майора расставила ловушку. Без малейшей нерешительности Аллэн последовал, по обыкновению, своему внутреннему побуждению и прямо попал в эту западню. Он и писал ответ, и продолжал свои размышления в одно и то же время в самом сбивчивом состоянии своих мыслей.

    — Ей-богу, миссис Мильрой очень добра!

    «Милостивая государыня…»

    — Именно чего мне было нужно и именно в такое время, когда это было нужно!

    «Я не знаю, как выразить вас мою признательность за вашу доброту, разве только сказать вам, что я поеду в Лондон и привезу вам письма с величайшим удовольствием…»

    — Я буду посылать ей корзину с фруктами аккуратно каждый день все лето.

    «Я сейчас еду и возвращусь завтра…»

    — Ах! Только женщины умеют помогать влюбленным. То самое сделала бы моя бедная мать на месте миссис Мильрой.

    «Даю честное слово благородного человека, что я бережно доставлю вам письма и сохраню это в строгой тайне, как вы желаете».

    — Я дал бы пятьсот фунтов всякому, кто научил бы меня, как заговорить об этом с мисс Гуильт, а эта добрейшая женщина делает это даром.

    «Верьте, милостивая государыня, искренней признательности вашего покорнейшего слуги Аллэна Армадэля».

    Передав свой ответ посланцу миссис Мильрой, Аллэн остановился в минутной нерешительности. У него назначено было свидание с мисс Гуильт в парке на следующее утро. Весьма необходимо было дать ей знать, что он не сможет прийти на это свидание, но она запретила писать ей, а он не имел возможности увидеть ее одну в этот день. В таком затруднительном положении он решил сообщить мисс Гуильт через майора, написав ему, что едет в Лондон по делу, и, спрашивая, не сможет ли быть полезным кому-нибудь из его семейства. Устранив таким образом единственное препятствие к своему отъезду, Аллэн взглянул на часы и увидел, к своей досаде, что ему остается еще целый час до отъезда на железную дорогу. В теперешнем расположении духа он предпочел бы тотчас же поехать в Лондон.

    Когда время отъезда настало наконец, Аллэн, проходя мимо конторы, постучал в дверь и сказал через нее Бэшуду:

    — Я еду в Лондон, завтра возвращусь.

    Ответа не последовало, и подошедший слуга доложил, что Бэшуд, не имея никаких дел в этот день, запер контору и ушел несколько часов назад.

    На станции Аллэн сразу же встретил Педгифта-млад-шего, отправлявшегося в Лондон по делу, о котором он говорил накануне. Обменявшись обычными любезностями, решили, что оба поедут в одном вагоне. Аллэн был рад иметь спутника, а Педгифт, стараясь, по обыкновению, быть полезным своему клиенту, сейчас же побежал брать билеты и отправлять багаж. Прохаживаясь взад и вперед по платформе в ожидании возвращения своего верного спутника, Аллэн вдруг столкнулся с Бэшудом, стоявшим в углу с кондуктором и вкладывавшим незаметно в руку этого человека письмо (по всей вероятности, с денежным вознаграждением).

    — Эй! — обратился к нему Аллэн со своим обычным добродушием. — Что-нибудь важное, мистер Бэшуд?

    Если бы Бэшуда поймали совершающим убийство, он едва бы больше испугался. Сорвав свою старую шляпу, он поклонился и стоял с обнаженной головой, дрожа всем телом.

    — Нет, сэр, нет, сэр, только письмецо, письмецо, письмецо, — ответил Бэшуд, ища спасения в повторении и с поклоном стараясь скрыться с глаз своего хозяина.

    Аллэн с удивлением отвернулся.

    «Хотелось бы мне полюбить этого человека, — подумал он, — но я не могу: он такой проныра! Отчего он так задрожал? Неужели он подумал, что я хочу разузнать его секреты?»

    Секрет Бэшуда в этом случае более касался Аллэна, о чем последний и представления не имел. Письмо, отданное им кондуктору, было не что иное, как предостережение, написанное мисс Гуильт к миссис Ольдершо.

    "Скорее кончайте ваши дела, — писала гувернантка майора, — и немедленно возвращайтесь в Лондон. Здесь дела идут дурно, и все это наделала мисс Мильрой. Сегодня утром она непременно захотела отнести к матери завтрак, который всегда носят сиделки. Они имели наедине продолжительное совещание, и через полчаса я увидела, что сиделка проскользнула с письмом по тропинке, которая ведет в большой дом. Вслед за этим письмом последовал внезапный отъезд мистера Армадэля в Лондон, несмотря на свидание, назначенное со мною завтра утром. Дело принимает серьезный оборот. Девочка, очевидно, настолько смела, что начинает борьбу для того чтобы сделаться миссис Армадэль Торп-Эмброзской, и нашла какой-то способ заставить мать помочь ей. Не предполагайте, что я тревожусь и упала духом, и ничего не делайте, пока не получите опять известий от меня. Только возвращайтесь в Лондон, потому что я серьезно могу нуждаться в вашей помощи через день или два.

    Я посылаю это письмо в Лондон не по почте, а с кондуктором полуденного поезда. Так как вы непременно хотите знать каждый мой шаг в Торп-Эмброзе, то я скажу вам, что мой посыльный (я ведь не могу идти на станцию сама) тот странный старик, о котором я уже упоминала в моем первом письме. С самого того времени он постоянно искал возможности на меня взглянуть. Я не знаю точно, пугаю или очаровываю его. Может быть, и то и другое вместе. Вам нужно только знать, что я могу давать ему не самые важные поручения, а может быть, со временем и важные.

    Л. Г."

    Между тем поезд тронулся, и сквайр со своим спутником были уже на пути в Лондон. Многие мужчины, находясь в обществе Аллэна во время совместной поездки, могли бы проявить любопытство относительно его дела в столице. Умный и проницательный молодой Педгифт ничего не спрашивал, но разгадал тайну Армадэля без малейшего затруднения.

    «Старая история, — думала его осторожная, старая голова на молодых плечах. — Разумеется, тут замешана женщина. Всякое другое дело было бы поручено мне».

    Совершенно удовлетворенный этим заключением, Пед-гифт-младший продолжал, конечно имея в виду свои интересы, стараться быть полезным, по обыкновению, своему клиенту. Аллэн согласился ехать в ту гостиницу, какую он рекомендовал. Его неоцененный стряпчий прямо повез сквайра в гостиницу, где Педгифты привыкли останавливаться уже в трех поколениях.

    — Вы не очень разборчивы в пище, сэр? — спросил веселый Педгифт, когда кэб остановился у гостиницы в Ковент-Гардене. — Очень хорошо, вы можете предоставить остальное моему деду, моему отцу и мне. Я не знаю, который из трех более любим и уважаем в этом доме. Как поживаете, Уильям? Наш главный слуга, мистер Армадэль. Меньше мучает ревматизм вашу жену? А мальчик хорошо учится в школе? Хозяина дома нет? Все равно, и с вами все решим. Это, Уильям, мистер Армадэль из Торп-Эмброза. Я уговорил мистера Армадэля посетить нашу гостиницу. Свободна у вас спальня, о которой я писал? Очень хорошо. Пусть мистер Армадэль займет ее вместо меня. Любимая спальня моего деда, сэр. Номер пятый, на втором этаже. Пожалуйста, займите ее — я могу спать везде. Хотите тюфяк поверх перины? Слышите, Уильям? Велите Матильде положить тюфяк поверх перины. Здорова ли Матильда? Или у нее, по обыкновению, болят зубы? Главная служанка, мистер Армадэль, и самая необыкновенная женщина. Она никак не расстается с зубной болью. Дед мой говорил ей: «Выдерните зуб!» Отец мой говорил: «Выдерните зуб». Я говорю: «Выдерните зуб». А Матильда остается глуха. Да, Уильям, да, если мистер Армадэль согласен, гостиная годится. Насчет обеда, сэр. Вы предпочитаете прежде кончить ваше дело, а потом вернуться к обеду? Не назначить ли нам в таком случае обед в половине восьмого? Уильям, в половине восьмого. Совсем ничего не нужно приказывать, мистер Армадэль. Главный слуга должен только кланяться от меня повару, и самый лучший обед будет прислан аккуратно, минута в минуту. Скажите: для мистера Педгифта-младшего, Уильям, а то, пожалуй, мы получим такой обед, какой подавали моему деду или моему отцу, он окажется слишком тяжел для вашего желудка, да и для моего. Что касается вина, Уильям, то подайте к обеду мое шампанское и херес, который так не любит мой отец. После обеда клэрет с синей печатью, то вино, бутылка которого, по мнению моего наивного деда, не стоила и шести пенсов. Ха-ха-ха! Бедный старик! Пришлите мне вечерние газеты и бильярдные шары, по обыкновению, и… Кажется, больше ничего пока, Уильям. Неоценимый слуга, мистер Армадэль, в этом доме неоценимые слуги. Может быть, эта гостиница не модная, но, ей-богу, преуютная! Кэб? Не вставайте! Я два раза позвонил в колокольчик. Это значит, что кэб нужен очень скоро. Могу я спросить, мистер Армадэль, куда дела зовут вас? К Бэйсу-отеру? Вам не трудно подвезти меня до парка? Я имею привычку, когда приезжаю в Лондон, дышать чистым воздухом между аристократией. Ваш преданный слуга, сэр, любит поглядеть на красивую женщину и красивую лошадь, и в Гайд-парке он совершенно в своей стихии.

    Так болтал всезнающий Педгифт и этими-то маленькими хитростями старался он заслужить расположение своего клиента.

    Когда перед обедом спутники сошлись в столовой, даже менее проницательный наблюдатель, чем молодой Педгифт, должен был бы приметить перемену в настроении Аллэна. Он был явно раздосадован и нервно барабанил пальцами по столу, не говоря ни слова.

    — Я боюсь, что вас что-то раздосадовало, сэр, с тех пор как мы расстались в парке, — сказал Педгифт-младший. — Извините за вопрос. Я спрашиваю только на случай, не могу ли я быть полезен.

    — Случилось то, чего я никак не ожидал, — ответил Аллэн. — Я даже не знаю, как это дело понимать. Мне было бы приятно узнать ваше мнение, — прибавил он после небольшого колебания. — То есть, если вы извините, что я не буду рассказывать подробности.

    — Конечно, — согласился молодой Педгифт. — Набросайте мазками, достаточно будет мне и одних намеков. Я не вчера родился.

    «О, эти женщины!» — подумал юный философ.

    — Вы помните, что я сказал, когда мы располагались в этой гостинице? Я сказал, что мне надо заехать в одно место в Бейсуотере.

    Педгифт мысленно отметил первый пункт — «в окрестностях Бейсуотера».

    — И узнать об одной особе.

    Педгифт отметил второй пункт — «особа — он или она? Наверно, она!»

    — Ну, когда я подъехал к дому и спросил о ней, то есть об этой особе, она, то есть эта особа… О, черт побери! — закричал Аллэн. — Я сам помешаюсь и вас сведу с ума, если буду рассказывать мою историю намеками. Вот она вся в двух словах. Я поехал в Кингсдоун Крешент, в дом под номером восемнадцать, к даме по фамилии Мэндевилль, и, когда спросил ее, служанка сказала, что миссис Мэндевилль уехала, не сказав никому куда и даже не оставив адреса, по которому присылать к ней письма. Вот, я объяснил наконец. Что вы думаете об этом?

    — Скажите мне прежде, — спросил осторожный Педгифт, — какие вопросы задали вы, когда узнали, что эта дама исчезла?

    — Вопросы? — повторил Аллэн. — Я был совершенно поражен, я ничего не сказал. Какие вопросы я должен был задать?

    Педгифт-младший откашлялся и заговорил уже официально, как юрист.

    — Я не имею никакого желания, мистер Армадэль, — начал он, — расспрашивать, какое у вас было дело к миссис Мэндевилль…

    — Я надеюсь, — резко перебил его Аллэн, — что вы не станете расспрашивать об этом. Мое дело к миссис Мэндевилль должно остаться в тайне.

    — Но, — продолжал Педгифт, сложив руки на груди, — но я вынужден спросить вот о чем: заключается ли дело ваше к миссис Мэндевилль в том, что вам хотелось бы отыскать ее следы от Кингсдоуна Крешента до ее настоящего местопребывания?

    — Конечно, — ответил Аллэн. — Я имею свою причину хотеть увидеть ее.

    — В таком случае, — сказал Педгифт-младший, — вам следовало задать два вопроса: какого числа и как уехала миссис Мэндевилль. Узнав это, вы должны были выяснить потом, при каких обстоятельствах уехала она. Не было ли у нее несогласия с кем-нибудь или затруднения в денежных делах. Затем, уехала ли она одна или с кем-нибудь. Затем, собственный ли это ее дом или она нанимала в нем квартиру, в последнем случае…

    — Постойте! Постойте! У меня кружится голова, — закричал Аллэн. — Я не понимаю всех этих тонкостей и к этому не привык.

    — А я к этому привык с самого детства, сэр, ---заметил Педгифт. — И если я могу вам помочь, скажите только слово.

    — Вы очень добры, — ответил Аллэн. — Если вы можете помочь мне найти миссис Мэндевилль и если потом оставите это дело в моих руках…

    — Я оставлю все в ваших руках с большим удовольствием, — сказал Педгифт-младший.

    «Я поставлю пять против одного, — добавил он мысленно, — что, когда придет время, ты оставишь все в моих руках!»

    — Мы завтра вместе поедем в Бэйсуотер, мистер Армадэль, а пока вот прекрасный суп. Теперь решать юридические вопросы гораздо легче. Я не знаю, что вы скажете, сэр, а я скажу без минутного колебания: приговор будет в пользу челобитчика. Итак, как говорил восточный мудрец, сорвем наши розы, пока можем. Простите мою веселость, мистер Армадэль. Хотя я и погребен в провинции, но создан для лондонской жизни, воздух столицы опьяняет меня.

    С этим признанием обаятельный Педгифт поставил стул для своего клиента и весело отдал приказания слуге:

    — Замороженный пунш, Уильям, после супа. Я ручаюсь за пунш, мистер Армадэль. Он сделан по рецепту моего деда. Тот держал таверну и положил основание нашему фамильному состоянию. Я хочу сказать вам, что между Педгифтами был публицист, во мне нет ложной гордости. «Достоинство делает человека, — говорит Поппе. — А остальное все кожа да прюнель». Я занимаюсь и поэзией, и музыкой, сэр, в свои свободные часы, словом, я более или менее в фамильярных отношениях со всеми музами. Ага! Вот и пунш! Выпьем в торжественном молчании за упокой моего двоюродного деда, мистер Армадэль!

    Аллэн старался не отстать от своего спутника в веселости и остроумии, но без успеха. Его поездка в Ки-нгсдоун Крешент весь вечер беспрестанно приходила ему на память — и за обедом, и в театре, куда он поехал затем со своим стряпчим. Когда Педгифт-младший задувал свою свечу в эту ночь перед сном, он покачал своей умной головой и с сожалением произнес во второй раз: «Женщины».

    В десять часов на следующее утро неутомимый Педгифт был уже на месте действия. К великому облегчению Аллэна, он вызвался провести необходимые расспросы в Кингсдоун Крешенте сам лично, пока его клиент подождет поблизости в кэбе, который привез их в гостиницу. Минут через пять он явился, разузнав все интересующие их подробности, какие только можно было узнать. Вернувшись, он попросил Аллэна выйти из экипажа и расплатиться с извозчиком, потом вежливо предложил свою руку и провел клиента через сквер в очень оживленный переулок — здесь располагалась извозчичья биржа. Тут стряпчий остановился и шутливо спросил, понимает ли мистер Армадэль, как теперь поступить, или необходимо не испытывать его терпение и кое-чего объяснить.

    — Я не вижу ничего, кроме извозчичьих экипажей, — с изумлением сказал Аллэн.

    Педгифт-младший сочувственно улыбнулся и начал объяснение. В Кингсдоун Крешенте это был дом, в котором сдавались меблированные квартиры. Он настойчиво попросил вызвать хозяина. К нему вышла очень милая женщина с остатками былой красоты на лице. Видимо, пятьдесят лет назад она была очень хороша собой, совершенно во вкусе Педгифта, если бы только он жил в начале нынешнего столетия. Но может быть, мистер Армадэль предпочтет информацию о миссис Мэндевилль? К несчастью, рассказывать было нечего. У нее ни с кем не было ссоры и ни одного фартинга не осталась она должна. Она уехала, и нельзя было ухватиться ни за один факт, чтобы объяснить это обстоятельство. Или миссис Мэндевилль привыкла так исчезать, или тут крылось что-нибудь такое, чего пока нельзя было выяснить. Педгифт узнал, которого числа и каким образом она уехала. Последнее, возможно, поможет отыскать ее. Она уехала в кэбе со слугой, который ходил за ним на ближайшую биржу. Эта биржа была теперь перед их глазами, к этому слуге следовало обратиться прежде всего. Сказав Аллэну, что он вернется через минуту, Педгифт-младший перешел чрез улицу и сделал знак слуге пойти с ним в ближайший трактир.

    Через некоторое время оба вышли, слуга водил Педгиф-та попеременно к первому, третьему, четвертому, пятому и шестому извозчику, кэбы которых стояли на бирже. Самые долгие переговоры проходили с шестым извозчиком и закончились тем, что коляска шестого кэба подъехала к тому месту, на котором стоял Аллэн.

    — Садитесь, сэр, — сказал Педгифт, отворяя дверцу. — Я нашел извозчика. Он помнит эту даму, и, хотя забыл название улицы, он думает, что может найти место, куда отвез ее, когда проедет по этому маршруту. Я рад сообщить вам, мистер Армадэль, что до сих пор нам посчастливилось. Я просил слугу показать мне порядочных извозчиков на бирже, и получилось так, что один из этих порядочных извозчиков отвозил миссис Мэндевилль. Слуга клянется, что этот извозчик честнейший человек, он ездит на собственной лошади и никогда не попадал ни в какую историю. Такие-то люди, сэр, поддерживают веру в человеческую порядочность. Я разговаривал с ним и согласен со слугой. Думаю, что мы можем на него положиться.

    Поиски нужного адреса потребовали некоторого терпения. После того как проехали расстояние между Бэйсуотером и Пимлико, извозчик поехал тише и начал осматриваться вокруг. Раза два он возвращался назад, потом въехал в тихий переулок, заканчивающийся невысокой стеной, и остановился у последнего дома с левой стороны.

    — Здесь, господа, — сказал извозчик, отворяя дверь кэба.

    Аллэн и его стряпчий вышли, и оба взглянули на дом с чувством какого-то инстинктивного недоверия кэбману. Строения имеют свое лицо, особенно в больших городах, и вид этого дома отличался затаенностью. Выходившие на улицу окна были все закрыты, а шторы на них опущены. Фасад дома казался не больше, чем у других домов на улице, но позади имелась пристройка. В нижнем этаже располагалась лавка, но на витрине, в промежутке, не закрытом красной занавесью, скрывавшей большую часть внутренности помещения от глаз, ничего не было выставлено. Сбоку была дверь лавки, тоже с красными занавесями за стеклом и с медной дощечкой, на которой стояло имя: «Ольдершо». С другой стороны дома была дверь с колокольчиком и тоже с медной дощечкой. Из надписи на ней можно было узнать, что здесь жил врач. На доске стояло: «Доктор Доуноард». Если бы камни умели говорить, то здесь они сказали бы ясно: «У нас есть секреты внутри, и мы намерены их сохранять».

    — Это не может быть тот дом, — сказал Аллэн. — Тут, должно быть, какая-нибудь ошибка.

    — Вы лучше должны знать, сэр, — заметил Педгифт-младший со своей деловой серьезностью. — Вы знаете привычки миссис Мэндевилль.

    — Я! — воскликнул Аллэн. — Вам, может быть, удивительно будет слышать, но я совсем не знаю миссис Мэндевилль.

    — Я вовсе этому не удивляюсь, сэр. Хозяйка в Кингсдо-ун Крешете сказала мне, что миссис Мэндевилль старуха. Не спросить ли нам? — прибавил непроницаемый Педгифт, поглядывая на красные занавеси у окна лавки с большим подозрением. — Может быть, за ними скрывается внучка миссис Мэндевилль?

    Они попробовали сначала открыть дверь лавки — она была заперта. Они позвонили — худощавая молодая женщина, с желтым лицом, с изорванным французским романом в руках, отворила дверь.

    — Здравствуйте, мисс, — сказал Педгифт. — Дома миссис Мэндевилль?

    Молодая женщина с желтым лицом с удивлением вытаращила на него глаза.

    — Здесь не знают такой, — ответила она резко с иностранным акцентом.

    — Может быть, ее знают у соседей? — заметил Пед-гифт-младший.

    — Может быть, знают, — сказала молодая женщина с желтым лицом и захлопнула перед ним дверь.

    — Немножко вспыльчивая особа, сэр, — сказал Педгифт. — Я поздравляю миссис Мэндевилль с тем, что она не знакома с ней.

    Говоря это, он перешел к двери жилища доктора Доуноарда и позвонил в колокольчик.

    На этот раз дверь отворил слуга в поношенной ливрее. Он тоже вытаращил глаза, когда было произнесено имя миссис Мэндевилль, и он тоже не знал такой особы.

    — Очень странно! — обратился Педгифт к Аллэну.

    — Что странно? — тихим голосом спросил человек в черном, вдруг появившийся на пороге двери приемной.

    Педгифт-младший вежливо объяснил цель прихода и поинтересовался, не имеет ли он удовольствие говорить с доктором Доуноардом.

    Доктор поклонился. Если можно было предположить, то он принадлежал к числу тех скромных докторов, к которым пациенты — особенно женщины — питают большое доверие. Он имел необходимую для этого плешивую голову, роговые очки, строгий черный костюм и необходимо солидную наружность. Голос его был приятен, обращение деликатное, улыбка льстивая. Какой специальностью своей профессии владел доктор Доуноард, не было написано на дощечке его двери, но он жестоко ошибся в своем призвании, если не был доктором по женским болезням.

    — Уверены ли вы, что в названном вами имени нет ошибки? — спросил доктор с сильным беспокойством, которое пытался скрыть. — Я знал, что иногда происходили очень большие неприятности от ошибки в именах. Нет? Действительно нет ошибки? В таком случае, господа, я могу только повторить то, что мой слуга уже сказал вам. Пожалуйста, не извиняйтесь. Прощайте.

    Доктор ушел так же тихо, как появился. Слуга в поношенной ливрее молча отворил дверь, и Аллан со своим спутником опять очутились на улице.

    — Мистер Армадэль, — сказал Педгифт, — я не знаю как вы, а я нахожусь в недоумении.

    — Неприятно, — отвечал Аллэн. — Я только что хотел спросить вас, что вы будете делать теперь.

    — Мне не нравится ни этот дом, ни лавочница, ни доктор, — продолжал Педгифт. — Однако я не думаю, чтобы они обманывали нас, я не думаю, чтобы они знали миссис Мэндевилль.

    Предчувствия Педгифта-младшего редко обманывали его, они не обманули его и в этом случае. Предосторожность, заставившая миссис Ольдершо переехать из Бэйсуотера, обернулась против нее, как это случается часто. Эта предосторожность заставила ее не открывать никому в Пимлико тайну имени, которое она приняла как поручительница за мисс Гуильт, но она не учла возможность непредвиденного случая, который представился теперь. Словом, миссис Ольдершо позаботилась обо всем, кроме единственной невообразимой для нее возможности — дальнейших расспросов о репутации мисс Гуильт.

    — Мы должны сделать что-нибудь, — сказал Аллэн. — Кажется, бесполезно оставаться здесь.

    Еще никто не ставил Педгифта-младшего в тупик, и Аллэну это теперь не удалось.

    — Я совершенно согласен с вами, сэр, — сказал он. — Мы должны сделать что-нибудь. Мы опять допросим извозчика.

    Извозчик упорно стоял на своем. Когда его обвинили в том, что он ошибся с домом, он указал на пустое окно лавки.

    — Я не знаю, что вы видели, господа, — сказал он, — но я видел в моей жизни только одно пустое окно в лавке. Это и заставило меня запомнить этот дом, и вот почему я узнал его, когда увидел.

    На обвинение в том, что он ошибся или насчет дамы, или насчет того дня, в который он возил эту даму, извозчик твердо стоял на своем. Слуга, который нанимал его на бирже, был там хорошо известен. Тот день остался у него в памяти потому, что он был наименее прибыльный во всем году, а даму он запомнил оттого, что она недолго в сумочке искала деньги, а сразу же заплатила ему (что редко случается с пожилыми дамами), и потому, что заплатила ему сумму, которую он запросил, не торгуясь (чего также не делает ни одна из пожилых дам).

    — Запишите мой номер, господа, — попросил извозчик. — Я готов под присягой повторить все, что я вам сказал.

    Педгифт записал номер извозчика, записал и название улицы, и имена, стоявшие на двух медных дощечках, и спокойно отворил дверцы кэба.

    — Теперь, пока мы бродим впотьмах, — сказал он, — не перебраться ли нам опять в нашу гостиницу?

    И тон его голоса, и выражение лица были серьезнее обыкновенного. То обстоятельство, что миссис Мэндевилль переменила квартиру, не сказав никому, куда она переезжает, и не оставив адреса, куда пересылать к ней письма, обстоятельство, показавшееся бесспорно подозрительным ревнивой и злой миссис Мильрой, не произвело большого впечатления на рассудительного стряпчего Аллэна. Многие часто оставляют свои квартиры тайным образом по весьма уважительным причинам. Но обстановка и жильцы того дома, в который извозчик отвез миссис Мэндевилль, представили и характер, и поступки этой таинственной дамы совершенно в новом свете пред Педгифтом-младшим. Его личный интерес в этих розысках внезапно усилился, и он начал испытывать любопытство к делу Аллэна, которого раньше не чувствовал.

    — Нелегко решить, что мы теперь должны сделать, мистер Армадэль, — сказал он на обратном пути в гостиницу. — Как вы думаете, не сможете ли вы сообщить мне еще какие-нибудь подробности?

    Аллэн заколебался, Педгифт-младший увидел, что он зашел слишком далеко.

    «Я не должен принуждать его, — подумал он. — Я должен дать ему время подумать и предоставить возможность высказаться самому».

    — За неимением каких-либо других сведений, — продолжал он, — не разузнать ли мне насчет этой странной лавки и этих двух имен, стоящих на медных дощечках на дверях? Когда я оставлю вас, я займусь делами и поеду именно туда, где могу что-нибудь — если только есть что разузнать.

    — Я полагаю, что ваши действия не принесут никакого вреда, — - ответил Аллэн.

    Он тоже говорил серьезнее обыкновенного, он тоже начал испытывать непреодолимое любопытство узнать больше. Какая-то смутная связь, неясно обозначенная, начала устанавливаться в его уме между затруднением узнать семейные обстоятельства мисс Гуильт и затруднением отыскать ее поручительницу.

    — Я выйду и пройдусь пешком, а вы поезжайте по вашему делу, — сказал он. — Мне нужно обдумать кое-что. Прогулка поможет мне.

    — Мои дела будут закончены во втором часу, сэр, — сказал Педгифт, когда кэб остановился и Аллэн вышел. — Встретимся мы опять в гостинице в два часа?

    Аллэн кивнул, и кэб уехал.

    Глава IVПравить

    АЛЛЭН ДОВЕДЕН ДО КРАЙНОСТИПравить

    Пробило два часа. Педгифт-младший, как всегда, явился вовремя. Его утренняя живость пропала, он поздоровался с Аллэном вежливо, но без своей обычной улыбки; а когда главный слуга пришел за приказаниями, Педгифт отпустил его, произнеся слова, еще не слышанные от адвоката в этой гостинице:

    — Пока ничего.

    — Вы, кажется, не в духе, сэр? — спросил Аллэн. — Не удалось, видимо, собрать сведений? Неужели никто не может ничего нам сказать о доме в Пимлико?

    — Три человека говорили мне о нем, мистер Армадэль, и все трое сказали одно и то же.

    Аллэн поспешно придвинул свой стул к тому месту, где сидел его стряпчий. Размышления во время отсутствия стряпчего не успокоили его. Это странное беспокойство, которое он чувствовал постоянно и которое так трудно было ему подавить, видимо, было вызвано затруднением узнать семейные обстоятельства мисс Гуильт и затруднением отыскать ее поручительницу. Эта связь уже прослеживалась в его мыслях все четче и четче и незаметно овладевала душой. Аллэна мучили сомнения, которые он не мог ни понять, ни выразить. Его терзало любопытство, которое он и желал, и боялся удовлетворить.

    — Я боюсь, что должен побеспокоить вас одним или двумя вопросами, сэр, прежде чем приступлю к делу, — сказал Педгифт-младший. — Я не желаю насильно добиваться вашего доверия, я только желаю знать, как мне действовать в деле, которое кажется мне довольно щекотливым. Можете вы сказать мне, заинтересованы ли другие, кроме вас, в наших поисках?

    — И другие заинтересованы, — отвечал Аллэн. — Это я могу вам сказать.

    — Нет ли другой особы, связанной с нашими поисками, кроме миссис Мэндевилль? — продолжал Педгифт, стараясь глубже заглянуть в тайну Армадэля.

    — Да, есть еще одна особа, — ответил Аллэн неохотно.

    — Эта особа женщина, и молодая, мистер Армадэль?

    Аллэн вздрогнул.

    — Как вы угадали это? — начал он и спохватился, но было уже поздно. — Не задавайте мне вопросов, — продолжал он. — Я не мастер защищаться против такого хитрого человека, как вы; я связан честным словом никому не сообщать никаких подробностей об этом деле.

    Педгифт-младший, вероятно, услышал достаточно для достижения своей цели; он в свою очередь придвинул свой стул ближе к Аллэну; стряпчий, очевидно, был растревожен и смущен, но профессия юриста требовала взять себя в руки.

    — Я закончил мои вопросы, сэр, — сказал он, — и теперь должен высказать кое-что со своей стороны. В отсутствие отца, может быть, вы согласитесь считать меня вашим стряпчим. Послушайтесь моего совета и не продолжайте розысков.

    — Что вы хотите сказать? — спросил Аллэн.

    — Может быть, извозчик, несмотря на все его уверения, ошибается. Я очень советую вам думать, что он ошибается, и прекратить дело.

    Это предостережение было сделано весьма доброжелательно, но сделано слишком поздно. Аллэн поступил так, как поступили бы девяносто девять человек из ста на его месте: он отказался принять совет своего стряпчего.

    — Очень хорошо, сэр, — сказал Педгифт-младший. — Если вы непременно хотите, пусть будет по-вашему.

    Он наклонился к уху Аллэна и шепотом рассказал все, что слышал о доме в Пимлико и о людях, живших там.

    — Не осуждайте меня, мистер Армадэль, — прибавил он, когда неприятные слова были произнесены. — Я старался избавить вас от этого огорчения.

    Аллэн перенес удар, как переносят все мужчины, — молча. Его первым побуждением было бы последовать совету, данному Педгифтом, и считать ложным уверение извозчика, если бы не одно неприятное обстоятельство, неумолимо препятствующее этому. Явное нежелание мисс Гуильт говорить о своей прежней жизни пришло ему на память и стало зловещим подтверждением улики, соединявшей поручительницу мисс Гуильт с домом в Пимлико. Одно заключение, только одно заключение, которое всякий мог бы сделать, услышав то, что услышал Аллэн, утвердилось в его мыслях. Жалкая, падшая женщина, решившаяся в отчаянии прибегнуть к помощи негодяев, искусных в преступном умении скрывать дурные дела, женщина, пробравшаяся в порядочное общество и к профессии, достойной уважения, посредством фальшивой репутации, женщина, по положению своему подвергающаяся страшной необходимости постоянно скрываться и постоянно обманывать в том, что касалось ее прошлой жизни, — вот в каком виде представилась теперь Аллэну прелестная торп-эмброзская гувернантка! Ложно или истинно представилась? Пробралась ли она в порядочное общество и к профессии, достойной уважения, посредством фальшивого имени? Да. Наложило ли на нее ее положение ужасную необходимость постоянно обманывать насчет ее прошлой жизни? Да. Была ли она жалкой жертвой вероломства какого-нибудь подлого человека, как Аллэн предполагал? Она не была такой жалкой жертвой. Заключение, сделанное Аллэном, заключение, к которому буквально привели факты, имеющиеся у него, все-таки было далеко от истины. Действительная история отношений мисс Гуильт к дому в Пимлико и к людям, жившим в нем, к дому, как справедливо говорили, наполненному скверными тайнами, и к людям, как описывали, постоянно находившимся в опасности попасться в руки закона, раскроется последующими событиями. Эта история была совсем не так возмутительна, но вместе с тем гораздо ужаснее, чем Аллэн и его советник предполагали.

    — Я старался избавить вас от огорчений, мистер Ар-мадэль, — повторил Педгифт. — Я желал, как только мог, избежать этого.

    Аллэн поднял глаза и сделал усилие, чтобы овладеть собой. !

    — Вы ужасно меня огорчили, — сказал он. — Вы совсем разбили мое сердце. Но это не ваша вина. Я чувствую, что вы оказали мне услугу, и то, что я должен сделать, я сделаю, когда приду в себя. Есть одно обстоятельство, — прибавил Аллэн после минутного тягостного размышления, — о котором следует тотчас же нам условиться. Совет, данный вами теперь, вы дали с добрым намерением, и это самый лучший совет, какой только можно было дать; я с признательностью приму его. Мы никогда более не будем упоминать об этом деле, и прошу, умоляю вас никогда не говорить об этом никому другому. Обещаете вы мне это?

    Педгифт дал обещание с неподдельной искренностью и без свойственной его профессии сухости в обращении с клиентом. Огорчение, выразившееся на лице Аллэна, по-видимому, расстроило его. Закончив разговор, он откланялся и вышел из комнаты.

    Оставшись один, Аллэн позвонил, попросил, чтобы ему подали письменные принадлежности, и вынул из записной книжки роковое рекомендательное письмо к «миссис Мэндевилль», полученное им от жены майора.

    Человек, привыкший анализировать случившееся и на основе анализа готовившийся действовать обдуманно, на месте Аллэна почувствовал бы некоторую нерешительность относительно того, как в сложившейся ситуации наиболее осмотрительно поступить. Привыкнув повиноваться своим впечатлениям, Аллэн повиновался первому впечатлению и в этом серьезном непредвиденном деле. Хотя его привязанность к мисс Гуильт была совсем не так глубока, как он воображал, она внушила ему необыкновенный восторг и огорчение, когда он думал о ней теперь; его главным стремлением в эту критическую минуту было сострадательное желание мужчины защитить от огласки и погибели несчастную женщину, лишившуюся его уважения, но не своих прав на снисхождение.

    «Я не могу вернуться в Торп-Эмброз, я не могу решиться говорить с нею или увидеть ее опять, но я могу сохранить ее тайну — и сохраню!»

    С этой мыслью Аллэн принялся за главную обязанность, которую должен был выполнить, — уведомить миссис Мильрой. Если бы он был умнее и проницательнее, то, может быть, нашел бы, что это письмо писать нелегко. Теперь же он не предвидел последствий и не чувствовал затруднения; он принял решение не сообщать о случившемся в Торп-Эмброз жене майора и написал ей несколько строчек так быстро, как только позволяли перо и бумага.

    "Гостиница Денн, Ковент-Гарден, вторник.

    Милостивая государыня!

    Прошу вас извинить меня, что я не возвращаюсь в Торп-Эмброз сегодня, как обещал. Непредвиденные обстоятельства принуждают меня остаться в Лондоне. Я с сожалением должен сказать, что мне не удалось видеть миссис Мэндевилль, почему я и не мог исполнить вашего поручения. Я прошу у вас позволения с крайним извинением возвратить вам рекомендательное письмо. Я надеюсь, вы позволите мне сказать в заключение, что я очень вам обязан за вашу доброту и не осмелюсь более употреблять ее во зло.

    Я остаюсь, милостивая государыня, искренно вам преданный

    Аллэн Армадэль".

    Этими бесхитростными словами, не зная характера женщины, с которой он имел дело, Аллэн вложил в руки миссис Мильрой оружие, которое она и желала иметь.

    Напечатав письмо и написав адрес, Аллэн смог подумать о себе и о своем будущем. Он сидел, лениво чертя пером на пропускной бумаге[1], слезы в первый раз выступили на глазах его, слезы, к которым женщина, обманувшая его, не имела отношения. Мысли его обратились к умершей матери.

    «Если бы она была жива, — думал он, — я, может быть, доверился бы ей, и она утешила бы меня».

    Бесполезно было думать об этом. Он вытер слезы и его мысли с печальной безропотностью, известной всем нам, вернулись к суровому настоящему.

    Аллэн написал несколько строк к Бэшуду, уведомив исполняющего должность управителя, что его отсутствие в Торп-Змброзе, вероятно, продолжится еще несколько времени и что дальнейшие распоряжения, которые окажутся необходимыми, будут ему присланы через Педгифта-старшего. Когда письма были отосланы на почту, Аллэн снова задумался о своей судьбе. Опять неизвестное будущее, открывшееся перед ним, ожидало какой-то ясности, и опять сердце Аллэна отступало от него, ища прибежища в прошлом.

    На этот раз другие образы, уже не образ матери, наполнили его душу. Всепоглощающий интерес его юных дней ожил в нем живее прежнего. Он подумал о море, он подумал о своей яхте, праздно стоявшей у рыбачьей пристани его сомерсетширского дома. Им овладела прежняя страсть слышать плеск волн, видеть паруса, смотреть, как яхта, которую строить помогал он сам, будет опять лететь по волнам. Он встал со своей привычной горячностью, чтобы спросить расписание поездов и отправиться в Сомерсетшир с первым составом, но, вспомнив о мистере Броке, его вопросах и подозрениях, остановился и опять сел на свое место.

    «Я напишу, — подумал Аллэн, — чтобы яхту приготовили, а в Сомерсетшир поеду вместе с Мидуинтером».

    Он вздохнул, когда воспоминания обратились к его отсутствующему другу. Никогда не чувствовал он пустоты, появившейся в его жизни с отъездом Мидуинтера, так мучительно, как почувствовал ее теперь в печальном уединении — уединении приезжего в Лондон, сидящего одиноко в гостинице.

    Педгифт-младший заглянул в комнату, извиняясь за свою навязчивость. Аллэн чувствовал себя таким одиноким и таким брошенным, что не мог не принять с признательностью заботу своего спутника.

    — Я не поеду в Торп-Эмброз, — сказал он. — Я останусь в Лондоне. Я надеюсь, вы можете остаться со мной?

    Надо отдать справедливость Педгифту: он был тронут, поняв одиночество, которое владелец огромного торп-эмброзского имения теперь испытывает. В своих отношениях с Аллэном он никогда ещё до такой степени не забывал своих деловых интересов, как теперь.

    — Вы совершенно правы, сэр, оставаясь здесь, в Лондоне, вы развлечетесь, — весело сказал Педгифт. — Всякое дело можно растянуть более или менее, мистер Армадэль. Я протяну подольше мое дело и буду беседовать с вами с величайшим удовольствием. Мы оба приближаемся к три-. дцатилетнему возрасту, сэр, — будем же наслаждаться. Что вы скажете, если мы пообедаем рано, поедем в театр, а завтра утром посмотрим выставку в Гайд-парке?

    . — Уильям, обед в пять часов, а так как он необыкновенно важен сегодня, я сам поговорю с поваром.

    Прошел вечер, прошел следующий день, наступил четверг, и Аллэн получил письмо. Адрес был написан рукой миссис Мильрой, и начало письма тотчас показало ему, что дело неладно.

    "Коттедж, Торп-Эмброз, среда.

    (Секретное)

    Милостивый государь, я сейчас получила ваше таинственное письмо. Оно более чем удивило, оно испугало меня. Показав вам со своей стороны самую дружескую предупредительность, я вдруг лишилась вашей доверенности самым непонятным, и я должна прибавить, самым невежливым образом. Я никак не могу оставить это дело так. Единственное заключение, какое я могу вывести из вашего письма, состоит в том, что мое доверие было каким-нибудь образом употреблено во зло и что вы знаете гораздо более, чем хотите сказать мне. Заботясь о благосостоянии моей дочери, я прошу вас, чтобы вы сообщили мне, какие обстоятельства помешали вам видеть миссис Мзндевилль и заставили вас отказать мне в помощи, обещанной вами безусловно в вашем письме ко мне в прошлый понедельник.

    При слабом состоянии моего здоровья я не могу вести продолжительную корреспонденцию. Я должна постараться предупредить все возражения, какие вы можете сделать, и сказать все в моем настоящем письме. В случае — который я не желаю считать возможным — если вы откажетесь исполнить просьбу, я буду считать моею обязанностью к моей дочери разъяснить это неприятное дело. Если я не получу от вас удовлетворительного известия с первой почтой, я буду принуждена сказать моему мужу, что случившиеся обстоятельства дают нам право осведомиться относительно репутации поручительницы мисс Гуильт. А когда он спросит меня, на чем я основываюсь, я попрошу его обратиться к вам.

    Покорная к услугам вашим

    Анна Мильрой".

    В таких выражениях жена майора сбросила маску и дала возможность своей жертве увидеть ловушку, в которую она поймала ее. Доверие Аллэна к добросовестности миссис Мильрой было так искренно, что ее письмо просто изумило его. Он смутно видел, что был обманут каким-то образом и что участие миссис Мильрой к нему было совсем не таким, каким казалось. Угроза обратиться к майору, на что с женским неведением мужских натур миссис Мильрой полагалась, чтобы произвести эффект, было единственным местом в письме, которое Аллэн прочитал с удовольствием: оно облегчало положение.

    «Если будет ссора, — думал он, — по крайней мере, будет легче иметь дело с мужчиной».

    Твердый в своем намерении защитить несчастную женщину, тайну которой, как полагал, узнал, Аллэн сел писать извинение жене майора.

    «Аллэн Армадэль чрезвычайно сожалеет, что оскорбил миссис Мильрой. Он не имел никакого намерения оскорбить миссис Мильрой. Он остается искренно преданным миссис Мильрой». Никогда обычная краткость Аллэна в корреспонденции не оказывала ему лучшей услуги, как теперь. Умей он искуснее владеть пером, дал бы своей неприятельнице более сильное оружие против себя, чем то, которое она уже имела.

    Через день угроза миссис Мильрой осуществилась в виде письма от ее мужа. Майор писал не так официально, как его жена, но его вопросы были очень конкретны.

    "Коттедж, Торп-Эмброз. Пятница, июля и, i8ji.

    (Секретное)

    Милостивый государь, когда вы удостоили меня посещением несколько дней назад, вы задали вопрос, относившийся к гувернантке моей дочери, мисс Гуильт, который в то время показался мне странен и, если вы помните, вызвал даже минутное замешательство.

    Сегодня утром мое внимание опять обратили на мисс Гуильт таким образом, что это вызвало во мне величайшее удивление. Проще сказать, миссис Мильрой сообщила мне, что мисс Гуильт вызвала к себе подозрение тем, что обманула нас ложной аттестацией. Когда я выразил свое удивление при таком необыкновенном известии и попросил разъяснения, меня удивили еще более, сказав, чтобы я обратился за всеми подробностями к мистеру Армадэлю. Напрасно я просил более подробных объяснений от миссис Мильрой, она упорно молчит и просит меня обратиться к вам.

    Вынужден такими необыкновенными обстоятельствами задать вам некоторые вопросы, на которые, я уверен, насколько знаю вас, вы будете отвечать откровенно.

    Я прошу позволения рассказать, во-первых, подтверждаете вы или отвергаете уверения миссис Мильрой, что узнали подробности, относящиеся к мисс Гуильт или к ее поручительнице, подробности, совершенно мне неизвестные? Во-вторых, если вы подтвердите уверения миссис Мильрой, я желаю знать, как вы узнали эти подробности? В-третьих и в последних, я прошу вас сообщить, в чем состоят эти подробности?

    Если необходимо объяснить причину этих вопросов, — что я охотно допускаю из уважения к вам, — я прошу вас вспомнить, что мисс Гуильт поручена в моем доме самая важная задача — воспитание нашей дочери, и, по словам миссис Мильрой, вы можете сказать мне, достойна ли мисс Гуильт исполнять эту обязанность.

    Мне остается только прибавить, что до сих пор ничего не случилось, вызвавшего хоть малейшее подозрение ни к гувернантке нашей дочери, ни к ее поручительнице, поэтому я не обращусь к мисс Гуильт за объяснением до тех пор, пока не получу вашего ответа, которого ожидаю со следующей почтой.

    Искренно вам преданный

    Давид Мильрой".

    Это откровенное письмо тотчас рассеяло тревожные мысли Аллэна, он увидел, в какую ловушку попал. Миссис Мильрой поставила его перед необходимостью выбирать одно их двух: или сделать себя виноватым, отказавшись отвечать на вопросы ее мужа, или оправдать себя, взвалив вину на женщину, прямо признавшись майору, что его жена обманула его. В этой затруднительной ситуации Аллэн действовал по обыкновению без всякой нерешительности. Слово, данное им миссис Мильрой сохранить в тайне их переписку, все еще связывало его, хотя она подло употребила это во зло, и намерение Аллэна осталось неизменным: ни под каким видом не выдавать мисс Гуильт.

    «Может быть, я поступил как дурак, — думал он, — но я не нарушу моего слова и не подам повод выгнать на все четыре стороны эту несчастную женщину».

    Он написал майору так же коротко и просто, как писал его жене. Аллэн сообщал о своем нежелании обмануть ожидание друга и соседа, если бы это зависело от него. Но в этом случае он не имел другого выбора. На вопросы майора он не мог отвечать. Он не умел искусно объясняться и надеялся, что его извинят в том, что он выражается таким образом и не скажет ничего больше.

    В понедельник пришел ответ майора Мильроя, закончивший переписку.

    "Коттедж, Торп-Эмброз. Воскресенье.

    Ваш отказ отвечать на мои вопросы, не сопровождаемый дальше ни малейшим извинением подобного поступка, можно истолковать только таким образом. Кроме того, он подтверждает справедливость уверений миссис Мильрой и набрасывает тень на репутацию гувернантки моей дочери. Из чувства справедливости к особе, живущей в моем доме и не подавшей мне никакой причины не доверять ей, я теперь покажу нашу переписку мисс Гуильт и повторю ей разговор, который я имел об этом с миссис Мильрой, в присутствии миссис Мильрой.

    Еще слово о наших будущих отношениях, и я закончу. Мои представления о некоторых предметах, наверно, могут назваться теперь представлениями человека старого покроя. В мое время мы держались кодекса чести, по которому сообразовывали наши поступки. Согласно этому кодексу, если мужчина разузнавал секретно дела женщины, не будучи ее мужем, отцом или братом, он брал на себя ответственность оправдать свое поведение в глазах других; а если он уклонялся от этой ответственности, то отказывался от звания джентльмена. Весьма возможно, что этот старинный образ мыслей уже не существует более; но в мои лета уже поздно принимать более современные воззрения. Я чрезвычайно желаю, понимая то, что мы живем в такой стране и в такое время, когда понятие о чести приняло полицейский характер, выражаться очень умеренно в этом последнем случае общения с вами. Позвольте мне только заметить, что наши представления о поведении, приличном джентльмену, совершенно расходятся, и позвольте мне поэтому просить вас считать себя впредь незнакомым с моим семейством и со мной. Ваш покорный слуга.

    Дэвид Мильрой".

    То утро, в которое его клиент получил письмо майора, было помечено самым черным цветом в календаре Педгифта. Когда первый гнев Аллэна, вызванный презрительным тоном, которым его друг и сосед произнес над ним приговор, утих, он впал в уныние. Из этого состояния не могли вывести Аллэна в этот день никакие усилия его спутника. Весьма естественно, вспоминая теперь, когда приговор изгнания был произнесен, свои прежние отношения с коттеджем, мысленно возвратился он и к Нили с большим сожалением и с большим раскаянием, чем до сих пор.

    «Если бы она выгнала меня, а не ее отец, — с горечью размышлял Аллэн, обращаясь теперь к прошлому, — я ни слова не сказал бы против этого, я чувствовал бы, что это мне поделом».

    На следующий день пришло другое письмо — письмо, приятное на этот раз, от мистера Брока. Аллэн написал в Сомерсетшир несколько дней тому назад о том, чтобы приготовили его яхту. Письмо это ректор нашел занятным. Как он простодушно полагал, это было своего рода защитой его бывшего ученика от женщины, за которой он наблюдал в Лондоне и которая, как он считал, последовала за ним в его собственный дом. Действуя по приказаниям, присылаемым ей, горничная миссис Ольдершо окончательно мистифицировала Брока. Она развеяла беспокойство ректора, дав ему письменное обязательство (от имени мисс Гуильт) никогда не обращаться к мистеру Армадэлю ни лично, ни письменно! Твердо убежденный, что он наконец одержал победу, бедный Брок весело отвечал на письма Аллэна, выражая удивление тем, что он оставляет Торп-Эмброз. гектор обещал, что яхта будет готова и что в пасторате Аллэна встретят самым радушным образом.

    Это письмо исключительно оживило Аллэна. Оно вызвало у него новый интерес к поездке, совершенно не относившийся к прошлой жизни в Норфольке, Аллэн начал считать Дни, оставшиеся до возвращения из путешествия своего Друга. Был вторник. Если Мидуинтер вернется, как обещал, через две недели, то в субботу он будет в Торп-Эмброзе. Записка, посланная Мидуинтеру туда, приглашала его приехать в Лондон в тот же день. И если все пойдет хорошо, еще до конца следующей недели они смогут вместе кататься на яхте.

    На другой день, к радости Аллэна, не было никаких писем. Веселость Педгифта одновременно увеличивалась с веселостью его клиента. К полудню он отдал приказания слуге подать обед еще великолепнее прежних.

    Наступил четверг, и почтальон принес еще одно письмо из Норфолька. На сцену выступил корреспондент, еще не появлявшийся на ней, и тотчас же рухнули все планы Аллэна относительно поездки в Сомерсетшир.

    В это утро Педгифт-младший первый пришел к завтраку. Когда появился Аллэн, он, как стряпчий, вернулся к официальному общению и подал своему клиенту письмо молча и с поклоном.

    — Это мне? — спросил Аллэн, инстинктивно боясь нового корреспондента.

    — Вам, сэр, от моего отца, — отвечал Педгифт. — Было вложено в моем письме. Может быть, вы позволите мне предупредить вас, что известие не совсем приятное и что нам понадобится сегодня особенно хороший обед; и если только сегодня не дают какую-нибудь новую немецкую пьесу, мне кажется, мы сделаем хорошо, если как меломаны закончим вечер в опере.

    — Что-нибудь не ладится в Торп-Эмброзе? — спросил Аллэн.

    — Да, мистер Армадэль, что-то не ладится. Аллэн покорно сел и распечатал письмо.

    "Большая улица, Торп-Эмброз, 17 июля 1851.

    (Секретное.)

    Милостивый государь!

    Чувство долга заставляет меня не оставлять вас далее в неведении относительно слухов, распространившихся здесь, в городе и в окрестностях, и, я с сожалением должен сказать^ касающихся вас.

    В первый раз это неприятное известие дошло до меня в прошлый понедельник. В городе говорили громко, что у майора Мильроя вышла какая-то неприятность с новой гувернанткой и что в этом замешан мистер Армадэль. Я не обратил на это внимания, относя к тем сплетням, которые беспрерывно распускаются здесь и необходимы здешнему почтенному народу, как воздух, которым он дышит.

    Во вторник, однако, дело предстало в новом свете. Самые интересные подробности происшедшего повторялись лицами, заслуживающими доверия. В среду окрестное дворянство приняло участие в обсуждении этого дела и единогласно разделило домыслы сплетников города. Сегодня общественное мнение возбуждено до крайней степени, и я вынужден сообщить вам, что случилось.

    Начну сначала. Уверяют, что на прошлой неделе была переписка между майором Мильроем и вами. В этой переписке вы имели очень серьезные подозрения к репутации мисс Гуильт, не выдвинув конкретного обвинения и не представив доказательств, когда к вам обратились за ними. Вследствие этого майор счел своей обязанностью, уверяя гувернантку в своем твердом убеждении в ее порядочности, уведомить ее о том, что случилось. Сделал он это для того, чтобы гувернантка не имела причины жаловаться, что он скрыл от нее дело, задевавшее ее репутацию. Это было очень великодушно со стороны майора, но вы сейчас увидите, что мисс Гуильт была еще великодушнее. Выразив свою признательность самым благопристойным образом, она попросила позволения оставить место гувернантки у майора Мильроя.

    Относительно причины, побудившей гувернантку на этот шаг, ходят различные слухи. Самое правдоподобное объяснение, разделяемое местным дворянством, заключается в том, будто мисс Гуильт сказала, что она не может унизить себя до того — из уважения к самой себе и из уважения к ее достойной поручительнице, — чтобы защищать свою репутацию против неопределенных обвинений, брошенных на нее человеком практически чужим. В то же время она не может придерживаться такого образа действий, если не будет пользоваться полной свободой в своих поступках, которые несовместимы с зависимым положением гувернантки. По этой причине она обязана оставить свое место. Но, делая это, она также решилась не подать повода перетолковать в дурную сторону причины ее поступка, оставляя эти окрестности. Не обращая внимания на неудобство собственно для себя, она хочет остаться в Торп-Эмброзе, чтобы подождать более определенных обвинений и публично опровергнуть их, как только они примут конкретную форму.

    Вот какую позицию заняла эта великодушная особа, произведя прекрасный эффект на здешнее общественное мнение. Очевидно, у нее есть интерес по какой-то причине оставить свое место, но не оставлять этих окрестностей. прошлый понедельник она поселилась в дешевой квартире в предместье города. В тот же день, вероятно, она написала к своей поручительнице, потому что вчера майор Мильрой получил от этой дамы письмо, исполненное добродетельного негодования и требовавшее подробного разбирательства. Письмо это было показано публично и чрезвычайно подкрепило положение мисс Гуильт. Она теперь считается настоящей героиней. Торп-Эмброзский «Меркурий» поместил о ней передовую статью и сравнивает ее с Жанной д’Арк. Считают вероятным, что о ней будет упоминаться в проповеди в следующее воскресенье. У нас в городе проживают пять незамужних дам, и все пятеро были у нее. Теперь все заботятся о том, чтобы доставить ей уроки музыки. Наконец, я имел честь принять с визитом эту особу в качестве притесненной жертвы; она явилась сказать мне самым кротким тоном, что не осуждает мистера Ар-мадэля и что считает его невинным орудием в руках других, очень злых людей. Я был весьма осторожен с нею, потому что не совсем верю мисс Гуильт и имею свои причины — причины стряпчего относительно причин, которые управляют ее настоящими поступками.

    Я писал до сих пор без малейшей нерешительности и замешательства, но, к несчастью, в этом деле есть и серьезная, и смешная сторона, и я должен неохотно приступить к изложению этого, прежде чем кончу мое письмо.

    Я думаю, что вам нельзя позволить говорить о себе так, как о вас говорят теперь, не сделав лично какого-нибудь шага в этом деле. К несчастью, у вас здесь много врагов, и самый главный из них — мой собрат мистер Дарч. Он всем показывает несколько опрометчивое письмо, которое вы написали ему о том, что отдаете внаймы коттедж майору Мильрою, а не ему; и это помогло настроить всех против вас. Сейчас просто уверяют, что вы позволили себе разузнавать семейные дела мисс Гуильт по самым неблагородным причинам, что вы старались — для собственной своей выгоды — испортить ее репутацию и лишить ее покровительства майора Мильроя и что, когда вас просили представить доказательства о подозрениях, брошенных вами на репутацию беззащитной женщины, вы сохранили молчание, которое лишило вас уважения всех благородных людей.

    Я надеюсь, что бесполезно будет говорить, что я не имею ни малейшей веры этим гнусным слухам, но они слишком распространились для того, чтобы принимать их с презрением. Я убедительно советую вам тотчас возвратиться сюда и принять необходимые меры для защиты вашей репутации вместе со мною, как вашим законным советником. После моего свидания с мисс Гуильт я составил об этой особе свое собственное мнение, которое нет никакой необходимости поверять бумаге. Достаточно сказать здесь, что я могу предложить вам способ заставить умолкнуть злые языки ваших соседей, и за успех этого способа я поручаюсь моей юридической репутацией, если вы только поддержите меня вашим присутствием и вашим авторитетом.

    Чтобы еще более показать вам необходимость возвратиться, я упомяну еще об одних слухах, касающихся вас и повторяемых всеми. Краснея, говорю вам, что ваше отсутствие приписывается самой низкой причине. Говорят, что вы остаетесь в Лондоне, потому что боитесь показаться в Торп-Эмброзе.

    Остаюсь, любезный сэр, ваш преданный слуга

    А. Педгифт-стар".

    Аллэн был уже в таких летах, что не мог не почувствовать упрек, содержавшийся в последней фразе письма стряпчего. Он вскочил в приступе гнева, раскрывшем Педгифту-младшему черты его характера совершенно в новом свете.

    — Где расписание? — закричал Аллэн. — Я со следующим же поездом должен вернуться в Торп-Эмброз! Если нет поезда сейчас, я возьму экстренный. Я должен и хочу ехать сейчас и не посмотрю на издержки.

    — Не послать ли нам телеграмму моему отцу, сэр? — посоветовал благоразумный Педгифт. — Это будет самый быстрый и самый дешевый способ выразить ваши чувства.

    — Согласен, — сказал Аллэн. — Благодарю, что вы напомнили мне об этом. Телеграфируйте! Напишите вашему отцу, чтобы он от моего имени уличал во лжи каждого человека в Торп-Эмброзе. Напишите это прописными буквами, Педгифт, напишите прописными буквами!

    Педгифт улыбнулся и покачал головой. Если он не знал всех свойств человеческой натуры, то он хорошо знал ее своеобразие у обывателей в провинциальных городах.

    — Это не произведет на них ни малейшего действия, мистер Армадэль, — спокойно заметил он. — Они только станут лгать больше прежнего. Если вы желаете перевернуть вверх дном целый город, это сделает одна строчка за пять шиллингов при помощи электрического тока и человеческого ума: мы бросим по телеграфу бомбу в Торп-Эмброз!

    Он написал свою «бомбу» на бумажке:

    «Педгифт-младший Педгифту-старшему. Разгласите по всему городу, что мистер Армадэль едет следующим поездом».

    — Побольше слов, — сказал Аллэн, смотря через его плечо. — Употребите более сильные выражения.

    — Предоставим это моему отцу, сэр, — возразил благоразумный Педгифт. — Отец мой там на месте, ему виднее, а красноречие его можно назвать необыкновенным.

    Он позвонил в колокольчик и приказал слуге отправить телеграмму. Теперь, когда кое-что было сделано, Аллэн потихоньку успокоился. Он снова просмотрел письмо Педгифта и вернул его Педгифту-младшему.

    — Можете вы по письму угадать план вашего отца оправдать меня в глазах моих соседей? — спросил он.

    Педгифт-младший, внимательно прочитав его, покачал своей умной головой.

    — Его план, кажется, имеет некоторое отношение, сэр, к его мнению о мисс Гуильт.

    — Желал бы я знать, что он думает о ней? — сказал Аллэн.

    — Я не стану удивляться, мистер Армадэль, — отвечал Педгифт-младший, — если его мнение изумит вас, когда вы его услышите. Отец мой имеет большой опыт в знании негативных, темных сторон женской натуры. Ведь он учился своей профессии в уголовном суде.

    Аллэн не расспрашивал более. Ему, видимо, не хотелось продолжать этот разговор, хотя он сам его начал.

    — Займемся чем-нибудь, чтобы убить время, — сказал он. — Соберем вещи и заплатим по счету.

    Они уложились и заплатили, отправились на вокзал. Наконец поезд в Норфольк отправился.

    Пока путешественники возвращались, телеграмма, подлиннее аллэновой, летела мимо них по проводам в обратном направлении — из Торп-Эмброза в Лондон. Телеграмма была в цифрах и могла быть расшифрована таким образом:

    «От Лидии Гуильт к Марии Ольдершо — приятное известие! Он возвращается; я намерена иметь с ним свидание. Все, кажется, хорошо. Теперь, когда я оставила коттедж, мне нечего опасаться пытливых женских глаз, и я могу ходить, куда мне угодно; к счастью, мистера Мидуинтера здесь нет. Я еще не отчаиваюсь сделаться миссис Армадэль. Что бы ни случилось, будьте уверены, что я не поеду в Лондон, пока не удостоверюсь, что шпионы не последуют за мною до вашего дома. Я не тороплюсь оставить Торп-Эмброз, я намерена даже прежде видеться с мисс Мильрой».

    Вскоре после того как эта телеграмма была получена в Лондоне, Аллэн вернулся домой. Был вечер. Педгифт-младший только что оставил его, а Педгифт-старший должен был приехать по этому делу через полчаса.

    Глава VПравить

    СПОСОБ ПЕДГИФТАПравить

    После совещания с сыном Педгифт-старший один отправился на свидание с Аллэном в его дом.

    Кроме разницы в летах, сын был таким верным отражением внешности и характера отца, что знакомство с одним Педгифтом было почти равнозначно знакомству с обоими. Увеличьте несколько рост и полноту Педгифта-младшего, прибавьте смелости к его юмору, спокойствие и основательность к его самоуверенности — и наружность и характер Педгифта-старшего предстанут пред вами.

    Стряпчий поехал в Торп-Эмброз в своем собственном щегольском гиге[2], запряженном его знаменитой быстроногой лошадью, которым имел привычку сам править. Нужно отметить, что в манере одеваться он и сын имели иногда некоторые различия. Отец в своей одежде любил спортивные фасоны. Суконные панталоны Педгифта-старшего узко обтягивали его ноги; сапоги и в сухую, и в дождливую погоду имели одинаково толстую подошву; карманы сюртука закрывали ему бедра, а любимый летний галстук из светлой кисеи с крапинками был завязан щегольским маленьким бантом. Он употреблял табак, как и сын, но в иных целях. Молодой человек курил, а старший нюхал, и близкие его друзья примечали, что он всегда держал свою «щепотку» между табакеркой и носом, когда собирался завершить хорошее дельце или сказать острое словцо. Дипломатическое искусство занимает важное место в деятельности всех людей, имевших успех в юриспруденции. Дипломатия мистера Педгифта была одна и та же за всю его карьеру, при каждом случае, когда он видел, что его искусство в убеждении требовалось при свидании с другим человеком. Он непременно приберегал самый сильный аргумент или самое смелое предложение к концу и непременно вспоминал его у дверей (когда уже простился), как будто это было чисто случайное соображение, только в эту минуту пришедшее ему в голову. Его друзья, знавшие по опыту этот способ действия, назвали его в шутку «постскриптум Педгифта». Немногие в Торп-Эмброзе не знали, что значило, когда стряпчий вдруг останавливался у открытой двери, тихо возвращался к своему стулу, держа щепотку табаку между табакеркой и носом и говоря: «Кстати, вот что пришло мне в голову», и тотчас же решал вопрос, который казался неразрешимым за минуту перед тем.

    Вот каков был человек, которого ход событий в Торп-Эмброзе капризно поставил на первое место. Это был единственный друг, к которому Аллэн в своем одиночестве мог обратиться за советом в час нужды.

    — Добрый вечер, мистер Армадэль. Очень благодарен вам за ваше внимание к моему весьма неприятному письму, — весело сказал Педгифт-старший, входя в дом клиента. — Я надеюсь, сэр, вы понимаете, что мне не оставалось ничего больше, как написать такое письмо.

    — Я имею очень мало друзей, мистер Педгифт, — отвечал Аллэн просто, — но я уверен, что вы принадлежите к их числу.

    — Очень вам обязан, мистер Армадэль. Я всегда старался заслужить ваше доброе мнение и намерен, если могу, заслужить его теперь. Я надеюсь, сэр, что вам было удобно в лондонской гостинице? Мы называем ее «нашей» гостиницей. Там, в погребе, есть редкое старое вино, на которое я непременно обратил бы ваше внимание, если бы имел честь быть с вами. Мой сын, к несчастью, не знает никакого толка в винах.

    Аллэн чувствовал свое трудное положение в этих краях так сильно, что не был расположен говорить ни о чем, кроме главного дела. Вежливая метода его стряпчего постепенно приблизиться к тягостному предмету, о котором они должны были говорить, скорее раздражала, чем успокаивала его. Он тотчас приступил к делу по-своему резко и откровенно.

    — Гостиница была очень удобна, мистер Педгифт, и ваш сын был очень добр ко мне. Но мы теперь не в Лондоне, и я желаю говорить с вами о том, как мне опровергнуть ложь, которую здесь разболтали обо мне. Только покажите мне человека! — покраснев, закричал Аллэн. — Покажите человека, который говорит, что я боюсь появиться здесь, и я публично отхлещу его, прежде чем для него настанет завтрашний день.

    Педгифт-старший взял щепотку табака и спокойно задержал ее между табакеркой и носом.

    — Вы можете отхлестать одного человека, сэр, но вы не можете отхлестать обывателей целого города, — вежливо сказал стряпчий своим обычным спокойным тоном. — Мы будем сражаться, не заимствуя оружия у кучера, по крайней мере, теперь.

    — Но как мы начнем? — с нетерпением спросил Ал-лэн. — Как я могу опровергнуть гнусную клевету, которую распространяют обо мне?

    — Есть два способа выйти из вашего неловкого положения, сэр, способ быстрый и способ продолжительный, — отвечал Педгифт-старший. — Быстрый способ — который всегда бывает и лучшим — пришел мне в голову после того, как я услышал о вашем решении в Лондоне от моего сына: я так понял, что вы позволили ему, получив мое письмо, удостоить меня вашего доверия. Я сделал определенное заключение из того, что он сказал мне, с которым я считаю необходимым ознакомить вас теперь. Пока же я буду рад узнать, при каких обстоятельствах поехали вы в Лондон наводить эти неприятные справки о мисс Гуильт. Вам самим пришло в голову нанести этот визит миссис Мэндевилль, или вы действовали под влиянием какой-нибудь другой особы?

    Аллэн колебался.

    — Я не могу по совести сказать вам, что это пришло в голову мне самому, — отвечал он и не сказал ничего более.

    — Я так и думал, — заметил Педгифт-старший с торжеством. — Быстрый способ выйти из нашего настоящего затруднения, мистер Армадэль, зависит от той другой особы, под влиянием которой вы действовали. Эта другая особа должна быть представлена вниманию публики и занять свое настоящее место. Прежде всего скажите ее имя, сэр, и мы тотчас перейдем к решительным действиям.

    Я с сожалением должен сказать, мистер Педгифт, что мы должны взяться за продолжительный способ, — отвечал Аллэн спокойно. — Быстрый способ я не могу принять в этом случае.

    Люди, имевшие успех в юридической профессии, никогда не принимают «нет» за ответ. Педгифт-старший имел успех в своей профессии и не хотел теперь принять «нет» за ответ. Но всякое упорство, включая упорство и юриста, имеет свои границы, а юрист, укреплявший свое упорство расчетом на свой опыт и щепотками табака, достиг этих границ в самом начале свидания. Невозможно, чтоб Аллэн не мог понять, что миссис Мильрой вероломно притворилась, будто оказывает ему доверие. Но он имел уважение честного человека к своему слову — уважение, когда держат это слово до конца, независимо от обстоятельств, и настойчивости Педгифта-старшего не удалось ни на волос сдвинуть его с той позиции, которую он занял. «Нет» — это сильное выражение на английском языке в устах каждого, кто имел мужество повторять его довольно часто в подобных случаях.

    — Очень хорошо, сэр, — сказал стряпчий, признавая свое поражение без малейшего гнева. — Выбор зависит от вас, и вы выбрали. Мы возьмем способ продолжительный. Он начинается, позвольте мне сообщить вам, из моей конторы и ведет, как я сильно подозреваю, по очень грязному пути к мисс Гуильт.

    Аллэн посмотрел на своего стряпчего с безмолвным удивлением.

    — Если вы не хотите называть особу, на которой лежит главная ответственность в розысках, в которые, к несчастью, вы впутали себя, — продолжал Педгифт-старший, — единственный другой способ в нашем настоящем положении состоит в том, чтобы оправдать эти розыски.

    — А как это сделать? — спросил Аллэн.

    — Доказать всему городу, мистер Армадэль, то, в чем я твердо уверен, что предмет общественного покровительства не что иное, как искательница приключений самого низкого разряда, неоспоримо недостойная и опасная женщина. Говоря попросту, сэр, придется затратить и немало времени и немало денег на то, чтобы узнать правду о мисс Гуильт.

    Прежде чем Аллэн успел ответить, в дверь сначала постучали, а потом вошел слуга.

    — Я сказал, чтобы мне не мешали, — раздраженно повысил голос Аллэн. — Господи Боже мой! Неужели этому никогда не будет конца? Еще письмо?

    — Да, сэр, — сказал слуга, подавая письмо, и шепнул на ухо своему господину: — Ждут ответа.

    Аллэн посмотрел на адрес отправителя письма, весьма естественно ожидая увидеть почерк жены майора. Ожидание это не оправдалось. Его корреспондентка была, по-видимому, дама, но не миссис Мильрой.

    — От кого это? — спросил Аллэн, машинально смотря на Педгифта, когда распечатывал конверт.

    Педгифт тихо постучал по табакерке и сказал без малейшего сомнения:

    — От мисс Гуильт.

    Аллэн распечатал письмо. Первые два слова в этом письме были повторением двух слов, только что произнесенных юристом. Это письмо было от мисс Гуильт.

    Аллэн еще раз посмотрел на своего стряпчего с безмолвным удивлением.

    — Я много их знал в мое время, сэр, — объяснил Педгифт со скромностью и достоинством, приличным человеку его лет. — Не таких красавиц, как мисс Гуильт, в этом я согласен, но таких же зловредных. Читайте ваше письмо, мистер Армадэль, читайте.

    Аллэн прочел.

    Мисс Гуильт свидетельствует свое уважение мистеру Армадэлю и желает знать: удобно ли будет ему назначить ей свидание или сегодня вечером, или завтра утром. Мисс Гуильт не извиняется за свою просьбу. Она полагает, что мистер Армадэль исполнит ее просьбу по долгу справедливости к беззащитной женщине, к оскорблению которой он был невинным орудием и которая горячо желает оправдаться в его глазах.

    Аллэн молча подал письмо стряпчему с выражением недоумения и печали на лице. Лицо Педгифта выразило только одно чувство, когда он прочел письмо в свою очередь и вернул его Аллэну, — чувство глубокого восторга.

    — Какой юрист получился бы из нее, если б она была мужчиной! — воскликнул он с жаром.

    — Я не могу принимать этого так легко, как вы, мистер Педгифт, — отвечал Аллэн. — Это меня ужасно расстраивает. Я так ее любил, — прибавил он тихим голосом. — Я так ее любил!..

    Педгифт вдруг сделался серьезным.

    Вы хотите сказать, сэр, что вы желаете видеться с мисс Гуильт? — спросил он с выражением искреннего испуга.

    Я не могу обращаться с нею жестоко, — возразил Аллэн. — Это ужасно расстраивает меня. Я послужил причиной оскорбления ее без собственного намерения — это известно Богу! Я не могу после этого жестоко обращаться с нею.

    Мистер Армадэль, — ответил стряпчий, — вы сделали мне честь сказать несколько минут назад, что вы считаете меня вашим другом. Могу я, основываясь на этом, задать вам два вопроса, прежде чем вы прямо устремитесь к вашей погибели?

    — Задавайте вопросы, какие вам угодно, — сказал Аллэн, глядя на единственное письмо, полученное им от мисс Гуильт.

    — Вам уже была расставлена западня, и вы попались в нее. Вам, верно, хочется попасть в другую?

    — Вы знаете ответ на этот вопрос, мистер Педгифт, так же хорошо, как и я.

    — Я опять постараюсь, мистер Армадэль. Мы, юристы, нелегко теряем уверенность. Как вы думаете, можно ли будет поверить тому, в чем мисс Гуильт будет вас уверять после того, что вы и сын мой узнали в Лондоне?

    — Она может объяснить то, что мы узнали в Лондоне, — сказал Аллэн, все смотря на письмо и думая о руке, написавшей его.

    — Может объяснить? Любезный сэр, она непременно, объяснит! Я отдаю ей справедливость: я уверен, что она докажет вам что угодно, так что не к чему будет и при-драться с начала до конца.

    Последний ответ отвлек внимание Аллэна от письма. Безжалостный здравый смысл юриста не давал ему пощады,

    — Если вы опять увидитесь с этой женщиной, сэр, — продолжал Педгифт, — вы сделаете самый опрометчивый и сумасбродный поступок, о каком только случалось мне слышать за всю мою продолжительную службу. Она может иметь только одну цель: придя сюда, воспользоваться вашей слабостью к ней. Никто не может сказать, до какого ошибочного шага может она довести вас, если вы представите ей возможность. Вы сами сознаетесь, что любили ее. Ваше увлечение ею было предметом всеобщего внимания. Если вы не доставили ей возможности сделаться миссис Армадэль, но зато вы сделали все, что могло дать ей эту возможность! Теперь, зная все это, вы намереваетесь видеться с нею и позволить ей воздействовать на вас с ее дьявольской красотой и с ее дьявольским умом! Вы — один из лучших; женихов в Англии! Вы — добыча всех жадных незамужних женщин в здешних окрестностях: я никогда не слышал ничего подобного, никогда не слышал во всей моей юридической опытности! Если вы решительно желаете поставить себя в опасное положение, мистер Армадэль, — заключил Педгифт-старший, все держа между табакеркой и своим носом щепотку табака, — сюда, в город, на будущей неделе приедет зверинец: пустите же к себе тигрицу, сэр, но не пускайте мисс Гуильт.

    В третий раз Аллэн посмотрел на своего стряпчего, и в третий раз стряпчий твердо выдержал его взгляд.

    — Вы, кажется, имеете очень дурное мнение о мисс Гуильт, — сказал Аллэн.

    — Самое худшее мнение, мистер Армадэль, — холодно ответил Педгифт-старший. — Мы вернемся к этому, когда отошлем посланца этой дамы. Хотите принять мой совет? Откажитесь видеться с нею!

    — Я охотно отказался бы: свидание было бы ужасно тягостно для нас обоих, — сказал Аллэн. — Я охотно отказался бы, если бы знал как.

    — Господи помилуй! Мистер Армадэль, это довольно легко. Не компрометируйте себя письмом. Велите сказать посланному, что ответа не будет.

    Этот простейший способ Аллэн категорически отказался принять.

    — Я не могу и не хочу обращаться с нею так грубо, — сказал он.

    Еще раз упорство Педгифта-старшего дошло до границы, и еще раз этот мудрый человек терпеливо согласился на сделку. Получив обещание своего клиента не видеться с мисс Гуильт, он согласился, чтобы Аллэн скомпрометировал себя письмом — под диктовку юриста. Это письмо было написано по образцу собственного слога Аллэна; оно начиналось и кончалось одною фразой:

    «Мистер Армадэль свидетельствует свое почтение мисс Гуильт и сожалеет, что он не может иметь удовольствия видеть ее в Торп-Эмброзе».

    Аллэн очень уговаривал написать еще одну фразу, объясняющую, что он отказался от просьбы мисс Гуильт только из убеждения, что свидание бесполезно, расстроит их обоих. Но его стряпчий твердо отверг предложенную прибавку к письму.

    — Когда вы говорите «нет» женщине, сэр, — заметил Педгифт-старший, — всегда говорите это одним словом. Ьсли вы объясняете ей причины, она непременно подумает, что вы намерены сказать «да».

    Вынув маленький бриллиант мудрости из богатого рудника своей юридической опытности, Педгифт-старший передал ответ посланному мисс Гуильт и велел слуге посмотреть, чтобы этот человек, кто бы он ни был, точно вышел из дома. Теперь, сэр, — продолжал стряпчий, — мы вернемся, если вам угодно, к моему мнению о мисс Гуильт. Я боюсь, что оно совсем не совпадает с вашим. Вы считаете ее предметом сострадания — это совершенно естественно в ваши лета, а я думаю, что ее следовало бы заключить в тюрьму — это совершенно естественно в мои лета. Вы сейчас услышите, на каких основаниях я составил мое мнение. Позвольте мне доказать вам, что я говорю серьезно, подвергнув это мнение практическому анализу. Как вы думаете, будет ли мисс Гуильт настаивать на свидании с вами, мистер Армадэль, после ответа, который вы сейчас послали ей?

    — Это совершенно невозможно! — горячо заговорил Аллэн. — Мисс Гуильт леди, и после письма, которое я послал ей, она никогда не пожелает видеться со мной.

    — В этом мы не согласны, сэр! — вскричал Педгифт-старший. — Я говорю, что она не обратит никакого внимания на ваше письмо — вот по какой причине я не соглашался, чтобы вы писали его. Я говорю, что она, по всей вероятности, ждет возвращения своего посланного в вашем парке или около него; я говорю, что она постарается пробраться сюда, прежде чем двадцать четыре часа пронесутся над нашей головой. Вот, сэр, — заявил Педгифт, смотря на свои часы, — теперь только семь часов. Она так смела и так умна, что поймает слугу. Позвольте мне просить вас немедленно отдать ему приказание говорить, что вас дома нет. Вам не следует колебаться, мистер Армадэль. Если вы правы насчет мисс Гуильт — это будет простая формальность. Если я прав — это будет благоразумная предосторожность. Придерживайтесь вашего мнения, сэр, — добавил Педгифт, звоня в колокольчик. — Я придерживаюсь своего.

    Аллэн был настолько раздражен, что готов был отдать приказание, но, когда вошел слуга, воспоминания о прошлом овладели им и слова замерли в горле.

    — Отдайте приказание вы, — сказал он Педгифту и быстро отошел к окну.

    «Ты славный человек! — подумал старший стряпчий, смотря ему вслед и тотчас угадав причины его поступка. — Когти этой чертовки не оцарапают тебя, если только я буду в состоянии избавить тебя от этого».

    Слуга терпеливо ждал приказаний.

    — Если мисс Гуильт придет сюда или сегодня вечером, или в какое бы то ни было время, — сказал Педгифт, — мистера Армадэля дома нет. Подождите! Если она спросит, когда мистер Армадэль вернется, вы не знаете. Подождите! Если она захочет войти и подождать, вы получили приказание никого не впускать и не позволять ожидать, кроме тех, кто заранее условился с мистером Армадэлем. Вот я остановил ее теперь, по крайней мере! — воскликнул старый Педгифт, весело потирая руки, когда слуга вышел из комнаты. — Все приказания отданы, мистер Армадэль. Мы можем продолжать наш разговор. Аллэн отошел от окна.

    — Этот разговор не весьма приятен, — сказал он. — Пожалуйста, не обижайтесь, но я желал бы поскорее его закончить.

    — Мы окончим его так скоро, как только возможно, сэр, — ответил Педгифт-старший, все настаивая на своем, как только юристы и женщины могут настаивать, силой пробиваясь понемножку все ближе и ближе к своей цели. — Вернемся к тому практическому совету, который я предлагал вам, когда слуга вошел с запиской мисс Гуильт. Я повторяю, что вам остался только один способ, мистер Армадэль, выйти из вашего неловкого положения. Вы должны продолжать собирать сведения об этой женщине до конца на тот случай (который я считаю вероятным), что результаты розысков оправдают вас в глазах здешних жителей.

    — Я желал бы, видит Бог, чтобы совсем не вести никаких розысков! — сказал Аллэн. — И ничто не заставит меня, мистер Педгифт, продолжать их.

    — Почему? — спросил стряпчий.

    — Можете ли вы спрашивать, — горячо возразил Аллэн, — после того, что сын ваш сказал вам о том, что мы узнали в Лондоне? Даже если бы я имел менее причин… сожалеть о мисс Гуильт, даже если б это была какая-нибудь другая женщина, неужели вы думаете, что я стал бы собирать секреты бедного обманутого создания, а тем более разглашать их повсюду? Я считал бы себя таким же негодяем, как тот человек, который бросил ее, беспомощную, на свете, если бы я сделал что-нибудь подобное. Я удивляюсь, как вы можете задавать мне этот вопрос, честное слово, я удивляюсь, как вы можете задавать мне этот вопрос!

    — Дайте мне вашу руку, мистер Армадэль! — горячо сказал Педгифт-старший. — Я уважаю вас за то, что вы так рассердились на меня. Пусть в городе говорят что хотят. Вы — джентльмен, сэр, в самом лучшем значении этого слова. Выслушайте, что я вам скажу в свою защиту, — продолжал стряпчий, отпустив руку Аллэна и тотчас переходя от выражения своих чувств к делу. — Предположите, что настоящее положение мисс Гуильт совсем не таково, каким вы его великодушно считаете.

    — Мы не имеем причины этого предполагать, — решительно ответил Аллэн.

    — Таково ваше мнение, сэр? — настаивал Педгифт. — А мое, основанное на том, что известно о поступках мисс Гуильт здесь, и о том, что я увидел сам в мисс Гуильт, состоит в том, что она так же далека, как и я, от той сентиментальной жертвы, какой вы желаете представить ее. Позвольте, мистер Армадэль, вспомните, что я уже подтвердил свое мнение на практике, и подождите отвергать мое мнение сгоряча, пока события покажут вашу правоту. Позвольте мне расставить все пункты, сэр, имейте снисхождение ко мне как к стряпчему, позвольте мне расставить мои пункты. Вы и сын мой люди молодые, и я не отрицаю, что обстоятельства не всегда можно принимать в таком виде, в каком они появляются на поверхности, и я обладаю большим преимуществом в данном случае — годами юридической практики общения с самыми негодными женщинами, которые когда-либо существовали на этом свете.

    Аллэн раскрыл было рот, чтобы возражать, но остановился, не имея надежды произвести на стряпчего хоть малейшее впечатление. Педгифт-старший поклонился, вежливо благодаря своего клиента за молчание, и немедленно воспользовался этой паузой, чтобы продолжать.

    — Все поступки мисс Гуильт показывают мне, что она закоренелая мастерица лгать. Как ей только стала угрожать огласка, огласка чего-нибудь неприятного, в этом нет никакого сомнения, после того что вы узнали в Лондоне, — она извлекла для себя большую пользу из вашего благородного молчания и оставила должность у майора в роли невинной жертвы. Оставив этот дом, что сделала она далее? Она смело осталась в городе, надеясь решить три следующие цели: во-первых, она показала всем, что не боится выдержать новых нападок на ее репутацию; во-вторых, она здесь рядом, чтобы вертеть вами по-своему и сделаться миссис Армадэль, несмотря ни на что, если вы (или я) представим ей этот случай; в-третьих, если у вас (или у меня) хватит благоразумия, чтобы не доверять ей, у нее также хватит благоразумия, чтобы не представить нам возможность следовать за ней в Лондон и выявить ее сообщников. Разве так станет поступать несчастная женщина, которая лишилась своей репутации в минуту слабости и против своей воли была вынуждена прибегнуть к обману, чтобы восстановить эту репутацию?

    — Ваши доказательства искусны, — отвечал Аллэн с заметной неохотой. — Я не могу их опровергнуть, ваши доказательства выстроены очень искусно.

    — Ваш собственный здравый смысл, мистер Армадэль, говорит вам, что я доказываю справедливо, — сказал Педгифт-старший. — Я не беру еще на себя смелость предположить, какие отношения может иметь эта женщина к тем людям в Пимлико, я только уверен, что это не те отношения, какие предполагаете вы. После изложения этих фактов мне остается только добавить мои личные впечатления о мисс Гуильт. Я не стану оскорблять вас, если это будет зависеть от меня, я попытаюсь снова выстроить искусные доказательства. Она пришла ко мне в контору (как я сообщал вам в своем письме), без сомнения, для того, чтобы подружиться с вашим стряпчим, если сможет: она пришла сказать мне с самым великодушным выражением на лице, что она не осуждает вас…

    — Верите ли вы кому-нибудь, мистер Педгифт? — перебил его Аллэн.

    — Иногда, мистер Армадэль, — отвечал Педгифт-старший, нисколько не смутившись. — Я верю так часто, как только может верить юрист. Будем продолжать, сэр. Когда я занимался уголовными делами, мне нередко приходилось выслушивать показания подсудимых женщин в защиту их самих. Какая разница ни была бы между ними, я приметил у тех, которые были особенно злы и неоспоримо виновны, один пункт, в котором они все походили друг на друга. Высокие и низенькие, старые и молодые, красивые и безобразные — все имеют скрытную самоуверенность, которую ничто не может поколебать. В жизни они нисколько не походили друг на друга. Некоторые приходили в негодование, некоторые заливались слезами, некоторые были исполнены набожного упования, а некоторые решались совершить самоубийство в эту же ночь. Но только затроньте слабое место в истории, рассказываемой ими, и конец бешенству, слезам, набожности, отчаянию, и предстанет перед вами настоящая женщина, мобилизовавшая все свои ресурсы с прекрасной маленькой ложью, как раз подходящей к обстоятельствам. Мисс Гуильт была в слезах, сэр, в слезах, которые шли к ней, от которых не краснел ее нос, а я вдруг затронул самое слабое место в ее истории — упал ее патетический носовой платок с прекрасных голубых глаз, и явилась настоящая женщина с премилой маленькой ложью, как раз подходящей к обстоятельствам! Я тут же почувствовал себя двадцатью годами моложе, мистер Армадэль. Уверяю вас, мне представилось, будто я опять в Ньюгзте с записной книжкой в руках и выслушиваю показания в защиту подсудимой.

    — Вам остается теперь сказать, мистер Педгифт, — сердито закричал Аллэн, — что мисс Гуильт была в тюрьме!

    Педгифт-старший спокойно постучал пальцами по своей табакерке и тотчас же ответил:

    — Она, может быть, заслужила наказание попасть в тюрьму, мистер Армадэль, но в тот век, в который мы живем, это именно самая превосходная причина для того, чтобы она никогда не была даже близ места такого рода. Тюрьма в сегодняшнем либеральном обществе для такой очаровательной женщины, как мисс Гуильт! Любезный сэр, если бы она покусилась убить вас или меня и если бы какие-нибудь бесчеловечные судьи или присяжные решили заключить ее в тюрьму, первой задачей современного общества было бы не допустить; а если это невозможно было сделать, то первой задачей было бы выпустить ее из тюрьмы так скоро, как только возможно. Читайте газеты, мистер Армадэль, и вы увидите, что мы живем в самое удобное время для черных овец стада, если только они довольно черны. Я настойчиво уверяю, сэр, что нам досталась самая черная овца из всего стада; я настойчиво уверяю, что вам досталось редкое счастье в этих несчастных розысках выйти на женщину, которой выпала судьба стать предметом такого общественного покровительства. Не соглашайтесь со мною — как хотите, но не составляйте окончательного мнения о мисс Гуильт, пока развитие событий не покажет, какое из этих двух наших совершенно противоположных мнений окажется справедливым; лучшего испытания не может быть. Я согласен с вами, что ни одна благородная женщина не может попытаться пробраться сюда после получения вашего письма, но я не считаю, что мисс Гуильт достойна так называться, и уверен, что она будет стараться пробраться сюда.

    — А я говорю, что не будет! — твердо возразил Аллэн.

    Педгифт-старший откинулся на спинку кресла и улыбнулся. Наступило минутное молчание, и в этот момент раздался звонок. Стряпчий и его клиент, оба с ожиданием, посмотрели по направлению к передней.

    — Нет! — вскричал Аллэн сердитее прежнего.

    — Да! — сказал Педгифт-старший, возражая ему с чрезвычайной вежливостью.

    Они ждали, что будет дальше. Слышно было, как открылась парадная дверь, но комната была слишком далеко от нее для того, чтобы можно было услышать звук голосов. После продолжительной паузы послышался наконец стук запираемой двери. Аллэн быстро вскочил и позвонил в колокольчик. Педгифт-старший сидел очень спокойно и с наслаждением нюхал такую щепотку табаку, какую он еще не доставал в этот вечер.

    — Кто-нибудь приходил ко мне? — спросил Аллэн, когда вошел слуга.

    Слуга взглянул на Педгифта с уважением и ответил:

    — Мисс Гуильт.

    — Я не желаю торжествовать пред вами, сэр, — сказал Педгифт-старший, когда слуга ушел. — Но что вы думаете о мисс Гуильт теперь?

    Аллэн уныло покачал головой.

    — Время для нас очень ценно, мистер Армадэль. После того что случилось, вы все еще не соглашаетесь использовать тот способ, какой я советовал вам?

    — Не могу, мистер Педгифт, — отвечал Аллэн. — Я не могу стать виновником того, что она будет обесславлена здесь: я скорее согласен обесславить себя, как это и есть сейчас.

    — Позвольте мне предложить вам другое, сэр. Извините мою настойчивость. Вы были очень добры ко мне и к моему семейству, и я принимаю в вас личное участие как человек и как стряпчий. Если вы не можете решиться выставить эту женщину в ее настоящем виде, примите обыкновенные предосторожности, чтобы не позволить ей принести вам вред. Хотите поручить мне наблюдать за нею тайно, пока она останется здесь?

    Во второй раз Аллэн отрицательно покачал головой.

    — Это ваше окончательное решение, сэр?

    — Окончательное, мистер Педгифт, но я все-таки признателен вам за совет.

    Педгифт-старший встал с кроткой покорностью судьбе на лице и взял свою шляпу.

    — Всего доброго, сэр, — сказал он и печально направился к двери.

    Аллэн также встал, наивно полагая, что свидание окончено. Люди, хорошо знакомые с дипломатическими секретами его стряпчего, посоветовали бы ему остаться на месте. Настало время для «постскриптума Педгифта», и знаменитая табакерка стряпчего находилась в эту минуту в его правой руке, когда левой он отворял дверь.

    — Всего доброго, — ответил Аллэн.

    Педгифт отворил дверь, остановился, опять закрыл ее, с таинственным видом вернулся, держа щепотку табаку между табакеркой и своим носом и повторяя свою неизменную фразу: «Кстати, мне пришел в голову один план», и спокойно уселся опять на свой стул.

    Аллэн с удивлением также сел на стул, с которого только что поднялся. Стряпчий и клиент снова посмотрели друг на друга, и неоконченный разговор начался опять.

    Глава VIПравить

    ПОСТСКРИПТУМ ПЕДГИФТАПравить

    — Я сказал, что мне пришел в голову один план, — сказал Педгифт.

    — Да, вы сказали, — подтвердил Аллэн.

    — Угодно вам выслушать, что это такое, мистер Армадэль?

    — Сделайте одолжение, — сказал Аллэн.

    — Очень рад, сэр! Вот этот план. Я придаю большое значение, — если ничего другого нельзя сделать, — чтобы незаметно присматривать за мисс Гуильт, пока она останется в Торп-Эмброзе. Мне пришло в голову сейчас, у этой двери, мистер Армадэль, что, может быть, вы захотите сделать это для безопасности другой особы, если уж не хотите сделать для себя.

    — Какой другой особы? — спросил Аллэн.

    — Одной молодой девицы, вашей ближайшей соседки, сэр. Назвать мне ее имя по секрету? Мисс Мильрой.

    Аллэн вздрогнул и изменился в лице.

    — Мисс Мильрой! — повторил он. — Неужели она замешана в этом неприятном деле? Надеюсь, что нет, мистер Педгифт, очень надеюсь.

    — Я был сегодня в коттедже, сэр, ради защиты ваших интересов, — продолжал Педгифт. — Вы сейчас услышите, что там случилось, и судите сами. Майор Мильрой очень бесцеремонно высказывал свое мнение о вас, и я счел нужным предостеречь его. С этими тихими, пустоголовыми людьми всегда так бывает: когда они расхорохорятся, упорство их не пробьешь и вспыльчивость их не обуздаешь. Ну, сэр, сегодня утром отправился я в коттедж. Майор и мисс Нили были в гостиной; мисс не была такой хорошенькой, как обыкновенно: мне она показалась бледной, расстроенной, растревоженной. Вдруг этот пустоголовый майор как вскочит (я не оговорился, мистер Армадэль, можно ли считать умным человека, который половину своей жизни занимается изготовлением часов!), вдруг как вскочит пустоголовый майор, да свысока и осматривает меня с презрением с ног до головы. Ха-ха-ха! Пристало ли кому-нибудь с презрением глядеть на меня в мои года? Я поступил как христианин: я ласково кивнул старому часовщику. «Прекрасное утро, майор», — сказал я. «У вас есть какое-нибудь дело ко мне?» — спросил он. «Только одно слово», — ответил я. Мисс Нили, воспитанная, умная девушка, встала и хотела выйти из комнаты. Как же поступил ее смешной отец? Он остановил ее. «Незачем тебе уходить, моя милая, мне не о чем говорить с мистером Педгифтом», — сказал этот старый идиот. И, повернувшись ко мне снова, смотрит на меня свысока. «Вы стряпчий мистера Армадэля? Если вы пришли по делу, касающемуся мистера Армадэля, прошу вас обратиться к моему нотариусу». Его нотариус Дарч, а Дарч хорошо знает меня по делам, могу уверить вас. «Я приехал сюда, майор, конечно, по делу мистера Армадэля, — отвечал я, — но оно не касается вашего нотариуса, по крайней мере, теперь. Я хочу предостеречь вас, чтобы вы сдерживались, высказывая свое мнение о моем клиенте, а если не хотите сделать этого, то будьте осторожны в ваших выражениях публично. Я предупреждаю вас, что придет наша очередь и что информация о мисс Гуильт еще будет предана гласности». Мне показалось, что он рассердился, услышав мое предостережение, и действия майора вполне оправдали мои ожидания. Он высказался чрезвычайно запальчиво — бедное, слабое существо, — говорил очень запальчиво со мною! Я опять поступил как христианин: я ласково кивнул ему головой и пожелал доброго утра. Когда я повернулся, чтобы пожелать и мисс Нили доброго утра, она уже вышла. Вы, кажется, встревожены, мистер Армадэль? — заметил Педгифт, когда Аллэн, охваченный волной воспоминаний, вдруг вскочил со стула и начал ходить взад и вперед по комнате. — Не буду более испытывать вашего терпения, сэр, я прямо приступаю к делу.

    Извините, мистер Педгифт, — сказал Аллэн, возвращаясь к своему стулу и стараясь успокоиться и отвлечься от мыслей о мисс Нили, вызванными стряпчим.

    Я вышел из коттеджа, сэр, — продолжал Педгифт. — Когда я повернул из сада в парк, то встретил у павильона мисс Нили, очевидно поджидавшую меня. «Я хочу поговорить с вами хоть несколько минут, мистер Педгифт, — сказала она. — Уж не думает ли мистер Армадэль, что я замешана в этом деле?» Она была сильно взволнована, в глазах ее были слезы, сэр, такие горькие и непритворные, какие в моей юридической практике не приходилось часто видеть. Я совершенно растерялся, молча подал ей руку, и мы тихо пошли между деревьями. Что сказали бы наши городские сплетники, если бы им довелось гулять в этой стороне! «Любезная мисс Мильрой, — спросил я, — почему же мистер Армадэль может думать, что вы замешаны в этом?»

    — Вы должны были сейчас же сказать ей, что я совсем этого не думаю! — с негодованием воскликнул Аллэн. — Зачем вы заставили ее хоть минуту сомневаться?

    — Потому что я стряпчий, мистер Армадэль, — сухо возразил Педгифт. — Даже в те сентиментальные минуты под деревьями, под руку с хорошенькой девушкой, я не мог забыть своих обязанностей юриста. Пожалуйста, не сокрушайтесь, сэр! Я уладил дело за короткое время. Прежде чем я расстался с мисс Мильрой, я рассказал ей, что вам никогда не приходила в голову подобная мысль.

    — Успокоилась ли она? — спросил Аллэн.

    — Она была уже в состоянии обойтись без помощи моей руки, сэр, — отвечал старый Педгифт по-прежнему сухо, — и взяла с меня обещание хранить в строгой тайне цель нашего свидания. Она особенно хотела, чтобы вы не узнали об этом. Если вы желаете знать, почему не выполняю своего обещания, я сообщу вам, что ее просьба относилась не к кому другому, как к той особе, которая удостоила вас посещением сейчас, — к мисс Гуильт.

    Аллэн, снова тревожно ходивший по комнате, остановился и вернулся к своему стулу.

    — Это серьезно? — спросил он.

    — Очень серьезно, сэр, — отвечал Педгифт. — Я выдаю тайну мисс Нили ради ее собственных интересов. Вернемся к тому деликатному вопросу, который я задал ей. Она испытывала некоторое затруднение ответить, потому что ответ вынуждал ее рассказать о прощальном свидании с гувернанткой. Вот суть ее рассказа. Они были одни, когда мисс Гуильт прощалась со своею ученицей, и вот ее слова, пересказанные мне мисс Нили. Гувернантка сказала: «Ваша мать не позволила мне проститься с нею. Вы также не хотите?» Ответ мисс Нили был весьма умен для девушки ее лет. «Мы не были друзьями, — сказала она, — и я думаю, что мы обе одинаково рады расстаться друг с другом, но я не собираюсь отказываться проститься с вами». Сказав это, она протянула ей руку. Мисс Гуильт стояла и пристально смотрела на нее, не подавая ей руки, а затем обратилась к ней со словами: «Вы еще не миссис Армадэль»… Спокойно, сэр! Не сердитесь: ничего нет удивительного в том, что женщина, имевшая на вас корыстные виды, приписывала подобные же планы молодой девушке, которая является вашей ближайшей соседкой. Позвольте мне продолжать. Мисс Нили, по ее собственному признанию (и мне кажется совершенно естественно), пришла в чрезвычайное негодование. Она призналась, что ответила: «Бесстыдная тварь, как вы смеете говорить это мне!» Ответ мисс Гуильт прозвучал тихо, холодно, с затаенной угрозой. «До сих пор еще никто не оскорблял меня, мисс Мильрой, без того, чтобы рано или поздно не раскаяться в этом горько, — сказала она. — Вы горько раскаетесь в этом». Гувернантка с минуту молча смотрела на свою ученицу, а потом вышла из комнаты. Мисс Нили, кажется, почувствовала обвинение, брошенное ей относительно вас, гораздо сильнее, чем угрозу мисс Гуильт. Она уже знала, как знали все в доме, что какие-то неизвестные ваши розыски в Лондоне заставили мисс Гуильт добровольно отказаться от своего места. И мисс Нили сделала теперь заключение из слов, сказанных ей, что мисс Гуильт думает, будто она заставила вас пуститься в эти розыски для того, чтобы выиграть самой и унизить свою гувернантку в ваших глазах… Позвольте, сэр, позвольте! Я еще не кончил. Как только мисс Нили пришла в себя, она отправилась наверх поговорить с миссис Мильрой. Гнусное обвинение мисс Гуильт оскорбило ее, и она пошла к матери за разъяснением и советом. Она не получила ни того, ни другого. Миссис Мильрой заявила, что она слишком больна для того, чтобы разговаривать об этом, и до сих пор считает себя слишком больною для того, чтобы об этом говорить. Мисс Нили тогда обратилась к своему отцу. Майор остановил ее, как только ваше имя сорвалось с ее языка. Он объявил, что не хочет слышать о вас ни от кого в своем доме. До сих пор она ничего не знала — не знала, каким образом мисс Гуильт перетолковывает ее поступки, или в какую ложь о ней, может быть, вы могли поверить. В мои лета и в моей профессии я не отличаюсь какой-то мягкостью сердца, но я думаю, мистер Армадэль, что положение мисс пили заслуживает нашего сочувствия.

    — Я все сделаю, чтобы помочь ей! — пылко заявил Аллэн. — Вы не знаете, мистер Педгифт, какую причину имею я…-- Он спохватился и в замешательстве повторил свои же слова: — Я сделаю все… все на свете, чтобы помочь ей.

    — Вы действительно так думаете, мистер Армадэль? Извините за мой совет, но вы можете весьма конкретно помочь мисс Нили, если захотите.

    — Как? — спросил Аллэн. — Только скажите мне — как?

    — Уполномочив меня, сэр, защитить ее от мисс Гуильт. Пустив таким образом эту стрелу в своего клиента,

    благоразумный стряпчий подождал, какое действие произведет сказанное, прежде чем продолжать говорить. Лицо Аллэна омрачилось, и он тревожно заерзал на стуле.

    — С вашим сыном трудно иметь дело, мистер Педгифт, — сказал он, — а с вами еще труднее, чем с вашим сыном.

    — Благодарю вас, сэр, — отвечал находчивый Педгифт, — от имени моего сына и от моего за прекрасный комплимент нашей фирме. Если вы непременно желаете помочь мисс Нили, — продолжал он более серьезным тоном, — я подсказал вам способ. Вы ничего не можете сделать, чтобы успокоить ее, более того, что я уже сделал. Как только я уверил мисс, что у вас и в мыслях не было так истолковывать ее поведение, она ушла довольная. Прощальная угроза ее гувернантки, возможно, не осталась у нее в памяти, а я должен твердо сказать вам, мистер Армадэль, что в моей памяти она осталась. Вы знаете мое мнение о мисс Гуильт, видели сами, что мисс Гуильт сделала сегодня, так что мое мнение оказалось верным даже в ваших глазах. Могу я спросить, думаете ли вы после всего случившегося, что эта женщина может ограничиться только пустыми угрозами?

    На этот вопрос Аллэну трудно было отвечать. Упорно отодвигаемый с той позиции, которую он занимал в начале свидания, неопровержимыми фактами, Аллэн в первый раз начал обнаруживать признаки того, что он готов уступить в предлагаемых действиях в отношении мисс Гуильт.

    — Разве нет другого способа защитить мисс Мильрой, кроме того, о котором упомянули вы? — спросил он с беспокойством.

    — Вы думаете, что майор послушает вас, если вы с ним поговорите? — саркастически спросил Педгифт-старший. — Я даже уверен, что он меня не удостоит своим вниманием, или, может быть, вы предпочитаете испугать мисс Нили, сказав ей прямо, что мы оба находим ее в опасности? Или уж не послать ли вам меня к мисс Гуильт уведомить ее, что она отнеслась к своей ученице жестоко и несправедливо? Вы считаете, что женщины расположены слушаться рассудка и так готовы изменить свое мнение друг о друге после убеждений посторонних, особенно когда одна женщина думает, что другая разрушила ее планы на выгодный брак? Тогда посылайте, а обо мне не думайте, мистер Армадэль: я только непромокаемый стряпчий и могу выдержать еще один проливной дождь слез мисс Гуильт.

    — Черт побери, мистер Педгифт! Скажите мне прямо, что вы хотите, чтоб я сделал? — закричал Аллэн, выйдя из себя.

    — Сказать прямо, мистер Армадэль, я хочу, чтобы за поступками мисс Гуильт наблюдали тайно, пока она останется здесь. Я могу найти человека, который будет присматривать за нею деликатно и осторожно. Я согласен даже прекратить через неделю этот безвредный надзор за ней, если не окажется причины продолжать его. Я делаю это предложение, сэр, в интересах мисс Мильрой и жду вашего ответа: да или нет.

    — Не могу ли я немного подумать? — спросил Аллэн, не придумав другого способа добиться отсрочки.

    — Конечно, мистер Армадэль. Но не забывайте, что, пока вы будете думать, мисс Мильрой может пойти гулять в вашем парке одна, не подозревая никакой опасности, и что мисс Гуильт совершенно свободно может воспользоваться этим обстоятельством, если только это будет угодно мисс Гуильт.

    — Делайте как хотите! — с огорчением воскликнул Аллэн. — И ради Бога, не мучьте меня более!

    Народное предубеждение к профессии юриста может опровергать благородство служителей Фемиды во многих вопросах, но эта профессия практически христианская в одном отношении по крайней мере: из всего огромного запаса умных ответов, готовых для клиентов стряпчего, ни один так скоро не слетает с губ, как «кроткий ответ, успокаивающий гнев».

    Педгифт-старший в данной ситуации вскочил на ноги с проворством юноши, но распрощался с благоразумием старости.

    Очень вам благодарен, сэр, — сказал он, — за внимание, которым вы удостоили меня. Поздравляю вас с вашим решением и желаю вам доброго вечера.

    На этот раз знаменательная табакерка не находилась в его руках, когда он отворил дверь, и стряпчий действительно ушел, не возвращаясь для второго постскриптума.

    Голова Аллэна склонилась на грудь, когда он остался один.

    «Если бы поскорее кончилась эта неделя! — думал он с тоскою. — Если бы Мидуинтер вернулся!»

    Когда эти слова сорвались с губ клиента, стряпчий весело садился в свой гиг.

    — Беги скорее, старуха! — закричал Педгифт-старший, дотронувшись до крупа своей быстроногой лошади кончиком бича. — Я никогда не заставлял ждать даму, а сегодня у меня есть дело до особы твоего пола.

    Глава VIIПравить

    СТРАДАНИЯ МИСС ГУИЛЬТПравить

    Предместье маленького городка Торп-Эмброза со стороны, ближайшей к большому дому, заслуживало славу самого красивого предместья, какое только можно найти в Норфольке. Тут виллы построены и сады посажены в основном с хорошим вкусом: деревья и кустарники в парках в прекрасном состоянии, а вересковая степь, простирающаяся за домами, то возвышается, то понижается живописно с восхитительным разнообразием. Это предместье служит местом вечерних прогулок всех знатных и светских людей и всех красавиц города; и если приезжий поедет кататься и предоставит выбор маршрута кучеру, то тот непременно привезет туда же.

    Предместье на противоположной стороне, то есть на самой дальней от большого дома, вообще (в тысячу восемьсот пятьдесят первом году) вызывало чувство сожаления у всех, кто заботился о репутации города. Тут и природа была непривлекательна, и люди жили бедные, и общественный прогресс, если судить о нем по застройке, давно остановился. По мере удаления от центра города дома становились все меньше и меньше и превращались на лишенном растительности пространстве в жалкие коттеджи. Строители как будто бросили свою работу в самом ее начале на границе предместья. Землевладельцы, поставив столбы на пустырях, давали объявления, что эта земля продается под застройку, и в ожидании покупателей собирали с этой земли жалкую жатву. Вся макулатура из города, видимо, выбрасывалась в этом запущенном месте, и всех капризных детей под надзором неопрятных нянек привозили кричать в это забытое богом место. Если в Торп-Эмброзе кто-то хотел продать старую клячу живодеру, то лошадь непременно оставляли ждать своей участи на поле, по эту сторону города. Ничего путного не росло в этом предместье, повсюду кучи мусора, бродячие псы, роющиеся в них, галки и вороны там и сям на грядах и тощие кошки повсюду на кровлях.

    Солнце садилось, и летние сумерки надвигались на землю. Капризных детей в своих колыбелях увозили няньки; лошадь, предназначенная живодеру, дремала одиноко на поле, вяло шевеля ушами, кошки затихли в своих углах, ожидая наступления ночи. Но одно человеческое существо появилось в этом предместье — мистер Бэшуд. Только один слабый звук нарушал сумеречное молчание — звук тихих шагов мистера Бэшуда.

    Медленно шествуя мимо груд кирпича, возвышавшихся тут и там вдоль дороги, осторожно обходя старое железо и изломанные черепицы, разбросанные на всем его пути, Бэшуд шел из окрестностей города по направлению к одной из недостроенных улиц предместья. Его наружность, очевидно, перед выходом стала предметом особого внимания. Фальшивые зубы были ослепительно белы, парик старательно причесан, на нем был утренний сюртук, видимо обновляемый, сшитый из противно лоснящегося дешевого черного сукна. Он шел торопливо и тревожно оглядываясь вокруг. Дойдя до первого из жалких коттеджей, он внимательно осмотрел улицу, открывшуюся пред ним. Через минуту Бэшуд вздрогнул, дыхание его участилось, дрожа и краснея, он прислонился к стене недостроенного коттеджа. К нему приближалась вдоль улицы какая-то дама.

    Она идет! — прошептал Бэшуд со странным выражением восторга и страха; то бледность, то румянец проступали на его растерянном лице. — Я желал бы быть землею, по которой она ступает, я желал бы быть перчаткой, которая у нее на руке.

    Он с восторгом произнес эти безрассудные слова; он сказал их с юношеским пылом, весь задрожав от волнения.

    Легко и грациозно дама шла по улице, приближаясь все ближе и ближе, и вот мистер Бэшуд убедился, что это мисс Гуильт. Она была одета просто, но со вкусом. Самая дешевая соломенная шляпка с простыми белыми лентами была на голове ее. Недорогое, но безукоризненно сидящее на ней светлое ситцевое платье и узкая мантилья из дешевой шелковой материи, обшитой простой бахромой. Блеск ее прекрасных рыжих волос был особенно заметен в косе, заплетенной короною надо лбом, и в одиноком локоне, спускавшемся на левое плечо; перчатки, плотно обтягивавшие руки, были немаркого коричневого цвета, который сохраняется дольше всех других. Одной рукой она приподнимала платье, обходя нечистоты дороги, в другой держала букет самых дешевых цветов. Она шла, опустив голову, потупив глаза. В походке, во взгляде, в осанке, в каждом движении стройного тела под ситцевым платьем чувствовалась такая женская сила, которая непреодолима для мужчины.

    — Мистер Бэшуд! — громко воскликнула она своим звучным голосом, показывая величайшее удивление. — Вот уж не ожидала найти вас здесь! Я думала, что никто, кроме несчастных жителей, не осмелится прогуливаться в этой части города. Ш-ш! — произнесла она быстро и шепотом. — Вы, вероятно, слышали, что мистер Армадэль распорядился наблюдать за мною. За одним из этих домов скрывается его человек. Мы должны громко говорить о посторонних предметах и сделать вид, будто мы встретились случайно. Спросите меня, чем я занимаюсь теперь. Громко! Сейчас! Вы никогда не увидите меня снова, если не перестанете дрожать и не сделаете то, что я вам говорю!

    Она произнесла эти слова с угрозой, безжалостно пользуясь своею властью над слабым человеком, к которому она обращалась. Бэшуд повиновался ей, голос его дрожал от волнения, а глаза пожирали ее, он испытывал странное состояние ужаса и восторга.

    — Я стараюсь зарабатывать деньги уроками музыки, — сказала она таким голосом, чтобы он дошел до ушей шпиона. — Если вы можете рекомендовать мне учениц, мистер Бэшуд, вы очень обяжете меня. Были вы сегодня в парке? — продолжала она, опять понизив свой голос до шепота. — Был мистер Армадэль около коттеджа? Выходила мисс Мильрой в сад? Нет? Это знаете точно? Смотрите за ними завтра, и послезавтра, и все следующие дни: они непременно встретятся и помирятся, а я должна и хочу это знать… Ш-ш! Спрашивайте меня, почем я даю уроки музыки. Чего вы боитесь? Этот человек следит за мною, а не за вами. Громче, чем вы спрашивали меня, чем я занимаюсь; громче, или я не буду полагаться на вас больше, я обращусь к кому-нибудь другому.

    Бэшуд снова повиновался.

    — Не сердитесь на меня, — прошептал он слабым голосом, когда громко произнес все необходимые слова. — Сердце мое так бьется, вы убьете меня!

    — Бедный старик! — прошептала она, внезапно переменив тон и заговорив с насмешливой нежностью. — Зачем вам иметь сердце в ваши лета? Будьте здесь завтра в это же время и расскажете, что вы видели в парке. Я беру только по пяти шиллингов за урок, — продолжала она более громким голосом. — Конечно, это не много, мистер Бэшуд, ведь я даю такие продолжительные уроки и покупаю всем моим ученицам ноты за полцены.

    Она вдруг опять понизила голос и своим грозным взглядом вновь заставила его повиноваться.

    — Не выпускайте мистера Армадэля завтра из виду. Если эта девчонка успеет поговорить с ним, а я об этом не узнаю, я испугаю вас до смерти. Если узнаю — я вас поцелую! Ш-ш! Пожелайте мне доброго вечера и ступайте в город, а я пойду другой дорогой. Вы мне больше не нужны: я не боюсь человека, спрятавшегося за домами, я сама могу с ним разделаться. Пожелайте мне доброго вечера, и я позволю вам пожать мне руку. Говорите громче, и я подарю вам один цветок, если вы обещаете не влюбиться в него.

    Она опять повысила голос.

    — До свидания, мистер Бэшуд. Не забудьте моих условий: пять шиллингов за урок, а уроки продолжаются целый час, и я достаю всем моим ученицам ноты за полцены, а ведь это большая выгода, не правда ли?

    Она сунула ему в руку цветок, нахмурив брови, как бы приказала ему повиноваться, и в ту же минуту улыбнулась в награду за повиновение, опять подняла платье, проходя над нечистотами дороги, и ушла своей дорогой с беспечной непринужденностью — так идет кошка, после того как вдоволь насладилась тем, что напугала мышь.

    Оставшись один, Бэшуд подошел к низкой стене коттеджа, возле которой он стоял, и, уныло прислонившись к ней, молча смотрел на цветок в своей руке. Его прошлая жизнь научила переносить несчастья и оскорбления, так как немногие более счастливые люди могли бы их перенести, однако она не приготовила его пережить чувство первой страстной любви, охватившей его в самом конце жизненного пути, когда безвозвратно ушла мужская сила, рано утраченная от двойного несчастья, супружеского разочарования и родительского горя.

    — О, если бы я снова был молод! — прошептал бедняга, нежно касаясь цветка своими пересохшими губами. — Может быть, она полюбила бы меня, когда мне было двадцать лет.

    Он вдруг выпрямился и со страхом осмотрелся вокруг.

    — Она велела мне идти домой, — сказал он испуганно. — Зачем я остаюсь здесь?

    Бэшуд поспешил в город, так боясь ее гнева, который последует, если она увидит его еще здесь, что не осмелился даже оглянуться на дорогу, по которой мисс Гуильт ушла. Он не приметил и шпиона, упорно преследовавшего ее, прячась за каркасами недостроенных домов и за кучами кирпича вдоль дороги.

    Спокойно, не ускоряя шага, осторожно обходя нечистоты, чтобы сохранить безукоризненную чистоту своего платья, не оглядываясь ни направо, ни налево, мисс Гуильт продолжала свой путь к пустынной местности. Дорога в конце предместья разделялась: налево тропинка, извиваясь, вела к пастбищу соседней фермы, направо она шла через пригорок к большой дороге. Остановившись на минуту, но не показывая шпиону, что она заметила его, мисс Гуильт внезапно повернула к пригорку.

    «Я поймаю его здесь», — сказала она сама себе, спокойно смотря на уходящую вдаль прямую линию большой дороги.

    Выйдя на местность, которую она выбрала для достижения своей цели, мисс Гуильт обдумала трудности своего положения с совершенным самообладанием. Пройдя ярдов тридцать по дороге, она уронила свой букет, немного повернулась, когда наклонялась поднять его. Этого времени было достаточно, чтобы увидеть человека, остановившегося в ту же минуту позади нее. Она тотчас пошла вперед, мало-помалу ускоряя шаги, и шла так скоро, как только могла. Шпион попал в западню, расставленную для него. Видя, что наступает ночь, и боясь, что потеряет ее из виду в темноте, он начал быстро сокращать расстояние между ними. Мисс Гуильт шла все скорее и скорее, пока ясно не услышала его шаги позади себя. Она внезапно остановилась, повернулась и встретилась с этим человеком лицом к лицу.

    — Кланяйтесь от меня мистеру Армадэлю, — сказала она, — и скажите ему, что я поймала вас на слежке за мной.

    — Я не следил за вами, мисс, — растерялся шпион, не ожидавший услышать от нее этих слов.

    Мисс Гуильт презрительно измерила его взглядом с головы до ног. Это был худенький низенький человек; она была выше ростом и, может быть, даже сильнее его.

    — Сними шляпу, грубиян, когда говоришь с дамой, — сказала она и, сорвав с его головы шляпу, швырнула через канаву, возле которой они стояли. Шляпа упала в лужу по другую сторону канавы.

    На этот раз шпион не растерялся, он знал, так же как и мисс Гуильт, как она может воспользоваться драгоценными минутами, если он повернется к ней спиной и перейдет через канаву за своей шляпой.

    — Хорошо, что вы женщина, — сказал он, хмуро глядя на нее, сжимая кулаки.

    Быстро темнело. Мисс Гуильт посмотрела искоса на длинную линию дороги и увидела сквозь сгущавшуюся темноту одинокую фигуру человека, быстро приближавшегося к ним. Некоторые женщины заметили бы приближение незнакомца в этот час и в этом уединенном месте с некоторым беспокойством. Мисс Гуильт была слишком уверена в могуществе своих чар й своего красноречия, чтобы не рассчитывать заранее на помощь мужчины. Поэтому она заговорила со шпионом с удвоенной решительностью и во второй раз презрительно окинула его взглядом с ног до головы.

    — Желала бы я знать, хватит ли у меня сил швырнуть и тебя вслед за твоей шляпой, — сказала она. — Я прогуляюсь и подумаю об этом.

    Она сделала несколько шагов навстречу фигуре, подходившей по дороге: шпион шел за нею следом.

    — Попробуйте, — сказал он грубо. — Вы женщина красивая, пожалуй, обнимите меня своими руками, я буду рад.

    Когда он произнес эти слова, то увидел, незнакомца. Мужчина сделал шаг назад и стал ждать. Мисс Гуильт, со своей стороны, сделала шаг вперед и ждала.

    Незнакомец подходил легкими шагами тренированного пешехода; он махал тростью, на плечах у него был дорожный мешок. Через несколько шагов можно уже было рассмотреть его лицо: это был смуглый мужчина, черные волосы были покрыты пылью, а черные глаза его смотрели вперед на дорогу, расстилавшуюся пред ним. Мисс Гуильт пошла к нему навстречу, впервые не скрывая волнения.

    — Возможно ли! — сказала она тихо. — Неужели это вы?

    Это был Мидуинтер, возвращавшийся в Торп-Эмброз после двухнедельного странствования по йоркширским пустотам. Он остановился и посмотрел на нее, онемев от удивления. Он думал об этой женщине в ту самую минуту, когда она окликнула его.

    — Мисс Гуильт! — произнес Мидуинтер и машинально протянул к ней руку.

    Она взяла ее и тихо пожала.

    — Я была бы рада видеть вас в любое время, — сказала она. — Вы даже не знаете, как я рада видеть вас теперь! Могу я побеспокоить вас просьбой поговорить с этим человеком? Он преследовал меня и надоедал всю дорогу из города.

    Мидуинтер, не говоря ни слова, прошел мимо нее; как ни было темно, шпион это увидел, понял что его ожидает, и вдруг, повернувшись, перескочил через канаву. Прежде чем Мидуинтер успел последовать за ним, рука мисс Гуильт легла на его плечо.

    — Нет, — сказала она. — Вы не знаете, кто поручил ему это мерзкое дело.

    Мидуинтер остановился и посмотрел на нее.

    — Странные вещи произошли после того, как вы оставили нас, — продолжала она. — Я была принуждена оставить свое место; за мною следит наемный шпион. Не спрашивайте, кто принудил меня оставить мое место и кто нанял шпиона, по крайней мере теперь я не могу решиться сказать вам это, пока не успокоюсь. Отпустите этого негодяя. Вам не трудно проводить меня до квартиры? Это вам по Дороге. Не могу ли я попросить разрешения взять вас под руку? Мои силы на исходе.

    Она взяла его под руку и буквально повисла на ней. Женщины, только что тиранившей Бэшуда, только что бросившей шляпу шпиона в лужу, больше не было. Робкое, дрожащее, слабое существо предстало перед Мидуинтером. Мисс Гуильт приложила к глазам носовой платок.

    — Говорят, что бывают моменты в жизни, когда не до приличий, — слабо прошептала она. — Я обращаюсь с вами как со старым другом! Богу известно, как мне нужен друг!

    Они пошли к городу. Мисс Гуильт оправилась от волнения, решительно спрятала в карман носовой платок и настойчиво старалась повернуть разговор на путешествие Мидуинтера.

    — Уж и без того дурно быть вам сейчас в тягость, — сказала она, нежно опираясь на его руку. — Я не должна больше расстраивать вас. Расскажите мне, где вы были и что вы видели. Заинтересуйте меня подробностями вашего путешествия; это поможет мне избавиться от грустных мыслей.

    Они дошли до жалкого небольшого предместья, где в скромной маленькой квартире проживала мисс Гуильт. Дама сняла перчатку, взяла руку Мидуинтера.

    — Я поселилась здесь, — сказала она просто. — Здесь чисто и спокойно. Я слишком бедна, чтобы желать или надеяться на большее. Мы должны проститься, я полагаю… если только…

    Она сделала вид, что колеблется, и бросила украдкой быстрый взгляд по сторонам, видимо, затем, чтобы проверить, не наблюдают ли за нею.

    — Если только вы не захотите зайти и отдохнуть немножко. Я так признательна вам, мистер Мидуинтер! Как вы думаете, могу ли я предложить вам чашку чая?

    Непреодолимая сила влекла Мидуинтера к мисс Гуильт. Перемена мест и довольно длительное отсутствие, которые, как он полагал, должны были ослабить влияние мисс Гуильт на него, дали обратный результат — укрепили это влияние. Мужчина, исключительно чувствительный, мужчина, очень чистый в отношении женщин, стоял теперь рука об руку в таинственной ночной тиши с красавицей, под влиянием ее неотразимого обаяния. Зная трудное положение, в котором оказалась мисс Гуильт, мог ли Мидуинтер оставить ее? Да и не было настоящего мужчины на свете, который мог бы оставить ее. Мидуинтер вошел.

    Заспанный мальчишка отворил дверь дома. Даже он, как маленький мужчина, просиял, увидев мисс Гуильт.

    — Самовар, Джон, — ласково сказала она, — и еще чашку и блюдечко. Я возьму вашу свечку зажечь мои свечи наверху, а потом не стану вас больше сегодня беспокоить.

    Джон в одно мгновение проснулся и оживился.

    — Никакого беспокойства нет, мисс, — сказал он смущенно.

    M исс Гуильт взяла у него свечу с улыбкой.

    — Как добры ко мне люди! — тихонько шепнула она Мидуинтеру, показывая дорогу наверх, в маленькую гостиную на первом этаже.

    Она зажгла свечи и, быстро повернувшись к своему гостю, остановила его, когда он сделал движение, чтобы снять с плеч дорожный мешок.

    — Нет, — сказала она кротко. — В прежнее, старое время дамы помогали снимать доспехи своим рыцарям. Я хочу также помочь своему рыцарю.

    Ее проворные пальцы развязали ремни и расстегнули пряжки, и она сняла с плеч пыльный дорожный мешок, прежде чем он успел помешать ей дотронуться до него.

    Они сели за маленький столик в комнате, которая была очень бедно меблирована, но в жалких украшениях на камине, в двух прекрасно переплетенных книгах на шифоньерках, в цветах на столе и в скромной рабочей корзинке на окне чувствовался изящный вкус женщины, жившей тут.

    — Не все женщины кокетки, — сказала она, снимая шляпку и мантилью и бережно кладя их на стул. — Я не пойду в свою комнату, не стану смотреться в зеркало и охорашиваться — принимайте меня такой, какая я есть.

    Руки ее переставляли чайные принадлежности на подносе бесшумно и проворно. Ее великолепные волосы ярко блестели при свечах, особенно когда она поворачивала голову в стороны, отыскивая с присущей ей грацией нужные вещи на подносе. Вечерняя прогулка сделала ярче румянец на ее щеках, глаза ее тихо светились, и лицо улыбалось, точно сквозь дымку, белые зубы сверкали на нем, брови как-то забавно и мило поднимались, когда она говорила. В самом незначительном слове, сказанном ею, в самом простом движении, сделанном ею, было что-то заставлявшее охотно покоряться ей.

    Очень простая в обращении, мисс Гуильт отличалась сдержанностью и благовоспитанностью светской женщины. Во всем ее существе, живучем и красивом, была какая-то особенная обаятельная смесь хитрости и беспечности; во всем сквозило женское колдовство.

    ? Ошибусь ли я,? спросила мисс Гуильт, вдруг прекратив разговор, содержание которого до сих пор настойчиво ограничивала путешествием Мидуинтера,? если угадаю, что у вас есть что-то на душе, что-то такое, чего ни мой чай, ни мое общество не могут облегчить? Так ли любопытны мужчины, как женщины? Ради бога, скажите, не касается ли это меня?

    Мидуинтер тщетно боролся с очарованием ее прекрасного лица и голоса.

    ? Я очень хотел бы услышать, что случилось здесь с тех пор, как я покинул эти места,? сказал он,? но я еще больше хочу, мисс Гуильт, не огорчать вас, расспрашивая, по-видимому, о тягостном для вас предмете.

    Мисс Гуильт с признательностью взглянула на него.

    ? Это для вас я избегала разговора о столь тягостном предмете,? ответила она, помешивая ложкой в своей полупустой чашке.? Но вы услышите об этом от других, если не услышите от меня. А вам надо знать, почему вы нашли меня в таком странном месте, в такой странной компании и почему вы видите меня здесь. Пожалуйста, запомните прежде всего одно. Я не осуждаю вашего друга мистера Армадэля, я осуждаю тех людей, орудием которых он служит.

    Мидуинтер вздрогнул.

    ? Возможно ли,? начал он,? чтобы Аллэн был виноват?.. Он замолчал и с удивлением посмотрел на мисс Гуильт.

    Она слегка дотронулась до его руки.

    ? Не сердитесь на меня за то, что я скажу только правду,? произнесла она.? Ваш друг виноват во всем, что со мной случилось, невольно виноват, мистер Мидуинтер. Я в этом твердо уверена. Мы оба жертвы. Он жертва своего положения, как самый богатый холостой молодой человек в здешних окрестностях, а я жертва замысла мисс Мильрой выйти за него замуж.

    ? Мисс Мильрой…? повторил Мидуинтер, все более и более удивляясь.? Сам Аллэн сказал мне…

    Он опять недоговорил.

    ? Мистер Армадэль сказал вам, что я предмет его восторга. Бедняжка! Он восхищался всеми. Его голова, видимо, пуста, как это,? промолвила мисс Гуильт, показывая с многозначительной улыбкой на свою пустую чашку.

    Она опустила туда ложку, вздохнула и снова стала серьезной.

    ? Я виновата в том, что позволила ему ухаживать за мной,? с раскаянием продолжала она,? не испытывая ни малейшего интереса к тому мимолетному вниманию, которое он проявлял ко мне. Я не унижаю многих превосходных качеств мистера Армадэля, понимаю, какое превосходное положение он может предложить своей жене. Но сердцу женщины приказывать нельзя. Нет, мистер Мидуинтер, даже счастливому владельцу Торп-Эмброза, который приказывает многим другим.

    Она посмотрела ему прямо в глаза, произнося с чувством эти слова. Мидуинтер опустил голову, густой румянец покрыл его щеки. Он почувствовал, как сердце его забилось при словах о ее полном равнодушии к Аллэну. В первый раз с той поры, как они узнали друг друга, его интересы противоречили интересам друга.

    ? Я была, признаюсь, тщеславна, позволила мистеру Армадэлю волочиться за мною, и наказана за это,? продолжала мисс Гуильт.? Если бы между моей ученицей и мною было хоть какое-нибудь доверие, я легко уверила бы ее, что она может стать миссис Армадэль, не боясь соперничества с моей стороны. Но мисс Мильрой возненавидела меня и не доверяла мне с самого начала. Она, без сомнения, видя легкомысленное внимание ко мне мистера Армадэля, испытывала чувство ревности. В ее интересах было унизить меня в его глазах, и, весьма вероятно, мать помогла ей в этом. Миссис Мильрой также имела свои причины (о которых мне стыдно даже говорить) желать выгнать меня из дома. Заговор удался. Меня принудили (с помощью мистера Армадэля) оставить место у майора. Не сердитесь, мистер Мидуинтер, не составляйте опрометчивого мнения. Наверно, и мисс Мильрой имеет какие-то хорошие качества, хотя я их не приметила, и опять уверяю вас, что я не обвиняю мистера Армадэля, я только обвиняю тех людей, орудием которых он служит.

    ? Как, он был их орудием? Как он мог быть орудием ваших врагов? ? спросил Мидуинтер.? Пожалуйста, извините мою тревогу, мисс Гуильт, но доброе имя Аллэна так же мне дорого, как мое собственное!

    Взгляд мисс Гуильт опять устремился на него, он был полон нежности и вдохновения.

    ? Как я восхищаюсь вашей вдумчивостью! ? сказала она.? Как мне нравится ваше беспокойство за доброе имя друга! О! Если бы женщины могли поддерживать подобные дружеские связи! О! Счастливые, счастливые мужчины!

    Она замолчала и в третий раз стала рассматривать свою пустую чашку.

    ? Я отдала бы очень многое,? сказала она,? за то, чтобы найти такого друга, какого нашел в вас мистер Армадэль. Я никогда не найду такого, мистер Мидуинтер, никогда! Вернемся к тому, о чем мы говорили. Я могу рассказать, в чем ваш друг виноват в моих несчастьях, только рассказав прежде о себе самой. Я похожа на многих других гувернанток; я жертва печальных семейных обстоятельств. Может быть, это мне вредит, но я терпеть не могу рассказывать о них при посторонних. Мое молчание о родных и друзьях вызывает превратные толки о причинах моего зависимого положения. Вредит это мне в вашем уважении, мистер Мидуинтер?

    ? Сохрани Боже! ? с жаром возразил Мидуинтер.? Нет ни одного человека на свете,? продолжал он, думая о своей собственной истории,? который смог бы лучше понять и уважать ваше молчание, как я. Мисс Гуильт схватила его руку.

    ? О! Я знала это,? сказала она,? с той самой минуты, как в первый раз увидела вас! Я знала, что вы также много страдали, что вас не обошли в жизни горести, которые сохранили в тайне! Странная, странная симпатия!

    Мисс Гуильт вдруг опомнилась и задрожала.

    ? О! Что я наделала? Что вы должны подумать обо мне? ? воскликнула она, когда Мидуинтер, уступая гипнотическому очарованию ее прикосновения и забыв все на свете, кроме руки, лежавшей в его руке, наклонился и поцеловал ее.? Пощадите меня! ? произнесла она слабым голосом, когда почувствовала горячее прикосновение его губ.? Я так одинока, я нахожусь полностью в вашей власти!

    Он отвернулся от нее и закрыл лицо руками; он дрожал, и она это видела. Она смотрела на него с большим интересом и удивлением.

    «Как этот человек любит меня! ? подумала она.? Я хотела бы знать, было ли время, когда я могла полюбить его?»

    Молчание между тем продолжалось уже несколько минут. Он прочувствовал ее мольбу о пощаде так, как мисс Гуильт не ожидала и не надеялась, он не решался ни взглянуть на нее, ни заговорить с нею.

    ? Продолжать рассказывать мою историю? ? спросила она.? Забудем и простим друг другу все, что сейчас произошло?

    Снисхождение этой женщины к выражению искреннего восторга Мидуинтера было подчеркнуто очаровательной улыбкой. Она задумчиво посмотрела на свое платье и, вздохнув, стряхнула с колен несколько крошек.

    ? Я вам говорила,? продолжала мисс Гуильт,? о нежелании рассказывать посторонним о моей печальной семейной истории. Этим-то, как я после узнала, обязана я коварству и подозрению мисс Мильрой. К той даме, которая поручилась за меня, тайно обращались за справками обо мне по наущению мисс Мильрой ? я не сомневаюсь в этом. С сожалением должна сказать, что это еще не все. Какими-то скрытыми интригами, которые мне совершенно неизвестны, обманули простодушного Армадэля, и тайные справки у моей поручительницы в Лондоне пытались получить, мистер Мидуинтер, с помощью вашего друга.

    Мидуинтер вдруг встал со стула и посмотрел на нее. Неотразимое впечатление, которое она произвела на него, как ни было сильно, перестало на время влиять теперь, когда это простое признание наконец прямо сорвалось с ее губ. Мидуинтер посмотрел на нее и сел опять, чрезвычайно изумленный, сел, не произнося ни слова.

    ? Вспомните, как он слаб,? кротко уговаривала мисс Гуильт,? и простите его, как я его простила. То ничтожное обстоятельство, что он не нашел моей поручительницы по адресу, данному ему, я не понимаю почему, возбудило подозрение мистера Армадэля. По крайней мере, он остался в Лондоне. Что он там делал, я не могу сказать. Я решительно ничего не знала, я не верила никому; я была счастлива в маленьком кругу моих обязанностей, как только могла быть счастливой с ученицей, привязанность которой я заслужить не могла, когда в одно утро, к моему несказанному удивлению, майор Мильрой показал мне переписку между ним и мистером Армадэлем. Он говорил со мною в присутствии своей жены. Бедная женщина,? я на нее не обижаюсь,? такая болезнь, какою она страдает, извиняет все. Я желала бы составить вам понятие о содержании переписки между майором Мильроем и мистером Армадэлем, но у меня в голове все смешалось, я была так сконфужена и расстроена в то время! Могу только сказать вам, что мистер Армадэль хранит молчание о своих действиях в Лондоне, и, конечно, это молчание бросает тень на мою репутацию. Майор был очень добр; его доверие ко мне было непоколебимо, но разве это доверие могло защитить меня от предубеждений его жены и недоброжелательства дочери? О! Как женщины жестоки друг к другу! О! Какой позор, если бы мужчины узнали, каковы мы на самом деле! Что могла я сделать? Я не могла защитить себя от обвинений, не основанных ни на чем, и не могла оставаться в доме майора, будучи под подозрением. Моя гордость (помоги мне, Боже! Я была воспитана как благородная женщина, и чувство собственного достоинства не оставляет меня), моя гордость не позволила мне остаться на прежнем месте. Не огорчайтесь, мистер Мидуинтер, в моем рассказе есть и светлая сторона. Здешние дамы были необыкновенно добры ко мне: я имею надежду получить учениц; я избавлена от необходимости снова быть в тягость моим друзьям. Одно, на что я могу пожаловаться, мне кажется справедливо. Мистер Армадэль возвратился сюда уже несколько дней назад. Я в письме умоляла позволить увидеться с ним, чтобы узнать, какие подозрения имеются у него, и позволить мне оправдаться в его глазах. Поверите ли вы этому, он не захотел увидеться со мною ? под влиянием других, не по своей собственной воле, я уверена в том! Это жестоко, не правда ли? Но он поступил со мною еще более жестоким образом: он все еще подозревает меня; это он велел подсматривать за мною. О, мистер Мидуинтер! Не возненавидьте меня за то, что я рассказываю вам вещи, о которых вы должны знать! Человек, который, как вы сами видели, преследовал и напугал меня сегодня ? шпион, нанятый мистером Армадэлем.

    Мидуинтер опять вскочил и на этот раз заговорил.

    ? Я не могу этому поверить, я не хочу этому верить! ? воскликнул он с негодованием.? Если этот человек сказал вам это, он солгал. Я прошу у вас извинения, мисс Гуильт, я прошу у вас извинения от всего сердца. Пожалуйста, не думайте, что я сомневаюсь в вас, я только думаю, что тут есть какая-то ужасная ошибка. Я не уверен, что понимаю как следует все, что вы рассказали мне, но эту последнюю гнусную низость, в которой вы считаете виновным Аллэна, я понимаю. Клянусь вам, он на это не способен! Какие-нибудь мошенники воспользовались им, какие-нибудь мошенники употребили во зло его имя. Я докажу это вам, если вы только дадите мне время. Позвольте мне уйти и тотчас выяснить все. Я не могу оставаться спокойным; я не могу переносить мысли об этом, я не могу даже наслаждаться возможностью быть здесь. О! ? вскричал он с отчаянием.? Я уверен, что вы понимаете мои чувства, так же как я понимаю вас!

    Он остановился в замешательстве. Мисс Гуильт опять посмотрела на него, и руки мисс Гуильт опять нашли путь к его руке.

    ? Вы самый великодушный человек на свете,? сказала она нежно.? Я поверю всему, чему вы велите мне поверить. Ступайте,? прибавила она шепотом, вдруг выдернув свою руку и отвернувшись от него.? И для вас, и для меня вам лучше уйти.

    Его сердце сильно забилось; он посмотрел на мисс Гуильт, когда она опустилась на стул и приложила к глазам носовой платок. Мидуинтер с минуту колебался, а потом схватил с пола свой дорожный мешок и поспешно ушел, не оглянувшись на мисс Гуильт, не бросив на нее даже прощального взгляда.

    Она встала, когда за ним затворилась дверь.

    Как только мисс Гуильт осталась одна, с нею тотчас произошла разительная перемена. Румянец с щек пропал, блеск исчез из глаз, лицо страшно побледнело ? оно выражало безмолвное отчаяние.

    ? Это еще подлее, чем то, за что я взялась сначала,? сказала она.? Подлое обманывать его…

    Несколько минут она металась по комнате взад и вперед, затем уныло остановилась пред зеркалом, висевшим над камином.

    ? Ты странное существо! ? прошептала мисс Гуильт, облокотись на камин и томно рассматривая собственное свое отражение в зеркале.? Осталась ли у тебя совесть и не пробудил ли ее этот человек?

    Ее лицо, отраженное в зеркале, медленно менялось. Румянец вновь выступил на ее щеках, восхитительно заблестели глаза. Губы томно раздвинулись, и от прерывистого дыхания начала запотевать поверхность стекла. После минутного раздумья она отступила от зеркала, вздрогнув от ужаса.

    ? Что я делаю? ? спросила она себя с удивлением.? Разве я с ума сошла, что думаю о нем таким образом?

    Она саркастически захохотала и с шумом открыла свою письменную шкатулку, стоявшую на столе.

    ? Давно пора поговорить с матушкой Иезавелью,? сказала мисс Гуильт и села писать к миссис Ольдершо.

    «Я встретилась с Мидуинтером,? писала она,? при самых счастливых обстоятельствах и извлекла из этой встречи большую выгоду. Он только что ушел от меня к своему другу, мистеру Армадэлю, и завтра случится одно из двух. Если они не поссорятся, двери Торп-Эмброза опять откроются для меня по ходатайству Мидуинтера. Если они поссорятся, я буду несчастной причиной этой ссоры и проберусь в Торп-Эмброз сама из чисто христианского желания помирить их».

    Она заколебалась над следующей фразой, написала несколько слов, вычеркнула их, а потом вдруг разорвала письмо на клочки, а перо швырнула на другой конец стола. Быстро повернувшись, бросила взгляд на стул, на котором только что сидел Мидуинтер; нога ее тревожно притоптывала по полу, а носовой платок она засунула в рот, как кляп, сжав его зубами.

    «Как ты ни молод,? думала мисс Гуильт, обращаясь мысленно к тому, кто только что сидел на этом, теперь пустом стуле, в твоей жизни было что-то необыкновенное, и я должна это узнать. И узнаю!»

    Часы в доме пробили полночь, и этот звук отвлек ее от тревожных дум. Мисс Гуильт вздохнула и, вернувшись к зеркалу, не спеша стала расстегивать платье, лениво сняла пуговицы с шемизетки[3] и положила их на камин. Беззаботно посмотрела она на отражавшиеся в зеркале красивые грудь и шею, расплела волосы и откинула их на плечи.

    «Что если бы он увидел меня теперь?» ? подумала она.

    Мисс Гуильт обернулась к столу и со вздохом погасила одну свечу, а другую взяла в руку.

    ? Мидуинтер! ? сказала она, проходя в свою спальню.? Я не верю в это имя прежде всего.

    Прошло более часа, прежде чем Мидуинтер дошел до большого дома.

    Два раза, хотя этот путь был ему известен, сбивался он с дороги. События этого вечера: свидание с мисс Гуильт после двухнедельных дум о ней, необыкновенная перемена, случившаяся в ее положении после того, как он видел ее в последний раз, странные отношения к ней Аллэна ? все соединилось, чтобы привести его мысли в страшное смятение. Темнота облачного неба увеличила его замешательство. Даже знакомые торп-эмброзские ворота показались ему незнакомыми. Он сам не понимал, как добрался до этого места.

    Фасад дома был темен и уже заперт на ночь. Мидуинтер прошел к задней стороне здания. Звук мужских голосов, по мере того как он приближался, все четче долетал до его слуха. Он скоро различил знакомые голоса двух лакеев и понял, что предмет разговора составлял их господин.

    ? Я готов прозакладывать вам полкроны, что его через неделю выгонят отсюда,? сказал первый лакей.

    ? Идет! ? отвечал второй.? Его не так легко выгнать, как вы думаете.

    ? Нет! ? возразил первый.? Его закидают грязью, если он останется здесь. Опять вам говорю: ему мало еще той каши, которую он заварил. Я знаю точно, что он велел подсматривать за гувернанткой.

    При этих словах Мидуинтер машинально остановился, прежде чем повернуть за угол дома. Первое сомнение в успехе его посредничества обдало его холодом. Действие, производимое публичной оглаской, происходит с силой, противоположной обыкновенным законам механики. Отголосок его сильнее, чем самый звук. К первому звуку мы можем оставаться глухи, но отголосок поражает неудержимо. Пока Мидуинтер шел, его единственным желанием было найти Аллэна неспящим и поговорить с ним немедленно. Но теперь его единственною надеждой было выиграть время, чтобы побороться с новыми сомнениями и заставить замолчать тяжелые предчувствия; он хотел более всего услышать теперь, что Аллэн уже лег спать. Мидуинтер завернул за угол дома и появился перед слугами, курившими трубки в заднем саду. Как только удивление прошло и позволило им заговорить, они предложили разбудить своего господина. Аллэн уже перестал ждать друга в этот вечер и лег спать полчаса назад.

    ? Барин приказал тотчас доложить ему, как только вы вернетесь.

    ? А я непременно прошу,? возразил Мидуинтер,? чтобы вы не беспокоили его.

    Слуги с удивлением переглянулись, когда Мидуинтер взял предложенную ему свечу и вошел в дом.

    Глава VIIIПравить

    ОНА СТАНОВИТСЯ МЕЖДУ НИМИПравить

    Определенного распорядка, регламентирующего жизнь господ и слуг в Торп-Эмброзе, не было. Непостоянный в своих привычках, Аллэн не имел определенного времени (с единственным исключением обеденного) для отдыха и дел ни днем ни ночью. Он уходил спать рано или поздно и вставал рано или поздно, когда хотел. Слугам было запрещено будить его, и миссис Грипер привыкла приготовлять завтрак, как могла, с того времени, как огонь в очаге на кухне был только что разведен, до того времени, когда часы показывали полдень.

    В девять часов утра после своего возвращения Мидуин^ тер постучался в дверь Аллэна и, войдя в комнату, нашел ее пустой. Расспросив слуг, Мидуинтер узнал, что Аллэн встал в это утро раньше, чем проснулся его камердинер, и что горячая вода для бриться была принесена одной из служанок, которая еще не знала о возвращении Мидуинтера. Никому не довелось видеть господина ни на лестнице, ни в передней; никто не слышал, чтобы он звонил в колокольчик, чтобы ему подали завтрак ? словом, никто ничего не знал о нем, кроме того, что было очевидно для всех ? что его не было в доме.

    Мидуинтер вышел на парадное крыльцо. Он встал наверху лестницы, соображая, по какому направлению отправиться ему отыскивать своего друга. Неожиданное отсутствие Аллэна еще более увеличило тревогу в его душе. Он был в таком расположении духа, когда безделицы раздражают человека и фантазии могут воспламенять или приводить в уныние воображение.

    Небо было облачное, ветер дул порывами с юга; для человека, разбирающегося в погоде, было очевидно, что пойдет дождь. Пока Мидуинтер раздумывал, мимо него по дорожке прошел один из конюхов. Когда Мидуинтер расспросил его, оказалось, что он лучше слуг знал, куда отправился его барин. Он более часу назад видел, как Аллэн прошел мимо конюшен и с букетом в руке вышел в парк нижней дорогой.

    С букетом в руке? Этот букет угнетал душу Мидуин-тера. Это он почувствовал, когда обходил дом кругом, в надежде встретить Аллэна.

    «Что значит этот букет?» ? спросил он себя с непонятным чувством раздражения и сердито пнул ногою камень, попавшийся ему на дороге.

    Букет же свидетельствовал о том, что Аллэн, по обыкновению последовал своему внутреннему порыву. Единственное приятное впечатление, оставшееся в его душе после встречи с Педгифтом-старшим, было связано с рассказом стряпчего о его разговоре с Нили в парке. Беспокойство о том, чтобы Аллэн не составил о ней ошибочного мнения, так серьезно выраженное дочерью майора, представило ее в глазах Аллэна единственным человеком среди соседей, который имел о нем доброе мнение. Болезненно чувствительный к своему одиночеству, теперь, когда не было Мидуинтера, единственного собеседника в пустом доме, он жаждал в своем уединении доброго слова и дружеского взгляда. Он начал думать все с большим и большим сожалением о веселом хорошеньком личике, так приятно соединявшемся с его первыми счастливыми днями в Торп-Эмброзе. Испытывать такое чувство означало для характера Аллэна Действовать, порой опрометчиво, не думая о том, к чему это приведет. Вчера утром он вышел с букетом цветов, в надежде увидеть Нили, не имея ясного представления о том, что ей скажет, если встретится с ней. Не найдя ее на месте обычных прогулок, Аллэн решил на следующее утро сделать вторую попытку встретиться с Нили с новым букетом. Все еще не зная о возвращении своего друга, Аллэн отошел довольно далеко от дома, продолжая поиски в той стороне парка, в которой он еще не был.

    Пройдя несколько ярдов дальше за конюшни и не найдя никаких следов Аллэна, Мидуинтер вернулся в дом и стал ждать возвращения своего друга, медленно расхаживая взад и вперед по маленькому садику с задней стороны дома.

    Время от времени он рассеянно взглядывал на окна комнаты, когда-то бывшей комнатой миссис Армадэль и которую теперь (по его настоянию) постоянно занимал ее сын,? комнату со статуэткой на пьедестале и с французским окном, напоминавшую ему второе видение во сне. Тень мужчины, стоящую напротив у длинного окна, которую видел Аллэн, вид на луг и цветник, дождь, бивший в стекла, падение статуэтки, разлетевшейся вдребезги на полу ? эти предметы и события в видении, когда-то так живо встававшие в воспоминаниях, теперь все были вытеснены из его памяти последними событиями и оставили в ней лишь тусклый свет. Мидуинтер теперь мог проходить мимо этой комнаты совершенно спокойно, ни разу не подумав о лодке, сорвавшейся с привязи при лунном сиянии, и о ночи, проведенной на разбившемся корабле!

    Часов в десять голос Аллэна донесся со стороны конюшен. Еще через минуту из сада показался и он. Его новые утренние поиски мисс Нили, по всей вероятности, опять закончились неудачей. Букет, который он все еще держал в руках, был подарен одному из детей кучера.

    Мидуинтер пошел было к конюшням и вдруг остановился: он сознавал, что его отношение к другу уже изменилось после встречи с мисс Гуильт. И первый же взгляд на Аллэна наполнил его душу внезапным недоверием к гувернантке, недовольством ее влияния над ним, а это было почти недоверием к самому себе.

    Он возвращался в Торп-Эмброз с намерением признаться в страсти, овладевшей им, и настоять, если будет необходимо, на втором и более продолжительном отсутствии,? такую жертву он хотел принести во имя счастья своего друга. Что теперь сталось с этим намерением? Известие об изменившемся положении мисс Гуильт и ее добровольное признание в равнодушии к Аллэну разметали по ветру это намерение. Первые слова, которыми он встретил своего друга ? если бы ничего не случилось с ним на обратном пути домой,? уже не слетят с его губ. Мидуинтер стоял, понимая это, мучительно думая о том, как остаться честным в отношении Аллэна, пытаясь в последнюю минуту освободиться от влияния мисс Гуильт.

    Подарив бесполезный букет, Аллэн прошел в сад и, увидев Мидуинтера, бросился к нему с громким криком удивления и восторга.

    ? Наяву я вижу или во сне? ? говорил он, схватив друга за обе руки.? Милый старый дружище Мидуинтер, ты выскочил из-под земли или свалился с облаков?

    Пока Мидуинтер со всеми малейшими подробностями не объяснил тайну своего неожиданного появления, он не мог уговорить Аллэна сказать хоть слово о самом себе. Когда же он заговорил, то печально покачал головой и, понизив голос, осмотрелся кругом, не слышат ли его слуги.

    ? Я научился быть осторожным, после того как вы ушли и оставили меня,? сказал Аллэн.? Любезный друг, вы не имеете ни малейшего понятия о том, что случилось и в каком ужасном положении нахожусь я в эту минуту!

    ? Вы ошибаетесь, Аллэн. Я слышал о том, что случилось, больше, чем вы предполагаете.

    ? Как! О той ужасной каше, в которую я попал с мисс Гуильт, о ссоре с майором, о грязных сплетнях соседей? Неужели вы…

    ? Да,? спокойно перебил его Мидуинтер,? я слышал обо всем этом.

    ? Господи помилуй! Как? Разве вы останавливались в Торп-Эмброзе, возвращаясь назад? Заходили в кофейную гостиницы? Встретились с Педгифтом? Были в читальне и увидели то, что называют свободой слова в городской газете?

    Мидуинтер помолчал, прежде чем ответить, и невольно посмотрел на небо. Тучи незаметно собрались над их головами, и начинали падать первые капли дождя.

    ? Пройдемте сюда,? сказал Аллэн.? Отправимся завтракать отсюда.

    Он повел Мидуинтера через открытое французское окно в свою гостиную. Ветер дул с этой стороны дома, и дождь хлестал им вслед. Мидуинтер вошел последним и запер окно. Аллэн с таким нетерпением ждал его ответа, не прозвучавшего из-за внезапного ухудшения погоды, что не мог дождаться, когда они войдут в столовую. Он остановился у окна и задал еще два вопроса:

    ? Откуда вы могли слышать обо мне и мисс Гуильт? Кто вам сказал?

    Сама мисс Гуильт,? серьезно ответил Мидуинтер. Лицо Аллэна помрачнело, как только имя гувернантки сорвалось с губ Мидуинтера.

    ? Я желал бы, чтобы вы выслушали прежде мой рассказ,? сказал он.? Где вы встретились с мисс Гуильт?

    Наступило минутное молчание. Оба все еще стояли у окна, погруженные в свои мысли; оба забыли, что хотели укрыться от дождя наверху в столовой.

    ? Прежде чем я отвечу на ваш вопрос,? произнес Мидуинтер несколько принужденно,? я желаю со своей стороны спросить вас кое о чем, Аллэн. Неужели правда, что вы стали причиной того, что мисс Гуильт оставила дом майора Мильроя?

    Снова наступило молчание. Расстройство, которое испытывал Аллэн, заметно усилилось.

    ? Это довольно длинная история,? начал он.? Я был обманут, Мидуинтер. Меня обманула особа, которая ? я не могу удержаться, чтобы этого не сказать,? которая заставила меня обещать то, чего я не должен был обещать, и сделать то, чего лучше мне не делать бы. Я не нарушаю моего обещания, рассказывая вам. На вашу скромность я положиться могу, не так ли? Вы никогда не скажете ни слова, не правда ли?

    ? Постойте! ? возразил Мидуинтер.? Не доверяйте мне секретов, не принадлежащих вам. Если вы дали обещание, не играйте им, даже говоря с таким близким другом, как я.? Он ласково положил свою руку на плечо Аллэна.? Я не могу не видеть, что немного растревожил вас,? продолжал он.? Не могу не видеть, что на мой вопрос не так легко ответить, как я надеялся и предполагал. Не подождать ли нам немножко с разговором? Не пойти ли прежде наверх и позавтракать?

    Аллэн страстно желал представить всю эту историю-своему другу в подлинном виде, чтобы принять предложение Мидуинтера. Он, не отходя от окна, тотчас же снова заговорил с жаром.

    ? Любезный друг, на этот вопрос довольно легко отвечать, только…? Он колебался.? Только это требует того, на что я не мастер,? это требует объяснения.

    ? Вы хотите сказать,? спросил Мидуинтер серьезнее, но так же ласково, как и прежде,? что вы должны вначале оправдаться, а потом отвечать на мой вопрос?

    ? Вот именно! ? сказал Аллэн с облегчением.? Вы попали метко по обыкновению.

    Лицо Мидуинтера в первый раз омрачилось.

    ? С сожалением слышу это,? сказал он.

    Слова эти прозвучали глухо, произнес он их, глядя в землю. Тем временем дождь усилился и крупные капли застучали в закрытые окна.

    ? Вы сожалеете! ? повторил Аллэн.? Любезный друг, вы еще не слышали подробностей; подождите, пока я объяснюсь.

    ? Вы не мастер на объяснения,? сказал Мидуинтер, повторяя собственные слова Аллэна.? Не ставьте самого себя в невыгодное положение, не объясняйте.

    Аллэн посмотрел на него с безмолвным недоумением и удивлением.

    ? Вы мой друг, мой самый лучший и самый дорогой друг,? продолжал Мидуинтер.? Я не могу позволить вам оправдываться передо мною, будто я ваш судья или будто я сомневаюсь в вас.? Он опять ласково посмотрел на Аллэна.? Притом,? продолжал Мидуинтер,? думаю, что если получше пороюсь в моих воспоминаниях, то смогу упредить ваше объяснение. Мы вели разговор перед моим уходом о весьма щекотливых вопросах, которые вы намеревались задать майору Мильрою. Я помню, что предостерегал вас, помню, что имел дурные предчувствия на этот счет. Верно ли угадаю я, если скажу, что эти вопросы некоторым образом помогли поставить вас в трудное положение? Если правда, что вы были причиной того, что мисс Гуильт оставила свое место, то также правда, что вред, причиненный вами, был нанесен невольно.

    ? Да,? ответил Аллэн, произнося это в первый раз несколько принужденно.? Сказать так, значит, быть ко мне справедливым.

    Он замолчал и начал рассеянно чертить пальцем линии на тусклой поверхности стекла.

    ? Вы не похожи на других людей, Мидуинтер,? вдруг заговорил он с усилием,? но я все-таки желал бы, чтобы вы выслушали подробности.

    ? Я выслушаю, если желаете,? отвечал Мидуинтер,? но я уверен, что вы не хотели стать виновником того, что заставило мисс Гуильт оставить свое место. Если это решено между вами и мною, я думаю, что нам не нужно больше говорить. Кроме того, я должен задать другой вопрос, гораздо важнее, вопрос, который я вынужден задать после того, что я увидел собственными глазами и услышал собственными ушами вчера.

    Мидуинтер остановился, явно не желая продолжать.

    ? Не пойти ли нам наверх? ? вдруг спросил он и, стараясь выиграть время, направился к двери.

    Но все было бесполезно. Опять комната, которую они оба могли свободно оставить, комната, которую один из. них два раза уже пытался оставить, держала их как бы в плену. Ничего не отвечая, даже, по-видимому, не слыша предложения Мидуинтера идти наверх, Аллэн машинально пошел за ним в противоположную от окна сторону. Там он остановился.

    ? Мидуинтер! ? вдруг вскликнул он с удивлением и испугом.? Между нами происходит что-то странное; вы не похожи на себя. Что же это такое?

    Взявшийся уже за ручку двери Мидуинтер обернулся и посмотрел на Аллэна. Роковая минута настала. Его опасения поступить по отношению к другу несправедливо проявлялись в неестественности речи, взглядов и поступков до того явно, что даже Аллэн это заметил. Теперь оставалось только одно: ради интересов дружбы, соединявшей их, поговорить тотчас, и поговорить решительно.

    ? Между нами происходит что-то странное,? повторил Аллэн.? Ради Бога, что это такое?

    Мидуинтер снял свою руку с ручки двери и снова вернулся к окну; он встал невольно на то место, которое только что оставил Аллэн. Это было у той створки окна, где стояла статуэтка. Это маленькая фигурка, установленная на пьедестале, осталась как раз позади Мидуинтера по его правую руку. Никаких признаков перемены погоды к лучшему не заметно было на буром небе. Дождь все еще хлестал прямо в стекла.

    ? Дайте мне вашу руку, Аллэн.

    Аллэн подал руку, и Мидуинтер крепко держал ее, пока говорил.

    ? Между нами происходит что-то странное, -? начал он.? Надо исправить то, что близко касается вас и что еще не было исправлено. Вы спрашивали меня, где я встретился с мисс Гуильт. Я встретился с нею, возвращаясь сюда, на большой дороге, на противоположной окраине города. Она умоляла меня защитить ее от человека, который преследовал ее и пугал. Я собственными глазами видел этого негодяе и схватил бы его, если бы меня не остановила мисс Гуильт. Она остановила меня по весьма странной причине. Мисс Гуильт сказала, что знает, кто нанял шпиона подсматривать за ней.

    Щеки Аллэна покрылись румянцем; он отвернулся и посмотрел в окно на проливной дождь. В ту же минуту Мидуинтер выпустил его руку, и наступило молчание. Мидуинтер опять заговорил:

    ? Позднее, вечером мисс Гуильт объяснилась. Она сказала мне, что человек, который преследовал ее, был наемный шпион. Я удивился, но не мог этого оспаривать. Потом она сказала мне, Аллэн,? а я чувствую всем сердцем и всей душою, что это ложь, которую кто-то выдал за правду,? она сказала мне, что этот шпион нанят вами.

    Аллэн тотчас отвернулся от окна и прямо посмотрел Мидуинтеру в лицо.

    ? Я должен объясниться на этот раз,? сказал он решительно.

    Сильная бледность, свойственная ему в минуты сильного волнения, покрыла щеки Мидуинтера.

    ? Еще объяснение? ? спросил он и отступил на шаг, с внезапным страхом глядя на лицо Аллэна.

    ? Вы не знаете, что знаю я, Мидуинтер. Вы не знаете, что я сделал все по очень серьезной причине; мало того, я не положился только на себя ? я последовал еще доброму совету.

    ? Вы слышали, что я сейчас сказал? ? недоверчиво спросил Мидуинтер.? Вы, наверно, не слушали меня.

    ? Я не пропустил ни слова,? возразил Аллэн.? Говорю вам опять: вы не знаете того, что я знаю о мисс Гуильт. Она угрожала мисс Мильрой. Мисс Мильрой в опасности, пока ее гувернантка остается в здешних местах.

    ? Я ничего не хочу слышать о мисс Мильрой! ? сказал он.? Не вмешивайте мисс Мильрой… Великий Боже! Аллэн, неужели я должен понять, что шпион, подсматривавший за мисс Гуильт, исполняет свое скверное ремесло с вашего одобрения?

    ? Раз и навсегда, любезный друг, хотите вы или нет дать мне объясниться?

    ? Объясниться! ? вскричал Мидуинтер, и глаза его загорелись, а горячая креольская кровь бросилась в лицо.? Объяснить наем шпиона? Как! Выгнать мисс Гуильт из дома майора, вмешавшись в ее семейные дела! Затем использовать самое гнусное из всех средств ? наемного шпиона! Вы заставляете подсматривать за женщиной, которую, сами же вы говорили мне, любили только две недели тому назад, женщину, которую вы думали сделать вашей женой! Я не верю этому, я не верю этому. Или разум изменяет мне? С Аллэном ли Армадэлем говорю я? Аллэн ли Армадэль смотрит на меня?.. Постойте! Вы действуете по какой-то ошибочной информации. Какой-то низкий человек вошел к вам в доверие и сделал это от вашего имени, не сказав вам об этом с самого начала.

    Аллэн держался с удивительной выдержкой и терпением, зная характер своего друга.

    ? Если вы упорно отказываетесь выслушать меня, я должен подождать, пока придет моя очередь.

    ? Скажите мне, что вы не наняли этого человека, и я охотно выслушаю вас.

    ? Предположите, что могла быть необходимость, о которой вы ничего не знаете, нанять его.

    ? Я не признаю никакой необходимости для преследований беззащитной женщины.

    Минутная краска раздражения ? минутная, не более ? покрыла лицо Аллэна.

    ? Вы, может быть, не считали бы ее такой беззащитной,? сказал он,? если бы вы знали правду.

    ? И вы скажете мне правду? ? спросил Мидуинтер.? Когда вы отказались выслушать ее оправдание! Вы, заперевший дверь вашего дома перед нею!

    Аллэн все еще сдерживался, но терпению его приходил конец, это было очевидно.

    ? Я знаю, что у вас горячий характер,? сказал он,? но, несмотря на это, ваша запальчивость крайне удивляет меня. Я не могу объяснить ее, разве только…? Он колебался с минуту, а потом закончил фразу со своей обычной откровенностью: ? Разве только вы сами влюблены в мисс Гуильт.

    Последние слова подлили масла в огонь; они открыли правду, Аллэн угадал, главная причина участия Мидуинтера к мисс Гуильт стала ясна.

    ? Какое право вы имеете говорить это? ? спросил Мидуинтер, повысив голос и угрожающе глядя на друга.

    ? Я сказал вам,? просто ответил Аллэн,? потому что недавно думал, что сам в нее влюблен… Полно, полно! Мне кажется немножко жестоко, даже если вы влюблены в нее, верить всему, что она говорит вам, и не позволять мне сказать ни слова. Таким-то образом вы решаете отношения между нами?

    ? Да, таким! ? закричал Мидуинтер, взбешенный вторым намеком Аллэна на мисс Гуильт.? Когда меня просят выбирать между нанимателем шпиона и жертвой шпиона, я беру сторону жертвы.

    ? Не испытывайте меня так жестоко, Мидуинтер, я также могу выйти из себя, как и вы.

    Аллэн замолчал, стараясь взять себя в руки. Неистовая страсть, которая проступала на лице Мидуинтера и от которой более бесхитростная и более благородная натура, может быть, отступила бы с ужасом, вдруг тронула Аллэна душевной тоской, которая в эту минуту была чувством почти великим. Он подошел к другу с увлажнившимися глазами и протянул ему руку.

    ? Вы только что просили меня дать вам руку,? сказал он,? и я дал вам ее. Хотите вспомнить прежнее время и дать мне вашу руку, пока еще не поздно?

    ? Нет! ? бешено закричал Мидуинтер.? Я могу опять встретить мисс Гуильт, и мне понадобится моя рука, чтобы расправиться с вашим шпионом!

    Он отступал вдоль стены по мере того, как к нему приближался Аллэн, так что пьедестал, на котором стояла статуэтка, оказался впереди, а не позади его. В безумном гневе Мидуинтер не видел ничего, кроме лица Аллэна, находившегося прямо перед ним. В безумном гневе он поднял правую руку, когда отвечал Аллэну, и грозно потряс ею в воздухе; она задела за пьедестал, и через секунду статуэтка полетела на пол и разбилась вдребезги.

    Дождь все бил в стекла. Оба Армадэля стояли у окна, как две тени во втором видении сна. Аллэн наклонился над обломками статуэтки и один за другим поднял их с пола.

    ? Оставьте меня,? сказал он, не поднимая глаз,? или мы оба потом раскаемся.

    Не говоря ни слова, Мидуинтер медленно отступил назад. Он во второй раз взялся за ручку двери и в последний раз осмотрел комнату. Ужас ночи, проведенной на разбитом корабле, снова овладел им, и пламя страсти вмиг потухло.

    ? Сновидение! ? прошептал он, едва дыша.? Опять сновидение!

    Дверь открылась, и вошел слуга доложить, что завтрак подан. Мидуинтер взглянул на слугу с выражением отчаяния на лице.

    ? Выведите меня,? сказал он.? Здесь темно, и комната кружится передо мною!

    Слуга взял его за руку и молча вывел из комнаты.

    Когда дверь за ними затворилась, Аллэн подобрал последний обломок разбитой фигуры. Он сел у стола и закрыл лицо руками. Самообладание, которое он мужественно сохранял в самые трудные моменты разговора, теперь изменило ему. Сидя в унылом одиночестве, он испытывал горькое чувство утраты друга, восставшего против него, как и все в этой округе. Думая о случившемся, Аллэн залился слезами.

    Минуты проходили одна за другой: медленно тянулось время. Мало-помалу появились признаки надвигавшейся летней грозы. Тени бщстро сгущались, небо почернело. Дождь вместе с ветром прекратился. Наступила минутная тишина. Вдруг ударил ливень, сверкнула молния, и сильный раскат грома торжественно пронесся в замирающем воздухе.

    Глава IXПравить

    ОНА ЗНАЕТ ПРАВДУПравить

    1. "От мистера Бэшуда к мисс ГуильтПравить

    Торп-Эмброз, июля 20, 1851

    Милостивая государыня, я получил вчера с посланным вашу обещанную записку, в которой вы приказываете мне поддерживать с вами только письменную связь, пока есть причина полагать, что за всеми посетителями, бывающими у вас, наблюдают. Должен вам сказать, что я ожидаю с почтительным нетерпением того времени, когда опять буду наслаждаться единственным, истинным счастьем, когда-либо испытанным мною, счастьем лично обращаться к вам.

    Исполняя ваше желание не пропустить нынешнего дня (воскресенья), не приметив, что происходит в большом доме, я взял ключи и пошел сегодня утром в контору управителя. Я объяснил мой приход слугам, сказав им, что у меня есть дело, которое необходимо закончить в самое короткое время. Этот же самый предлог годился бы и для мистера Армадэля, если бы мы встретились, но этой встречи не случилось.

    Хотя я пришел в Торп-Эмброз, как мне казалось, довольно рано, я все-таки опоздал, и не видел, и не слышал серьезной ссоры, случившейся только что перед моим приходом между мистером Армадэлем и мистером Мидуинтером.

    Все сведения, какие я сообщаю вам об этом деле, узнал я от одного из слуг. Этот человек сказал мне, что он слышал голоса обоих джентльменов, громко раздававшиеся в гостиной мистера Армадэля. Он вскоре пошел доложить о завтраке и нашел мистера Мидуинтера в таком ужасном волнении, что должен был помочь ему выйти из комнаты. Слуга попытался уговорить его лечь и успокоиться. Он не захотел, сказав, что подождет немного в одной из ближних комнат, и попросил оставить его одного. Только что слуга сошел вниз, как услышал, что парадная дверь отворилась и затворилась. Он побежал назад и увидел, что мистер Мидуинтер ушел. В то время лил дождь, и вскоре загремел гром, и блеснула молния. Конечно, ужасно выходить в такую погоду. Слуга думает, что мистер Мидуинтер несколько расстроился в уме. Искренно надеюсь, что нет. Мистер Мидуинтер один из тех немногих людей, с которыми я встречался в продолжение моей жизни, ласково обращавшийся со мной.

    Услышав, что мистер Армадэль все еще сидит в гостиной, я пошел в контору управителя (которая, может быть, вы помните, находится на той же стороне дома) и оставил дверь полуоткрытой, а окно открыл, надеясь увидеть и услышать все, что могло бы случиться. Милостивая государыня, было время, когда я мог находить подобное поведение в доме моего хозяина не совсем приличным. Позвольте мне поспешить уверить вас, что теперь я совсем так не думаю. Я горжусь всяким поведением, в каком я могу быть полезен вам.

    Состояние погоды казалось совершенно неблагоприятным для возобновления тех отношений между мистером Армадэлем и мисс Мильрой, которых вы ожидаете с такой уверенностью и о которых с таким нетерпением желаете получить уведомление. Однако довольно странно, что именно вследствие такой погоды я могу теперь сообщить вам те самые сведения, каких вы требуете. Мистер Армадэль и мисс Мильрой встретились час тому назад при следующих обстоятельствах.

    В начале грозы я увидел, как один из конюхов выбежал из конюшни, и я услышал, как он постучался в окно комнаты его господина. Мистер Армадэль отворил окно и спросил, что ему нужно. Конюх сказал, что его послала жена кучера. Она видела из своей комнаты над конюшнями, которая выходит в парк, что мисс Мильрой совершенно одна укрылась от дождя под деревом. Так как эта часть парка была довольно далеко от коттеджа майора, жена кучера подумала, что, может быть, ее господин желает послать и попросить барышню к нему в дом, так как она попала при начинающейся грозе в весьма опасное положение.

    Как только мистер Армадэль выслушал конюха, он пошел за непромокаемыми накидками и зонтиком и побежал сам, вместо того чтобы послать слуг. Через некоторое время он и конюх воротились, и между ними шла мисс Мильрой, защищаемая ими от дождя.

    Я узнал от одной из служанок, которая провожала молодую девицу в спальню и подавала ей сухие вещи, которые ей были нужны, что мисс Мильрой потом проводили в гостиную и что мистер Армадэль находился там с нею. Единственный способ последовать вашим предписаниям и узнать, что происходило между ними, состоял в том, чтобы обойти вокруг дома под проливным дождем и забраться в оранжерею, которая открывается в гостиную, через наружную дверь. Меня не остановило ничего, милостивая государыня, чтобы оказать вам услугу; я буду мокнуть охотно каждый день, чтобы угодить вам; притом, хотя с первого взгляда я могу показаться пожилым человеком, пребывание под дождем не может иметь для меня никаких серьезных последствий. Уверяю вас, что я не так стар, как выгляжу, и что гораздо крепче сложением, чем кажусь на вид.

    Я не мог подойти в оранжерее так близко, чтобы видеть, что происходит в гостиной, не рискуя быть замеченным, но почти весь разговор доносился до меня, кроме тех минут, когда они понижали голоса. Вот сущность того, что я слышал.

    Я понял, что мисс Мильрой была вынуждена против своей воли укрыться от грозы в доме мистера Армадэля. Она сказала так, по крайней мере, и ссылалась при этом на две причины. Первая та, что ее отец запретил все общения между коттеджем и большим домом. Мистер Армадэль оспаривал эту причину, объяснив, что ее отец отдал это приказание, потому что совсем не понимал истины дела, и умолял ее не обращаться с ним так жестоко, как обращался майор. Я предполагаю, что он вступил в некоторые объяснения по этому поводу, но так как он понизил голос, я не могу сказать, в чем они состояли. Его объяснения, когда я их услышал, были сбивчивы и нестройны, однако, кажется, они были довольно понятны, чтобы убедить мисс Мильрой в том, что отец ее действовал под ошибочным впечатлением от обстоятельств дела. По крайней мере, я думаю так, потому что, когда я потом услышал продолжение разговора, молодая девица перешла ко второй причине ее нежелания находиться в доме ? причине, состоявшей в том, что мистер Армадэль очень дурно поступил с ней и вполне заслуживал, чтобы она никогда не говорила с ним опять.

    В этот момент Армадэль не стал защищаться. Он согласился, что поступил очень дурно; он согласился, что вполне заслуживал, чтобы она не говорила с ним теперь. В то же время он умолял ее вспомнить, что уже претерпел наказание. Он находился в немилости у соседей, и его дорогой друг, его единственный, самый близкий на свете друг, в это самое утро также настроился против него, как и все. На свете нет ни одной живой души, которую он любил, которая могла бы утешить его или сказать ему дружеское слово. Он был одинок и несчастен, и сердце его жаждало доброты, и это было его единственное извинение, он просил мисс Мильрой забыть и простить прошлое.

    Я думаю, что должен представить вам судить самой о действии, которое эти слова произвели на молодую девицу, потому что, как ни старался, я никак не мог услышать, что она ответила. Я почти уверен, что она заплакала, а мистер Армадэль умолял ее не разбивать его сердце. Они много шептались, что чрезвычайно раздосадовало меня. Я испугался, когда мистер Армадэль вышел в оранжерею нарвать цветов. Он, к счастью, не дошел до того места, где я спрятался, и вернулся в гостиную, где опять был продолжен разговор (я подозреваю, что они сидели очень близко друг к другу), содержание которого, к моему величайшему сожалению, я не мог расслышать. Пожалуйста, простите меня, что я так мало могу сообщить вам. Я могу только прибавить, что, когда гроза прошла, мисс Мильрой ушла с цветами в руках, а мистер Армадэль проводил ее из дома. Мое смиренное мнение состоит в том, что у него появился верный друг к концу этого свидания в лице весьма привязанной к нему молодой девицы.

    Вот все, что я могу сказать теперь, за исключением еще одного обстоятельства, о котором я слышал и о котором я стыжусь упомянуть. Но ваше слово ? закон, и вы приказали мне ничего от вас не скрывать.

    Разговор их зашел, милостивая государыня, о вас. Мне послышалось, что мисс Мильрой произнесла слово «тварь», и я уверен, что мистер Армадэль, признаваясь, что он когда-то восхищался вами, прибавил, что обстоятельства после того показали ему «его сумасбродство». Я привожу его собственное выражение ? оно заставило меня задрожать от негодования. Если мне позволено будет сказать, то я скажу, что мужчина, восхищающийся мисс Гуильт, живет в раю. Уважение, если нет ничего другого, должно было бы замкнуть уста мистера Армадэля. Я знаю, что мистер Армадэль мой хозяин, но после того, как он назвал сумасбродством свой восторг к вам (хотя я временно занимаю место его управителя), я презираю его.

    Надеюсь, что я имел счастье удовлетворительно исполнить ваше приказание, и, горячо желая заслужить ваше постоянное доверие, я остаюсь, милостивая государыня, ваш признательный и преданный слуга

    Феликс Бэшуд".

    2. "От миссис Ольдершо к мисс ГуильтПравить

    Улица Диана, понедельник, 21 июля

    Любезная Лидия, я беспокою вас несколькими строками, они написаны под влиянием чувства долга относительно меня самой, а в нашем сегодняшнем положении и относительно друг друга.

    Я совсем недовольна тоном ваших двух последних писем и еще менее довольна тем, что вы оставили меня сегодня утром без всякого письма, когда мы условились при столь сомнительном положении наших дел в том, что я буду получать от вас письма каждый день. Я могу только истолковать ваше поведение однозначно, я могу только сделать заключение, что дела в Торп-Эмброзе, плохо управляемые, пошли дурно.

    Настоящая цель моего письма не упрекать вас, зачем я буду тратить понапрасну время, слова и бумагу, я только желаю напомнить вам некоторые соображения, которые вы, кажется, собираетесь забыть. Напомнить вам их самыми простыми словами? Да, я напомню, потому что при всех моих недостатках я олицетворенная откровенность.

    Во-первых, я получу те же выгоды, что и вы, если станете миссис Армадэль Торп-Эмброзской; во-вторых, снабдила вас (не говоря о хороших советах) деньгами, необходимыми для достижения нашей цели; в-третьих, я имею ваши расписки за каждый фартинг, данный мною вам взаймы; в-четвертых, и в последних, хотя я снисходительна к ошибкам как друг, но как деловая женщина, моя милая, я не позволю шутить с собою. Вот все, Лидия, по крайней мере теперь.

    Пожалуйста, не думайте, что я пишу в гневе, я только огорчена и обескуражена. Если бы у меня были крылья голубки, я прилетела бы к вам и успокоилась.

    Любящая вас

    Мария Ольдершо".

    3. "От мистера Бэшуда к мисс ГуильтПравить

    Торп-Эмброз, 21 июля

    Милостивая государыня, вы, вероятно, прочтете эти строки через несколько часов после того, как получите мое вчерашнее письмо, отправленное вечером, а это посылаю до полудня сегодня.

    Настоящая цель этого письма ? сообщить вам новое известие из большого дома. С невыразимой радостью сообщаю вам, что неблагородное вмешательство мистера Армадэля в ваши частные дела кончилось. Подсматривание за вами прекращается сегодня. Я пишу, милостивая государыня, со слезами на глазах ? со слезами радости, вызванными чувствами, которые я осмелился выразить в моем первом письме (первый параграф в конце). Простите мне этот личный намек. Я могу говорить с вами (я не знаю почему) гораздо свободнее пером, чем языком.

    Позвольте мне успокоиться и продолжать рассказ.

    Я только что пришел в контору управителя сегодня утром, когда следом за мною приехал мистер Педгифт-старший, который тотчас направился в большой дом, где ему, видимо, была назначена встреча с мистером Армадэлем. Не нужно и говорить, что я тотчас оставил все дела, какими должен был заняться, чувствуя, что речь может идти о ваших интересах. Весьма приятно прибавить также, что на этот раз обстоятельства благоприятствовали мне. Я мог встать под окном и слышать весь разговор.

    Мистер Армадэль объяснился тотчас в самых ясных выражениях. Он приказал, чтобы шпион, нанятый подсматривать за вами, тотчас был отпущен. Когда Педгифт-старший попросил его объяснить эту внезапную перемену, мистер Армадэль не скрыл, что она была следствием того, что произошло между мистером Мидуинтером и им накануне. Слова мистера Мидуинтера, как бы они ни были жестоки и несправедливы, тем не менее убедили его, что никакая необходимость не может извинить поступка такого низкого, как использование шпиона, и по этому убеждению он теперь решился так поступить.

    Если бы не ваши конкретные приказания не скрывать ничего, что происходит здесь и относится к вам, мне, право, было бы стыдно передать, что мистер Педгифт сказал со своей стороны. Я знаю, что он благородно поступил со мною. Но если бы он был мой родной брат, я не мог бы простить ему тона, каким он говорил о вас, и упорства, с каким старался заставить мистера Армадэля переменить его намерения.

    Он начал с нападок на мистера Мидуинтера. Он объявил, что мнению мистера Мидуинтера нельзя было следовать, потому что было совершенно ясно, что вы, милостивая государыня, вертели им, как хотели. Не произведя никакого впечатления своим грубым намеком (которому никто, знающий вас, ни на минуту не может поверить), мистер Педгифт заговорил о мисс Мильрой и спросил мистера Армадэля, отказался ли он от намерения защищать ее. Что это значит, я придумать не могу; я могу только передать это для ваших собственных соображений. Мистер Армадэль коротко ответил, что он имеет свой собственный план защищать мисс Мильрой и что обстоятельства переменились в этом вопросе, или что-то в этом роде. Мистер Педгифт все настаивал; он продолжал (стыжусь упоминать) переходить от худого к худшему. Он старался убедить мистера Армадэля подать просьбу в суд на тех соседей, кто более других осуждали его поведение, с целью ? я право не знаю, как это написать ? заставить вас явиться свидетельницей в суде. Еще хуже, когда мистер Армадэль сказал «нет». Мистер Педгифт, который, как я предположил по звуку его голоса, готов был выйти из комнаты, тотчас воротился и предложил послать за лондонским сыщиком только для того, чтобы взглянуть на вас.

    «Вся эта тайна о настоящей репутации мисс Гуильт,? сказал он,? может разъясниться с установлением ее личности. Выписать сюда сыщика из Лондона не будет стоить очень дорого, а постараться узнать, известна она или нет в главной полиции, стоит того».

    Я опять уверяю вас, милостивейшая государыня, что я повторяю только эти гнусные слова из чувства обязанности к вам. Я дрожал, уверяю вас, я дрожал с головы до ног, когда слышалих.

    Продолжаю, потому что я должен сказать вам еще кое-что.

    Мистер Армадэль (к его чести ? я этого не опровергаю, хотя не люблю его) все говорил «нет». Его, как мне казалось, раздражала настойчивость мистера Педгифта, и он сказал довольно сердито: «Вы убедили меня в последний раз, когда мы говорили об этом, сделать то, чего я искренне стыдился потом. Вам не удастся, мистер Педгифт, убедить меня во второй раз».

    Это его слова. Мистер Педгифт как будто обиделся.

    «Если вы таким образом принимаете мои советы, сэр,? сказал он,? чем менее вы будете выслушивать их впредь, тем лучше. Ваша репутация и ваше положение публично задеты в этом деле между вами и мисс Гуильт, и вы настаиваете в самую критическую минуту поступить по-своему, что, по-моему, кончится дурно. После того что я уже предпринял в этом серьезном деле, я не могу согласиться продолжать действовать со связанными руками и не могу бросить дело с честью для себя, когда все знают, что я ваш стряпчий. Вы не оставляете мне другого, выбора, сэр, кроме как отказаться от чести быть вашим поверенным в делах».

    «Мне жаль это слышать,? сказал мистер Армадэль,? но я уже слишком пострадал за то, что вмешивался в дела мисс Гуильт. Я не могу и не хочу участвовать более в этом деле».

    «Вы можете не участвовать больше, сэр,? сказал мистер Педгифт,? и я не буду больше действовать, потому что это дело перестало иметь для меня деловой интерес. Но помяните мое слово, мистер Армадэль, вы еще не покончили с этим делом. Интерес к нему может возникнуть у кого-нибудь другого и он может продолжать расследование с того пункта, на котором вы и я остановились, и чья-нибудь другая рука может пролить свет на личность мисс Гуильт».

    Я передаю их разговор, милостивая государыня, почти слово в слово, как мне кажется. Он произвел на меня невыразимое впечатление: он наполнил меня ? я сам не знаю почему ? совершенно паническим страхом. Я совсем не понимаю этого и еще менее понимаю то, что случилось немедленно после этого.

    Голос мистера Педгифта, когда он произнес эти последние слова, раздался ужасно близко ко мне. Он, должно быть, говорил у открытого окна, и я боюсь, что он, возможно, видел меня под окном. Я успел, прежде чем он вышел из дома, спокойно выйти из лавровых кустов, но неворотился в контору. Я пошел по дорожке к домику привратника, как будто иду по какому-нибудь конторскому делу.

    Мистер Педгифт скоро догнал меня в гиге и остановился.

    «Так вы любопытствуете насчет мисс Гуильт,? сказал он.? Удовлетворяйте ваше любопытство ? я этому не препятствую».

    Я натурально встревожился, но спросил его, что он хочет сказать. Он не отвечал, он только посмотрел на меня из гига очень странно и засмеялся.

    «Мне случалось видеть вещи даже чуднее этого»,? сказал он вдруг сам себе и уехал.

    Я осмелился обеспокоить вас рассказом об этом последнем происшествии ? хотя оно, может быть, покажется вам вовсе не важным ? в надежде, что ваш высокий ум будет в состоянии объяснить его. Мои бедные умственные способности, признаюсь, никак не позволяют понять, что хотел сказать мистер Педгифт. Я знаю только то, что он не имел права обвинить меня в таком непочтительном чувстве, как любопытство относительно дамы, к которой я питаю огромное уважение и которой восхищаюсь. Не смею выразиться в более пламенных выражениях.

    Мне остается только прибавить, что мое положение здесь позволяет постоянно служить вам, если вы желаете. Мистер Армадэль только что приходил в контору и сказал мне коротко, что в отсутствие мистера Мидуинтера я все еще должен пока занимать его должность. Остаюсь, милостивая государыня, искренно преданный вам

    Феликс Бэшуд".

    4. «От Аллэна Армадэля к Децимусу БрокуПравить

    Торп-Эмброз, вторник

    Любезный мистер Брок, у меня большие неприятности. Мидуинтер поссорился со мною и оставил меня; мой стряпчий поссорился со мною и оставил меня; и (кроме милой мисс Мильрой, которая простила меня) все соседи повернулись ко мне спиной. Я очень несчастен и одинок в моем собственном доме. Пожалуйста, приезжайте ко мне. Вы единственный друг, оставшийся у меня, и мне так хочется все рассказать вам. N. В.? Честное слово джентльмена: я не виноват.

    Любящий вас

    Аллэн Армадэль

    P. S. Я приехал бы к вам (потому что это место совершенно опротивело мне), но у меня есть причина не уезжать далеко от мисс Мильрой именно теперь».

    5. «От Роберта Степльтона к Аллэну АрмадэлюПравить

    Боскомбский пасторат, четверг утром

    Многоуважаемый сэр, на столе вместе с другими письмами я вижу письмо и узнаю ваш почерк. Эту корреспонденцию, с сожалением должен сообщить, мой господин не может распечатать сам, потому что он нездоров. Он лежит с жаром и ознобом в лихорадке. Доктор говорит, что эта болезнь является следствием от переутомления и тревог, которые барин мой уже не имел сил перенести. Это кажется вероятным, потому что я был с ним, когда он ездил в Лондон в прошлом месяце, и его собственное дело и забота следить за особой, которая впоследствии ускользнула от нас, утомляли и тревожили его все время также, как и меня.

    Барин мой говорил о вас дня два тому назад. Ему, по-видимому, не хотелось, чтобы вы знали о его болезни, если ему не станет хуже. Но я думаю, что вы должны узнать. Ему не хуже ? может быть, крошечку лучше. Доктор говорит, что больного нужно окружить абсолютным покоем и ни в коем случае не волновать. Поэтому, пожалуйста, не обращайте внимания на наши дела, то есть не приезжайте пока в пасторат. Доктор приказал мне передать, что в этом нет никакой необходимости, что ваш приезд только расстроит моего господина в его настоящем положении.

    Я опять буду писать к вам, если вы желаете. Прошу принять уверение в моем искреннем почтении и остаюсь ваш покорнейший слуга

    Роберт Степльтон.

    P. S. Яхта оснащена и выкрашена; ждет ваших приказаний. Она чудо как красива!»

    6. "От миссис Ольдершо к мисс ГуильтПравить

    Диана, июля24

    Мисс Гуильт, час доставки почты прошел три утра подряд, и почтальон не принес ответа на мое письмо. Или вы с намерением оскорбляете меня, или вы оставили Торп-Эмброз? В том и другом случае я не намерена далее переносить ваше поведение. Закон принудит вас заплатить, если я не смогу.

    Вашей первой расписки (в тридцать фунтов) срок в следующий четверг, 29. Если бы вы поступали с уважением ко мне, я продлила бы эту распискус удовольствием. Теперь же представляю ее ко взысканию; а если она не будет оплачена, я поручу моему поверенному поступить надлежащим образом.

    Ваша

    Мария Ольдершо".

    7. "От мисс Гумльт к миссис ОльдершоПравить

    Райская площадь, Торп-Эмброз, июля 25

    Миссис Ольдершо, так как, вероятно, время вашего поверенного чего-нибудь да стоит, я пишу, чтобы помочь ему, когда он будет поступать надлежащим образом. Он найдет меня, ожидающую ареста, в первом этаже дома под вышеозначенным адресом. В моем настоящем положении, с моими теперешними мыслями самая лучшая услуга, какую вы можете оказать мне, это — запереть меня в тюрьму.

    Л. Г.".

    8. "От миссис Ольдершо к мисс ГуильтПравить

    Улица Диана, 26 июля

    Моя возлюбленная Лидия, чем дольше я живу в этом нечестивом свете, тем яснее вижу, что собственный характер женщин самый худший враг, с каким им приходится бороться. Какую печальную корреспонденцию завели мы! Какой большой недостаток самообладания, моя милая, с вашей стороны и с моей!

    Позвольте мне, как старшей по годам, первой принести необходимые извинения, первой покраснеть за недостаток самообладания. Ваше жестокое пренебрежение, Лидия, заставило меня написать то письмо. Я так чувствительна к дурному обращению особы, которую я люблю и которой восхищаюсь, и, хотя мне минуло шестьдесят, я все еще (к несчастью, для себя) молода сердцем. Примите мои извинения за то, что я взялась за перо, тогда как мне следовало прибегнуть к моему носовому платку. Простите вашей преданной Марии и то, что она еще молода сердцем!

    Но, милая моя, — хотя, признаюсь, я вам угрожала, — как жестоко с вашей стороны воспользоваться моими словами! Как жестоко с вашей стороны, если бы даже ваш долг был в десять раз больше, считать меня способной (чтобы я ни говорила) гнусно, бесчеловечно арестовать моего задушевного друга! Боже! Заслужила ли я, чтобы воспользовались моим словом таким безжалостным образом после стольких лет нежной дружбы, соединявшей нас? Но я не жалуюсь, я только оплакиваю бренность нашей общей человеческой природы. Будем ожидать так мало друг от друга, как только возможно, милая моя; мы обе женщины, и не от нас зависит это переменить. Когда я размышляю о происхождении нашего несчастного пола, я удивляюсь нашим добродетелям и нисколько не удивляюсь нашим недостаткам.

    Я немножко забылась, я запуталась в серьезных мыслях. Одно последнее слово, моя дорогая, которое вызвано желанием получить ответ на это письмо, происходит только от моего желания иметь от вас известие снова в вашем прежнем дружеском тоне и нисколько не относится к любопытству узнать, что вы делаете в Торп-Эмброзе, кроме такого любопытства, какое вы сами можете одобрить. Нужно ли мне прибавлять, что я прошу вас, как милости для меня, возобновить на обыкновенных условиях. Я говорю о расписке, которой наступает срок в следующий вторник, и осмеливаюсь предложить продлить ее еще на шесть недель.

    Ваша с истинно материнскими чувствами

    Мария Ольдершо".

    9. "От мисс Гуильт к миссис ОльдершоПравить

    Райская площадь, июля 27

    Я только что получила ваше последнее письмо. Бесстыдная дерзость его оживила меня. Разве можно обращаться со мною как с ребенком? Можно сначала грозить, а потом, если угрозы не помогают, прибегать к ласке? Ласкайте же меня; вы узнаете, мой материнский друг, с каким ребенком вы имеете дело.

    У меня была причина, миссис Ольдершо, к молчанию, которое так серьезно оскорбило вас. Я боялась — да, действительно боялась поверить вам тайну моих мыслей. Эта болезнь не волнует меня теперь. Сегодня утром мое единственное желание состоит в том, чтобы вполне отблагодарить вас за те выражения, в каких вы писали ко мне. После некоторого раздумья я решила, что хуже ничего не могу вам сделать, как рассказать то, что вы горите нетерпением знать. Вот я сижу у моего письменного прибора с намерением все рассказать вам. Вы услышите, что случилось в Торп-Эмброзе. Вы поймете мои мысли так ясно, как я понимаю их сама. Если вы не раскаетесь горько, когда прочтете до конца это письмо, в том, что отступили от своего решения и не заперли меня в тюрьму, чтобы я не наделала вреда, когда представился на это случай, мое имя не Лидия Гуильт.

    На чем остановилась я в последнем письме, не помню, да и не думаю об этом. Разбирайтесь, как сможете, я возвращаюсь к событиям, происшедшим не далее как неделю назад, то есть к прошлому воскресенью.

    Утром была гроза, к полудню небо стало проясняться. Я не выходила: ждала Мидуинтера или письма от него. Вы удивляетесь, что я не пишу «мистер» перед его именем? Мы стали так близки, моя милая, что писать «мистер» было бы совершенно неуместно. Он расстался со мной накануне при весьма интересных обстоятельствах. Я сказала ему, что друг его, Армадэль, преследовал меня с помощью наемного шпиона. Он не хотел этому верить и пошел прямо в Торп-Эмброз выяснить это. Я позволила ему поцеловать руку, когда он уходил. Мидуинтер обещал прийти на другой день (в воскресенье). Я чувствовала, что приобрела над ним влияние и была уверена, что он сдержит слово.

    Ну, гроза прошла, как я уже сказала; небо прояснилось; народ шел в праздничных платьях; я сидела и мечтала у своего жалкого фортепьяно, взятого напрокат, мило одетая и очень авантажная, а Мидуинтер все не появлялся. Было уже поздно; когда я начала терять терпение, мне принесли письмо. Оно было оставлено каким-то незнакомым человеком, который немедленно ушел. Я посмотрела на письмо: наконец Мидуинтер — письменно, а не лично. Я начала сердиться больше прежнего, потому что, как я вам писала, я думала, что использую мое влияние над ним с большей пользою. Однако письмо направило мои мысли по новому направлению. Оно удивило, заинтересовало, привело меня в недоумение. Я думала, думала, думала о нем целый день.

    Он начинал письмо тем, что просил у меня прощения за то, что сомневался в сказанном мною. Мистер Армадэль сам все это подтвердил. Они поссорились, как я предвидела. Он и Армадэль, который когда-то был самым дорогим его другом на земле, расстались навсегда. До сих пор я не удивлялась. Меня забавляло, что он писал так безрассудно о том, что он и его друг расстались навсегда, и спрашивала себя, что он подумает, когда я приведу в действие мой план и проберусь в большой дом под предлогом примирить их?

    Но вторая часть письма заставила меня призадуматься. Вот она, привожу его собственные слова:

    «Только после борьбы с самим собой (и никакими словами не могу выразить, как тяжела была эта борьба) решился я написать, а не говорить с вами. Жестокая необходимость требует изменений в моей будущей жизни. Я должен оставить Торп-Эмброз, я должен оставить Англию, не колеблясь, не оглядываясь назад. Есть причины, страшные причины, с которыми я безрассудно шутил для того, чтобы мистер Армадэль никогда не видел меня и не слышал обо мне опять после того, что случилось между нами. Я должен ехать, никогда более не жить под одной кровлей, никогда более не дышать одним воздухом с этим человеком. Я должен скрыться от него под чужим именем; я должен поставить горы и моря между нами. Меня предупреждали так, как никогда и никто не предупреждал человека. Я верю — я не смею сказать вам почему, — я верю, что если очарование, которое пленило меня, привлечет снова к вам, то это будет иметь гибельные последствия для человека, чья жизнь так странно соединена с вашей и моей жизнью, для человека, который когда-то был вашим обожателем и моим другом. Я борюсь с этим, как человек борется с силой своего отчаяния. Час назад я подходил близко, чтобы видеть дом, где вы живете, и принудил себя уйти, чтобы не видеть его. Могу ли я принудить себя уехать теперь, когда письмо мое написано, — теперь, когда бесполезное признание вырвалось у меня и я открылся, что люблю вас первой и последней любовью? Пусть время ответит на этот вопрос, я не смею писать или думать об этом более».

    Это были последние слова. Таким странным образом кончалось письмо.

    Я почувствовала лихорадочное любопытство узнать, что он хотел сказать. Разумеется, довольно легко было понять, что он любит меня. Но что он хотел сказать словами, что его предостерегали? Почему он никогда не должен жить под одной кровлей, не дышать одним воздухом с молодым Армадэлем? Какая ссора могла принудить одного человека скрываться от другого под чужим именем и поставить моря и горы между ними? А более всего, если бы он вернулся и позволил мне очаровать его, почему это могло быть гибелью для ненавистного олуха, который обладает большим богатством и живет в большом доме?

    Я никогда в своей жизни не горела таким желанием, каким горела теперь, чтобы увидеть его и задать эти вопросы. Я стала совершенно суеверной насчет этого, по мере того как день проходил. Мне подали к обеду сладкий хлеб и вишневый пудинг. Я начала гадать, вернется ли он, косточками на блюде! Вернется — нет; вернется — нет, и так далее. Кончилось «нет». Я позвонила в колокольчик и велела убрать со стола. Я неистово противоречила судьбе. Я сказала: «Он вернется». И ждала его.

    Вы не знаете, какое для меня удовольствие сообщить вам все эти маленькие подробности. Считайте, мой задушевный друг, моя вторая мать, считайте деньги, которые вы дали мне взаймы в надежде, что я сделаюсь миссис Армадэль, а потом возмутитесь, зачем я принимаю такое горячее участие к другому мужчине. О, миссис Ольдершо, какое я нахожу наслаждение раздражать вас!

    День клонился к вечеру. Я опять позвонила и послала взять расписание железных дорог. С какими поездами может он уехать в воскресенье? Национальное уважение к воскресенью удружило мне. Был только один поезд, который отправился за несколько часов перед тем, как он написал ко мне. Я пошла посмотреться в зеркало. Оно сделало мне комплимент, противореча гаданью вишневыми косточками. Зеркало мое говорило: «Спрячься за оконную занавеску, он не пропустит длинного одинокого вечера, не вернувшись опять взглянуть на этот дом». Я спряталась за занавеску и ждала с его письмом в руке.

    Печальный воскресный свет померк, и унылая воскресная тишина воцарилась на улице. Настали сумерки, и я услышала шаги, раздавшиеся в тишине. Сердце мое забилось — только подумайте о том, что у меня еще оставлось сердце! Я сказала себе: «Мидуинтер!» И это был Мидуинтер.

    Он шел медленно, останавливаясь через каждые три шага. Безобразное маленькое окно моей гостиной как будто манило его против воли. Подождав, пока он остановился несколько поодаль от дома, но все в виду моего окна, я оделась и вышла черным ходом в сад. Хозяин и его семья сидели за ужином, и никто меня не видел. Я отворила дверь и прошла через переулок на улицу. В эту трудную минуту я вдруг вспомнила, что забыла прежде: шпиона, подстерегающего меня, который, без сомнения, ждал где-нибудь недалеко от дома.

    Было необходимо иметь время подумать, и было невозможно (в состоянии души моей) позволить Мидуинтеру уйти, не поговорив с ним. В таком затруднении решаешь почти тотчас, если решаешься. Я решилась назначить с ним свидание на следующий вечер и продумать за это время, как устроить это свидание так, чтобы оно могло пройти без наблюдения. Я чувствовала, что любопытство будет мучить меня целые сутки, но какой другой выбор имела я? Условиться с Мидуинтером о секретном свидании в присутствии шпиона Армадэля значило отказаться совершенно от возможности стать владетельницей Торп-Эмброза.

    Найдя старое ваше письмо в моем кармане, я вернулась в переулок и написала на чистом листе крошечным карандашом, висевшим на моей часовой цепочке: "Я должна и хочу говорить с вами. Сегодня это невозможно, но будьте на улице завтра в это время, а потом оставьте меня навсегда, если хотите. Когда вы прочтете, догоните меня и скажите, пройдя мимо, не останавливаясь и не оглядываясь: «Да, я обещаю».

    Я сложила бумагу и внезапно подошла к нему сзади. Он вздрогнул и обернулся. Я сунула записку ему в руку, пожала ее и прошла дальше. Не успела я сделать и десяти шагов, как услышала, что он идет сзади. Я видела, как его большие черные глаза, блестевшие в сумерках, пожирали меня с головы до ног; но во всем другом он сделал так, как я ему сказала.

    «Я не могу отказать вам ни в чем, — шепнул он, — я обещаю». Он прошел и оставил меня. Я не могла не подумать, как этот олух Армадэль испортил бы все на его месте.

    Я всю ночь старалась придумать способ сделать наше свидание на следующий вечер неприметным, и старалась напрасно. Даже утром я начала чувствовать, что письмо Мидуинтера каким-то непонятным образом привело меня в отупление.

    В понедельник утром стало еще хуже. Пришло известие от моего верного союзника, мистера Бэшуда, что мисс Мильрой и Армадэль встретились и опять сделались друзьями. Можете себе представить, в каком я была положении! Часа два спустя получила еще письмо от мистера Бэшуда — на этот раз с добрыми известиями. Вредный идиот в Торп-Эмброзе проявил, наконец, достаточно здравого смысла, чтобы устыдиться самого себя. Он решился отказать шпиону в этот же самый день и вследствие этого поссорился со своим стряпчим.

    Таким образом препятствие было от меня удалено. Нечего было более тревожиться насчет свидания с Мидуин-тером, и было достаточно времени сообразить, как мне поступить теперь, когда мисс Мильрой и ее драгоценный пастушок опять сошлись. Поверите ли вы, письмо или сам его автор — не знаю что — так овладели мною, что, как ни старалась, я не могла думать ни о чем другом. И это в то время, когда имелись причины бояться, что мисс Мильрой находится на пути перемены своего имени на имя Ар-мадэля, и когда я знала, что мой долг ей еще не заплачен. Был когда подобный развратный образ мыслей, не могу этого объяснить; не можете ли вы?

    Наконец настали сумерки. Я выглянула из окна — он был тут!

    Я тотчас вышла к нему; мои хозяева, как прежде, были слишком погружены в еду и питье, чтобы примечать что-нибудь другое.

    «Нас не должны видеть здесь, — шепнула я. — Я пойду первая, а вы за мной».

    Он ничего не сказал в ответ. Что происходило в его душе, я не могла угадать, но, придя на свидание, он как будто готов был возвратиться назад.

    «Вы как будто боитесь меня», — сказала я.

    «Я вас боюсь, — отвечал он, — и вас и себя».

    Это было невежливо; это было нелестно, но я испытывала такое неистовое любопытство в этот раз, что, если бы он был еще грубее, я не обратила бы на это внимания. Я сделала несколько шагов к новым зданиям, остановилась и оглянулась на него.

    «Разве я должна просить вас об этом как о милости, — сказала я, — после того, как вы дали мне обещание и после такого письма, какое вы написали мне?»

    Что-то вдруг изменило его; он в одно мгновение был возле меня: «Извините меня, мисс Гуильт, ведите меня, куда вам угодно».

    После этого ответа он отступил немного назад, и я слышала, как он сказал себе: «Что должно быть, то будет. Что я могу тут сделать и что может она?»

    Едва ли слова (я их не поняла), а должно быть, тон, которым он произнес их, мгновенно заставил меня почувствовать страх. Я была почти готова, не имея малейшей причины для этого, проститься с ним и уйти. Это чувство страха было несвойственно мне, скажете вы. Действительно так. Оно продолжалось не более одного мгновения. Ваша возлюбленная Лидия скоро образумилась.

    Я пошла к неоконченным коттеджам, потом за город. Мне было бы гораздо более по вкусу повести его в дом и говорить с ним при свечах, но я уже раз рисковала; а в этом местечке, изобилующем сплетнями, и в моем критическом положении я боялась рисковать. О саде тоже нельзя было думать, потому что хозяин курит там трубку после ужина. Ничего больше не оставалось, как вывести его из города.

    Время от времени я оглядывалась: он все шел на одном расстоянии, как призрак, молча следовавший за мною.

    Я должна перестать писать письмо на некоторое время. Церковные колокола начали трезвонить, и этот шум сводит меня с ума. В наши дни, когда у всех есть часы, зачем колокола напоминают нам, когда начинается служба?

    Наконец закончился трезвон, и я могу продолжать.

    Я испытывала некоторое сомнение, думая, куда его отвести. Большая дорога была с одной стороны, но хотя она казалась пустой, кто-нибудь мог пройти по ней, когда мы менее всего этого ожидали. Другая дорога шла через рощу. Я повела его в рощу.

    На опушке рощи, среди деревьев, была яма, в которой лежали упавшие стволы, а за ямой небольшая лужа, поблескивающая в сумерках. Обширные пастбища расстилались на дальнем берегу реки, над ними сгущался туман, из которого выходили большие стада коров, медленно возвращавшихся домой.

    «Подите сюда, — сказала я тихо, — и сядьте возле меня здесь».

    Зачем я вдаюсь в такие подробности обо всем этом, я сама не знаю. Это место произвело на меня непонятно сильное впечатление, и я не могла не описать его. Если я дурно кончу, — скажем, например, на эшафоте, — я думаю, что последнее, что увижу, прежде чем палач дернет за веревку, будет маленькая блестящая лужа и обширные туманные пастбища и коровы, возвращающиеся домой в сгущающейся темноте. Не пугайтесь, достойное создание! Мое воображение иногда выделывает со мною странные штуки, а в этой части моего письма, наверное, есть еще остатки лаудана[4], который я принимала в прошлую ночь.

    Он подошел — странно и тихо, как лунатик, — подошел и сел возле меня. Или ночь была очень душна, или я была в лихорадке, только я не могла не снять с головы шляпку, не могла не стянуть с рук перчаток. Необходимость взглянуть на него и понять, что значит его странное молчание, и невозможность сделать это в темноте взвинтили мои нервы до того, что я чуть было не вскрикнула. Я взяла его за руку, подумав, не поможет ли это мне. Рука его горела и тотчас же сжала мою руку. О молчании после этого нельзя было и думать. Единственный безопасный способ состоял в том, чтобы тотчас же начать говорить с ним.

    «Не презирайте меня, — сказала я. — Я была принуждена привести вас к этому уединенному месту; я лишусь репутации, если нас увидят вместе».

    Я немного подождала. Его рука опять предостерегла меня не затягивать молчания. Я решилась заставить его говорить на этот раз.

    «Вы заинтересовали и напугали меня, — продолжала я. — Вы написали мне очень странное письмо. Я должна знать, что это значит».

    «Поздно спрашивать. Вы выбрали дорогу, и я выбрал дорогу, с которой уже нельзя вернуться назад».

    Он дал этот странный ответ тоном совершенно для меня новым, таким, который растревожил меня еще более, чем его молчание.

    «Слишком поздно! — повторил он. — Слишком поздно! Теперь остается только задать мне один вопрос».

    «Какой?»

    Когда я спросила это, внезапный трепет передался из его руки в мою и слишком поздно показал, что мне лучше было бы молчать. Прежде чем я успела отодвинуться, прежде чем я успела подумать, Мидуинтер обнял меня.

    «Спросите меня, люблю ли я вас», — прошептал он.

    В эту самую минуту голова его упала на мою грудь и какая-то невыразимая мука, терзавшая его, вырвалась наружу, как это бывает с нами, в рыданиях и слезах.

    Мое первое впечатление было самое дурацкое. Я была готова выразить бурно протест и защищаться самым решительным образом. К счастью или к несчастью, я, право, не знаю, я утратила чувствительность юности и сдержалась, не оттолкнула его руками, и готовые сорваться слова протеста замерли на моих губах. О Боже! Какой старой чувствовала я себя, когда он рыдал на груди моей! Как я жалела о том времени, когда он мог бы пользоваться моей любовью! А теперь он обладал только моей талией.

    Желала бы я знать, печалилась ли я о нем? Впрочем, это все равно. По крайней мере, рука моя легла на его голову, и пальцы мои нежно стали перебирать его волосы. Страшные воспоминания о прошлом вернулись ко мне и заставили затрепетать, когда я коснулась его волос, однако я продолжала их перебирать. Какие дуры женщины!

    «Не стану упрекать вас, — произнесла я кротко. —- Не скажу, что вы злоупотребляете моим расположением. Вы страшно взволнованы, я дам вам время подождать и успокоиться».

    Зайдя так далеко, я постаралась сообразить, какие придумать к нему вопросы, которые я горела нетерпением задать, но была слишком смущена, я полагаю, или, может быть, слишком нетерпелива, чтобы сообразить. Я высказала то, что занимало главное место в моих мыслях, в словах, ранее пришедших мне на ум.

    «Я не верю, чтобы вы меня любили, — сказала я. — Вы пишете мне странные вещи, вы пугаете меня таинственными намеками. Что вы хотели сказать в вашем письме словами: „…что для мистера Армадэля будет гибелью, если вы вернетесь ко мне“? Какая опасность может быть в этом для мистера Армадэля?..»

    Прежде чем я успела закончить этот вопрос, он вдруг поднял голову и отнял от меня руки. Я, по-видимому, коснулась какого-нибудь тягостного предмета, который привел его в чувство. Не я отступала от него, а он отступал от меня. Я обиделась, сама не знаю почему, но обиделась и поблагодарила его с самой горькой выразительностью за то, что он вспомнил, наконец, об уважении, которое я заслуживаю!

    «Вы верите сновидениям? — вдруг спросил он очень странно и резко, не обращая внимания на то, что я ему сказала. — Скажите мне, — продолжал он, не давая мне времени ответить, — имели вы или ваши родственники какие-нибудь сношения с отцом или матерью Армадэля? Были вы или кто-нибудь из ваших родных на острове Мадере?»

    Поймите мое удивление, если можете. Холод пробежал по моим членам. Очевидно, он знал тайну того, что случилось, когда я находилась в услужении у миссис Армадэль на Мадере, по всей вероятности, прежде чем он родился! Это было довольно удивительно само по себе. И он, очевидно, имел свои причины соединять меня с этими происшествиями — это было еще удивительнее.

    «Нет, — сказала я, как только смогла решиться заговорить. — Я ничего не знаю о его отце и матери».

    «И ничего об острове Мадере?»

    «Ничего об острове Мадере».

    Он отвернулся и начал говорить сам с собой.

    «Странно! Так, как я стоял на месте тени у окна, она стояла на месте тени у пруда!»

    При других обстоятельствах его странное поведение могло бы испугать меня; но после вопроса о Мадере мной овладел такой сильный страх, который несравним с обыкновенным испугом. Не думаю, чтобы насчет чего-нибудь другого в моей жизни я имела такое твердое намерение, как теперь насчет того, чтобы выведать, как он узнал об этом и кто он таков. Для меня было ясно, что я возбудила в нем какое-то тайное чувство моим вопросом об Армадэле, чувство, которое было так же сильно в своем роде, как его чувство ко мне. Куда девалось мое влияние на него? Я не могла понять, куда оно девалось, но должна была и стала действовать так, чтобы заставить его почувствовать это влияние опять.

    «Не обращайтесь со мною жестоко, — сказала я. — Я не хотела обидеть вас. О, мистер Мидуинтер! Здесь так пустынно, так темно, не пугайте меня!»

    «Не пугать вас?»

    В одно мгновение он был опять возле меня.

    «Не пугать вас?»

    Он повторил эти слова с таким удивлением, как будто я разбудила его и обвинила в чем-то, что он сказал во сне.

    У меня уже было желание, видя, как я его удивила, напасть на него врасплох и спросить, почему мой вопрос об Армадэле произвел такую перемену в его обращении со мной, но, после того что уже случилось, я побоялась слишком скоро возвращаться к этому вопросу. Что-то бессознательно подсказывало мне оставить пока Армадэля в покое и говорить с Мидуинтером прежде о нем самом. Как я уже писала вам в одном из прежних писем, я заметила в его обращении и наружности некоторые признаки, убедившие меня, что, несмотря на свою молодость, он совершил или пережил что-то необыкновенное в своей прошлой жизни. Я спрашивала себя каждый раз, когда видела его, все с большим и большим подозрением: тот ли он, кем казался? Первое и главное мое сомнение состояло в том, настоящим ли своим именем он зовется. Имея сама тайны в минувшей жизни и в былое время несколько раз принимая вымышленные имена, я, вероятно, поэтому подозреваю других, когда нахожу в них что-нибудь таинственное. Как бы то ни было, имея это подозрение, я решилась испугать его, как он испугал меня, неожиданным вопросом с моей стороны — вопросом о его имени.

    «Я так огорчен, что испугал вас, — шепнул он с той покорностью и с тем смирением, которые мы так искренне презираем в мужчине, когда он говорит с другими женщинами, и которые мы все так любим, когда он говорит с нами. — Я сам не знаю, о чем я говорил, — продолжал он. — Мои мысли страшно расстроены. Пожалуйста, простите меня, если можете, я сам не свой сегодня».

    «Я не сержусь, — ответила я. — Мне нечего прощать. Мы оба неблагоразумны, мы оба несчастны».

    Я положила голову на его плечо.

    «Вы правда любите меня?» — спросила я нежно, шепотом.

    Рука его снова обняла меня, и я почувствовала, как его растревоженное сердце забилось еще быстрее.

    «Если бы вы только знали, — шепнул он в ответ, — если бы вы знали,..»

    Он не мог сказать ничего более. Я почувствовала, как лицо его склонялось к моему, и, опустив голову ниже, остановила его в ту самую минуту, когда он уже хотел поцеловать меня.

    «Нет, — сказала я. — Я ничего более как женщина, приглянувшаяся вам, а вы обращаетесь со мною как будто я ваша будущая жена».

    «Будьте моей женой!» — шепнул он с жаром и попытался приподнять мою голову.

    Я опустила ее еще ниже. Ужас воспоминаний прежних дней, известных вам, охватил меня и заставил задрожать, когда он попросил стать его женой. Не думаю, чтобы я лишилась чувств, но что-то похожее на обморок заставило меня зажмурить глаза. В ту минуту, как я закрыла их, мрак как будто рассеялся, словно блеснула молния, и призраки тех других мужчин явились в этом страшном видении и молча глядели на меня.

    «Говорите со мной, — шепнул он нежно, — моя возлюбленная, мой ангел, говорите со мной!»

    Голос его помог мне прийти в себя; во мне осталось довольно смысла, чтобы вспомнить, что время проходит, а я еще не задала вопрос о его имени.

    «Положим, что я питала бы к вам такие же чувства, какие вы питаете ко мне, — сказала я, — положим, что я любила бы вас так нежно, что доверила бы вам счастье моей будущей жизни…»

    Я остановилась на минуту, чтобы перевести дух. Было нестерпимо тихо и душно, воздух как будто замер с наступлением ночи.

    «Честно ли вы женитесь на мне, — продолжала я, — если женитесь под вашим настоящим именем?»

    Руки его отпустили мою талию, и я почувствовала, как он вздрогнул. После этого Мидуинтер сидел возле меня неподвижно, холодно, молча, как будто мой вопрос лишил его дара речи. Я обняла рукой его за шею и положила голову на его плечо: несмотря на чары, которыми я пыталась пленить Мидуинтера, мои старания произвести неотразимое впечатление не дали результатов.

    «Кто вам сказал? — спросил он и вдруг остановился. — Нет, — продолжал он, — никто не мог сказать вам. Что заставляет вас подозревать?..»

    Он опять остановился.

    «Никто не говорил мне, — отвечала я, — и не знаю, что заставляет меня подозревать. У женщин бывают иногда, странные фантазии. Настоящее ли ваше имя Мидуинтер?»

    «Я не могу обманывать вас, — продолжал он после нового непродолжительного молчания. — Мидуинтер не настоящее мое имя».

    Я придвинулась к нему еще ближе.

    «Какое же ваше имя?» — спросила я.

    Он колебался. Я приподняла свое лицо так, что моя щека коснулась его щеки. Я настаивала, приложив мои губы к самому его уху.

    «Как! Вы не имеете ко мне доверия даже теперь! Не имеете доверия к женщине, которая почти призналась, что она любит вас, которая почти согласилась быть вашей женой!»

    Он повернул свое лицо ко мне и во второй раз старался поцеловать меня, а я во второй раз остановила его.

    Щека моя опять дотронулась до его щеки.

    «Почему же нет? — сказала я. — Как могу любить я человека, тем более выйти за него замуж, если он чуждается меня?»

    Я думала, что на это не последует ответа, но он отвечал.

    «Это ужасная история, — сказал он. — Она может омрачить всю вашу жизнь, если вы ее узнаете, как она омрачила мою».

    Я обвила его другой своей рукой и настаивала:

    «Скажите мне. Я не боюсь, скажите мне».

    Он начал уступать моим ласкам.

    «Вы будете хранить это как священную тайну? — спросил он. — Это никогда никому не будет известно, кроме вас и меня?»

    Я обещала хранить это в тайне. Я ждала с неистовым нетерпением. Два раза старался он начать, и два раза мужество изменяло ему.

    «Не могу! — заговорил он с какой-то глубокой горечью. — Не могу сказать».

    Мое любопытство, или, лучше сказать, мой гнев я не могла укротить. Он довел меня до того, что я не заботилась о том, что говорю и делаю. Я вдруг крепко обняла его и прижалась губами к его губам.

    «Я люблю вас, — шепнула я с поцелуем. — Теперь скажете ли вы мне?»

    С минуту он был безмолвен. Я не знаю, с намерением ли я свела его с ума, не знаю, невольно ли я сделала это в порыве бешенства, ничего не знаю наверно, кроме того, что я перетолковала его молчание в противную сторону. Я оттолкнула Мидуинтера с яростью через минуту после того, как поцеловала его.

    «Я ненавижу вас! — сказала я. — Вы свели меня с ума и заставили забыться. Оставьте меня! Я не боюсь темноты. Оставьте меня сейчас и никогда не ищите встречи со мной».

    Он схватил меня за руку и остановил. Он заговорил другим голосом; он вдруг приказал, как только мужчины могут приказывать:

    «Сядьте! Вы возвратили мое мужество, вы узнаете, кто я».

    В безмолвии и темноте, которые окружали нас, я повиновалась ему и села. В безмолвии и темноте он опять обнял меня и сказал, кто он.

    Поведать ли вам его историю? Назвать ли вам его настоящее имя? Рассказать ли вам, какие мысли, вызванные моим свиданием с ним, появились у меня и обо всем, что случилось со мною после того?

    Или сохранить его тайну, как я обещала? И также сохранить мою собственную тайну, закончив это утомительное, длинное письмо в ту самую минуту, когда вы горите нетерпением узнать более.

    Это серьезные вопросы, миссис Ольдершо, гораздо серьезнее, чем вы предполагаете. Я имела время успокоиться и начинаю видеть то, чего я не видела, когда взялась за перо, чтобы писать к вам, — благоразумную необходимость трезво смотреть на последствия. Не напугала ли я сама себя, стараясь напугать вас. Может быть, как ни странно может показаться, это действительно возможно.

    Последние две минуты я стояла у окна и думала.

    Немало еще есть времени подумать, прежде чем уйдет почта. Люди только еще сейчас выходят из церкви.

    Я решила отложить в сторону письмо и заглянуть в свой Дневник. Сказать попросту, я должна посмотреть, чем рискую, если решусь довериться вам, а мой дневник покажет мне то, что моя утомленная голова не может рассчитывать теперь без его помощи. Я писала историю моих дней (а иногда и моих ночей) в последнюю неделю аккуратнее обыкновенного, имея свои причины быть особенно осторожной в этом отношении при настоящих обстоятельствах. Если я закончу то дело, которое теперь я намереваюсь начать, было бы безумством полагаться на мою память. Малейшая забывчивость о самом ничтожном обстоятельстве, случившемся после вечера, в который происходило мое свидание с Мидуинтером, до настоящего времени, может закончиться полной гибелью для меня.

    «Полной гибелью для нее? — скажете вы. — О какой гибели говорит она?»

    Подождите немножко, пока я спрошу мой дневник, могу ли рассказать вам".

    Глава XПравить

    ИЗ ДНЕВНИКА МИСС ГУИЛЬТПравить

    21 июля, понедельник, 11 часов вечера. Он только что ушел. Мы расстались, как я и хотела, на тропинке у края кустарника. Он пошел своей дорогой — к гостинице, а я — к своему жилищу.

    Мне удалось отговорить его от нового свидания. Я пообещала написать ему завтра утром. Это дает мне вечер передышки, и я надеюсь собраться, успокоиться (если смогу) и вернуться к своим делам. Говорю «если смогу», потому что живо ощущаю, что его рассказ все еще владеет всем моим существом; боюсь, это ощущение никогда не покинет меня. Пройдет ночь, настанет утро, а я все буду думать о письме, дошедшем до него со смертного одра отца, о его бессонной ночи на потерпевшем крушение корабле и, сверх; всего, о том мгновении, когда у меня буквально перехватило дыхание, когда он назвал свое настоящее имя.

    Интересно, смогу ли я избавиться от всех этих впечатлений, если сделаю над собой усилие и запишу их. Во всяком случае, хорошо бы это сделать, а то с течением времени я могу забыть что-либо важное. В конце концов, может быть, именно боязнь забыть что-нибудь, что мне надо помнить, -и является причиной того действия, которое рассказ Мидуинтера продолжает оказывать на меня. Как бы то ни было, а попробовать стоит. В моем нынешнем положении мне надо бы избавиться от лишних мыслей, чтобы подумать о других вещах, иначе я никогда не справлюсь с затруднениями в Торп-Эмброзе, которые еще предстоят.

    Надо бы определить для начала, что же не дает мне покоя.

    Имена! Вот что! Я все повторяю про себя: «Совершенно одинаковые имена». Светловолосый Аллэн Армадэль, которого я знаю уже давно и который является сыном моей старой хозяйки; и темноволосый Аллэн Армадэль, настоящее имя которого я только что узнала и которого все другие знают как Озайяза Мидуинтера. Что еще более странно, так это то, что не отношения родства, не случай дал им одинаковые имена. Отец светловолосого Армадэля был человеком, родившимся с этим именем, но потерявшим право на фамильное наследование. Отец темноволосого Армадэля был человеком, взявшим себе это имя с условием, что он будет наследником фамилии, — и он стал наследником.

    Итак, вот они — двое, и оба — я не перестаю об этом думать — оба не женаты. Светловолосый Армадэль, который в случае женитьбы получал бы восемь тысяч в год, пока останется жить, и оставил бы жене двенадцать сотен тысяч, если умрет; который может и должен стать моим мужем именно по этой причине и которого я ненавижу и презираю, как никогда не ненавидела и не презирала ни одного другого мужчину… И темноволосый Армадэль, с мизерным доходом, который, возможно, и обеспечил бы расходы своей жены на модистку, но только если жена будет очень уж экономной; который только что оставил меня, убежденный, что я не прочь выйти за него, и которого я… да, которого я, возможно, и полюбила бы, но до того, как я стала такой, какая есть сейчас.

    Светлый Аллэн не знает, что у него есть однофамилец. А темный Аллэн хранит тайну и никому еще ее не поверил, кроме сомерсетширского священника (на чье благорасположение он может полностью положиться) и меня.

    Итак, у нас два Аллэна Армадэля — два Аллэна Армадэля — два Аллэна Армадэля… Довольно. Три — счастливое число. Повторила три раза — и вон из головы.

    Что дальше? Убийство на судне? Нет. Убийство, хотя оно и является основной причиной, почему темноволосый Армадэль хранит свою тайну от светловолосого Армадэля меня не касается. Помню, в то время в Мадере говорили, что со смертью на корабле было что-то нечисто. Но действительно ли чисто? Можно ли осуждать человека, у которого обманом отняли невесту, можно порицать за то, что он запер дверь каюты и оставил человека, обманувшего его, утонуть на погибающем корабле. Да, эта женщина не стоила того.

    Что же такое, как мне кажется, касается меня?

    Я знаю наверно, что меня касается одно важное обстоятельство. Я знаю, что Мидуинтеру — я должна называть его этим гадким, ложным именем, а то смешаю обоих Армадэлей, прежде чем кончу, — я знаю наверно, что Мидуинтеру совершенно неизвестно, что я тот самый двенадцатилетний чертенок, который служил миссис Армадэль на Мадере и копировал письма, будто бы получаемые из Вест-Индии. Немногие двенадцатилетние девушки могут подражать мужскому почерку, а потом молчать об этом, как" я, но теперь это все равно. Что за нужда, что только вера Мидуинтера в сновидение единственная причина, заставляющая его соединять меня с Аллэном Армадэлем и с его отцом и матерью. Я спрашивала его: неужели он считает меня настолько старой, что я могла знать их обоих? Он сказал мне «нет», бедняжка, самым невинным образом. Сказал ли бы он «нет», если бы видел меня теперь? Не подойти ли мне к зеркалу посмотреть, видно ли по лицу, что мне тридцать пять лет, или продолжать писать? Я буду продолжать писать.

    Еще одно обстоятельство преследует меня почти так же упорно, как имена.

    Желала бы я знать, права ли я, полагаясь, что суеверие Мидуинтера поможет мне держать его на некотором отдалении. После того минутного увлечения, когда я позволила себе сказать более, чем следовало, он непременно будет: приставать ко мне, он непременно вернется с обычны"* эгоизмом и нетерпением мужчины в подобных вещах к вопросу о том, чтобы жениться на мне. Поможет ли мне сновидение остановить его? Он поочередно то верил, то не верил ему и наконец, по собственному признанию, опять стал ему верить. Могу ли я сказать, что и я также верю? Я имею больше причин верить в это, чем он. Я не только та женщина, которая помогла замужеству миссис Армадэль, помогая ей обмануть ее родного отца, я та самая женщина, которая хотела утопиться, та самая женщина, которая способствовала ряду событий, доставивших Армадэлю его состояние, та самая женщина, которая приехала в Торп-Эмброз для того, чтобы выйти за него замуж, вернее за его богатство, и еще удивительнее: я та самая женщина, которая стояла на месте тени у пруда! Это, может быть, случайное стечение обстоятельств, но оно странно. Я начинаю воображать, что я также верю сновидению!

    Что если скажу ему: «Я думаю так, как думаете вы; я говорю то, что вы писали в вашем письме ко мне. Расстанемся, прежде чем вред нанесем. Оставьте меня, прежде чем оправдается третье видение во сне. Оставьте меня, поставьте горы и моря между вами и человеком, который носит ваше имя».

    Что если его любовь ко мне сделает его равнодушным ко всему другому? Что если он скажет опять эти отчаянные слова, которые я понимаю теперь: «Что должно быть, то будет. Что я могу тут сделать, и что может она?» Что если… что если… Не хочу писать больше. Я терпеть не могу писать! Это не облегчает. Напротив, мне становится хуже. Я стала более неспособна думать об этом сейчас. Далеко за полночь. Завтрашний день уже настал, а я так беспомощна, как самая глупая женщина на свете! Постель — единственное подходящее место для меня.

    Постель? Если бы десяти лет как не бывало и если бы я вышла за Мидуинтера по любви, я, может быть, теперь, прежде чем лечь в постель, зашла бы на цыпочках в детскую взглянуть, спокойно ли спят мои дети в их колыбельках. Желала бы я знать, любила бы я моих детей, если бы они у меня были? Может да, может нет. Это все равно.

    Вторник, десять часов утра. Кто изобрел лаудан? Я благодарю его от всего сердца, кто бы он ни был. Если бы сошлись все несчастные страдальцы душой и телом, которых он успокоил, пропеть ему похвалу, какой бы это был хор! Я имела шесть восхитительных часов забвения, я проснулась со спокойной душой, я написала чудесное письмецо Мидуинтеру, я выпила прекрасную чашку чая с истинным наслаждением, я прохлаждалась за утренним туалетом с необыкновенным чувством облегчения — и все это при помощи маленькой скляночки капель, которую я вижу в эту минуту на камине моей спальни. Капли, вы чудо как хороши! Если я не люблю ничего другого, то люблю вас.

    Мое письмо к Мидуинтеру было послано по почте, и я велела ему отвечать мне таким же образом.

    Я не беспокоюсь насчет его ответа, он может отвечать только однозначно. Я просила время подумать, потому что мои семейные обстоятельства требуют соображения ради его интересов точно так же, как и моих. Я обещала сказать ему, какие это обстоятельства (желала бы я знать, что я ему скажу?) при следующем нашем свидании, и просила его пока держать в тайне все случившееся между нами. А что он будет делать в тот промежуток, когда я буду соображать, я оставляю на его собственное решение, только напоминаю ему, что в нашем настоящем положении, если он останется в Торп-Эмброзе, то это может повести к расспросам о его причинах, и что если он будет пытаться видеться со мною (пока о наших отношениях нельзя открыто объявить), то это может повредить моей репутации. Я предложила писать к нему, если он пожелает, и кончила обещанием сделать срок нашей вынужденной разлуки таким коротким, как только могу.

    Это простое, непринужденное письмо, которое я написала ему вчера вечером, имеет один недостаток, я это знаю. Оно, конечно, удаляет его, пока я закидываю сети и ловлю золотую рыбку в большом доме во второй раз, но оно также приближает неприятный день объяснения с Мидуинтером, если это мне удастся. Как мне с ним справиться? Что мне делать? Я должна бы взглянуть на эти два вопроса так смело, как обыкновенно, но мое мужество изменяет мне, и мне не хочется решать это затруднение до тех пор, пока не наступит время и когда оно должно быть решено. Признаться мне моему дневнику, что мне жаль Мидуинтера и что мне неприятно думать о том дне, когда он услышит, что я стала хозяйкой в большом доме?

    Но я еще не хозяйка и не могу сделать шага по направлению к большому дому, пока не получу ответа на мое письмо и пока не узнаю, что Мидуинтер не будет мне мешать. Терпение! Терпение! Я должна забыться за моим фортепьяно. Вот «Лунная соната» разложена на пюпитре и притягивает меня. Желала бы я знать, хватит ли у меня сил сыграть ее или она заставит меня задрожать от непонятного страха, как недавно?

    Пять часов. Я получила его ответ. Малейшая моя просьба для него — приказание. Он уехал и посылает мне свой лондонский адрес. «Две причины, — пишет он, — помогают мне примириться с разлукой с вами. Первая та, что вы этого желаете и что это не надолго; вторая — что, мне кажется, я могу устроиться на службу в Лондоне, чтобы увеличить своими трудами мой доход. Я никогда не желал богатства для себя, но вы не знаете, как я начинаю уже ценить изысканную роскошь, которую деньги могут принести моей жене». Бедняжка! Я почти жалею, зачем писала к нему. таким образом; я почти жалею, что не прогнала его от меня совсем.

    Представляю себе, если бы матушка Ольдершо увидела эту страницу в моем дневнике! Я получила от нее письмо сегодня утром, письмо, напоминающее о моих обязательствах и сообщающее, что она подозревает, что все пошло дурно. Пусть себе подозревает, я не стану трудиться отвечать ей, я не хочу позволить этой негодной старухе надоедать мне в моем теперешнем положении.

    День прекрасный: мне нужно прогуляться, я не должна думать о Мидуинтере. Не надеть ли мне шляпку и сделать визит к большому дому? Все клонится в мою пользу. Шпион не преследует меня, и никакой стряпчий не помешает мне на этот раз. Довольно ли я хороша сегодня? Ну да, довольно хороша, чтобы победить маленькую, неуклюжую, веснушчатую девочку, которой следовало бы еще сидеть на скамье в школе и быть привязанной к доске, чтоб выпрямить ее сгорбленные плечи.

    Детство так и слышится во всем, что они лепечут.

    Кроме того, от них всегда пахнет хлебом с маслом!

    Как восхитительно Байрон описал этих девочек!

    Восемь часов. Я только что вернулась из дома Армадэля. Я видела его, говорила с ним, и итог всего этого можно выразить в двух простых словах: мне не удалось. Столько же вероятности для меня стать миссис Армадэль Торп-Эмброзской, сколько английской королевой.

    Написать Ольдершо? Возвратиться в Лондон? Нет, прежде надо подумать немножко. Нет, еще не теперь.

    Дайте мне подумать. Я потерпела полную неудачу — неудачу при всех обстоятельствах, склонявшихся в пользу успеха. Я поймала его одного на дорожке перед домом: он чрезвычайно смутился, но в то же время был совершенно готов выслушать меня. Я пробовала тронуть его сначала спокойно, потом со слезами и тому подобным. Я взяла на себя роль бедной, невинной женщины, которую он оскорбил. Я сконфузила, я заинтересовала, я убедила его. Я заговорила с таким чувством о его разлуке с другом, разлуке, которой я была невинной причиной, что заставило его противное, румяное лицо страшно побледнеть и просить меня, наконец, не огорчать его. Но какие бы другие чувства ни возбудила я в нем, я не пробудила его прежние чувства ко мне: я видела это по его глазам, когда он смотрел на меня; я чувствовала это по его пальцам, когда он пожимал мне руку. Мы расстались друзьями, но не более.

    Разве для этого, мисс Мильрой, устояла я от искушения, когда знала, что вы каждое утро гуляете в парке? Я упустила время и позволила вам занять мое место в расположении Армадэля, упустила! Я никогда еще не сопротивлялась искушению, не пострадав за это каким бы то ни было образом. Если бы я последовала моим первым мыслям в тот день, когда я простилась с вами, молодая девица… Хорошо, хорошо! Теперь это все равно. Передо мною будущее; вы еще не миссис Армадэль, и я скажу вам еще одно: на ком ни женился бы он, он никогда не женится на вас. Если я не отплачу вам другим образом, верьте мне, что бы там ни вышло, а я отплачу вам в этом!

    К удивлению моему, я не взбешена. В последний раз, когда я была в таком спокойном состоянии при серьезной неудаче, из этого вышло что-то, чего я не смею написать даже в моем собственном дневнике. Я не стану удивляться, если и теперь из этого выйдет что-нибудь.

    Возвращаясь назад, я зашла в квартиру Бэшуда в городе. Его не было дома, и я оставила записку, в которой велела ему прийти поговорить со мной вечером. Я намерена освободить его от обязанности подсматривать за Армадэлем и мисс Мильрой. Я еще не придумала способ разрушить ее надежды в Торп-Эмброзе так, как она разрушила мои. Но когда наступит время и я придумаю — не знаю, до чего доведет меня оскорбленное чувство — и тогда, может быть, неудобно, а может быть, и опасно иметь поверенным такую мокрую курицу, как Бэшуд.

    Я подозреваю, что более расстроена всем этим, чем предполагала. История Мидуинтера опять начинает преследовать меня без всякого к тому повода.

    Тихий, торопливый стук в дверь с улицы! Я знаю, кто это. Только рука старого Бэшуда может стучать таким образом.

    Девять часов. Я только что отвязалась от него. Он удивил меня, явившись в расстроенном виде.

    Оказалось (хотя я его не приметила), он был в большом доме, пока я гуляла с Армадэлем, и видел, как мы разговаривали на дорожке, а позже слышал, что говорили слуги, которые также видели нас. Мудрое мнение в людской состоит в том, что «мы помирились» и что господин их, вероятно, все-таки женится на мне. «Он влюблен в ее рыжие волосы» — вот какое изящное выражение употребили на кухне. «Барышня не сможет сравниться с ней, и худо придется барышне». Как я ненавижу грубые привычки низкого класса!

    Пока старик Бэшуд рассказывал это, мне показалось, что он конфузился и терялся более обыкновенного. Но я не приметила того, что с ним было в действительности до тех пор пока не сказала ему, что он должен предоставить дальнейшее наблюдение за мистером Армадэлем и мисс Мильрой мне. Вся кровь, которая только была в слабом теле этого старика, как будто сбежала с его лица. Он сделал необыкновенное усилие над собой; он имел такой вид, как будто был готов упасть мертвым с испуга от своей собственной смелости; но он все-таки задал вопрос, лепеча и заикаясь и отчаянно комкая в обеих руках свою отвратительную шляпу.

    «Извините, мисс Гуи… Гуи… Гуильт! Неужели вы выходите замуж за мистера Армадэля?» Ревнует — если я видела ревность на лице мужчины, то я видела ее на его лице, — он ревнует к Армадэлю, в его лета! Если бы я была в духе, я захохотала бы ему в лицо. Теперь же я рассердилась и потеряла всякое терпение. Я сказала ему, что он старый дурак, и приказала ему спокойно заниматься своим обычным делом, пока я не пришлю ему сказать, что он мне опять нужен. Бэшуд покорился по обыкновению, но было что-то необъяснимое в его водянистых старых глазах, когда он простился со мной, чего я еще никогда не примечала в них прежде. Любви выпала честь производить в людях всякого рода странные изменения. Неужели это действительно возможно, что любовь сделала мистера Бэшуда настолько мужественным, что он даже рассердился на меня?

    Среда. Мое знание привычек мисс Мильрой вызвало у меня вчера вечером подозрение, которое я сочла нужным проверить сегодня утром.

    Она всегда имела обыкновение, когда я жила в коттедже, гулять рано утром перед чаем. Когда я сообразила, что часто пользовалась этим самым временем для тайных свиданий с Армадэлем, и мне пришло в голову, что моя бывшая ученица, может быть, вырывает лист из моей книги и что я могу сделать какие-то полезные открытия, если направлю свои стопы к саду майора в этот ранний час. Я не принимала капель, чтобы проснуться рано, провела вследствие этого, ужасную ночь, встала в шесть часов и пошла из своей квартиры к коттеджу по свежему утреннему воздуху.

    Не пробыла я и пяти минут у забора сада, как увидела, что она вышла. Мисс Мильрой также, по-видимому, провела дурную ночь: веки ее были припухшие и красные, а губы и щеки как будто тоже распухли, точно она плакала. Очевидно, у нее было тяжело на душе; что-то, как скоро выяснилось, заставившее ее выйти из сада в парк. Она шла (если только можно назвать ходьбой походку с такими ногами, как у нее!) прямо к беседке, отворила дверь, перешла через мост и все быстрее и быстрее направлялась к нижней части парка, туда, где деревья гуще. Я шла за ней следом по открытому пространству, по-видимому, совершенно неприметно для нее — она была так озабочена, — а когда она замедлила шаги между деревьями, я тоже была между деревьями и не боялась, что она увидит меня.

    Скоро послышались тяжелые шаги, приближающиеся к нам через густой кустарник. Я знала эти шаги так же хорошо, как и она.

    «Вот я здесь», — сказала она слабым голосом.

    Я стояла за деревьями в нескольких шагах, не зная, с которой стороны выйдет Армадэль из кустарника. Он вышел со стороны, противоположной тому дереву, за которым я стояла. Они сели вместе на валу. Я села за деревом и смотрела на них сквозь кустарник и слышала без малейшего затруднения каждое слово, произнесенное ими.

    Разговор начался его вопросом о том, почему она кажется сегодня не в духе и не случилось ли чего неприятного в коттедже. Хитрая девчонка, не теряя времени, произвела нужное впечатление на него: она начала плакать. Он, разумеется, взял ее за руку и старался по-своему грубо и прямо утешить ее. Нет, ее нельзя было утешить. Ее ожидала жалкая перспектива; она не спала целую ночь, все думая об этом. Отец призвал ее в свою комнату вчера вечером, говорил с ней о ее воспитании и сказал ей, что она должна поступить в школу. Место найдено, условия подходят, и как только будут готовы ее платья, она должна ехать.

    «Пока эта противная мисс Гуильт была в доме, — говорила эта образцовая девица, — я охотно поступила бы в школу, мне хотелось поступить, но теперь совсем другое, я думаю теперь не так: я слишком стара для школы, у меня разбито сердце, мистер Армадэль».

    Тут она остановилась, как будто хотела сказать еще что-то, и бросила на него взгляд, ясно завершавший фразу: «У меня совсем разбито сердце, мистер Армадэль, потому что теперь, когда мы опять стали друзьями, я должна уехать от вас!» Такой наглости, которой постыдилась бы взрослая женщина, способна выказать только молодая девица, на «скромности» которой так упорно настаивают противные сентименталисты настоящего времени!

    Даже олух Армадэль понял ее. Запутавшись в лабиринте слов, которые не привели ни к чему, он взял ее — нельзя сказать за талию, потому что у нее ее нет — за китовые усы ее корсажа и предложил ей в виде спасения от школы выйти за него замуж.

    Если бы я могла убить их обоих в эту минуту, подняв свой мизинец, я ни минуты не сомневаюсь, что я подняла бы его. Теперь же я только хотела посмотреть, как поступит мисс Мильрой.

    Она, по-видимому, сочла необходимым (я полагаю, что она встретилась с ним без ведома отца и не забывая, что я прежде нее была предметом расположения мистера Армадэля) выразить добродетельное негодование. Она удивилась, как он мог подумать об этом после его поведения с мисс Гуильт и после того, как отец ее запретил ему бывать у него в доме! Разве он хочет заставить ее почувствовать, как неизвинительно забылась она? Разве это достойно джентльмена предлагать то, что — он знал так же хорошо, как и она, — было невозможно? И так далее, и так далее. Каждый мужчина с головой понял бы, что значит вся эта пустая болтовня. Армадэль принял это так серьезно, что начал оправдываться. Он объявил со своей грубой откровенностью, что он имеет серьезное намерение, что он может помириться с ее отцом и что, если майор непременно захочет обращаться с ним как с чужим, то молодые мужчины и молодые девицы в их положении часто венчаются секретно, и отцы и матери, которые не хотели простить им прежде, прощают им после. Такое дерзкое прямое признание в любви, разумеется, оставило мисс Мильрой только два выбора: признаться, что она думала «да», когда говорила «нет», или решиться на новую вспышку гнева. Она была так лицемерна, что предпочла новую вспышку.

    «Как вы смеете, мистер Армадэль! Ступайте прочь сейчас же! Это необдуманно, это бездушно, это совершенно неприлично говорить мне такие вещи!» — и так далее, и так далее. Это кажется невероятно, но тем не менее справедливо, что он был так определенно глуп, что поверил ей на слово. Он просил у нее прощения и ушел, как ребенок, которого поставили в угол, — самый презренный человек в образе мужчины, на которого только случалось глазам смотреть.

    Она подождала, после того как он ушел, чтобы успокоиться, а я ждала за деревьями, желая посмотреть, как ей это удастся. Взгляд ее украдкой устремился на тропинку, по которой он ушел. Она улыбнулась (справедливее было бы сказать: сделала гримасу, с таким ртом, как у нее), сделала несколько шагов на цыпочках посмотреть ему вслед, опять вернулась назад и вдруг зарыдала. Меня не так легко обмануть, как Армадэля, и я очень ясно видела, что все это значит.

    «Завтра, — подумала я про себя, — ты опять будешь в парке, мисс, совершенно случайно. На следующий день ты заставишь его сделать тебе предложение во второй раз. Через день он осмелится упомянуть опять о тайном браке, и ты только прилично сконфузишься, а еще через день, если он предложит тебе план и если твои вещи уже уложены для школы, ты выслушаешь его». Да-да, время всегда на стороне мужчины там, где замешана женщина, если мужчина будет настолько терпелив, что позволит времени помочь ему.

    Я проследила ее возвращение в коттедж и убедилась в том, что она совсем не приметила, как я подсматривала за ней. Я стояла между деревьями и думала. Дело в том, что на меня произвело впечатление то, что я видела и слышала. Чувства, которые я испытывала, нелегко описать. Эта встреча представила мне все в новом свете, показала мне то, что я и не подозревала до сегодняшнего утра, — она действительно любит его.

    Как ни тяжел мой долг, ей теперь нечего бояться, что я не заплачу все до последнего фартинга. Немалым торжеством было бы для меня встать между мисс Мильрой и ее честолюбием сделаться одной из главных дам в графстве. Но гораздо больнее ударить там, где замешана первая любовь, встать между мисс Мильрой и желанием ее сердца. Не вспомнить ли мне мою собственную молодость и пощадить ее? Нет! Она лишила меня единственной возможности разорвать цепь, связывающую меня с прошлой жизнью, о которой слишком тяжело и подумать. Я поставлена в такое положение, в сравнении с которым положение отверженного, одиноко ходящего по улице, сносно и достойно зависти. Нет, мисс Мильрой, нет, мистер Армадэль, я никого из вас не пощажу!

    Я возвратилась уже несколько часов назад, думала и ничего не придумала. С тех пор как я в прошлое воскресенье получила это странное письмо от Мидуинтера, моя обыкновенная находчивость в непредвиденных обстоятельствах оставила меня. Когда я не думаю о нем или о его истории, мысли мои совершенно притупляются. Я, всегда знавшая, что делать в тех или в других случаях, не знаю, что мне делать теперь. Разумеется, было бы довольно легко предупредить майора Мильроя о поступках его дочери, но майор любит свою дочь, Армадэль с нетерпением желает примириться с ним, Армадэль богат и готов покориться пожилому человеку — рано или поздно они опять будут друзьями, и дело кончится свадьбой. Предупредить майора Мильроя — значит только разлучить их на время; этим нельзя разлучить их навсегда.

    Какой же для моей мести придумать способ, я не знаю. Я могу вырвать у себя волосы! Я могу сжечь дом! Если бы под вселенную была проложена пороховая дорожка, я могла бы зажечь ее и разрушить целый мир… Я в таком бешенстве, в такой ярости на саму себя, что не нахожу никакого способа!

    Бедный, милый Мидуинтер! Да, милый. Мне все равно, я одинока и беспомощна. Мне нужен кто-нибудь, кто кроток и ласков, чтобы ухаживать за мной; я желала бы, чтобы его голова опять лежала на груди моей; мне хочется поехать в Лондон и выйти за него замуж… С ума, что ли, я сошла? Да, все такие несчастные люди, как я, сумасшедшие. Я должна подойти к окну и подышать свежим воздухом. Не выпрыгнуть ли мне из окна? Нет, это обезображивает, и следствие коронера[5] позволит очень многим увидеть обезображенное тело.

    Воздух оживил меня. Я начинаю вспоминать, что на моей стороне время, по крайней мере. Никто не знает, кроме меня, о их тайных встречах в парке рано утром. Если ревнивый старик Бэшуд, у которого хватит хитрости на все, вздумает подсматривать за Армадэлем в собственных своих интересах, он сделает это в обычное время, когда пойдет в управительскую контору. Он ничего не знает о ранних привычках мисс Мильрой и придет в большой дом, только когда Армадэль вернется туда. Я еще неделю могу подождать и понаблюдать за ними и выберу время, удобное для меня, чтобы вмешаться в ту минуту, когда увижу, что он преодолевает ее нерешимость и убеждает ее сказать «да».

    Вот я жду здесь, не зная, как дело кончится с Мидуинтером в Лондоне; кошелек мой становится пустее и пустее, и нет никакой надежды, чтобы новые ученицы наполнили его. Старуха Ольдершо непременно станет требовать своих денег назад, когда узнает, что мне не удалось задуманное. Без надежды, без друзей, без будущности — погибшая женщина! Ну, я скажу опять, опять и опять — мне все равно! Здесь я останусь, если продам с себя платье, если наймусь в трактир играть для скотов в буфете; здесь я останусь до тех пор, пока не наступит время и я не найду способ разлучить навсегда Армадэля с мисс Мильрой!

    Семь часов. Если ли какие признаки, что время наступило? Право, не знаю. Есть признаки перемены, по крайней мере, в моем положении в здешних окрестностях.

    Две из самых старых и безобразных дам, заступившихся за меня, когда я оставила дом майора Мильроя, сейчас были у меня депутатами от моих покровительниц, чтобы вмешаться в мои дела с нетерпимым бесстыдством сострадательных англичанок. Оказалось, что известие о моем примирении с Армадэлем разнеслось из людской большого дома в город. Единогласное мнение моих «покровительниц» (и мнение майора Мильроя, которого они спрашивали) состоит в том, что я поступила с непростительным легкомыслием, отправившись в дом Армадэля и говоря в дружеском тоне с человеком, поведение которого сделало его посмешищем в окрестностях. Совершенное отсутствие самоуважения в этом деле дало повод к слухам, что я искусно пользуюсь моей красотой и что я, может быть, кончу тем, что заставлю Армадэля жениться на себе. Мои покровительницы, разумеется, были слишком сострадательны, чтобы поверить этому. Они только почувствовали необходимость увещевать меня в христианском духе и предостеречь, что вторая подобная неосторожность с моей стороны принудит всех моих лучших друзей лишить меня защиты и покровительства, которыми я пользуюсь теперь.

    Обратившись ко мне поочередно в таких выражениях (очевидно, затверженных прежде), мои две гостьи выпрямились на своих стульях и посмотрели на меня как бы говоря: «Может быть, вы часто слышали о добродетели, мисс Гуильт, но мы не думаем, чтобы вы видели ее когда-нибудь в полном цвете до тех пор, пока мы не навестили вас».

    Видя, что они намерены раздражить меня, я сохраняла хладнокровие и отвечала им самым кротким, самым тихим и самым благородным образом. Я приметила, что христианское милосердие почтенных людей известного класса начинается, когда они раскрывают свои молитвенники в одиннадцать часов утра в воскресенье и когда они закрывают их в час пополудни. Ничто так не оскорбляет людей такого рода, как напоминание им об их христианской обязанности в будни. Основываясь на этом, я заговорила.

    «Что же я сделала дурного? — спросила я невинно. — Мистер Армадэль оскорбил меня, а я пошла к нему в дом и простила ему оскорбление. Наверно, тут должна быть какая-нибудь ошибка, милостивые государыни. Неужели вы пришли сюда затем, чтобы сделать мне выговор за то, что я совершила христианский поступок?»

    Две горгоны[6] встали. Я твердо убеждена, что некоторые женщины имеют не только кошачьи лица, но и кошачьи хвосты. Я твердо убеждена, что хвосты этих двух кошек медленно раздулись под их юбками в четыре раза больше их должной величины.

    «Мы были приготовлены к вашему гневу, мисс Гуильт, — сказали они, — но не к нечестивости. Желаем вам доброго вечера».

    Итак, они оставили меня, и мисс Гуильт лишается покровительственного внимания окрестных жителей.

    Желала бы я знать, что получится из этой пустяшной ссоры? Из этого получится одно, что я уже вижу. Слухи дойдут до ушей мисс Мильрой; она будет настаивать, чтобы Армадэль оправдался, а Армадэль убедит ее в своей невинности, сделав новое предложение. Это, по всей вероятности, ускорит решение вопросов между ними, — по крайней мере, это ускорило бы мои дела. Если бы я была на месте мисс Мильрой, то сказала бы себе: «Завладею им, пока могу». Если завтра утром не будет дождя, я думаю, что опять прогуляюсь рано по парку.

    Полночь. Так как я не могу принимать капель из-за предстоящей мне утренней прогулки, то я должна отказаться от всякой надежды заснуть и буду продолжать мой дневник. Даже приняв капли, я сомневаюсь, лежала ли моя голова спокойно на подушке нынешнюю ночь. Когда маленькое волнение после сцены с «покровительницами» прошло, меня стали волновать дурные предчувствия, которые оставили мало надежды при таких обстоятельствах заснуть.

    Не могу вообразить, почему прощальные слова, сказанные Армадэлю этим старым скотом стряпчим, пришли мне на память? Вот они повторены в письме Бэшуда: «Любопытство кого-нибудь другого можно продолжать с того пункта, на котором вы и я остановились, и чья-нибудь другая рука может пролить свет на мисс Гуильт».

    Что он хотел сказать этим? И что он хотел сказать после, когда нагнал старого Бэшуда на дороге и предлагал ему удовлетворить его любопытство. Или этот ненавистный Педгифт действительно полагает, что есть какая-нибудь возможность?.. Смешно! Мне стоит только взглянуть на это слабое старое лицо, и оно не осмелится приподнять свой мизинец, если я не велю ему. Чтобы он вздумал разведать мою прошлую жизнь, как бы не так! Люди, в десять раз его умнее и во сто раз искуснее, пробовали и остались при том, с чего начали.

    Однако я не знаю, может быть, было бы лучше, если бы я воздержалась, когда Бэшуд был здесь намедни, и, может быть, было бы лучше, если бы я увиделась с ним завтра и высказала бы ему мое расположение, поручив ему сделать что-нибудь для меня. Не велеть ли ему присматривать за обоими Педгифтами и разузнать, нет ли возможности, чтобы они пытались возобновить свои отношения с Армадэлем. Это немыслимо, но если я дам старику Бэшуду это поручение, оно польстит его чувству важности относительно моих дел и в то же время выполнит превосходную цель отдалить его от меня.

    Четверг, девять часов утра. Я только что вернулась из парка. Снова я оказалась верной предсказательницей: они опять сидели вдвоем так же рано, в том же уединенном месте, между деревьями. Мисс уже знала о моем посещении, и тон ее был соответствующим.

    Сказав о нашей беседе два-три слова, которые я обещаю ему не забывать, Армадэль применил тот самый способ убедить ее в своем постоянстве, который — я знала заранее — он будет принужден применить. Он повторил свое предложение на этот раз с большим эффектом. Последовали слезы, поцелуи и уверения. Моя бывшая ученица открыла наконец свое сердце самым невинным образом. Она призналась, что дом становится ей нестерпимым, что там ей чуть-чуть менее неприятно, чем в школе. Характер матери становится раздражительнее и несноснее каждый день! Сиделка, единственная особа, имевшая на ее влияние, ушла, потеряв терпение. Отец все более и более погружался в свои часы и все тверже решался отослать ее из дома из-за неприятных сцен, происходивших с ее матерью почти каждый день. Я выслушивала эти домашние признания в надежде услышать какие-нибудь планы о будущем, и мое терпение после немалого ожидания было наконец вознаграждено.

    Первый совет (это было естественно с таким дураком, как Армадэль) подала мисс Мильрой. Она высказала мысль, которой, признаюсь, я не ожидала от нее: она предложила, чтобы Армадэль написал ее отцу, и сделала еще умнее: предупредила всякий риск, чтобы он не совершил какой ошибки, подсказав ему, что он должен был написать. Армадэль должен был выразить глубокое огорчение тем, что майор удалил его от себя, и просить позволения зайти в коттедж сказать несколько слов в свое оправдание. Вот и все. Письмо не должно было отсылаться в этот день, потому что ждали сиделок на место отказавшейся сиделки миссис Мильрой и принимать их и расспрашивать не расположит ее отца — так как он не любит подобные вещи — снисходительно принять просьбу Армадэля. В пятницу надо послать письмо, а в субботу утром, если, к несчастью, ответ будет неблагоприятен, они могут встретиться опять.

    «Мне неприятно огорчать моего отца: он всегда был так добр ко мне. И не будет никакой надобности обманывать его, Аллэн, если мы можем помирить вас с ним вновь».

    Это были последние слова, сказанные маленькой лицемеркой, когда я оставила их. Что сделает майор, это покажет суббота. Я не буду об этом думать до тех пор, пока не наступит и не пройдет суббота. Они еще не обвенчаны, и я опять говорю, хотя ничего еще не могу придумать, не бывать им никогда мужем и женой.

    Возвращаясь домой, я зашла к Бэшуду и застала его за завтраком, с жалким старым черным чайником, с копеечным хлебом, с дешевым прогорклым маслом и заштопанной грязной скатертью. Мне даже тошно вспомнить об этом.

    Я приласкала и утешила этого жалкого старика, так что даже слезы выступили на его глазах, и он весь покраснел от удовольствия. Бэшуд взялся присматривать за Педгифтами с чрезвычайной готовностью. Педгифт-старший, по его рассказу, раз рассердившись, становится самым упорным человеком на свете. Никто не убедит его уступить, пока Армадэль не уступит со своей стороны. Педгифт-младший, вероятнее, решится сделать попытку примирения, по крайней мере, таково мнение Бэшуда. Теперь, впрочем, в этом нет такой важности, что бы ни случилось. Единственное важное обстоятельство заключается в том, чтобы покрепче привязать к себе пожилого обожателя. И это сделано.

    Почта опоздала сегодня утром. Она только что пришла, и я получила письмо от Мидуинтера.

    Письмо очаровательное; оно льстит мне и заставляет меня трепетать, как будто я опять стала молодой девушкой. Он не делает мне упреков за то, что я не писала ему, не торопит меня выйти за него замуж. Он только сообщает мне новые известия. Он получил через своих нотариусов возможность поступить корреспондентом в газету, издаваемую в Лондоне. Это занятие заставит его уехать на континент, что совпадало бы с его желаниями на будущее время, но он не может серьезно взглянуть на это предложение, прежде чем не удостоверится, совпадает ли оно также и с моими желаниями. Он не подчинен ничьей воли, кроме моей, и предоставляет мне решить, упомянув о назначенном ему времени, когда должен быть дан ответ. В это время, разумеется (если я согласна на его отъезд за границу), я должна выйти за него замуж. Но об этом нет ни слова в его письме. Он ни о чем не просит, кроме моих писем, чтобы помочь ему провести этот промежуток времени, пока мы в разлуке друг с другом. Вот его письмо, не очень длинное, но в премилых выражениях.

    Мне кажется я могу проникнуть в тайну его желаний уехать за границу. Дикая мысль поставить горы и моря между ним и Армадэлем еще не выходит у него из головы. Как будто он или я можем избегнуть того, что определила нам судьба (если предположить, что мы имеем судьбу) — поставить преграду в несколько сот или тысяч миль между Армадэлем и нами! Какая странная нелепость и несообразность! А между тем как мне нравится его нелепость и несообразность! Разве я не вижу ясно, что я причина всего этого? Кто сбивает этого умного человека с прямого пути вопреки его воле? Кто делает его слишком слепым для того, чтобы видеть противоречие в его собственном поведении? Как я им интересуюсь! Как опасно близко я к тому, чтобы закрыть глаза на прошлое и позволить себе полюбить его!

    Заметка на память: написать Мидуинтеру очаровательное письмецо и послать ему поцелуй; а так как ему дано время, прежде чем он даст ответ, то попросить и мне времени, прежде чем я скажу ему, хочу или нет ехать за границу.

    Пять часов. Скучный визит хозяйки, захотелось ей поболтать и сообщить мне новости, которые, по ее мнению, должны интересовать меня.

    Я узнала, что она знакома с бывшей сиделкой миссис Мильрой и провожала свою приятельницу до станции в этот день. Они, разумеется, говорили о делах в коттедже и упомянули обо мне в разговоре. Я совершенно ошибаюсь, если верить словам сиделки, думая, что мисс Мильрой посоветовала Армадэлю обратиться в Лондон к даме, рекомендовавшей меня. Мисс Мильрой ничего об этом не знала, и все произошло от безумной ревности ее матери; настоящее неприятное положение дела в коттедже происходит по той же причине. Миссис Мильрой твердо убеждена, что я остаюсь в Торп-Эмброзе, потому что имею тайные возможности встречаться с майором, о которых ей невозможно узнать. С этим убеждением в душе она стала так невыносима, что никто не соглашается ухаживать за нею, и рано или поздно, а майор, несмотря на его нежелание, будет принужден отдать ее на попечение доктора.

    Вот суть того, что моя несносная хозяйка рассказала мне. Бесполезно говорить, что это нисколько меня не интересовало. Даже если можно положиться на уверения сиделки, в которых я сомневаюсь, это для меня неважно теперь. Я знаю, что мисс Мильрой лишила меня возможности стать миссис Армадэль Торп-Эмброзской, и ни до чего мне больше нет дела. Если точно ее мать одна была причиной, что моя ложная аттестация открылась, то она, по крайней мере, страдает за это. Итак, я прощаюсь с миссис Мильрой, не дай мне Боже видеть коттедж сквозь очки моей хозяйки!

    Десять часов. Бэшуд только что оставил меня; приносил известия из большого дома. Педгифт-младший сделал попытку к примирению и не имел успеха. Я единственная причина этой неудачи. Армадэль готов помириться, если Педгифт-старший будет избегать впредь всех случаев несогласия между ними, никогда не упоминая о мисс Гуильт. Однако так случилось, что Педгифт-отец со своим мнением обо мне и о моих поступках считает своей обязанностью не соглашаться на это. Итак, стряпчий и клиент по-прежнему в ссоре, и Педгифты не мешают мне.

    А препятствие с их стороны могло быть весьма неприятное, если бы Армадэль последовал совету Педгифта-старшего. Я говорю о том, если бы кто-нибудь из лондонских полисменов был приглашен взглянуть на меня. Даже и теперь это вопрос: не носить ли мне опять густую вуаль, которую я всегда ношу в Лондоне и в других больших городах? Единственное затруднение состоит в том, что это привлечет внимание в таком маленьком любопытном городке, когда я надену густую вуаль в первый раз в летнюю погоду.

    Уже одиннадцать часов — и я провозилась со своим дневником дольше, чем предполагала. Никакими словами не могу описать, какую скуку и какое уныние чувствую я. Зачем я не принимаю сонных капель и не ложусь в постель? Завтра не будет свидания между Армадэлем и мисс Мильрой, так что я не должна рано вставать. Стараюсь ли я в сотый раз продумать, как мне действовать впредь, стараюсь ли, при моей усталости, быть той находчивой женщиной, какой была прежде, прежде чем все эти неприятности скопились и лишили меня сна? Или я боюсь лечь в постель, когда это мне наиболее необходимо? Я не знаю, я утомлена и несчастна; я кажусь себе постаревшей и подурневшей. При малейшем поводе, пожалуй, буду так глупа, что расплачусь. К счастью, никто не подает мне только повода. Надо бы узнать, какова сегодня ночь?

    Ночь облачная, луна показывается изредка, и поднимается ветер. Слышу, как он стонет между коттеджами в конце улицы. Я думаю, что мои нервы немножко расстроены. Сейчас испугалась тени на стене. Только минуты через две образумилась настолько, чтоб приметить, где стоит свеча, и увидеть, что это тень моя собственная.

    Тени напоминают мне о Мидуинтере, а если не тени, то что-нибудь другое. Я должна еще раз взглянуть на его письмо, а потом непременно лягу в постель.

    Я кончу тем, что полюблю его. Если останусь далее в этом одиночестве, в этом неизвестном положении, в такой нерешительности, столь несовместимой с моим характером, то кончу тем, что полюблю Мидуинтера. Какое безумство! Как будто я могу опять полюбить мужчину!

    Что если вдруг решусь и выйду за него замуж? Как он ни беден, он даст мне имя и положение, если я стану его женой. Посмотрим, каково будет это имя — его настоящее имя, если я соглашусь принять его.

    Миссис Армадэль! Прекрасно!

    Миссис Аллэн Армадэль! Еще лучше!

    Мои нервы, должно быть, расстроены. Теперь меня испугал мой собственный почерк! Как это странно! Всякий мог бы испугаться: сходство обоих имен никогда не поражало меня прежде. За кого бы из них я ни вышла, мое имя было бы одинаково. Я была бы миссис Армадэль, если бы вышла за белокурого Армадэля, живущего в большом доме. И я могу все-таки быть миссис Армадэль, если выйду за черноволосого Аллэна в Лондоне. Писать это, чувствовать, что из этого могло что-нибудь выйти, и видеть, что не выходит ничего, почти сводит меня с ума.

    Как может что-нибудь выйти из этого? Если я поеду в Лондон и обвенчаюсь с ним под его настоящим именем (как, разумеется, я должна венчаться), позволит ли он мне носить это имя? Скрывая свое настоящее имя, он будет настаивать — нет, он слишком меня любит, чтобы настаивать, — он станет умолять меня носить имя, принятое им. Миссис Мидуинтер — отвратительно! Озайяз — тоже. Когда я захочу назвать его просто по имени, как следует жене, — хуже чем отвратительно!

    А между тем есть причина исполнить его желание, если бы он попросил меня. Положим, что дурак из большого дома уедет отсюда холостым, и положим, что в его отсутствие кто-нибудь из знавших его услышит о миссис Аллэн Армадэль, — они сейчас примут даму за его жену. Если бы они даже увидели меня, если бы я приехала сюда под этим именем и если хозяина тут не будет, чтобы опровергнуть это, его слуги первые скажут: «Мы знали, что он женится на ней!» А мои покровительницы, которые теперь, после того как мы поссорились, будут рады поверить всему обо мне, присоединятся к хору sotto voce[7]. «Только подумайте, милая моя, слухи, так оскорбившие нас, оказались справедливы!» Нет, если я выйду за Мидуинтера, я постоянно буду ставить моего мужа и себя в ложное положение, или я должна отказаться от его настоящего имени, его хорошенького, романтического имени у дверей церкви.

    Мой муж! Как будто я действительно выйду за него! Я не выйду за него — и делу конец!

    Половина одиннадцатого. О Боже! О Боже! Как кровь стучит в висках и как болят мои усталые глаза! На меня смотрит луна в окно. Как быстро маленькие облачка пробегают от ветра! То они скрывают луну, то открывают ее. Какие странные формы принимают желтые пятна и опять изменяют их в одно мгновение! Нет для меня спокойствия и тишины, куда бы я ни оглянулась. Свечка мерцает, и само небо имеет какой-то беспокойный вид!

    В постель! В постель! Как говорила леди Макбет. Кстати, желала бы я знать, что сделала бы леди Макбет в моем положении? Она убила бы кого-нибудь, как только начались ее неприятности, — вероятно, Армадэля.

    Пятница, утро. Ночь прошла спокойно опять по милости моих капель. Я пила утром чай в лучшем расположении духа и получила утреннее приветствие в виде письма от миссис Ольдершо.

    Мое молчание произвело свое действие на матушку Иезавель. Она приписывает его подлинной причине и наконец показывает свои когти. Если я не в состоянии заплатить ей тридцать фунтов, взятые под расписку, срок которой истекает в следующий вторник, она даст знать своему поверенному, чтобы он «поступил надлежащим образом».

    Если я не в состоянии заплатить… Когда я расплачусь со своей хозяйкой сегодня, у меня не останется и пяти фунтов! Нет и тени надежды, чтоб я получила деньги до вторника; а здесь у меня нет ни одного близкого знакомого, который ссудил бы мне шесть пенсов. Затруднениям, окружавшим меня, недоставало только одного для довершения их, и это одно наступило.

    Мидуинтер, разумеется, помог бы мне, если бы я смогла решиться попросить у него помощи, но это будет значить, что я намерена выйти за него замуж. Неужели мое отчаяние и беспомощность до того велики, что я кончу так плохо? Нет еще.

    Голова моя тяжела; я должна выйти на свежий воздух и подумать об этом.

    Два часа. Мне кажется, я заразилась суеверием Мидуинтера. Я начинаю думать, что события насильно влекут меня к какой-то цели, которую я еще не вижу, но которая, по моему убеждению, уже недалека.

    Я была оскорблена, умышленно оскорблена при свидетелях мисс Мильрой.

    Прохаживаясь по обыкновению в самых немноголюдных местах и стараясь, не очень успешно, придумать, что предпринять, я вспомнила, что нужны перья и почтовая бумага, и пошла в город. Было бы благоразумнее послать в лавку за тем, что было мне нужно. Но мне надоели и я сама, и мои уединенные комнатки, и я пошла сама по той простой причине, что все-таки это было какое-то дело.

    Только я вошла в лавку и спросила, что мне нужно, как появилась еще покупательница. Мы обе подняли глаза и тотчас узнали друг друга: мисс Мильрой.

    За прилавком стояли женщина и мальчик, кроме продавца, который показывал мне вещи. Женщина вежливо обратилась к пришедшей покупательнице:

    «Чем мы можем служить вам, мисс?»

    Она прямо посмотрела мне в лицо и ответила:

    «Ничем теперь. Я приду после, когда ваша лавка будет пуста».

    Она ушла. Трое продавцов, находившихся в лавке, молча посмотрели на меня. Я со своей стороны молча заплатила за мои покупки и ушла. Не могу не сознаться, что в моем тревожном и расстроенном состоянии эта девчонка уязвила меня.

    В минутной слабости — это было не что иное — я хотела отплатить ей злом за зло и прошла даже всю улицу, направляясь к коттеджу майора, чтоб рассказать ему об утренних прогулках его дочери, но образумилась и тотчас возвратилась домой. Нет, нет, мисс Мильрой! Временная неприятность в коттедже, которая кончится тем, что отец простит вам, а Армадэль воспользуется его снисхождением, не оплатят моего долга вам. Я не забываю, что ваше сердце отдано Армадэлю и что майор, чтобы он ни говорил, всегда до сих пор уступал вам. Может быть, моя голова становится глупее, но разум еще не совсем изменил мне.

    Между тем письмо миссис Ольдершо упорно ждет ответа, а я еще не знаю, что мне с ним делать. Отвечать на него или нет? Пока все равно; еще остается несколько часов до ухода почты.

    Не попросить ли мне денег взаймы у Армадэля? Мне было бы приятно выманить что-нибудь у него, и я думаю, что в его настоящем положении (относительно мисс Мильрой) он сделает все, чтобы освободиться от меня. Конечно, с моей стороны это было бы очень низко. Фи! Когда мы ненавидим и презираем человека, как я презираю и ненавижу Армадэля, какое нам дело, что он будет считать нас низкими?

    Однако моя гордость — или что-нибудь другое, я не знаю что — возмущается от этой мысли.

    Половина третьего, только половина третьего! О! Как страшно скучны эти длинные летние дни! Я никак не могу все думать и думать, я должна чем-нибудь облегчить свою душу. Не сесть ли за фортепьяно? Нет, я не в состоянии. Работать? Нет, я опять стану думать, если примусь за иголку. Мужчина на моем месте начал бы пьянствовать. Я не мужчина и пьянствовать не могу. Я займусь своими платьями и приведу в порядок свои вещи.

    Прошел ли час? Более часа, а будто не более минуты.

    Я не могу пересматривать эти листочки, но знаю, что написала где-то слова: «Я чувствую, что ближе и ближе подвигаюсь к какой-то цели, еще скрытой для меня». Теперь цель уже не скрыта, облако спало с моего ума, слепота исчезла с глаз — я вижу эту цель! Я вижу эту цель!

    Она сама явилась ко мне — я ее не искала. Даже на моей смертной постели я могла бы присягнуть с чистой совестью, что я ее не искала.

    Я пересмотрела мои вещи, я занимаюсь таким пустым и ничтожным делом как… как самая пустая и ничтожная женщина на свете. Я пересматривала мои платья и белье. Что могло быть невиннее? И дети пересматривают свои платья и свое белье.

    День был такой длинный, и мне так было скучно! Я прежде всего занялась моими чемоданами. Сначала пересмотрела большой чемодан, который обыкновенно оставляю открытым, а потом маленький, который у меня всегда заперт.

    Переходя от одной вещи к другой, я наконец дошла до связки писем, лежавшей на дне, писем человека, для которого когда-то я пожертвовала всем и вытерпела все, человека, сделавшего меня такой, какова я теперь. Раз сто решалась сжечь эти письма и все не сжигала. На этот раз только сказала: «Я не стану читать этих писем» — и все-таки прочла.

    Негодяй, фальшивый, малодушный, бездушный негодяй! На что мне теперь нужны его письма? О, какое несчастье быть женщиной! О! О! До какой низости может довести наше воспоминание о мужчине, когда любовь к нему исчезла, прошла! Я прочла эти письма, я была так одинока и так несчастна, я прочла эти письма.

    Я дошла до последнего, до того письма, которое он написал, чтоб ободрить меня, когда я колебалась, когда страшное время приближалось; письмо, которое оживило меня, когда моя решимость изменила мне в последний час. Я читала строчку за строчкой, когда наконец дошла до этих слов: «…меня выводят из терпения такие нелепости, какие ты написала мне. Ты говоришь, что я заставляю тебя сделать то, что выше мужества женщины. Неужели? Я могу указать тебе на любую коллекцию процессов английских и заграничных, чтоб показать, как ты ошибаешься. Но, может быть, таковых коллекций у тебя под рукой нет; и я укажу тебе на процесс, упомянутый во вчерашней газете. Обстоятельства совсем не похожи на наши, но пример решимости в женщине стоит твоего внимания.

    Ты найдешь между судебными делами замужнюю женщину, обвиненную в том, что она выдала себя за пропавшую вдову капитана, служившего на купеческом корабле, который утонул, как предполагали. Имя и фамилия мужа (живого) подсудимой и имя офицера случайно оказались одинаковы. Можно было получить деньги, в которых очень нуждался муж подсудимой, к которому она была искренно привязана, если бы этот обман удался. Женщина все взяла на себя. Муж ее был болен, и его преследовали за долги. Все обстоятельства, как ты можешь прочесть сама, складывались в ее пользу, и она так хорошо воспользовалась ими, что сами юристы признавались, что женщина могла бы иметь успех, если бы предполагаемый утопленник не оказался жив и не успел вовремя приехать, чтоб уличить ее. Эта сцена происходила в конторе стряпчего и раскрылась в показаниях в суде. Женщина была хороша собой, а моряк был человек добрый. Он сначала хотел (если бы судьи позволили ему) освободить ее. Капитан сказал ей между прочим: „Вы не рассчитывали, чтоб утонувший возвратился живой, не так ли, сударыня?“

    „Это счастье для вас, что я не рассчитывала, — отвечала она. — Вы спаслись от моря, но не спаслись бы от меня“.

    „А что сделали бы вы, если бы узнали, что я возвращаюсь?“ — спросил моряк.

    Она посмотрела ему прямо в глаза и ответила: „Я убила бы вас“.

    Как вы думаете, такая женщина написала бы мне, что я заставляю ее сделать то, что выше мужества женщины? И такая красивая, как ты! Ты заставила бы некоторых мужчин в моем положении пожалеть, что она не на твоем месте».

    Я не читала далее. Когда я дошла до этих слов, одна мысль блеснула в моем мозгу как молния. В одно мгновение я представила все так ясно, как теперь. Это ужасно! Это неслыханно! Это превосходит смелостью все отчаянные предприятия; но если только я могу укрепить себя для того, чтоб решиться на одну страшную необходимость, это получится. Я могу олицетворить богатую вдову Аллэна Армадэля Торп-Эмброзского, если рассчитывать на смерть Аллэна Армадэля в известное время.

    Вот простыми словами страшное искушение, от которого я теперь изнемогаю. Это ужасно в том отношении, что оно явилось из того другого искушения, которому я поддалась в прошлое время.

    Да, вот письмо, ожидавшее меня в чемодане, о достижении цели, о которой вовсе не думал негодяй, написавший его. Вот процесс, приведенный в пример только для того, чтобы поддразнить меня, совершенно непохожий на мое тогдашнее дело. Вот он ждал меня сквозь все перемены моей жизни, пока, наконец, стал похож на мое дело.

    Это могло бы испугать любую женщину, но даже и это не самое худшее. Все это находилось в моем дневнике уже много дней, а я этого и не знала! Каждая пустая фантазия, возникавшая у меня, вела тайно к этой единственной цели, а я не видела и не подозревала этого, пока чтение письма не озарило мои мысли новым светом, пока я не увидела тень моих собственных обстоятельств, вдруг упавшую на это необычное обстоятельство в процессе той другой женщины!

    Это свершится, если я только буду в состоянии решиться на необходимое: это свершится, если я могу рассчитывать на смерть Аллэна Армадэля в известное время.

    Все устроить легко, кроме его смерти. Весь ряд событий, от которых я слепо терпела неприятности более недели (хотя я была так глупа, что не видела этого), складывался в мою пользу.

    Тремя смелыми шагами — только тремя! — эта цель может быть достигнута. Пусть Мидуинтер женится на мне тайно под своим настоящим именем — первый шаг! Пусть Армадэль уедет из Торп-Эмброза холостым и умрет в каком-нибудь отдаленном месте между чужими — шаг второй!

    Ну, зачем же я колеблюсь? Зачем не перейти к шагу третьему и последнему?

    Я перейду. Шаг третий и последний — мое появление после того, как известие о смерти Армадэля дойдет сюда, в качестве его вдовы с моим брачным свидетельством в руках для предъявления моих прав. Это ясно как полуденное солнце. По милости сходства имен и осторожности, с какою скрывалось это сходство, я могу быть женой черноволосого Аллэна Армадэля, не известного никому, кроме моего мужа и себя самой, и могу считаться вдовой белокурого Аллэна Армадэля, имея доказательством брачное свидетельство, которому поверят самые недоверчивые люди на свете.

    Как подумаю, что я все это написала в моем дневнике! Что меня страшит? Опасение препятствий, опасение, что это может открыться?

    Где же препятствия? Как это может открыться?

    Меня все здесь подозревают, что я интригую, чтоб сделаться владетельницей Торп-Эмброзской. Мне одной известно, какое направление приняли увлечения Армадэля. Никто на свете, кроме меня, не знает еще о его ранних утренних свиданиях с мисс Мильрой. Если будет необходимо разлучить их, я могу это сделать каждую минуту, написав анонимное письмо майору. Если будет необходимо удалить Армадэля из Торп-Эмброза, я могу заставить его уехать отсюда через три дня. Он сам сказал мне, когда я говорила с ним последний раз, что поедет на край света, чтоб помириться с Мидуинтером, если Мидуинтер согласиться на это. Мне стоит только заставить Мидуинтера написать из Лондона и просить примирения — Мидуинтер будет мне повиноваться, — и Армадэль поедет в Лондон. Каждое затруднение вначале сглаживается под моей рукой. С каждым последующим затруднением я могу справиться сама. Во всем этом смелом предприятии, как оно ни кажется отчаянным, если я буду женой другого — нет решительно никакого риска, требующего соображения, кроме одной страшной необходимости: смерти Армадэля.

    Его смерти! Это мог быть ужасный шаг для всякой женщины, но должно ли это быть ужасно для меня?

    Я ненавижу Армадэля из-за его матери; я ненавижу его самого. Я ненавижу его за то, что он тайно от меня съездил в Лондон и наводил справки обо мне. Я ненавижу его за то, что он вынудил меня оставить мое место, прежде чем я этого пожелала. Я ненавижу его за то, что он расстроил все мои надежды выйти за него замуж и опять заставил меня вести мою несчастную жизнь. Но после того, что я уже сделала в прошедшее время, как я могу? Как я могу?

    Девушка, которая стала между нами, которая отняла его у меня, которая открыто оскорбила меня недавно, — как эта девушка, отдавшая ему свое сердце, почувствует это, если он умрет! Как я отомщу ей, если это сделаю! А когда я буду принята как вдова Армадэля, какое торжество для меня! Торжество! Это будет более чем торжество, это будет спасение для меня. Имя, на которое посягнуть не может никто, скроет меня от прошлой жизни. Удобства, роскошь, богатство и положение в обществе, тысячу двести фунтов верного ежегодного дохода, обеспеченного завещанием, которое известно нотариусу, независимо от того, что мог бы он сказать или сделать сам! Я никогда не имела тысячу двести фунтов в год. В самое счастливое время у меня не было и половины этого дохода, собственно мне принадлежащего. Что у меня есть теперь? Осталось всего-навсего пять фунтов и надежда на будущей неделе попасть в тюрьму за долги.

    Но, о! После того что я уже сделала в прошлое время, как могу я? Как могу я?

    Некоторые женщины на моем месте и при моих воспоминаниях о прошлом чувствовали бы иначе; некоторые женщины сказали бы: «Легче во второй, чем в первый раз». Почему я не могу? Почему я не могу?

    О! Сатана искушает меня, а неужели нет ангела поблизости, который поставил бы временное препятствие между мной и завтрашним днем, препятствие, которое помогло бы мне отказаться от этого?

    Я поддамся этому, поддамся, если стану писать или думать об этом; я оставлю эти листки и пойду опять на воздух. Мне необходимо поговорить с кем-нибудь о самых обыкновенных предметах. Я поведу гулять хозяйку и ее детей. Мы пойдем посмотреть что-нибудь. В городе есть какая-то выставка, я поведу их туда. Я не такая уж злая женщина, когда постараюсь, и моя хозяйка была добра ко мне. Я отвлекусь от своих мыслей, когда я увижу, что она и дети будут веселиться.

    Минуту назад я оставила эти листки, как сказала, а теперь опять раскрыла их, сама не знаю почему. Мне кажется, мой мозг перевернулся. Я чувствую, будто какая-то мысль вылетела у меня из головы; я чувствую, что должна найти ее здесь.

    Я нашла! Мидуинтер!!! Возможно ли, что, думая о причинах за и против целый час, несколько раз читала имя Мидуинтера, серьезно намеревалась выйти за него и ни разу не подумала, что даже если устранятся все другие препятствия, то он один, когда настанет время, будет непреодолимым препятствием на моем пути? Неужели соображения о смерти Армадэля поглотили меня до такой степени? Я так полагаю. Я не могу другим образом объяснить такой необыкновенной забывчивости с моей стороны.

    Не остановиться ли мне и не подумать ли об этом, как я подумала обо всем остальном? Не спросить ли мне себя: не будет ли Мидуинтер, когда настанет время, таким же непреодолимым препятствием, каким он кажется теперь? Нет! Какая нужда думать об этом? Я решилась преодолеть искушение; я решилась доставить удовольствие моей хозяйке и ее детям; я решилась закрыть мой дневник, и он будет закрыт.

    Шесть часов. Болтовня хозяйки нестерпима, дети хозяйки надоедают мне. Я оставила их и прибежала сюда — до отхода почты написать строчку миссис Ольдершо.

    Опасение поддаться искушению все сильнее овладевало мной. Я решилась отрезать все возможности поступить по намеченному плану. Миссис Ольдершо послужит для меня спасением в первый раз с тех пор, как я ее знаю. Если я не заплачу ей по расписке, она угрожает посадить меня в тюрьму. Ну, пусть она арестует меня. В том расположении духа, в каком я нахожусь теперь, самое лучшее, что могло бы случиться для меня, это — чтоб меня увезли из Торп-Змброза волей или неволей. Напишу, что меня можно найти здесь, напишу ей прямо, что самую лучшую услугу, какую она может оказать мне, это — запереть меня в тюрьму!

    Семь часов. Письмо отправлено на почту. Я начинала чувствовать некоторое облегчение, когда дети пришли поблагодарить меня за то, что я водила их на выставку. Девочка совсем расстроила меня; она очень бойка, и волосы у нее почти такого цвета, как у меня. Она сказала: «Я буду похожа на вас, когда вырасту, не правда ли?»

    Ее глупая мать сказала: «Пожалуйста, извините ее, мисс».

    И, смеясь, увела ее из комнаты. Похожа на меня! Я вовсе не люблю этого ребенка, но думать, что она будет похожа на меня!

    Суббота, утро. Я хорошо поступила раз в жизни, по внутреннему побуждению, написав таким образом к миссис Ольдершо. Единственное случившееся новое обстоятельство оказалось в мою пользу.

    Майор Мильрой ответил на письмо Армадэля, просившего позволения зайти в коттедж и оправдаться. Дочь прочла это письмо молча, когда Армадэль подал ей его на их свидании сегодня утром в парке. Но они разговаривали потом об этом письме так громко, что я все слышала. Майор упорно стоит на своем. Он пишет, что его мнение о поведении Армадэля составлено не по слухам, а по собственным письмам Армадэля, и он не видит причины изменять мнение, к которому он пришел, когда переписка между ними прекратилась.

    Это маленькое обстоятельство, я признаюсь, ускользнуло из моей памяти. Дело могло кончиться неприятно для меня. Если бы майор Мильрой не так упорно придерживался своего мнения, Армадэль мог бы оправдаться, его помолвка с мисс Мильрой была бы признана, и всякая возможность для меня иметь влияние на это дело была бы утрачена. Теперь же они должны держать планы своей помолвки в строгой тайне, и мисс Мильрой, не осмелившаяся подходить к большому дому после того, как гроза принудила ее искать там убежища, вряд ли осмелится подойти и теперь. Я могу разлучить их, когда захочу, анонимным письмом к майору; я могу разлучить их, когда захочу!

    После рассуждений о письме они начали говорить о том, что им теперь предпринять. Строгость майора, как оказалось, произвела обыкновенный результат. Армадэль заговорил опять о побеге, и на этот раз она слушала его, мисс Мильрой все принуждает к этому. Платья ее готовы, а летние каникулы в школе, выбранной для нее, кончаются в конце следующей недели. Когда я оставила их, они уговорились встретиться опять и решить что-нибудь в понедельник.

    Последние слова, сказанные им, перед тем как я ушла, несколько взволновали меня. Он сказал: «По крайней мере одно затруднение, Нили, не должно тревожить нас: у меня много денег».

    Потом он поцеловал ее. Возможность лишить его жизни показалась мне реальнее, когда он заговорил о деньгах и поцеловал ее.

    Прошло несколько часов, и чем больше я думаю о мести, тем больше опасаюсь пустого промежутка до того времени, когда миссис Ольдершо обратится к закону и защитит меня от меня самой. Может быть, было бы лучше, если б я осталась дома сегодня. Но как я могла? После оскорбления, которое она нанесла мне вчера, я порывалась взглянуть на девицу.

    Сегодня воскресенье. Понедельник, вторник. Меня не могут арестовать за долг раньше среды. От моих жалких пяти фунтов осталось только четыре! А Армадэль сказал Нили, что у него много денег! Она краснела и дрожала, когда он целовал ее! Может быть, было бы лучше для него, лучше для нее, лучше для меня, если бы срок моего долга кончился вчера и полиция задержала меня сию минуту.

    Что если бы у меня были средства уехать из Торп-Эмброза со следующим поездом, отправиться за границу и занять себя каким-нибудь новым интересным делом с новыми людьми? Могла ли бы я это сделать, скорее чем размышлять о том легком способе лишить его жизни, который проложит путь к богатству? Может быть. Но откуда достану я денег? Кажется, дня два тому назад мне приходил в голову способ достать денег? Да, это — низкая идея просить Армадэля помочь мне! Хорошо, поступлю низко один раз, я дам ему возможность совершить великодушный поступок с помощью туго набитого кошелька, о котором он размышляет с таким утешением в сложившихся обстоятельствах. Сердце мое смягчилось бы ко всякому человеку, который ссудил бы меня деньгами в моем теперешнем отчаянном положении; и если Армадэль даст мне денег, то может быть, мое сердце смягчится и к нему. Когда я пойду? Сейчас! Я не оставлю себе времени продлить унижение от этого поступка и переменить мое намерение.

    Три часа. Я отмечаю час. Он сам решил свою участь. Он оскорбил меня.

    Да! Я раз вынесла это оскорбление от мисс Мильрой, а теперь вынесла во второй раз от самого Армадэля. Оскорбление приметное, безжалостное, умышленное оскорбление днем!

    Я прошла город и сделала несколько сот шагов по дороге, которая ведет к большому дому, когда увидела Армадэля, подходящего ко мне. Он шел очень быстро, вероятно, за чем-нибудь в город. В ту самую минуту, как он увидел меня, он остановился, покраснел, снял шляпу, заколебался и повернул назад в переулок, который, как мне известно, идет в противоположном направлении от того, в котором он шел, когда увидел меня. Его поступок говорил сам за себя так ясно, что его можно было выразить словами: «Мисс Мильрой может об этом услышать: я не смею подвергнуться риску, чтоб меня увидели говорящим с вами». Мужчины поступали со мной жестокосердно и говорили мне неприятные вещи, но еще ни один мужчина на свете не бегал от меня как от прокаженной, как будто заражавшей сам воздух своим присутствием!

    Не говорю ничего более. Когда он сбежал от меня в этот переулок, он пошел навстречу своей смерти. Я написала Мидуинтеру, чтоб он ожидал меня в Лондоне на будущей неделе и все приготовил к нашему скорому браку.

    Четыре часа. Полчаса назад я надела шляпку, чтоб самой отнести на почту письмо к Мидуинтеру, но вот все еще сижу в своей комнате, с душой, раздираемой сомнениями, а письмо лежит на столе.

    Армадэль не причина сомнений, теперь раздирающих меня. Это Мидуинтер заставляет меня колебаться. Могу ли я сделать один из трех шагов, которые приведут меня к цели, без моей обычной осторожности думать о последствиях? Могу ли я выйти за Мидуинтера, не зная заранее, как уничтожить препятствие иметь мужа, когда наступит время, которое превратит меня из жены живого Армадэля во вдову Армадэля умершего.

    Почему я не могу думать об этом, когда знаю, что должна думать об этом? Почему я не могу так твердо взглянуть на это, как гляжу на все остальное? Я чувствую его поцелуи на губах моих; я чувствую его слезы на груди моей; я чувствую, как его руки обнимают меня. Он далеко отсюда, в Лондоне, а между тем он здесь и не дает мне думать об этом!

    Почему не могу я немного подождать? Почему мне не предоставить времени помочь себе? Времени? Сегодня суббота. Какая нужда думать об этом, если я не хочу? Сегодня почта в Лондон не идет, я должна ждать. Если отдам письмо на почту, оно не пойдет. Притом, может быть, завтра получу известие от миссис Ольдершо. Я должна подождать от нее письма. Я не могу считать себя свободной женщиной, пока не узнаю, что намерена делать миссис Ольдершо. Необходимо подождать до завтра. Я сниму шляпку и запру письмо в письменную шкатулку.

    Воскресенье утром. Нельзя устоять! Обстоятельства одно за другим побуждают меня: они толпятся, толпятся и толкают меня все к одному.

    Я получила ответ миссис Ольдершо. Эта негодная тварь ползает передо мной и льстит мне. Я могу представить так же ясно, как бы она призналась мне, что старуха подозревает, что я намерена добиться успеха в Торп-Эмброзе без ее помощи. Видя, что угрозы для меня бесполезны, она старается теперь мне льстить. Я опять ее возлюбленная Лидия! Она обижается на то, как я могла вообразить, что она была действительно намерена арестовать своего задушевного друга, и умоляет меня, как милость для нее, продлить срок расписки!

    Я говорю еще раз: ни одно человеческое существо не могло бы устоять против задуманного в моем положении. Сколько раз я старалась избавиться от искушения, и каждый раз обстоятельства гонят меня. Я не могу бороться долее. Почта, отвозящая мои письма, сегодня вечером отвезет между прочими и мое письмо к Мидуинтеру.

    Сегодня вечером! Если я позволю себе ждать до вечера, еще что-нибудь может случиться. Если я позволю себе ждать до вечера, я опять могу поколебаться. Мне надоело мучиться в нерешительности. Я должна и хочу облегчить себе жизнь в настоящем, чего бы то ни стоило в будущем. Мое письмо к Мидуинтеру сведет меня с ума, если дальше останется в моей шкатулке. Я могу отдать его на почту через десять минут — и отдам!

    Сделано. Первый из трех шагов, ведущих меня к цели, сделан. Душа моя стала спокойнее, письмо отдано на почту.

    Мидуинтер получит его завтра. До конца этой недели все должны увидеть, как Армадэль оставит Торп-Эмброз, и все должны увидеть, что и я оставляю Торп-Эмброз вместе с ним.

    Взглянула ли я на последствия моего брака с Мидуинтером? Нет! Знаю ли я, как уничтожить препятствие, которое я встречу со стороны моего мужа, когда наступит время, которое превратит меня из жены живого Армадэля во вдову Армадэля умершего?

    Нет! Когда наступит время, я должна разрушить это препятствие, как смогу. Стало быть, я слепо решаюсь — относительно Мидуинтера — на этот страшный риск? Да, слепо. Не лишилась ли я рассудка? Весьма вероятно. Или я так люблю его, что не решаюсь прямо взглянуть на это? Вероятно. Кому до этого нужда?

    Я не хочу, не хочу, не хочу думать об этом! Разве у меня нет собственной воли? И неужели я не могу, если хочу, думать о чем-нибудь другом?

    Вот раболепное письмо матушки Иезавели. Есть о чем думать. Я буду отвечать на это письмо. Я расположена написать матушке Иезавели.

    Конец письма мисс Гуильт к миссис Ольдершо.

    «…я сказала вам, когда прервала мое письмо, что я подожду, прежде чем кончу, и спрошу мой дневник: могу ли я, не опасаясь, сказать вам, что я теперь собираюсь сделать? Я спрашивала, и мой дневник ответил: „Не говорите ей!“ При таких обстоятельствах я кончаю мое письмо — с нижайшими извинениями, что оставляю вас в неведении.

    Я, вероятно, скоро буду в Лондоне — и смогу рассказать вам словесно при встрече, что считаю не безопасным написать. Помните: я не даю обещания! Все будет зависеть от того, как я буду расположена к вам в то время. Я не сомневаюсь в вашей скромности, но (при некоторых обстоятельствах) я не совсем уверена в вашем мужестве.

    Л. Г.

    Весьма вам благодарна за позволение продлить срок расписки. Я отказываюсь воспользоваться вашим предложением. Деньги будут готовы ко времени, когда надо будет их платить. У меня теперь есть друг в Лондоне, который заплатит, когда я попрошу его. Желаете ли вы знать, кто этот друг? Вы пожелаете узнать еще кое-что, миссис Ольдершо, прежде чем несколько дней пронесется над вашей и моей головой».

    Глава XIПравить

    ЛЮБОВЬ И ЗАКОНПравить

    Утром в понедельник двадцать восьмого июля мисс Гуильт, опять подсматривавшая за Аллэном и Нили, дошла до своего обычного наблюдательного поста в парке своим привычным окольным путем.

    Она немного удивилась, найдя Нили одну на месте свидания. Она еще больше удивилась, когда опоздавший Аллэн явился через десять минут с большой книгой под мышкой и сказал в свое извинение, что он опоздал, потому что отыскивал книги и нашел только одну, которая по-видимому, могла вознаградить хоть сколько-нибудь Нили и его самого за труд просматривать ее.

    Если бы мисс Гуильт подождала еще немного в парке в прошлую субботу и услышала окончание разговора любовников, она без труда поняла бы так же, как и Нили, необходимость книги, принесенной Аллэном, и извинение его за опоздание.

    В жизни есть один исключительный случай — брак, когда даже самые молоденькие девушки становятся способными (более или менее эмоционально) взглянуть на его последствия. В последнюю минуту субботнего свидания воображение Нили вдруг обратилось к будущему, и она совершенно смутила Аллэна, спросив, наказывается ли законом побег? Память подсказала ей, что она читала где-то, когда-то, в какой-то книге (вероятно, в романе) о побеге с ужасным концом: невесту притащили домой в истерике, а жениха заставили томиться в тюрьме и обстригли все его прекрасные волосы по приговору парламента. Положим, что она могла бы согласиться на побег — на что определенно отказывалась дать обещание, — она должна прежде узнать, не надо ли опасаться того, что кроме пастора и пономаря полиция может вмешаться в ее замужество. Аллэн, как мужчина, должен знать это, и к Аллэну она обратилась за информацией с предварительным уверением, что она скорее тысячу раз умрет от любви, чем послужит невольной причиной того, что он будет томиться в тюрьме и что обстригут его волосы по приговору парламента.

    — Над этим нечего смеяться, — решительно сказала Нили в заключение. — Я отказываюсь даже думать о нашем браке, пока не выясню насчет закона.

    — Но я ничего не знаю о законе, даже столько, сколько знаете вы, — сказал Аллэн. — К черту закон! Мне все равно, если волосы мои будут обстрижены. Рискнем!

    — Рискнуть? — с негодованием повторила Нили. — Разве вы не уважаете меня? Я не хочу рисковать! Где есть воля, там есть и возможность. Вы должны сами разобраться с законом.

    — Постараюсь от всего сердца, — сказал Аллэн. — Но как?

    — Разумеется, из книг. В вашей огромной библиотеке в большом доме должно быть множества сведений. Если вы истинно любите меня, вы не откажетесь пересмотреть заглавие нескольких тысяч книг и все выяснить.

    — Я пересмотрю заглавие и десяти тысяч! — с жаром закричал Аллэн. — Скажите мне, что я должен пересмотреть?

    — Законы, разумеется! Когда вы увидите «Закон» в заглавии, раскройте эту книгу и отыщите «Брак», прочтите каждое слово, а потом придите и объявите мне. Что? Вы думаете, что на вашу голову нельзя положиться в такой простой вещи, как эта?

    — Конечно нет, — отвечал Аллэн. — Не можете ли вы помочь мне?

    — Разумеется, могу, если вы не можете справиться без меня. Законы, может быть, трудны, но они не могут быть труднее музыки, а я должна и хочу узнать все. Привезите мне все книги, какие сможете найти, в понедельник утром на тачке, если их будет много и если вы не сможете устроить иначе.

    Результатом разговора было появление Аллэна в парке с томом «Комментарий» Блэкстона в роковое утро понедельника, когда письменное согласие мисс Гуильт на брак было отправлено Мидуинтеру. Тут снова, как во многих других людских судьбах, великое противоречие элементов смешного и страшного столкнулись вместе с тем законом контраста, который является одним из основных законов человеческой жизни. Среди всех надвигающихся осложнений, нависших над их головами, — с тенью замышляемого убийства, прокрадывавшегося уже к одному из них, из тайного убежища, скрывавшего мисс Гуильт, — они оба сидели, не представляя своего будущего, с книгой в руках, старательно изучая законы о браке с серьезной решимостью понять юридическую казуистику, которая для таких молодых людей была чрезвычайно смешна сама по себе.

    — Найдите это место, — сказала Нили, как только они удобно уселись. — Мы должны разделить труд. Вы будете читать, а я записывать.

    Она вынула небольшую записную книжку и карандаш и раскрыла ее посредине, там, где была чистая страница с правой и левой стороны. На верху правой страницы она написала слова: «хорошее», на верху левой страницы — «дурное».

    — «Хорошее» значит, когда закон будет на нашей стороне, — объяснила она, — а «дурное» — когда закон против нас. Мы будем писать хорошее и дурное напротив одно другого на обеих страницах, а когда дойдем до конца, подведем итог и будем действовать, соображаясь с законом. Говорят, что девушки не понимают дел. Неужели не понимают? Не смотрите на меня, смотрите в книгу и начинайте.

    — Не хотите ли вы поцеловать меня прежде? — спросил Аллэн.

    — Очень не хочу. В нашем серьезном положении, когда мы оба должны изощрить наш ум, я удивляюсь, как вы можете желать чего-нибудь подобного!

    — Я желаю для того, — сказал бессовестный Аллэн, — что я чувствую, это прояснит мне мысли.

    — О! Если это прояснит вам мысли, это другое дело. Я, разумеется, должна прояснить ваши мысли, чего бы мне это ни стоило. Только будьте осторожны с Блэкстоном, — шепнула она кокетливо, — а то вы смешаете страницу.

    В разговоре наступила пауза. Блэкстон и записная книжка вместе скатились на землю.

    — Если это опять случится, — сказала Нили, поднимая записную книжку, между тем как ее глаза сияли и щеки горели, — я буду сидеть к вам спиной все время. Будете вы продолжать?

    Аллзн нашел страницу во второй раз и, очертя голову, погрузился в бездонную пучину английских законов.

    — Страница двести восьмая, — начал он, — «Закон о муже и жене». Вот этого я не понимаю: «Надо заметить вообще, что закон смотрит на брак как на контракт». Что это значит? Я думал, что контракт — это бумага, которую подписывают подрядчики, когда обещают вывести рабочих в условленное время; а когда это время наступает (как говорила моя бедная матушка), рабочие никогда не уходят.

    — О любви нет ничего? — спросила Нили. — Посмотрите несколько ниже.

    — Ни слова. Он все время твердит о своем проклятом контракте.

    — Экий злодей! Перейдем к чему-нибудь другому, более к нам подходящему.

    — Вот это больше к нам подходит: «Неспособности». «Если соединяются люди юридически неспособные, это блудный, а не супружеский союз». Блэкстон любит длинные фразы, не правда ли? Желал бы я знать, что он подразумевает под словом «блудный»? «Первая из этих юридических неспособностей — прежний брак, и, имея в живых другого мужа или другую жену…»

    — Постойте! — перебила Нили. — Я должна это записать.

    Она серьезно сделала первую запись на странице озаглавленной: «хорошее»: «Я не имею мужа, а Аллэн не имеет жены, мы оба не женаты в настоящее время».

    — Пока все хорошо, — заметил Аллэн, смотря через ее плечо.

    — Продолжайте, — сказала Нили. — Что далее?

    — «Следующая неспособность, — продолжал Аллэн, — несовершеннолетие. Лета, потребные для супружества, четырнадцать в мужчине и двенадцать в женщине». Блэкстон начинает довольно рано, по крайней мере! — весело вскричал Аллэн.

    Нили была слишком занята делом, чтоб сделать замечание со своей стороны. Она записала опять на странице «хорошей»: «Я в таких летах, что согласиться могу, и Аллэн тоже».

    — Продолжайте! — сказала она, смотря через плечо чтеца. — Бросим эти рассуждения Блэкстона о том, как муж в надлежащих летах, а жена моложе двенадцати. Гнусный человек! Жена моложе двенадцати! Перейдите к третьей неспособности, если она есть.

    — «Третья неспособность, — продолжал Аллэн, — неимение рассудка».

    Нили немедленно сделала третью запись на стороне «хорошей»: «Аллэн и я в полном рассудке».

    — Перейдите к другой странице. Аллэн перешел.

    — «Четвертая неспособность относится к близости родства».

    Четвертая запись немедленно появилась на хорошей стороне записной книжки: «Он любит меня, а я люблю его, и мы все не родня друг другу».

    — Есть еще что-нибудь? — спросила Нили, нетерпеливо стуча по своему подбородку кончиком карандаша.

    — Много еще, — отвечал Аллэн. — И все иероглифами, посмотрите: «Marriage Acts, 4 geo. id. с. 76. and 6 and 7 Will. id. с 85 с. (q)». Тут, верно, рассудок Блэкстона немного помутился. Не посмотреть ли нам далее, не образумился ли он на следующей странице?

    — Подождите немножко, — сказала Нили, — что это я вижу в середине?

    Она читала с минуту молча, через плечо Аллэна, а потом вдруг с отчаянием всплеснула руками.

    — Я знала, что я была права! — воскликнула она. — О, Боже! Вот это здесь!

    — Где? — спросил Аллэн. — Я ничего не вижу о том, чтобы томиться в тюрьме и обстригать волосы, разве только это подразумевается в иероглифах: 4 geo. id. — значит «посадить его в тюрьму», а с. 85. (q) — «послать за цирюльником».

    — Пожалуйста, будьте серьезнее, — увещевала Нили. — Мы оба сидим на вулкане. Вот, — сказала она, указывая на одно место, — прочтите! Вот это, может быть, образумит вас насчет нашего положения.

    Аллэн прокашлялся, а Нили держала карандаш наготове на неприятной стороне записи, то есть на странице, озаглавленной «дурное».

    — «И так как цель нашего закона, — начал Аллэн. — предупреждать браки людей моложе двадцати одного года без согласия родителей или опекунов…»

    Нили сделала первую запись на стороне «дурное»: «Мне только семнадцать лет и обстоятельства запрещают мне признаться папа в моей привязанности».

    — «…постановлено, что в случае оглашения в церкви брака лица моложе двадцати одного года, которое не вдовец и не вдова, считающиеся эмансипированными…»

    Нили записала на «дурной» стороне: «Аллэн еще не вдовец, а я не вдова, следовательно, никто из нас не эмансипирован».

    — «…если отец или опекун открыто изъявляет свое несогласие в то время, как оглашают в церкви…»

    — Папа непременно это сделает…

    — «…такие оглашения считаются недействительными». Я здесь переведу дух, если вы позволите, — сказал Аллэн. — Блэкстон мог бы написать более короткими фразами, если уже не мог совсем покороче. Развеселитесь, Нили: должны быть какие-нибудь другие способы венчания, кроме этого окольного пути, который кончается оглашением и недействительностью. Адская тарабарщина! Я сам мог бы написать глаже.

    — Мы еще не дошли до конца, — сказала Нили. — Недействительность ничего не значит в сравнении с тем, что будет.

    — Что бы это ни было, — возразил Аллэн, — мы поступим с этим как с лекарством: примем за раз и покончим.

    Он продолжал читать:

    — «А позволение обвенчаться без оглашения не будет дано, если один из венчающихся не присягнет, что нет никакой помехи насчет родства…» Ну, в этом я могу присягнуть с чистой совестью! Что дальше? «Одна из венчающихся сторон должна в продолжение двух недель, непосредственно предшествующих этому позволению, жить в своем обыкновенном месте жительства, в том приходе, где должно происходить венчание». Я с величайшим удовольствием проживу две недели в собачьей конуре. Все это, Нили, очень просто. Вы зачем качаете головой? Продолжать — и я увижу? О! Очень хорошо, я буду продолжать. Вот мы остановились здесь: «А когда одна из сказанных сторон, не будучи ни вдовою, ни вдовцом, будет моложе двадцати одного года, должна прежде присягнуть, что согласие лица или лиц, согласие которых требуется, было получено, или что нет такого лица, которое имеет право давать согласие. Согласие требуемое есть согласие… — При этих последних грозных словах Аллэн вдруг остановился: — …согласие отца», — закончил он со всей надлежащей серьезностью в лице и в обращении. — В этом я присягнуть не могу!

    Нили отвечала выразительным молчанием. Она подала ему записную книжку с окончательной записью на стороне «дурной» в таких выражениях: «Наш брак невозможен, или Аллэн должен совершить клятвопреступление…»

    Влюбленные молча посмотрели друг на друга, обескураженные непреодолимыми препятствиями Блэкстона.

    — Закройте книгу, — с печальной покорностью сказала Нили. — Я не сомневаюсь, что мы найдем и полицию, и тюрьму, и стрижку волос — все наказания за клятвопреступление, именно как я говорила вам, если посмотрим на следующую страницу. Но нам нечего смотреть: мы уже всего довольно нашли. Все кончено для нас. Я должна в субботу отправиться в школу, а вы должны забыть меня так скоро, как только сможете. Может быть, мы встретимся с вами после, когда вы будете вдовцом, а я вдовой, и жестокий закон будет считать нас эмансипированными, когда для нас в этом не будет уже никакой нужды. В то время я, наверно, буду стара и дурна, и вы, наверно, перестанете любить меня, и все кончится могилой, и чем скорее, тем лучше. Прощайте, — сказала Нили, вставая печально и со слезами на глазах. — Оставаться здесь — значит только продолжать переживать наше несчастье, если только вы не сможете предложить мне чего-нибудь другого.

    — Я смогу предложить кое-что, — воскликнул легкомысленный Аллэн. — Это совершенно новая идея. Не хотите ли попробовать кузнеца в Гретна-Грине[8]?

    — Никакие силы на свете, — с негодованием отвечала Нили, — не заставят меня венчаться у кузнеца!

    — Не обижайтесь, — умолял Аллэн, — я стараюсь придумать что-то. Множество людей в нашем положении обращались к кузнецу и нашли его не хуже пастора, да еще и любезным человеком к тому же. Все равно! Мы должны попробовать новую стрелу у нашего лука.

    — Нам нечего пробовать, — возразила Нили.

    — Поверьте моему слову, — настаивал Аллэн, — должны быть способы обойти Блэкстона без клятвопреступления, но мы их не знаем. Это дело юридическое, и мы должны посоветоваться с каким-нибудь юристом. Конечно, это риск, но кто ничем не рискует, тот ничего не получит. Что вы скажете о молодом Педгифте? Он прекрасный человек. Я уверен, что ему мы можем доверить нашу тайну.

    — Ни за что на свете! — воскликнула Нили. — Вы-то готовы поверять ваши тайны этому противному и пошлому человеку, а я не хочу поверить ему моих. Я ненавижу его. Нет! — продолжала она, вспыхнув и сердито топнув ногой. — Я категорически запрещаю вам поверять эту тайну кому бы то ни было в Торп-Эмброзе: они тотчас станут подозревать меня, и эта новость тотчас разнесется по всему городу. Пусть моя любовь будет несчастной, — заметила Нили, поднося платок к глазам, пусть папа положит ей конец в самом деле, но я не хочу, чтобы ее оскорбляли городские сплетни!

    — Полно, полно! — сказал Аллэн. — Я ни слова не скажу в Торп-Эмброзе, право не скажу.

    Он остановился и подумал.

    — Есть еще способ! — воскликнул он, просияв в одно мгновение. — Впереди у нас еще целая неделя; я вам скажу, что я сделаю: я поеду в Лондон…

    Раздался внезапный шелест за деревьями, между которыми пряталась мисс Гуильт, — который не услышали ни тот ни другая. Одно затруднение (затруднение отозвать Аллэна в Лондон) теперь должно быть устранено по собственной воле Аллэна.

    — В Лондон? — повторила Нили, с удивлением подняв глаза.

    — В Лондон, — продолжал Аллэн. — Это, кажется, довольно далеко от Торп-Эмброза? Подождите и не забывайте, что дело идет о законе. Очень хорошо; я знаю в Лондоне нотариусов, которые устроили для меня все дела, когда я вступил во владение этим имением; мне с ними надо посоветоваться. А если они не захотят вмешаться в это дело, то у них есть главный клерк, один из лучших людей, каких только случалось мне встречать. Я помню, что я приглашал его кататься со мною на яхте; и хотя он не смог поехать, но сказал, что все-таки благодарен за мое приглашение. Вот этот человек поможет мне. Блэкстон младенец в сравнении с ним. Не говорите, что это нелепо, не говорите, что это похоже на Аллэна. Пожалуйста, выслушайте меня! Я ни слова не упомяну ни о вас, ни о вашем отце; я опишу вас «молодой девушкой, к которой я искренне привязан». А если приятель мой, клерк, спросит меня, где вы живете, я скажу, на севере Шотландии, или на западе Ирландии, или где вы захотите. Приятель мой никого не знает в Торп-Эмброзе — это уже рекомендация — ив пять минут научит меня, что делать, — а это другая рекомендация. Если бы вы знали его! Он один из тех необыкновенных людей, которые являются раз или два в столетие, — такой человек, который не позволит вам сделать ошибку, если вы постараетесь. Я должен сказать ему только (вкратце): «Любезный друг, я хочу жениться тайно, без клятвопреступления», а он должен ответить мне только (вкратце): «Вы должны сделать то и то, а должны избегать того и того». Мне ничего другого не придется делать, как только следовать его инструкциям, а вам ничего другого не следует делать, кроме того, что всегда делает невеста, когда жених уже готов и ждет!

    Рука его обняла стан Нили, а губы подтвердили значение последней фразы с тем молчаливым красноречием, которое всегда так удачно убеждает женщину против ее воли. Все приготовленные возражения Нили перешли в один заданный слабым голосом вопрос:

    — Положим, что я отпущу вас, Аллзн, — шепнула она, нервно играя пуговицей на его манишке. — Вы долго будете отсутствовать?

    — Я уеду сегодня, — сказал Аллэн, — с одиннадцатичасовым поездом и вернусь завтра, если с моим приятелем смогу решить все за один день; а если нет, то в среду, но уж никак не позже.

    — Вы будете писать мне каждый день? — спрашивала Нили, прижимаясь к Аллэну еще ближе. — Я буду изнемогать от волнения, если вы не будете писать мне каждый день.

    Аллэн обещал писать два раза в день, если она хочет: писанье писем, стоящее стольких усилий другим мужчинам, не составляло труда для него.

    — И помните, что бы ни сказали вам эти люди в Лондоне, — продолжала Нили, — я настаиваю, чтобы вы вернулись ко мне. Я определенно отказываюсь бежать, если вы не приедете за мною.

    Аллэн заверил ее во второй раз своим честным словом и самым страстным голосом, но Нили даже и тогда не осталась довольна. Она непременно хотела знать, точно ли Аллэн уверен, что он любит ее. Аллэн призвал небо в свидетели и тотчас услышал другой вопрос, ответ на который должен был подтвердить его клятвы: мог ли он торжественно заявить, что никогда не пожалеет, что увез Нили из дома? Аллэн опять призвал небо в свидетели горячее прежнего. Все бесполезно! Жадность женщины в нежных уверениях требовала еще большего.

    — Я знаю, что скоро случится, — настаивала Нили. — Вы увидите какую-нибудь другую девушку красивее меня и захотите жениться на ней, а не на мне!

    Когда Аллэн раскрыл рот для дальнейших уверений, бой часов в большом доме слабо донесся издали. Нили вскочила. Это был час утреннего чая в коттедже — другими словами: настала пора расстаться. В последнюю минуту сердце Нили устремилось к отцу, а голова опустилась на грудь Аллэна, когда она говорила ему: «Прощайте».

    — Папа всегда был добр ко мне, Аллэн, — прошептала она, с тревогой удерживая его, когда он хотел уйти. — Мне кажется так нехорошо и жестоко убежать от него и обвенчаться втайне. О! Подумайте, прежде чем вы поедете в Лондон, не возможно ли сделать его добрее и справедливее к вам?

    Вопрос был бесполезен: решительно неблагоприятный прием майором письма Аллэна пришел на память Нили и дал ей ответ в то время, как она произнесла эти слова. В девическом горестном порыве она оттолкнула Аллэна, прежде чем он ушел. Борьба самых противоречивых чувств, которую она сдерживала до сих пор, вырвалась наружу против ее воли после того, как она махнула Аллэну рукой в последний раз и он исчез в чаще деревьев. Когда Нили сама медленно отправилась в обратный путь, долго сдерживаемые слезы потекли наконец обильным потоком и сделали эту утреннюю прогулку самой печальной в ее жизни, так Нили не плакала уже давно.

    Когда она отправилась домой, ветви деревьев на месте свидания раздвинулись, и мисс Гуильт тихо вышла на открытое место. Она торжествовала, высокая, прекрасная и решительная; прелестный румянец залил щеки, когда она смотрела на удаляющуюся фигуру Нили, легкими шагами подходившую к коттеджу.

    — Плачь, дура! — сказала она спокойно своим звучным голосом и с презрительной улыбкой. — Плачь, как ты еще не плакала до сих пор! Ты в последний раз видела своего возлюбленного.

    Глава XIIПравить

    СКАНДАЛ НА СТАНЦИИПравить

    Часом позже хозяйка мисс Гуильт была вне себя от изумления, а ее болтливые дети были обескуражены. «Непредвиденные обстоятельства» вдруг заставили жилицу первого этажа отказаться от квартиры и выехать в Лондон в этот же день с одиннадцатичасовым поездом.

    — Пожалуйста, распорядитесь, чтоб в половине одиннадцатого была подана карета, — сказала мисс Гуильт своей изумленной хозяйке. — И извините меня, моя хорошая, за то, что я попрошу не мешать мне до тех пор, пока приедет карета.

    Она заперлась в своей комнате и открыла письменную шкатулку.

    — Как мне написать письмо к майору? — спросила она себя.

    Минутное раздумье, по-видимому, помогло ей решиться. Она выбрала самое плохое перо и написала число на запачканном листе бумаги, кривыми, неровными буквами, окончившимися чернильным пятном, капнутым нарочно. Останавливаясь иногда немного подумать, она написала письмо следующего содержания:

    «Милостивейший государь, совесть заставляет меня сообщить вам то, что, как мне кажется, вам следует узнать. Вам следует узнать о поступках мисс Нили, вашей дочери, с молодым мистером Армадэлем. Я хотела бы очень посоветовать вам убедиться поскорее, туда ли она ходит, куда, как вы думаете, она отправляется гулять по утрам перед завтраком. Я не вмешивалась бы в это дело, если б с обеих сторон была истинная любовь, но я не думаю, чтоб молодой человек имел искреннее намерение жениться на мисс. Я хочу сказать, что мисс только просто ему приглянулась. Другая особа, имя которой не будет упомянуто в этом письме, владеет его сердцем. Пожалуйста, извините, что я не подписываю своего имени. Я женщина скромная, и огласка может навлечь на меня неприятности. Вот все пока, сэр, от доброжелательной вам особы».

    — Если бы я была истая сочинительница романов, — сказала мисс Гуильт, складывая письмо, — я и тогда не смогла бы написать естественнее от имени служанки.

    Она начеркала адрес майора Мильроя, с восторгом посмотрела в последний раз на кривые и неуклюжие буквы, написанные ее нежной рукой, и встала, чтобы самой отнести письмо на почту, прежде чем приступить к следующему серьезному делу — укладыванию своих вещей.

    «Странно! — подумала она, когда письмо было сдано на почту и она вернулась готовиться к отъезду в свою комнату. — Я отправляюсь на страшный риск и тем не менее никогда не находилась в лучшем расположении духа».

    Чемоданы были готовы, когда приехала карета и мисс Гуильт оделась (с большим вкусом, по обыкновению) в свой дорожный костюм. Густая вуаль, которую она привыкла носить в Лондоне, появилась в первый раз на ее провинциальной соломенной шляпке.

    — На железной дороге иногда встречаешь таких грубых мужчин, — сказала она хозяйке. — И хотя я скромно одеваюсь, мои волосы так заметны.

    Она была немного бледнее обыкновенного, но никогда не казалась такой привлекательной, такой любезной, как в минуту отъезда. Простодушные хозяева дома растрогались, прощаясь с нею. Она непременно хотела пожать руку хозяину, говорила с ним самым милым тоном и улыбалась самой любезной улыбкой.

    — Вы были так добры ко мне, вы относились ко мне как родная мать, — сказала она хозяйке, — и вы непременно должны поцеловать меня на прощанье.

    Она расцеловала детей весело и нежно, на что приятно было смотреть, и подарила им шиллинг на кэк.

    — Если бы я была так богата, что вместо шиллинга могла дать соверен, — шепнула она матери, — как была бы я рада!

    Угловатый мальчик, бывший на побегушках, стоял у дверей кареты; он был худ, курнос, с огромным ртом, но свойственная мисс Гуильт привычка очаровывать всех коснулась и его, видимо, за неимением лучшего.

    — Милый, чумазенький Джон, — сказала она ласково у дверец кареты, — я так бедна, что могу подарить тебе только пять пенсов и пожелать всего лучшего. Послушайся моего совета, Джон: вырасти красавцем и найди себе миленькую невесту. Спасибо тебе тысячу раз!

    Она дружески потрепала его по щеке двумя пальцами, обтянутыми перчаткой, улыбнулась, кивнула головой и села в карету.

    «Теперь за Армадэля!» — сказала она себе, когда каре-га отъехала.

    Опасение Аллэна не опоздать к поезду привело его на станцию ранее обыкновенного. Взяв билет и отдав чемодан носильщику, он стал ходить по платформе и думать о Нили, когда услышал шелест дамского платья позади себя и, обернувшись, очутился лицом к лицу с мисс Гуильт.

    На этот раз убежать было нельзя. По правую руку Аллэна была стена, по левую — рельсы, позади — туннель, а впереди — мисс Гуильт, спрашивавшая тихим голосом, не в Лондон ли едет мистер Армадэль. Аллэн вспыхнул от досады и удивления. Он, по всему видно, ждал поезда, чемодан его стоял поблизости, а на чемодане приклеен билет: «В Лондон». Какой ответ, кроме правды, мог он дать в этой ситуации? Мог ли он позволить поезду уехать без него и потерять драгоценные часы, столь важные для Нили и для него? Невозможно! Аллэн с отчаянием подтвердил цель своей поездки, указанную на чемодане, и мысленно пожелал очутиться на другом конце света, когда произнес эти слова.

    — Как это приятно! — отвечала мисс Гуильт. — Я тоже еду в Лондон. Могу я просить вас, мистер Армадэль, так как вы, кажется, один, быть моим провожатым в этом путешествии?

    Аллэн посмотрел на небольшое собрание отъезжающих и провожающих их, собравшихся на платформе: это все были торп-эмброзцы. Он, вероятно, был знаком, как и мисс Гуильт, каждому из них. С отчаяния, волнуясь еще больше прежнего, он вынул сигару.

    — Я очень буду рад, — сказал он со смущением, которое было почти оскорбительно в теперешнем положении, — но я тот, кого люди называют рабом курения.

    — Я ужасно люблю сигары! — ответила мисс Гуильт с невозмутимой живостью и веселостью. — Это одна из привилегий мужчин, которой я всегда завидовала. Я боюсь, мистер Армадэль, что вы подумаете, будто я вам навязываюсь. Оно, конечно, похоже. Но дело в том, что мне нужно сказать вам несколько слов по секрету о мистере Мидуинтере.

    В эту минуту подъехал поезд. Оставив в стороне мысль о Мидуинтере, Аллэн не мог из долга самой обыкновенной вежливости не покориться необходимости. После того как он стал причиной того, что она оставила место у майора Мильроя, после того как он намеренно уклонился от встречи с ней на большой дороге, отказаться ехать в Лондон в одном вагоне с мисс Гуильт значило поступить явно грубо, что сделать для Армадэля решительно было невозможно.

    «Черт ее побери!» — про себя говорил Аллэн, сажая свою спутницу в пустой вагон, любезно предоставленный в его распоряжение кондуктором на глазах всех присутствующих на станции.

    — Вас не будут беспокоить, сэр, — шепнул Аллэну кондуктор с улыбкой, поднося руку к фуражке.

    Аллэн с величайшим удовольствием поколотил бы его за это.

    — Постойте! — закричал он из окна. — Мне не нужно отдельного вагона.

    Но все было уже бесполезно; кондуктор не слышал, паровоз засвистел, и состав помчался в Лондон.

    Избранное общество торп-эмброзцев, провожавших уехавших, задержалось на платформе и тотчас же собралось в кружок со станционным смотрителем в центре.

    Станционный смотритель, мистер Мак, был человеком популярным в окрестностях города; он имел два больших достоинства, неизменно положительно действующих на большинство англичан: он был старый военный и не употреблял в разговоре много слов. Конклав на платформе непременно захотел знать его мнение, прежде чем поделиться своим собственным. Разумеется, само собой, что со всех сторон посыпались замечания, однако окончательное мнение каждого об этом событии не высказывалось, все споры кончались вопросом к станционному смотрителю:

    — Она его поймала, ведь поймала?

    — Она вернется «миссис Армадэль», ведь вернется?

    — Он лучше выбрал бы мисс Мильрой, ведь лучше?

    — Мисс Мильрой выбрала его. Она была у него в большом доме, ведь была?

    — Совсем нет. Стыдно портить репутацию девушки. Ее застала гроза поблизости; он был принужден предложить ей убежище, и с тех пор она не подходила к дому. Мисс Гуильт была там без всякой грозы, и мисс Гуильт уехала с ним в Лондон в отдельном вагоне, что вы скажете, мистер Мак?

    — Глуп же этот Армадэль со всеми своими деньгами. Влюбился в рыжую, лет на девять старше его! Ей целых тридцать. Вот что я говорю, мистер Мак. А вы что скажете?

    — Старше или моложе, а она будет хозяйкой в Торп-Эмброзе, и я скажу, надо смириться с этим приличия ради. Мистер Мак, как человек светский, видит это в таком же свете, как и я, не так ли, сэр?

    — Господа! — сказал станционный смотритель своим резким командирским голосом и со своим непроницаемым выражением лица. — Она чертовски красивая женщина. А я, если бы был в летах мистера Армадэля, я такого мнения, что если бы я ей понравился, она могла бы выйти за меня.

    Выразив свое мнение, станционный смотритель круто повернул направо и сейчас же заперся, как в крепости, в своей конторе.

    Торп-эмброзские граждане посмотрели на запертую дверь и глубокомысленно покачали головами. Мистер Мак обманул их ожидания. Мнение, открыто признающее слабость человеческой натуры, никогда не бывает популярно.

    — Это все равно что сказать: мол, каждый из нас мог бы на ней жениться, если бы мы были в летах мистера Армадэля!

    Таково было общее впечатление на «конклаве», когда митинг был отложен до другого раза и члены начали расходиться.

    Последним ушел старый джентльмен очень медленной походкой, к тому же, видимо, имевший привычку оглядываться вокруг. Остановившись в дверях, этот наблюдательный человек окинул глазами всю платформу и увидел за углом стены пожилого человека, которого до сих пор никто не заметил.

    — Господи помилуй! — вскричал старый джентльмен, медленно продвигаясь шаг за шагом вперед. — Неужели это мистер Бэшуд?

    Это был Бэшуд. Бэшуд, любопытство которого разгадать тайну внезапного отъезда Аллэна в Лондон привело на станцию. Бэшуд, видевший и слышавший из-за угла стены то, что все видели и слышали, и на которого, вероятно, это произвело необыкновенное впечатление. Он стоял, прислонившись к стене, как окаменелый, прижав одну руку к обнаженной голове, а в другой держа шляпу, стоял со слабым румянцем на лице, тусклый взгляд его глаз был обращен в черную глубину туннеля, как будто лондонский поезд исчез в нем только сию минуту.

    — У вас голова болит? — спросил старый джентльмен. — Послушайтесь моего совета: ступайте домой и прилягте.

    Бэшуд слушал машинально внешне с обычным вниманием и отвечал машинально со своей обычной вежливостью тихим голосом, словно в полудреме:

    — Да, сэр, я пойду домой и лягу.

    — Вот это хорошо! — заметил старый джентльмен, направляясь к двери. — И примите пилюлю, мистер Бэшуд, примите пилюлю.

    Через пять минут сторож, запирая станцию, нашел Бэшуда все еще стоящим с обнаженной головой у стены и все еще смотревшим в черную глубину туннеля, как будто лондонский поезд исчез в нем только сию минуту.

    — Ступайте, сэр, домой, — сказал сторож, — я должен запереть станцию. Вы нездоровы? Вам дурно? Выпейте дома немного водки.

    Бэшуд отвечал сторожу точно так, как и старому джентльмену:

    — Да, я выпью немного водки.

    Сторож взял Бэшуда за руку и вывел со станции.

    — Найдете здесь, сэр, — сказал он, указывая на кабак, — и очень хорошую водку.

    — Я найду здесь, — машинально повторил Бэшуд, — и очень хорошую водку.

    Его воля, казалось, была парализована, его действия зависели решительно от того, что другие говорили ему. Он сделал несколько шагов по направлению к питейному дому, пошатнулся и ухватился за фонарный столб. Сторож, последовавший за ним, опять схватил его за руку.

    — Вы уже пили! — воскликнул он, с внезапно пробудившимся участием. — Чего? Пиво?

    Бэшуд своим тихим голосом повторил последнее слово. Время подходило к обеду сторожа. Но когда простолюдин-англичанин приметит пьяного, его сочувствие к нему делается безграничным. Сторож перестал думать о своем обеде и заботливо помог Бэшуду дойти до питейного дома.

    — Крепкая водка снова поставит вас на ноги, — шепнул сострадательный помощник упившегося человеческого рода.

    Если бы Бэшуд действительно был пьян, действие средства, предложенного сторожем, было бы чудесным. Но как только рюмка была осушена, крепкий напиток сделал свое дело: ослабленная нервная система Бэшуда, ошеломленная ударом, обрушившимся на нее, взбудоражилась, как лошадь от удара шпорами; слабый румянец на щеках, тусклый взгляд глаз исчезли. Сделав над собой усилие, Бэшуд вернулся к действительности настолько, что даже поблагодарил сторожа и спросил, не хочет ли он сам чего-нибудь выпить. Этот достойный человек с удовольствием принял дозу горького лекарства — в виде предохранительного средства от простуды — и пошел домой обедать, как только могут ходить люди, которые физически разгорячены стаканчиком водки, а нравственно возвышены исполнением доброго дела.

    Все еще необычно расстроенный, но осознавший теперь, куда он должен направиться, Бэшуд в свою очередь через несколько минут вышел из питейного дома. Он шел машинально и в своей поношенной черной одежде казался пятном на белой поверхности, освещенной солнцем дороги. Именно таким Мидуинтер увидел его в тот день, когда они встретились в первый раз. Дойдя до того места, где нужно было выбирать между дорогой, которая вела в город, и той, которая вела в большой дом, он остановился, будучи не в состоянии решить, куда идти, и даже не думая об этом.

    — Я отомщу ей! — прошептал он, все еще предаваясь своему ревнивому бешенству от поступка женщины, обманувшей его. — Я отомщу ей, — повторил он громче, — даже если бы мне пришлось истратить мои последние деньги!

    Несколько развратных женщин проходили по дороге в город и услышали его слова.

    — Ах ты старый негодяй! — закричали они с чрезмерной вольностью своей профессии. — Что бы ни сделала она, тебе поделом!

    Резкость их голосов испугала его, понял ли он слова или нет. Он ушел от дальнейших оскорблений на более уединенную дорогу, которая вела к большому дому. В тихом месте близ дороги он остановился и сел. Бэшуд снял шляпу и приподнял молодящий его парик со своей плешивой головы, стараясь в отчаянии разрушить твердое убеждение, страшно тяготившее его душу, — убеждение, что мисс Гуильт с умыслом обманывала его с начала до конца. Но все было бесполезно. Никакие усилия не могли переубедить его, не могли освободить и от одной созревшей идеи, вызванной этим убеждением, — идеи мщения. Он встал, надел шляпу и быстро пошел вперед, потом повернулся, не зная почему, и медленно пошел назад.

    — Если бы я одевался щеголеватее, — говорил с отчаянием бедняга, — если бы я был несколько смелее с нею, она, может быть, не посмотрела бы на то, что я стар!

    Припадок гнева вновь охватил его. Он сжал кулак и свирепо погрозил им в воздухе.

    — Я отомщу ей, — повторил он, — я отомщу ей, если бы даже мне пришлось истратить мои последние деньги.

    То влияние, которое она приобрела над ним, странно выражалось в том, что его мстительное чувство за нанесенную обиду не могло перенестись от нее на человека, которого он считал своим соперником. И в бешенстве, как в любви, его душа и тело принадлежали мисс Гуильт.

    Через минуту стук колес, приближавшихся сзади, испугал его. Он обернулся. К нему быстро подъезжал Педгифт-старший, точно так, как это было ранее, в тот раз, когда он подслушивал под окном большого дома и когда стряпчий прямо обвинил его в любопытстве насчет мисс Гуильт!

    В одно мгновение это воспоминание ворвалось в его душу. Мнение о мисс Гуильт, высказанное стряпчим мистеру Аллэну при расставании с ним, которое он услышал, пришло ему на память вместе с саркастическим одобрением Педгифта насчет розысков, на которые его собственное любопытство может решиться.

    «Я могу еще быть с нею, — подумал он, — если мистер Педгифт поможет мне!»

    — Постойте, сэр! — закричал он, когда гиг поравнялся с ним. — Если вы позволите, сэр, я хотел бы поговорить с вами.

    Педгифт-старший замедлил бег своей прыткой лошади и сказал не останавливаясь:

    — Приходите в контору через полчаса. Сейчас я занят.

    Не ожидая ответа, не замечая поклона Бэшуда, он погнал лошадь и через минуту исчез из глаз.

    Бэшуд опять присел в тенистом местечке у дороги. Он, по-видимому, был не способен чувствовать никакой другой обиды, кроме той, которую ему нанесла мисс Гуильт. Он не только не сердился, он даже был рад бесцеремонному обращению Педгифта с ним.

    — Через полчаса, — сказал он безропотно. — Довольно времени, чтоб успокоиться, а мне это нужно. Мистер Педгифт поступил с большой добротой, хотя, может быть, без намерения.

    Тяжесть в голове опять заставила его снять шляпу, он положил ее на колени, погрузившись в глубокое раздумье; голова его была склонена, а дрожащие пальцы левой руки рассеянно барабанили по тулье шляпы. Если бы Педгифт-старший, увидев его сидящим тут, мог заглянуть в будущее, это однообразное постукиванье по шляпе имело бы силу, но очень было оно слабо, чтобы остановить стряпчего на дороге. Это была слабая, морщинистая рука исхудалого, жалкого старика, но, употребляя собственное выражение Педгифта при его прощальном предсказании Аллэну, этой руке было предназначено «бросить свет на мисс Гуильт».

    Глава XIIIПравить

    СЕРДЦЕ СТАРИКАПравить

    Аккуратно в назначенное время, по истечении получаса, о Бэшуде доложили в конторе, как о человеке, желающем видеть мистера Педгифта по его собственному назначению.

    Стряпчий с досадой поднял глаза от бумаг: он совершенно забыл встречу на дороге.

    — Узнай, что ему нужно, — сказал Педгифт-старший Педгифту-младшему, работавшему в одной комнате с ним, — и, если нет ничего важного, вели ему прийти в другое время.

    Педгифт-младший быстро вышел и также быстро вернулся.

    — Ну что? — спросил отец.

    — Он непонятнее обыкновенного, — отвечал сын, — я ничего не мог от него добиться, кроме того, что он непременно хочет видеть вас. Мое мнение, — продолжал Педгифт-младший со своей обычной насмешливой серьезностью, — что с ним сейчас случится припадок и что он пожелает вас отблагодарить за постоянную доброту к нему, соизволив сообщить вам свои собственные воззрения на этот счет.

    Педгифт-старший обыкновенно отплачивал всем, включая и своего сына, их же собственным оружием.

    — Потрудись вспомнить, Аугустус, — возразил он, — что мой кабинет не зал суда. За плохой шуткой не всегда здесь следует взрыв хохота. Проси сюда мистера Бэшуда.

    Мистер Бэшуд вошел, а Педгифт-младший вышел.

    — Вам не надо пускать ему кровь, сэр, — шепнул неисправимый шутник, проходя за спинкой отцовского кресла. — Бутылки с горячей водой к подошвам, горчичник на живот — вот современное лечение.

    — Садитесь, Бэшуд, — сказал Педгифт-старший, когда они остались одни, — и не забывайте, что время — деньги. Расскажите все, что бы это там ни было, как можно скорее, как можно короче.

    Эти предварительные наставления, резко, но не грубо сказанные, скорее увеличили, чем уменьшили мучительное волнение, которое испытывал Бэшуд. Он пролепетал какие-то непонятные слова, задрожал еще более обыкновенного, поблагодарив Педгифта и прибавил извинение, что беспокоит своего патрона в деловые часы.

    — Всем здесь известно, мистер Педгифт, что время ваше драгоценно. О, да! О, да! Чрезвычайно драгоценно! Чрезвычайно драгоценно! Извините меня, сэр, я сейчас расскажу. Ваша доброта, или, лучше сказать, ваши дела… нет, ваша доброта позволила мне подождать с полчаса, и я подумал о том, что я хочу рассказать, приготовился и расскажу вкратце.

    Сказав это, он замолчал с мучительным, растерянным выражением на лице. Он все продумал мысленно, но когда настало время, смущение не позволяло ему говорить. А Педгифт молча ждал; его лицо и обращение с клиентом ясно выражали ту безмерную цену времени, которую каждый клиент, посещавший знаменитого доктора, каждый клиент, советовавшийся со стряпчим, имеющим большую практику, знает так хорошо.

    — Вы слышали новость, сэр? — пролепетал Бэшуд, в отчаяние высказав главную мысль, доминировавшую в голове его, просто потому, что у него не было никакой другой мысли.

    — Это касается меня? — спросил Педгифт-старший, безжалостно, без предисловий приступая к самому делу.

    — Это касается одной дамы, сэр… одного молодого человека, должен бы я сказать, в котором вы принимаете участие. Что вы думаете, мистер Педгифт? Мистер Армадэль и мисс Гуильт поехали вместе сегодня в Лондон — одни, сэр, одни в отдельном вагоне. Как вы думаете: он женится на ней? И вы тоже думаете, как все, что он женится на ней?

    Он задал этот вопрос, и румянец внезапно выступил у него на лице и так же внезапно появилась энергия в обращении. Его понимание ценности времени стряпчего, его убеждение в снисхождении к нему стряпчего, его природная застенчивость и робость — все вместе уступило одному всепоглощающему интересу — услышать ответ Педгифта. Он первый раз в жизни задал этот вопрос твердым, громким голосом.

    — Насколько я знаю мистера Армадэля, — сказал стряпчий (при этом выражение его лица стало суровым, а голос глухим), — я думаю, что он способен жениться на мисс Гуильт десять раз, если мисс Гуильт заблагорассудится сделать ему предложение. Ваше известие нисколько меня не удивляет, мистер Бэшуд. Мне жаль его. Я могу сказать это по совести, хотя он пренебрег моим советом. Мне еще больше жаль, — продолжал он, смягчившись в душе при воспоминании о своем свидании с Нили в парке под деревьями, — мне еще больше жаль одну особу, которую я не назову. Но какое мне дело до этого? И скажите ради Бога, что такое с вами? — продолжал он, заметив в первый раз страдания Бэшуда, отчаяние на лице Бэшуда, вызванное его ответом. — Вы нездоровы, или что-нибудь скрывается за всем этим, что вы боитесь высказать? Я не понимаю. Вы пришли сюда, в мой собственный кабинет, в деловые часы, только затем, чтобы сказать мне, что мистер Армадэль имел глупость испортить навсегда свою будущность? Я предвидел это давно, мало того, я даже сказал ему об этом в последнем разговоре, который имел с ним в большом доме. При этих последних словах Бэшуд вдруг приободрился. Замечание стряпчего о разговоре в большом доме возвратило его в одно мгновение к той цели, которую он имел в виду.

    — Вот о чем, — сказал он с жаром, — вот о чем я желал говорить с вами, вот к чему я приготовлялся в мыслях. Мистер Педгифт, сэр, в последний раз, когда вы были в большом доме, когда вы уезжали в вашем гиге, вы нагнали меня на дороге.

    — Кажется, моя лошадь быстрее на ходу, чем вы, Бэшуд. Продолжайте, продолжайте! Я полагаю, что мы дойдем наконец до того, к чему вы ведете.

    — Вы остановились и заговорили со мной, сэр, — продолжал Бэшуд, все с большей твердостью приближаясь к цели. — Вы сказали, что подозреваете меня в любопытстве насчет мисс Гуильт, и прибавили (я помню ваши собственные слова, сэр), и прибавили, что я могу удовлетворить свое любопытство, что вы этому не препятствуете.

    Педгифту-старшему в первый раз показалось это так интересно, что захотелось послушать дальше.

    — Я помню что-то в этом роде, — отвечал он, — помню также, что мне показалось странным, как вы оказались (мы не употребим более оскорбительного выражения) как раз под окном мистера Армадэля, когда я говорил с ним. Разумеется, это могло быть случайностью, но больше походило на любопытство. Я могу судить только по наружности, — заключил Педгифт, дополняя свой рассказ щепоткой табака, — а ваша наружность, Бэшуд, была решительно против вас.

    — Не опровергаю этого, сэр. Я только упомянул об этом обстоятельстве потому, что желал признаться вам, что я точно любопытен насчет мисс Гуильт.

    — Почему? — спросил Педгифт-старший, видя нечто непонятное на лице и в обращении Бэшуда, но нисколько не догадываясь, что это могло бы быть.

    Наступило минутное молчание. Минута прошла, Бэшуд прибегнул к средству, к которому обыкновенно прибегают робкие и ненаходчивые люди, поставленные в такое же положение, когда не могут найти ответа. Он просто повторил только что сказанное.

    — Я чувствую, сэр, — сказал он со смесью угрюмости и робости, — некоторое любопытство к мисс Гуильт.

    Снова наступило неловкое молчание. Несмотря на свою большую проницательность и знание людей, стряпчий пришел еще в большее недоумение. Дело Бэшуда представляло единственную человеческую загадку, которую он пока не способен был решить. Хотя год за годом мы бываем свидетелями в тысяче случаев незаконного лишения наследства ближайших родственников, бессовестного нарушения самых священных уз, печального разрыва старой и твердой дружбы единственно по милости того могучего эгоизма, который может возродить в сердце старика половая страсть, соединение любви с дряхлостью и седыми волосами все-таки не возбуждает во всех другой мысли, кроме сумасбродной невероятности или сумасбродной нелепости. Если бы встреча, происходившая в кабинете Педгифта, происходила за его обеденным столом, когда вино расположило бы его разум к более юмористическому восприятию, может быть, он догадался бы в чем дело, но в свои рабочие часы Педгифт-старший имел привычку смотреть на проблемы людские серьезно, с деловой точки зрения, и по этой самой причине он просто был неспособен понять такой забавный курьез, такую нелепость, что Бэшуд был влюблен.

    Некоторые люди на месте стряпчего постарались бы прояснить дело, упорно повторяя свой вопрос. Педгифт-старший благоразумно отложил вопрос до тех пор, пока не подвинул разговора еще на шаг.

    — Ну, хорошо, — сказал он, — вы испытываете любопытство к мисс Гуильт, далее что?

    Ладони Бэшуда начали увлажняться под влиянием такого же волнения, как в то время, когда он рассказывал историю о своих домашних горестях Мидуинтеру в большом доме. Опять он скомкал носовой платок и беспокойно перекладывал его из одной руки в другую.

    — Могу я спросить, сэр, — начал он, — предполагая, что вы имеете очень неблагоприятное мнение о мисс Гуильт, вы, кажется, совершенно убеждены…

    — Милый мой, — перебил Педгифт-старший, — зачем вам сомневаться в этом? Вы стояли под открытым окном мистера Армадэля все время, пока я с ним говорил, и я полагаю, что ваши уши были не совсем закрыты.

    Бэшуд не прерывал стряпчего. Жало сарказма стряпчего было притуплено более благородной болью, возбужденной в нем раной, нанесенной мисс Гуильт.

    — Вы, кажется, совершенно убеждены, сэр, — продолжал он, — что в прошлой жизни этой дамы есть обстоятельства, которые опозорили бы ее, если бы были обнаружены в настоящее время?

    — Окно было отперто в большом доме, Бэшуд, и ваши уши были, я полагаю, не совсем закрыты.

    Все еще не чувствуя жала, Бэшуд настаивал больше прежнего.

    — Или я очень ошибаюсь, — сказал он, — или ваша большая опытность в подобных вещах подсказала вам, сэр, что, может быть, мисс Гуильт даже известна полиции?

    Терпение Педгифта-старшего истощилось.

    — Вы в этой комнате уже десять минут, — сказал он, — можете вы или не можете сказать мне простыми словами, что вам от меня нужно?

    Простыми словами, со страстью, преобразившей его, со страстью, сделавшей из него мужчину (по собственным словам мисс Гуильт), с румянцем, горевшим на его впалых щеках, Бэшуд отвечал на вызов стряпчего:

    — Я хочу сказать, что я в этом вопросе придерживаюсь одного мнения с вами. Я думаю, что в прошлой жизни мисс Гуильт есть нечто нехорошее, что она скрывает от всех, и я желаю это узнать.

    Педгифт-старший использовал представившийся случай и тотчас задал вопрос, который он откладывал.

    — Зачем? — спросил он во второй раз.

    Во второй раз Бэшуд заколебался. Мог ли он признаться, что безрассудно влюбился в нее и ради любви решился на такую низость, как стать ее шпионом? Мог ли он сказать: «Она обманывала меня с самого начала, а теперь бросила, когда цель ее достигнута. Лишив меня моего счастья, лишив меня моей чести, лишив меня моей последней надежды в жизни, она бросила меня и не оставила мне ничего, кроме тайного и тихого, сильного и неизменного желания мести; мести, которую я могу осуществить, если удастся отравить ее жизнь, выставив погрешности мисс Гуильт публично; мести, которую я куплю (что значит для меня золото или жизнь?) на последний фартинг накопленных денег и последней каплей моей стынущей крови». Мог ли он сказать это человеку, который ожидал его ответа? Нет, он мог только молчать.

    Лицо стряпчего опять приняло суровое выражение.

    — Один из нас должен говорить, — сказал он, — и так как вы, очевидно, не хотите, то заговорю я. Думаю, что могу только объяснить ваше необыкновенное желание узнать секреты мисс Гуильт двумя способами. Причина, побуждающая вас, или чрезвычайно низкая — не обижайтесь Бэ-шуд, я только предполагаю, — или чрезвычайно благородная. Так как мне известен ваш честный характер и ваше благородное поведение, я тотчас обязан оправдать вас в низости. Я полагаю, что вы также неспособны, как и я, извлечь денежные выгоды из того, что вы узнаете из прошлой жизни мисс Гуильт. Продолжать мне далее, или вы предпочтете сами откровенно открыть мне свои мысли?

    — Я предпочел бы не прерывать вас, сэр, — сказал Бэшуд.

    — Как хотите. Оправдав вас от низкой причины, я перехожу к благородной. Очень может быть, что вы необыкновенно признательны, а мистер Армадэль был замечательно добр к вам. Дав вам место помощника Мидуинтера, он почувствовал такое доверие к вашей честности и способности, что теперь, когда его друг оставил его, он все дела передал в ваши руки. Моя опытность разбираться в человеческой натуре не позволяет считать вероятным, — хотя все-таки это возможно, — чтоб вы были так признательны за это доверие и такое принимали участие в судьбе вашего хозяина, что не можете видеть, как мистер Армадэль в своем одиноком положении стремится прямо к своей гибели, не сделав усилия, чтобы спасти его. Скажу в двух словах: вы думаете, что мистеру Армадэлю можно помешать жениться на мисс Гуильт, если его можно предупредить вовремя о ее действительной репутации? И вы желаете быть тем человеком, который откроет ему глаза? Если это так…

    Он остановился с изумлением. Действуя по какому-то непреодолимому побуждению, Бэшуд вскочил. Он стоял, а его дряблое лицо вдруг осветилось каким-то внутренним светом, который сделал его на вид моложе двадцатью годами; он стоял, силясь заговорить, и обеими руками махал стряпчему с умоляющим видом.

    — Повторите еще, сэр, — сказал он с жаром, прежде чем Педгифт-старший успел опомниться от удивления. — Вопрос о мистере Армадэле, сэр! Еще только один раз, только один раз! Пожалуйста, мистер Педгифт!

    Рассматривая лицо Бэшуда с присущей ему наблюдательностью и недоверчивостью, Педгифт-старший сделал ему знак сесть и во второй раз задал вопрос.

    — Думаю ли я, — сказал Бэшуд, повторяя смысл, но не слова вопроса, — что мистера Армадэля можно разлучить с мисс Гуильт, если ему показать, какова она на самом деле? Да, сэр! И желаю ли я быть тем человеком, который это сделает? Да, сэр! Да, сэр! Да, сэр!

    — Это довольно странно, — заметил стряпчий, все еще недоверчиво смотря на Бэшуда, — что вы так сильно разволновались от того, что мой вопрос попал в цель!

    Вопрос попал так точно в цель, о чем Педгифт и не подозревал. Он в одно мгновение освободил душу Бэшуда от тягостного гнета его одной господствующей идеи — мести и указал ему цель, которой он сможет достигнуть, открыв тайны мисс Гуильт. Эта мысль ни разу не пришла ему в голову до данной минуты. Брак, который он бесспорно считал неизбежным, можно было расстроить не на пользу Аллэна, а для его собственной, а женщину, которую он считал потерянной для себя, можно было еще завоевать, несмотря на сложившиеся обстоятельства. Голова Бэшуда закружилась при мысли об этом. Его собственная решимость почти устрашила своим ужасным несоответствием с обычным складом его ума и со всеми обычными поступками в жизни.

    Не получая ответа на свой последний вопрос, Педгифт-старший задумался, прежде чем опять заговорил.

    «Одно ясно, — рассуждал стряпчий сам с собой. — В настоящей причине, побуждающей его действовать, он боится признаться. Мой вопрос, очевидно, дал ему возможность сбить меня с толку, и он тотчас ухватился за него. Этого достаточно для меня. Если б я был стряпчим мистера Армадэля, эту тайну стоило бы разузнать; теперь же мне нет никакой нужды гонять Бэшуд от одной лжи к другой, пока я добьюсь от него правды. Мне нет никакого дела до этого, и я предоставлю ему свободу собирать информацию окольным путем его собственными способами».

    Сделав это заключение, Педгифт-старший отодвинул свое кресло и встал, чтоб закончить встречу.

    — Не бойтесь, Бэшуд, — начал он. — Предмет нашего разговора истощился, по крайней мере с моей стороны. Мне остается сказать только несколько слов, и вы знаете, что у меня привычка говорить последние слова, когда я встаю со своего места. Многое другое остается для меня неизвестным, но я сделал одно открытие, по крайней мере: я узнал, что вам нужно от меня наконец, вам нужно, чтобы я вам помог.

    — Если вы будете так добры, сэр…-- пролепетал Бэ-шуд. — Если вы удостоите высказать мне ваше мнение и подать совет…

    — Постой, Бэшуд! Мы разделим эти два вопроса. Стряпчий может высказать свое мнение, как всякий другой человек, но когда стряпчий подает совет — это касается его профессии. Охотно выскажу вам свое мнение, я не скрывал его ни от кого. Я думаю, что в жизни мисс Гуильт были события, которые, если бы их узнать, заставили бы даже мистера Армадэля, как он ни ослеплен, побояться жениться на ней, предполагая, разумеется, что он точно намерен на ней жениться, потому что, хотя некоторые моменты и указывают на это, все-таки женитьба — пока одно предположение. Что же касается способа, посредством которого пятна на репутации этой женщины могли бы обнаружиться, она может обвенчаться через две недели по особому разрешению, если захочет — в этот вопрос я определенно отказываюсь вмешиваться. Это значило бы выступить в качестве стряпчего и дать вам юридический совет, а в этом я решительно отказываю вам.

    — О сэр! Не говорите этого, — умолял Бэшуд. — Не отказывайте мне в величайшей милости — в вашем драгоценном совете! У меня такая больная голова, мистер Педгифт! Я так стар и так слаб, сэр, я так страшно пугаюсь и теряюсь, когда дело выходит за грань моих обычных привычек! Это очень естественно, что вы гневаетесь на меня за то, что я отнимаю ваше время. Я знаю, что время. — деньги для такого умного человека, как вы. Извините меня, пожалуйста, извините меня, если я осмелюсь сказать, что скопил кое-что, несколько фунтов, сэр. Я одинок, никто от меня не зависит, я, конечно, могу истратить накопленные мною деньги, как хочу.

    Бессознательно, не испытывая ничего, кроме желания задобрить Педгифта, он вынул грязный старый изорванный бумажник и старался дрожащими пальцами раскрыть его на столе.

    — Спрячьте ваш бумажник, — сказал Педгифт-старший. — Люди побогаче вас пробовали прибегать к этому аргументу и убедились, что есть стряпчие (не в театре), которых подкупить нельзя. Я не хочу вмешиваться в это дело при теперешних обстоятельствах. Если вы желаете знать почему, я сообщу вам, что мисс Гуильт перестала интересовать меня с того дня, как я перестал быть стряпчим мистера Армадэля. У меня могут быть и другие причины, кроме этой, о которых не считаю нужным упоминать. Причины, приведенной мною, совершенно достаточно. Идите своей дорогой и берите всю ответственность на себя. Вы можете решиться приблизиться к когтям мисс Гуильт и остаться неоцарапанным. Время это покажет. А пока желаю вам всего наилучшего и, признаюсь, к моему стыду, что я до нынешнего дня не знал, какой вы герой.

    На этот раз Бэшуд почувствовал жало. Не говоря более ни слова убеждения или просьбы, не сказав даже «прощайте», он пошел к двери, тихо отворил ее и вышел из комнаты.

    Страшное выражение его лица и внезапный молчаливый уход не прошли незамеченными для Педгифта-старшего.

    — Бэшуд кончит дурно, — сказал стряпчий, собирая свои бумаги и возвращаясь к прерванной работе.

    Перемена выражения лица Бэшуда, сделавшегося угрюмым и замкнутым, была так ему несвойственна, что это даже заметили Педгифт-младший и клерки, когда Бэшуд проходил через контору. Привыкнув насмехаться над стариком, они обратили в смешную сторону эту заметную перемену в нем. Безразличный к безжалостным насмешкам, которыми его осыпали со всех сторон, Бэшуд остановился напротив Педгифта-младшего и, внимательно посмотрев ему в лицо, спросил спокойно и вполголоса, как человек, думающий вслух:

    — Желал бы я знать, захотите ли вы помочь мне?

    — Откройте сейчас же счет, — сказал Педгифт-младший клеркам, — на имя мистера Бэшуда. Поставьте стул для мистера Бэшуда, а возле скамеечку на случай, если она понадобится ему. Дайте мне атласной бумаги и коробочку стальных перьев записывать дело мистера Бэшуда и тотчас уведомите моего отца, что я оставляю его и сам открываю контору под покровительством мистера Бэшуда. Садитесь, сэр, пожалуйста, садитесь и откровенно выражайте ваши чувства.

    По-прежнему оставаясь глухим к насмешкам, предметом которых он стал, Бэшуд ждал, когда шутки Педгифта-младшего истощатся, а потом тихо пошел.

    — Мне следовало знать, — сказал он так же рассеянно, как прежде, — что он весь в отца; он и на моем смертном одре будет насмехаться надо мною.

    Бэшуд остановился на минуту у дверей, машинально гладя шляпу рукою, и вышел на улицу.

    Яркое солнце ударило ему в глаза, стук проезжающих экипажей испугал его. Он повернул в боковую улицу и закрыл глаза рукой.

    «Лучше пойду я домой, — подумал он, — запрусь и буду думать об этом».

    Он нанимал квартиру в небольшом доме, в бедном квартале. Он тихо поднялся наверх. Единственная маленькая комнатка, занимаемая им, буквально терзала его, куда бы он ни повернулся, безмолвными воспоминаниями о мисс Гуильт. На камине стояли цветы, которые она дарила ему в разное время, все давно увядшие и все тщательно сохраняемые на постаменте из китайского фарфора, под стеклянным колпаком. На стене висела грубо раскрашенная гравюра, портрет на стекле, потому что в нем что-то напоминало ему лицо мисс Гуильт'. В его нескладной, старой красного дерева шкатулке лежали немногие письма мисс Гуильт, короткие и повелительные, написанные к нему в то время, когда он подсматривал и подслушивал в Торп-Эмброзе, чтобы угодить ей. Повернувшись спиной к своим реликвиям, он уныло сел на диван, заменявший ему постель; над ним висел щегольской голубой галстук, который он купил, потому что она сказала ему, что любит яркие цвета, и который у него не хватило смелости надеть ни разу, хотя он вынимал его каждое утро с намерением надеть. Обычно спокойный в своих поступках, обычно сдержанный в разговоре, он теперь схватил галстук, как будто это было живое существо, которое могло чувствовать, и с ругательством швырнул его в другой конец комнаты.

    Время пролетало, и хотя его решимость помешать браку мисс Гуильт не поколебалась, он по-прежнему был далек от того, чтоб найти способ, который мог бы привести его к цели. Чем более Бэшуд думал об этом, тем мрачнее казались ему перспективы в будущем.

    Он опять встал с таким же настроением, как сел, и подошел к шкапу.

    — Я испытываю какую-то лихорадочную жажду, — сказал он. — Может быть, утолить ее поможет чашка чаю.

    Он раскрыл заварной чайник и отсыпал обычную малую порцию чая не так бережливо, как обычно.

    «Даже руки отказывают мне сегодня!» — подумал он, собирая просыпанный чай и бережливо всыпая его в чайник.

    В эту прекрасную летнюю погоду огонь был разведен только в кухне. Бэшуд сошел вниз за кипятком с чайником в руке.

    В кухне никого не было, кроме хозяйки. Она принадлежала к числу тех многочисленных английских матрон, путь которых в этом мире был тернист и которые доставляли себе печальное удовольствие, когда им представлялся случай рассматривать исцарапанную и кровоточащую ногу других людей одного материального положения с ними. Ее единственный порок был не очень серьезный — любопытство, и между многими добродетелями, перевешивавшими этот порок, было ее необыкновенное уважение к Батуду, как к жильцу, который аккуратно платил за квартиру и образ жизни вел очень тихий, а обращение с нею было вежливое много лет сряду.

    — Что вам угодно, сэр? — спросила хозяйка. — Кипятку? Никогда не бывало, чтоб вода кипела именно в это время. Сейчас она вам нужна? И огонь-то не горит порядком! Подождите, я подкину полена два, если вы потерпите. Боже, Боже! Вы извините меня, сэр, если я скажу, что у вас сегодня очень болезненный вид!

    Напряжение, испытанное сегодня Бэшудом, начало сказываться. Та отрешенность, которая проявилась на станции, опять появилась на его лице и в разговоре, когда он поставил чайник на кухонный стол и сел.

    — У меня неприятности, — сказал он спокойно, — и думаю, что их теперь мне труднее переносить, чем прежде.

    — Уж и не говорите! — застонала хозяйка. — Я готова лечь в гроб хоть сейчас. Вы слишком одиноки, сэр. Когда появляются неприятности, сэр, приносит облегчение, хотя и не всегда очень сильное, когда разделишь их с другим. Если бы ваша супруга была теперь жива, какое утешение нашли бы у нее, не правда ли?

    Выражение страдания пробежало по лицу Бэшуда. Хозяйка невольно напомнила ему несчастье его супружеской жизни. Он был вынужден удовлетворить ее любопытство насчет своих семейных дел, сказав ей, что он вдовец и что его семейная жизнь сложилась несчастливо, но более он ничего ей не сообщал. Печальную историю, которую Бэшуд рассказал Мидуинтеру о пьянице-жене, закончившей жизнь в доме умалишенных, он не хотел поверять болтливой женщине, которая разнесла бы по всему дому.

    — Я всегда говорю моему мужу, сэр, когда он начинает расстраиваться, — продолжала хозяйка, хлопоча около чайника: «Что ты делал бы теперь, Сам, без меня?» Когда печаль его не проходит (сейчас закипит, мистер Бэшуд), он говорит: «Елисавета, я не могу делать ничего». Когда же огорчение проходит, он говорит: «Попробую сходить в кабак». Ах! У меня ведь есть тоже неприятности! Человек, имеющий взрослых сыновей и дочерей, шатается по кабакам! Я не припомню, сэр, были ли у вас сыновья и дочери. Кажется, вы говорили, что у вас были. Дочери, ведь… ах, да! Они все умерли.

    — У меня была только одна дочь, — терпеливо возразил Бэшуд. — Только одна, и она умерла, прежде чем ей минул год.

    — Только одна? — повторила сострадательная хозяйка. — Сейчас закипит, пожалуйте мне чайник. Только одна! Ах! Когда один ребенок, тогда еще тяжелее. Вы, кажется, сказали только один?

    С минуту Бэшуд смотрел на хозяйку помутившимися глазами и не отвечал ей. Напомнив невольно о жене, которая обесславила его, эта женщина теперь также невольно вызвала неприятное воспоминание о сыне, который разорил его и бросил. В первый раз с тех пор, как он рассказывал свою историю Мидуинтеру при первом свидании с ним в большом доме, его мысли опять обратились к горькому разочарованию и несчастью прошлого. Опять он вспомнил о прошлом, когда поручился за своего сына и когда бесчестный поступок сына принудил его продать все, что он имел, чтоб заплатить штраф.

    — У меня есть сын, — сказал он, приметив, что хозяйка смотрит на него с безмолвным сожалением. — Я сделал что мог, чтоб помочь ему иметь в свете успех, но он очень дурно поступил со мною.

    — Неужели? — воскликнула хозяйка, по-видимому, с большим участием. — Поступил дурно с вами и разбил отцовское сердце. Ах! Он за это поплатится рано или поздно. Не сомневайтесь! Где он теперь и чем он занимается, сэр?

    Этот вопрос был почти такой же, как и тот, который задал Мидуинтер, когда Бэшуд описал ему свою жизнь. Бэшуд ответил на него почти точно такими же словами, как тогда:

    Сын мой в Лондоне, насколько мне известно. Он занимается не весьма почетным делом — частного полицейского сыщика…

    При этих словах Бэшуд вдруг остановился. Лицо его вспыхнуло, глаза засверкали; он отодвинул чашку, которую только что налил, и встал. Хозяйка отступила на шаг. В лице ее жильца было что-то такое, чего она не видела до сих пор.

    — Надеюсь, что я не оскорбила вас, сэр, — сказала она, когда к ней вернулось самообладание и она уже готова была обидеться.

    — Совсем напротив, совсем напротив! — возразил он с необыкновенным жаром и торопливостью. — Я вспомнил кое-что очень важное. Я должен идти наверх… письмо, письмо, письмо. Я вернусь выпить чай. Извините меня, я очень вам обязан, вы были очень добры. Теперь, если вы позволите, я с вами расстанусь.

    К изумлению хозяйки, он дружески пожал ей руку и пошел к двери, оставив и чайник, и чай.

    Он заперся в своей комнате. Некоторое время он стоял, держась за камин и стараясь перевести дыхание, которое у него захватывало от волнения. Как только он смог сделать несколько шагов, сразу отпер свою письменную шкатулку.

    — Вот вам, Педгифт и сын! — сказал он, щелкнув пальцами и усаживаясь. — У меня тоже есть сын!

    В дверь раздался стук, тихий и осторожный. Растревоженная хозяйка хотела узнать, не заболел ли мистер Бэшуд, и спросить еще раз, что искренно желает услышать, не оскорбила ли она его.

    — Нет, нет! — закричал он через дверь. — Я совсем здоров, я пишу, пишу… Пожалуйста, извините меня.

    «Она женщина добрая, женщина превосходная, — думал он, когда хозяйка ушла. — Я сделаю ей маленький подарок. Мои мысли так расстроены, что я никогда не подумал бы об этом, если бы не она. О! Там ли еще служит мой сын! О, если б я сумел написать ему письмо, которое заставило бы его пожалеть меня».

    Он взял перо и долго думал, думал тревожно, прежде чем взял бумагу. Медленно, со многими долгими паузами, с мучительным раздумьем и с большим старанием, чем обычно, чтоб сделать свой почерк четким, он написал следующие строки:

    "Любезный Джэмс, я боюсь, что ты удивишься, узнав мой почерк. Пожалуйста, не предполагай, что я буду просить у тебя денег или упрекать в том, что заставил меня заплатить штраф за мое поручительство за тебя… Я, напротив, готов забыть прошлое.

    Ты можешь (если еще служишь в конторе частных сыщиков) оказать мне большую услугу. Я очень встревожен насчет одной особы, в которой принимаю участие. Эта особа дама. Пожалуйста, не насмехайся над этим признанием, если можешь. Если б ты знал, как я теперь страдаю, я думаю, ты был бы готов скорее пожалеть меня, чем смеяться надо мной.

    Я сообщил бы подробности, но, зная твой вспыльчивый характер, боюсь истощить твое терпение. Может быть, достаточно будет сказать, что у меня есть причина полагать, что прошлая жизнь этой дамы не очень достойна уважения, и мне интересно — интереснее, чем могу выразить словами, — узнать, какова была ее прошлая жизнь, и узнать это не позже, чем через две недели с настоящего времени.

    Хотя мне мало известны деловые приемы в такой конторе, как твоя, мне кажется, что если я не назову адреса этой дамы, то мне ничем нельзя помочь. К несчастью, мне неизвестен ее настоящий адрес. Я только знаю, что она поехала в Лондон сегодня в сопровождении джентльмена, у которого я служу и который, как я полагаю, напишет мне о переводе денег через несколько дней.

    Может ли это обстоятельство помочь нам? Я осмеливаюсь сказать «нам», потому что я уже рассчитываю, милый сын, на твою добрую помощь и совет. Пусть деньги не становятся между нами: я скопил кое-что, и все это в твоем распоряжении. Пожалуйста, напиши мне с первой почтой. Если ты употребишь все силы, чтоб развеять страшное подозрение, которое теперь терзает меня, ты загладишь все горе и разочарование, которые причинил мне в прошлые времена, и обяжешь меня так, что этого не забудется никогда

    Любящий тебя отец

    Феликс Бэшуд".

    Подождав немного, чтоб от слез высохли глаза, Бэшуд прибавил число и адрес, надписав на конверте: «В контору частных сыщиков, Шэдисайдская площадь, Лондон». Сделав это, он тотчас вышел и сам отнес на почту письмо. Это было в понедельник, и если ответ будет отправлен с первой почтой, то он должен быть получен в среду утром.

    Весь вторник Бэшуд провел в конторе управляющего в большом доме. Он имел две причины занять свои мысли так глубоко, как только возможно, различными вопросами, относившимися к управлению имением. Во-первых, дела помогали ему сдерживать пожиравшее его нетерпение, с каким он ожидал наступления следующего дня; во-вторых, чем больше он решит дел по конторе, тем свободнее ему будет съездить к сыну в Лондон, не вызывая подозрения в пренебрежении делами, порученными ему.

    Около полудня во вторник смутные слухи о чем-то неладном в коттедже дошли через слуг майора Мильроя до слуг в большом доме и, получив эту информацию, они безуспешно пытались привлечь внимание Бэшуда, мысли которого были устремлены на другие предметы. Майор и мисс Нили заперлись вдвоем для какого-то таинственного совещания, и наружность мисс Нили по окончанию этой беседы ясно показывала, что она плакала. Это случилось в понедельник, а на следующий день (то есть в этот вторник) майор изумил прислугу, объявив только, что дочери его нужен морской воздух и что он сам отвезет ее со следующим поездом в Лаустофт. Оба уехали вместе, оба были очень серьезные и молчаливые, но, по-видимому, несмотря на это, отправились в путь добрыми друзьями. Мнение слуг в большом доме приписывало этот домашний переворот ходившим слухам об Аллэне и мисс Гуильт. Мнение слуг в коттедже отвергало такой вариант решения загадки по следующим причинам. Мисс Нили сидела взаперти в своей комнате с понедельника до вторника, до самого того времени, когда отец увез ее. Майор в этот же самый промежуток не говорил ни с кем, а миссис Мильрой при первой попытке ее новой сиделки сообщить ей о слухах, ходивших по городу, заставила ее замолчать, впав в сильнейший припадок гнева, как только было произнесено имя мисс Гуильт. Разумеется, должно было случиться что-нибудь, заставившее майора Мильроя уехать так внезапно с дочерью из дома, но уж, конечно, не скандальный побег мистера Армадэля днем с мисс Гуильт.

    Прошел день, прошел вечер, не случилось ничего, кроме чисто домашнего события в коттедже; ничего не случилось, чтоб рассеять ошибочное предположение, на которое рассчитывала мисс Гуильт, предположение, разделяемое с Бэшудом всем Торп-Эмброзом, что она уехала в Лондон с Аллэном как его будущая жена.

    В среду утром почтальон, выйдя на ту улицу, где жил Бэшуд, был встречен самим Бэшудом, который с большим нетерпением хотел узнать, есть ли ему письмо, так горячо ожидаемое от своего беспутного сына.

    Вот в каких выражениях Бэшуд-младший отвечал на просьбу отца помочь ему, после того как на всю жизнь испортил его будущность:

    «Шэдисайдская площадь, вторник, июля 29.

    Милый папаша, мы имеем кое-какой навык обращаться с тайнами, но таинственность вашего письма совсем сбила меня с толку. Не рассчитываете ли вы на интересные и скрытые слабости какой-нибудь очаровательной женщины? Или после вашего знакомства с супружеской жизнью вы собираетесь дать мне мачеху в ваши лета? Как бы то ни было, клянусь моей жизнью, ваше письмо заинтересовало меня.

    Помните, я не шучу, хотя от этого искушения устоять нелегко, напротив, я уже отдал вам четверть часа моего драгоценного времени. Место, из которого написано ваше письмо, показалось мне знакомо. Я заглянул в свою записную книжку и узнал, что меня посылали в Торп-Эмброз не очень давно наводить частные справки по поручению одной старухи, которая была слишком хитра, чтоб сказать нам свое настоящее имя и адрес. Разумеется, мы тотчас принялись за дело и узнали, кто она. Ее зовут миссис Ольдершо, и, если вы намерены дать мне в мачехи ее, я очень советую подумать, прежде чем вы сделаете ее миссис Бэшуд.

    Если это не миссис Ольдершо, все, что я могу сделать пока, это сказать вам, как вы можете узнать адрес неизвестной дамы. Приезжайте в Лондон сами, как только вы получите письмо от джентльмена, уехавшего с нею (надеюсь, заботясь о вас, что он немолод и некрасив), и зайдите сюда. Я пошлю кого-нибудь, помочь вам наблюдать за его отелем или квартирой, и, если он имеет связь с этой дамой или эта дама с ним, вы можете считать ее адрес установленным с той минуты. Как только я установлю ее личность и место, где она живет, вы увидите все ее очаровательные секреты так ясно, как видите бумагу, на которой ваш любящий сын теперь пишет вам.

    Одно слово об условиях. Я готов так же, как и вы, помириться с вами, но хотя сознаюсь, что вы истратились на меня когда-то, я не могу тратить на вас. Мы должны условиться, что вы будете платить за все издержки по этим справкам. Нам, может быть, придется привлечь женщин, служащих в нашей конторе, если ваша дама слишком хитра или слишком хороша собой, для того чтоб за ней мог наблюдать мужчина. Надо будет нанимать извозчиков, платить на почту за письма, ходить в театры, если она серьезного характера и ходит в церковь слушать наших популярных проповедников, и тому подобное. Мои услуги вы будете иметь даром, но я не могу тратиться на вас. Только помните это, и все получится по-вашему. Мы забудем прошлое.

    Ваш любящий сын

    Джэмс Бэшуд".

    В восторге, что наконец к нему пришла помощь, отец приложил к губам довольно гнусное письмо сына.

    — Мой добрый мальчик! — нежно прошептал он. — Мой милый, добрый мальчик!

    Он отложил письмо и погрузился в тревожный поток мыслей. Следующий вопрос, который предстояло решить, был очень важный — вопрос времени. Педгифт сказал Бэшуду, что мисс Гуильт может быть обвенчана через две недели. Один день из четырнадцати уже прошел, а другой проходил. Бэшуд нетерпеливо ударил рукой по столу, спрашивая себя: как скоро недостаток в деньгах принудит Аллэна написать к нему из Лондона?

    — Завтра? — спрашивал он себя. — Или послезавтра?

    Завтра прошло, и ничего не случилось. Настал следующий день, и пришло письмо — деловое, как он ожидал, о деньгах, как он ожидал, а в постскриптуме стоял адрес, кончавшийся словами: „Можете рассчитывать, что я останусь здесь до дальнейшего уведомления“.

    Бэшуд свободно вздохнул и тотчас начал, хотя до поезда, отправлявшегося в Лондон, оставалось еще два часа, укладывать свои вещи в дорожный мешок. Последняя положенная им вещь был голубой атласный галстук.

    — Она любит яркие цвета, — сказал он, — и, может быть, еще увидит меня в этом галстуке.

    Глава XIVПравить

    ДНЕВНИК МИСС ГУИЛЬТПравить

    Лондон, 28 июля, понедельник вечером. Я едва в состоянии держать голову — так я устала! Но в моем положении я не смею полагаться на память. Прежде чем лягу спать, я должна, по обыкновению, записать события этого дня.

    До сих пор счастливый оборот событий в мою пользу (долго не было такого оборота) продолжается, по-видимому. Я успела принудить Армадэля — грубияна надо было принудить! — уехать из Торп-Эмброза в Лондон в одном вагоне со мной на глазах всех бывших на станции. Много было сплетников, и все вытаращили на нас глаза, и, очевидно, все сделали заключения. Или я не знаю Торп-Эмброза, или теперь там ходят разные толки о мистере Армадэле и мисс Гуильт.

    Мне было немного трудно с ним первые полчаса. Кондуктор (чудесный человек! я была так ему благодарна!) запер нас вдвоем, ожидая за это получить полкроны. Армадэль подозревал меня и показал это ясно. Мало-помалу я укротила моего дикого зверя отчасти тем, что не выказывала любопытства о причине его поездки в Лондон, а отчасти заинтересовав его другом Мидуинтером, особенно распространившись о случае, представлявшемся теперь для примирения между ними. Я говорила на эту тему до тех пор, пока не заставила его разговориться и начать занимать меня, как мужчина обязан занять даму, которую он имеет честь сопровождать по железной дороге.

    Но вся его бестолковая голова была, разумеется, занята собственными делами и мисс Мильрой. Никакими словами нельзя выразить, какую неловкость испытывал он, стараясь говорить о себе, не упоминая о мисс Мильрой. Он доверительно сообщил мне, что едет в Лондон по делу, крайне для него важному. Пока это секрет, но он надеется, что скоро сообщит мне об этом; теперь уже для него большая разница в том, как смотреть на сплетни, ходившие о нем в Торп-Эмброзе; теперь он слишком счастлив и не обращает внимания на то, что сплетники говорили о нем, и он скоро заставит их замолчать, явившись в новом виде, который удивит их всех. Так он болтал с твердым убеждением, что я не догадываюсь ни о чем. Трудно было не расхохотаться, когда я вспомнила о моем анонимном письме майору, но я сумела сдержаться, хотя, должна признаться, с большим трудом. Спустя некоторое время я начала чувствовать страшное волнение — сложившееся положение, как мне казалось, выдержать было свыше моих сил. Я была с ним наедине, разговаривая самым дружеским образом, а все время думала, что лишить его жизни, когда наступит минута, для меня будет так же легко, как стереть пятно с перчатки. Эта мысль волновала кровь и заставляла гореть мои щеки. Я раза два засмеялась громче, чем следовало, и задолго до того как мы приехали в Лондон, сочла нужным спрятать лицо, опустив вуаль.

    Доехав до станции, для меня не составило никакого затруднения уговорить его поехать со мною в кэбе в ту гостиницу, где остановился Мидуинтер. Он с нетерпением ждал минуты, когда помирится со своим милым другом, — главным образом — я не сомневаюсь — потому что хотел, чтобы милый друг помог ему в задуманном побеге. Затруднение, разумеется, заключалось в Мидуинтере. Моя внезапная поездка в Лондон не позволила написать ему, чтобы преодолеть суеверное убеждение в том, что ему и его бывшему другу лучше быть в разлуке. Я сочла благоразумным оставить Армадэля в кэбе у дверей, а самой пойти в гостиницу подготовить почву для их встречи.

    К счастью, Мидуинтер был дома. Его восторг, когда он увидел меня гораздо раньше, чем надеялся, был таким бурным, что трудно передать словами! Я могу признаться в правде моему дневнику: была минута, когда я забыла обNo всем на свете, кроме нас двоих, совершенно так же, как и он, как будто снова я стала девочкой, пока не вспомнила об олухе в кэбе. Тогда я тотчас сделалась опять тридцатипятилетней женщиной.

    Лицо Мидуинтера изменилось, когда он узнал, кто ждет внизу, и, как мне и хотелось, он не рассердился, а огорчился. Он уступил, однако, очень скоро не по названным мною причинам, потому что я напросто не приводила ему, а моим просьбам. Его прежняя привязанность к другу, может быть, имела значение в том, чтобы убедить его против воли, но, по моему мнению, он действовал главным образом под влиянием любви ко мне.

    Я ждала в гостиной, пока он ходил вниз, так что не знаю, что произошло между ними, когда они в этот раз увидели друг друга. Но какая разница была между этими двумя людьми, когда они пришли вместе ко мне! Они оба были взволнованы, но как различно! Ненавистный Армадэль, такой шумный, красный, неуклюжий; милый, привлекательный Мидуинтер, такой бледный и спокойный, с такой покорностью в голосе, когда он заговорил, и с такой нежностью в глазах каждый раз, как они смотрели на мен» Армадэль не обращал на меня никакого внимания, как будто меня не было в комнате. Спустя некоторое время о" стал то и дело обращаться ко мне в разговоре; часто взглядывал на меня с целью понять, что я думаю, между тем как я молча сидела в углу и наблюдала за ними. Армадэль захотел проводить меня до квартиры и избавить меня от хлопот с извозчиком и поклажей. Когда я поблагодарила его и отказалась, Армадэль не скрывал своего удовольствия в надежде освободиться от меня и завладеть своим другом. Я оставила его, когда, опираясь своими нескладными локтями о стол, он царапал письмо (без сомнения, к мисс Мильрой) и сказал слуге, что ему нужен номер в гостинице. Я, разумеется, рассчитывала, что он остановится там, где остановился его друг. Приятно было сознавать, что мое ожидание оправдалось, и понимать, что он теперь у меня на глазах.

    Обещая дать Мидуинтеру знать, где он может увидеть меня завтра, я уехала в кэбе отыскивать квартиру для себя.

    С некоторыми затруднениями мне удалось найти сносную гостиную и спальню в одном доме, где хозяева совершенно были мне незнакомы. Заплатив за неделю вперед, я осталась с тремя шиллингами и девятью пенсами в кошельке. Невозможно сейчас просить денег у Мидуинтера, так как он уже заплатил за меня миссис Ольдершо. Я должна завтра заложить свои часы с цепочкой: этого мне будет достаточно недели на две на все необходимое и даже более. За это время, а может быть и раньше, Мидуинтер женится на мне.

    Июля 29. Два часа. Рано утром я написала к Мидуинтеру, что он найдет меня здесь в три часа. Сделав это, я посвятила утро двум делам. Об одном едва ли стоит упоминать: я пошла занять денег под заклад часов и цепочки. Я получила больше, чем ожидала, и более (даже если я куплю себе два дешевых летних платья), чем я истрачу до свадьбы.

    Другое дело было гораздо серьезнее; оно привело меня в контору стряпчего.

    Я хорошо сознавала вчера вечером (хотя слишком была утомлена, чтобы записать это в моем дневнике), что не смогу увидеться с Мидуинтером сегодня, не сделав вид, по крайней мере, что я откровенно расскажу ему о своей жизни. Исключая одного необходимого соображения, которого я должна стараться не забывать, я нисколько не затрудняюсь выдумать ему историю, какая мне вздумается, потому что до сих пор я никому не рассказывала никаких историй о себе. Мидуинтер уехал в Лондон прежде, чем появилась возможность вести разговоры на эту тему. Что касается Мильроев (предоставив им необходимую аттестацию), я, к счастью, смогла уклониться от всех вопросов, относившихся собственно ко мне самой. Наконец, когда я старалась помириться с Армадэлем на дорожке перед домом, он имел глупость великодушничать и не позволил мне защищать мою репутацию. Тогда я выразила сожаление о том, что вышла из себя и угрожала мисс Мильрой, и приняла его уверение, что моя воспитанница никогда не имела намерения сделать мне вред, он был слишком великодушен, чтоб услышать хоть слово о моих собственных делах. Таким образом я не связана никакими уверениями и могу рассказать какую захочу историю, — с единственной помехой, о которой я уже упоминала. Что бы ни придумала я, необходимо сохранить роль, в которой я приехала в Торп-Эмброз, потому что с той известностью, которой пользуется мое другое имя, мне ничего другого не остается, как обвенчаться с Мидуинтером под моим девическим именем — мисс Гуильт.

    Это-то соображение и привело меня в контору стряпчего. Я чувствовала, что должна узнать, прежде чем увижусь с Мидуинтером, какие неприятные обстоятельства могут последовать в случае замужества вдовы, если она скроет свое вдовье имя.

    Не зная никакого другого юриста, на которого я могла бы положиться, я смело пошла к тому, который защищал меня в то ужасное прошлое время моей жизни, о котором я имею больше причин чем прежде стараться не вспоминать теперь. Он был удивлен и, как я ясно увидела, вовсе не рад меня видеть. Не успела я раскрыть рот, как он уже выразил надежду, что я опять (он сделал сильное ударение на этом слове) не пришла советоваться с ним о себе. Я поняла намек и сделала вид, будто пришла спросить для очень удобного лица в подобных случаях — отсутствующей приятельницы. Стряпчий, очевидно, понял все, но он очень хитро обратил в свою пользу «мою приятельницу». Он сказал, что будет отвечать на вопросы из вежливости к даме, представительницей которой служу я, но должен поставить условием, что этой консультацией закончится мой визит.

    Я приняла его условия, потому что мне понравилось искусство, с каким он сумел держать меня на приличном расстоянии, не нарушая законов приличия. За две минуты я выслушала его, запомнила все и ушла.

    Как ни была коротка консультация, я выяснила все, что желала знать. Я ничем не рискую, венчаясь с Мидуинтером под моим девическим, а не вдовьим именем. Брак может быть расторгнут только в том случае, если мой муж узнает об обмане и примет меры, чтоб разорвать наш брак законным порядком. Это ответ адвоката, его собственные слова. Он успокоил меня — в этом отношении, по крайней мере, — насчет всех будущих планов. Единственный обман, который откроет мой муж — и то если он будет жив и здоров при этом, — будет тот обман, который доставит меня в Торп-Эмброз и принесет мне доход вдовы Армадэля, а в то время я сама разорву навсегда мой брак.

    Половина третьего. Мидуинтер будет здесь через полчаса. Я должна посмотреться в зеркало, проверить, какой у меня вид. Я должна применить всю мою изобретательность и сочинить свой маленький домашний роман. Тревожит ли меня это? Что-то трепещет в том месте, где прежде было мое сердце. В тридцать-то пять лет! И после такой жизни, как моя!

    Шесть часов. Он только что ушел. День нашей свадьбы уже назначен.

    Я стараюсь успокоиться и немного прийти в себя. Не могу. Я возвращаюсь к этим листкам. Многое надо написать на них после того, как Мидуинтер был здесь, записать все, что близко касается меня.

    Начну с того, о чем я более всего не люблю вспоминать (так что, чем скорее закончить с этим, тем лучше), начну с жалкой цепи лжи, связанной с рассказом о моих семейных невзгодах.

    В чем может заключаться тайна влияния этого человека на меня? Как он воздействует на меня таким образом, что я едва узнаю себя? Я походила на себя вчера в вагоне с Армадэлем. Конечно, ужасно было разговаривать с живым человеком в течение этого продолжительного путешествия и помнить все время, что я намерена быть его вдовой, а между тем только в конце пути меня охватило волнение. В продолжение нескольких часов я, ни разу не останавливаясь, разговаривала с Армадэлем; но от первой же лжи, сказанной мною Мидуинтеру, я похолодела, когда увидела, что он верит ей. Я почувствовала, что спазма сжала горло, когда он умолял не открывать ему моих огорчений. А когда — я прихожу в ужас, когда подумаю об этом, — когда он сказал: «Если бы я мог любить вас больше, я еще больше полюбил бы вас теперь», я чуть было сама не выдала себя, я чуть было не закричала ему: «Ложь! Это все ложь! Я дьявол в человеческом образе! Женитесь на самой развратной женщине, шатающейся по улицам, и вы женитесь на женщине лучше меня!..» Да, видя как увлажняются его глаза, слыша, как голос его дрожит в то время, как я обманываю его, я была потрясена. Я видела сотни мужчин красивее и умнее его. Какие чувства этот человек пробудил во мне? Неужели это любовь? Я думала, что никогда уже не буду более любить. Разве женщина не любит так, что из-за жестокости мужчины к ней пытается утопиться? Один мужчина довел меня до этого последнего отчаянного шага в давнопрошедшие дни… Или мои несчастья в то время происходили от другого, а не от любви? Неужели я дожила до тридцати пяти лет и только теперь чувствую, что такое любовь, — теперь, когда уже слишком поздно? Смешно! Кроме того, к чему спрашивать? Разве я это знаю? Какая женщина это знает? Чем более мы думаем об этом, тем более мы себя обманываем. Желала бы я родиться зверем: моя красота, может быть, была бы мне тогда полезна, она, может быть, свела бы меня тогда с любимым существом.

    Вот целая страница моего дневника заполнена, я ничего еще не написала такого, что могло бы принести мне хоть какую-то пользу. Надо и здесь рассказать мою жалкую историю, пока события еще свежи в памяти, а то как мне ссылаться на нее в будущем, когда я, может быть, буду принуждена говорить о ней опять?

    Ничего не было нового в том, что я рассказала ему. Это был пошлый вздор романов, заполняющих полки библиотек и читален. Умерший отец, потерянное состояние, беспутные братья, которых я боюсь, больная мать, жившая на средства, которые я зарабатывала своим трудом… Нет! Не могу этого писать! Я ненавижу, презираю себя, когда вспоминаю, что он поверил этому, потому что я это говорила, что он был этим огорчен, потому что это была моя история! Я лучше подвергнусь опасности противоречить себе в будущем, я рискну разоблачением и гибелью — всем, нежели буду распространяться далее об этом презренном обмане.

    Моя ложь наконец закончилась. Он заговорил со мной о самом себе и о своих надеждах. О! Каким было облегчением вернуться к этому разговору в то время! Какое облегчение вернуться к этому теперь!

    Он принял предложение, о котором писал мне в Торп-Эмброз, и стал теперь заграничным корреспондентом одной газеты. Прежде всего он должен поехать в Неаполь. Хотела бы я, чтоб это было какое-нибудь другое место, потому что у меня с Неаполем связаны воспоминания, к которым я не желала бы возвращаться. Условились так, что он оставит Англию не позже одиннадцатого числа этого месяца. В эту поездку я должна отправиться с ним как его жена.

    Относительно брака нет никакого затруднения. Все получается так легко, что я начинаю опасаться какого-нибудь несчастья. Предложение держать наш брак в тайне — что мне затруднительно было бы сделать — сделал он. Так как Мидуинтер женится на мне под своим собственным именем — именем, которое он скрывал от всех, кроме меня и Брока, — он не хочет, чтоб на брачной церемонии присутствовал кто-нибудь из тех, кто его знает, его друг Армадэль в первую очередь. Мидуинтер уже в Лондоне неделю. В конце следующей недели он предлагает получить разрешение и обвенчаться в церкви, находящейся в приходе, в котором расположена и гостиница. Это единственные необходимые формальности. Мне стоит только сказать «да» (он уверил меня) и не испытывать беспокойства о будущем. Я сказала «да» с таким страшным беспокойством о будущем, что испугалась, как бы он этого не увидел. Какие волшебные минуты последовали за этим, когда он шептал мне слова восхищения, а я спрятала лицо на груди его!

    Я скоро опомнилась, заговорила с ним об Армадэле, имея свои причины знать, о чем они говорили между собой после того, как я оставила их вчера.

    Тон, которым Мидуинтер отвечал, показывал, что он говорил очень сдержанно, не желая полностью раскрывать признания своего друга. Задолго до того, как он закончил, я поняла, в чем заключалось это признание. Армадэль советовался с ним (именно, как я ожидала) насчет побега. Хотя, кажется, Мидуинтер был против того, чтоб увезти девушку тайно, но, по-видимому из деликатности, не очень отговаривал, вспомнив (несмотря на огромную разницу в обстоятельствах), что он сам собирается жениться тайно. Я поняла, по крайней мере, что его слова произвели мало действия и что Армадэль уже исполнил свое нелепое намерение посоветоваться с главным клерком в конторе его лондонских нотариусов.

    Рассказав это, Мидуинтер задал вопрос, который, как я ожидала, он должен был задать раньше или позже. Он спросил: буду ли возражать я тому, чтоб о нашей помолвке он под строжайшим секретом сообщил своему другу?

    «Я поручусь, — сказал он, — что Аллэн сохранит в тайне всякое мое признание. А я, когда настанет время, постараюсь сделать все, чтобы он не присутствовал на свадьбе и не узнал (чего он не должен знать никогда), что я ношу одно имя с ним. Это поможет мне, — продолжал Мидуинтер, — говорить авторитетнее о причине, которая привела его в Лондон, если я отплачу за откровенность, с какой он говорил мне о своих частных делах, такой же откровенностью с моей стороны».

    Мне ничего более не оставалось, как дать согласие, и я его дала. Для меня чрезвычайно важно знать, на что решится майор Мильрой относительно своей дочери и Армадэля после получения моего анонимного письма; и если я не завоюю доверия Армадэля, я совершенно убеждена, что я не выясню ничего. Когда он будет знать, что я выхожу замуж за Мидуинтера, все, что он будет рассказывать своему другу, он расскажет мне.

    Когда мы решили, что Армадэлю будет доверена моя тайна, мы начали опять говорить о себе. Как бежало время! Каким сладким было очарование забыть все в его объятиях! Как он любит меня! Ах, бедняжка! Как он любит меня!

    Я обещала встретиться с ним завтра в Регентском парке. Чем меньше его видят здесь, тем лучше. Конечно, люди в этом доме для меня чужие, но, может быть, благоразумнее сохранять внешне вид, как будто я еще в Торп-Эмброзе, и не производить впечатления даже на них, что Мидуинтер помолвлен со мною. Если будут наводить справки впоследствии, когда я решусь на великий риск, свидетельство моей лондонской хозяйки чего-нибудь да будет стоить.

    Этот негодный старик Бэшуд! Написав о Торп-Эмброзе, я вспомнила о нем. Что он скажет, когда до него дойдут городские сплетни, что Армадэль увез меня в Лондон в отдельном вагоне? Это, право, слишком нелепо в человеке таких лет и такой наружности, как Бэшуд, осмелиться влюбиться!..

    Июля 30. Новости наконец! Армадэль получил известие от мисс Мильрой. Мое безыменное письмо произвело эффект. Девочку уже увезли из Торп-Эмброза, и весь план побега разлетелся по ветру раз и навсегда. Это суть того, что Мидуинтер рассказал мне, когда я встретилась с ним в парке. Я притворилась чрезвычайно удивленной и выказала женское любопытство узнать подробности.

    «Я не ожидаю, что мое любопытство удовлетворилось этим, — сказала я, — потому что я и мистер Армадэль не более того, как короткие знакомые».

    «Вы более чем знакомая для Аллэна, — сказал Мидуинтер. — Имея ваше позволение довериться ему, я уже рассказал Аллэну, как вы близки и дороги для меня».

    Услышав это, я сочла нужным, прежде чем стану расспрашивать о мисс Мильрой, позаботиться о своих собственных интересах и узнать, какое действие произвело на Армадэля известие о моем предстоящем браке. Очень может быть, что он еще подозревает меня и что справки, наводимые им в Лондоне по наущению миссис Мильрой, еще тяготят его душу.

    «Был удивлен мистер Армадэль, — спросила я, — когда вы сказали ему о нашей помолвке и о том, что она должна оставаться в тайне от всех?»

    «Он казался очень удивленным, — отвечал Мидуинтер, — услышав, что вы выходите за меня. Он сказал только, когда я сообщил ему, что это надо держать в тайне, что, вероятно, семейные причины с вашей стороны заставляют не распространяться об этом браке».

    «А что вы сказали, когда он сделал это замечание?» — осведомилась я.

    «Я сказал, что семейные причины с моей стороны, — отвечал Мидуинтер, — и счел нужным прибавить, что вы рассказали мне всю вашу печальную семейную историю и вполне объяснили ваше нежелание говорить о своих семейных делах».

    Я опять вздохнула свободно. Он сказал именно то, что нужно, и именно так, как следовало сказать.

    «Благодарю вас, — отвечала я, — за то, что вы вернули мне уважение вашего друга. Хочет ли он видеть меня?» — прибавила я, чтобы вернуться к мисс Мильрой и ее побегу.

    «Он очень желает вас видеть, — отвечал Мидуинтер. — Он очень огорчен, бедняжка! Я старался утешить Армадэля, но горе его скорее успокоит женское сочувствие, чем мое».

    «Где он теперь?» — спросила я.

    Он был в гостинице, и я тотчас предложила идти туда. Это многолюдное место, и с опущенной вуалью я менее боюсь скомпрометировать себя там, чем в моей тихой квартире. Притом для меня чрезвычайно важно знать, что теперь будет делать Армадэль при этой полной перемене обстоятельств, потому что я так должна распорядиться его поступками, чтоб удалить его из Англии, если смогу. Мы взяли кэб — таково было мое нетерпение высказать сочувствие огорченному любовнику.

    За всю свою жизнь я не видела ничего смешнее поведения Армадэля после получения двух неожиданных известий: о том что его возлюбленную увезли от него и что я выхожу замуж за Мидуинтера. Сказать, что он походил на ребенка, было бы клеветой на всех детей, не родившихся идиотами. Он поздравил меня с предстоящим замужеством и проклинал неизвестную злодейку, написавшую анонимное письмо, не думая, что он говорит с этой самой злодейкой. То он покорно соглашался, что майор Мильрой действует по праву отца, то обвинял майора в том, что он абсолютно бесчувствен для всего, кроме своей механики и своих часов; то он вскакивал со слезами на глазах и заявлял, что его «дорогая Нили» сущий ангел на земле; потом опять мрачно садился и думал, что такая мужественная девушка могла бы убежать к нему в Лондон. Через полчаса этих нелепых разговоров я успела успокоить его, а потом с помощью нескольких сочувственных вопросов выяснила то, зачем именно пришла в гостиницу — прочитала письмо мисс Мильрой.

    Оно было глупо, длинно и сбивчиво — словом, такое письмо могла написать только дура. Я должна была прочитать множество пошлых сентиментальностей и сетований и потерять время и терпение над излиянием приторных вспышек чувств и противных поцелуев, обведенных чернилами. Однако мне удалось наконец добраться до сведений, которые мне были нужнее. Вот они:

    Майор по получении моего анонимного письма тотчас послал за дочерью и показал ей письмо.

    «Ты знаешь, какую тягостную жизнь веду я с твоей матерью? Не сделай ее тягостнее, Нили, обманывая меня».

    Вот все, что сказал бедный джентльмен. Я всегда любила майора, и хотя он боялся это показать, я знаю, что он любил меня. Его слова (если верить ее рассказу) пронзили ей сердце. Она заплакала и призналась во всем.

    Дав ей время прийти в себя (если бы он дал ей пощечину, это было бы лучше), майор задал несколько вопросов и убедился (как убедилась и я), что сердце или воображение, или, как бы она ни называла это, его дочери принадлежат Армадэлю. Это открытие, очевидно, и огорчило и удивило его. Он заколебался, хотя некоторое время не хотел изменить свое неблагоприятное мнение о возлюбленном мисс Нили. Но слезы и просьбы дочери (как это похоже на слабость милого старика!) поколебали его наконец. Хотя он твердо отказался дать теперь же согласие на помолвку, но согласился простить непозволительные свидания в парке и испытать, годится ли Армадэль быть ему зятем, с некоторыми условиями.

    Эти условия состоят в том, чтобы на шесть месяцев прервать все сношения, и личные и письменные, между Армадэлем и мисс Мильрой. Это время должно быть использовано молодым человеком по его усмотрению, а молодой девицей — для завершения своего воспитания в школе. Если через полгода оба не изменят намерений и если поведение Армадэля за это время изменит мнение майора о нем, Армадэлю будет позволено явиться в качестве жениха мисс Мильрой, а еще через полгода, если все пойдет хорошо, может состояться и свадьба.

    Право, я могла бы расцеловать милого майора, если бы была близко от него! Если бы я стояла возле него и диктовала условия сама, я не могла бы потребовать ничего лучше этого. Шесть месяцев разлуки между Армадэлем и мисс Мильрой! За половину этого времени, когда все сообщения будут прерваны между ними, со мной случится непоправимое несчастье, если я не оденусь в надлежащий траур и не выдам себя публично за вдову Армадэля.

    Но я забываю о письме девочки. Она объясняет причины, по которым отец поставил эти условия, собственными словами отца. Майор говорил так умно и с таким чувством, что не оставил ни дочери, ни Армадэлю ничего другого, кроме как покориться. Насколько я могу припомнить, он говорил с мисс Нили такими или почти что такими словами:

    «Не думай, что я поступаю с тобой жестоко, друг мой. Я просто прошу тебя испытать мистера Армадэля. Это не только справедливо, но и необходимо, чтобы ты не поддерживала с ним связь некоторое время, и я объясню тебе почему. Во-первых, если ты поступишь в школу, необходимые правила в таких местах, необходимые и для других девушек, не позволят тебе видеться с мистером Армадэлем или получать письма от него; а если ты хочешь стать владетельницей Торп-Эмброза, ты должна поступить в школу, потому что и тебе и мне было бы стыдно, когда ты, занимая важное положение в обществе, не будешь иметь образования, которое получают все дамы в этом обществе. Во-вторых, я хочу знать, будет ли мистер Армадэль продолжать думать о тебе так, как он думает теперь, не будучи поощряем в своей привязанности свиданиями с тобою или известиями о тебе. Если я ошибаюсь, считая его легкомысленным и ненадежным, и если твое мнение о нем справедливо — это значит подвергать его несправедливому испытанию, — настоящая любовь выдержит и более продолжительную разлуку, чем шестимесячная. А когда это время пройдет, когда я сам смогу понаблюдать за ним еще шесть месяцев и стану думать о нем так же хорошо, как думаешь ты, даже тогда, друг мой, после этой всей большой отсрочки, ты будешь замужем раньше, чем тебе минует восемнадцать лет. Подумай об этом, Нили, и покажи, что ты любишь меня и доверяешь мне, приняв мое предложение. Я не буду иметь связи с мистером Армадэлем, представляю тебе написать ему, как мы решили. Он может ответить одним письмом, только одним, чтобы сообщить тебе свое решение. После этого, ради сохранения твоей репутации, никаких связей не должно поддерживаться, и это следует держать в строжайшей тайне, пока пройдут оговоренные полгода».

    Вот как рассуждал майор. Его обращение с этой девчонкой произвело на меня более сильное впечатление, чем все другое в письме. Оно заставило меня подумать (меня, из всех людей на свете менее способную на это) о том, что называется «нравственным затруднением». Нам постоянно говорят, что между добродетелью и пороком невозможны никакие отношения. Неужели нет? Вот майор Мильрой сделал именно то, что превосходный отец, одновременно добрый и благоразумный, любящий и твердый, сделал бы в подобных обстоятельствах, и этим самым поведением он теперь проложил дорогу для меня так гладко, как если б стал сообщником этого гнусного создания — мисс Гуильт. Вот каким образом я рассуждаю! Но я в таком хорошем расположении духа, что на все способна сегодня. Я уже много месяцев не чувствовала себя такой молодой и веселой!

    Возвращаюсь к письму в последний раз, оно так скучно и так глупо, что я никак не могу не отвлекаться от него собственными размышлениями, чтобы ослабить отвращение.

    Торжественно объявив, что она намерена пожертвовать собой ради воли отца (дерзость выдать себя за жертву после того, что случилось, превосходит все слышанное или читанное мною!), мисс Нили потом упомянула, что майор предложил отвезти ее в приморский город для перемены климата на короткое время, которое должно пройти, прежде чем она поступит в школу. Армадэль должен был отвечать ей со следующей почтой на имя отца в Лоуистофт. За этим, с последней вспышкой нежных уверений, нацарапанных в углу страницы, письмо заканчивалось. (N. В.) Цель майора отвезти ее в приморский городок довольно ясна. Он еще не доверяет Армадэлю и благоразумно не допускает свиданий в парке, прежде чем девушка поступит в школу.

    Когда я закончила с письмом, я спросила позволения прочесть в нем некоторые места, которыми я особенно восхищалась, во второй и в третий раз, — мы все стали совещаться дружески о том, что Армадэлю делать.

    Он сначала имел глупость не соглашаться на условия майора Мильроя. Он объявил, заливаясь своим противным румянцем, который был свидетелем его скотского здоровья, что он не переживет шестимесячной разлуки со своей возлюбленной Нили. Мидуинтеру (как легко можно представить) стало стыдно за него, и он вместе со мной стал уговаривать его образумиться. Мы доказали ему, что было бы ясно для всякого, кроме этого олуха, что благородство и даже приличие предписывают ему последовать примеру покорности молодой девушки.

    «Подождите — и она будет вашей женой», — сказала я.

    «Подождите — и вы принудите майора переменить свое несправедливое мнение о вас», — прибавил Мидуинтер.

    Когда двое умных людей вбивали ему в голову здравый смысл, не надо и говорить, что голова его не выдержала, и он покорился.

    Уговорив его принять условия майора (я позаботилась предостеречь его, прежде чем он написал к мисс Мильрой, что моя помолвка с Мидуинтером должна оставаться в такой же строгой тайне от нее, как от других), надо было решить прежде всего его будущий образ действий. У меня были готовы надлежащие аргументы, чтоб остановить его, если он предложит вернуться в Торп-Эмброз. Но он не предложил ничего подобного, напротив, он объявил сам, что ничто не заставит его вернуться. И место это, и тамошние жители стали для него ненавистны. Теперь мисс Мильрой не будет встречаться с ним в парке, а Мидуинтер беседовать с ним в уединенном доме.

    «Я скорее пойду дробить камни на дороге, — было его первым умным замечанием, — чем возвращусь в Торп-Эмброз».

    Толковый совет затем подал Мидуинтер. Хитрый старик из Сомерсетшира, наделавший столько хлопот миссис Ольдершо и мне, был болен, но в последнее время ему стало лучше.

    «Почему не поехать в Сомерсетшир, — сказал Мидуинтер, — и увидеться с вашим и моим добрым другом, мистером Броком?»

    Армадэль с радостью ухватился за это предложение. Он захотел, во-первых, видеть «милого старика Брока», а во-вторых — свою яхту. Он останется еще несколько дней в Лондоне с Мидуинтером, а потом охотно поедет в Сомерсетшир. Но после-то что ж?

    Представился удобный случай, я подоспела на выручку и на этот раз.

    «У вас есть яхта, мистер Армадэль, — сказала я, — а вы знаете, что Мидуинтер едет в Италию. Когда вам ^надоест Сомерсетшир, почему не совершить поездку по Средиземному морю и не увидеться с вашим другом и с женой вашего друга в Неаполе?»

    Я сделала намек на «жену его друга» с самой благопристойной скромностью и с замешательством. Армадэль был в восторге. Я предложила самый лучший способ занять время ожидания. Он вскочил и пожал мою руку с чувством признательности. Как я ненавижу людей, которые могут выражать свои чувства, сжимая до боли руки своих собеседников!

    Мидуинтеру, так же как и Армадэлю, было приятно мое предложение, но он увидел затруднение в исполнении его. Он считал яхту слишком маленькой для путешествия по Средиземному морю и думал, что следует нанять судно побольше. Друг его решал иначе. Я оставила их рассуждать по этому вопросу. Для меня было совершенно довольно удостовериться, во-первых, что Армадэль не вернется в Торп-Эмброз, и уговорить его, во-вторых, уехать за границу. Он может ехать, как он хочет. Я сама предпочла бы маленькую яхту, потому что появилась бы надежда, что маленькая яхта могла оказать мне неоценимую услугу — утопить его…

    Пять часов. Сознание, что будущие поступки Армадэля будут находиться под моим контролем, так меня взволновало, когда я вернулась на свою квартиру, что я была вынуждена пойти снова на улицу и заняться чем-нибудь. Мне было необходимо заниматься новыми делами, я и отправилась в Пимлико, раздумывая над тем, как покончить с миссис Ольдершо. Я пошла пешком и решила дорогой, что поссорюсь с ней. Так как по одной моей расписке уже заплачено, а Мидуинтер охотно заплатит по двум другим по наступлении срока, то мои теперешние отношения с негодной старухой изменились и я так независима от нее, как только могла бы пожелать. Я всегда с ней слажу, когда между нами доходит до прямой ссоры, и нахожу ее удивительно вежливой и обязательной, как только дам ей почувствовать, что моя воля сильнее ее воли. В моем настоящем положении она может быть полезна мне в разных делах, если бы я могла получить ее помощь, не доверяя ей тайн, которые решилась теперь более прежнего держать про себя одну. Это был мой план, когда я шла в Пимлико. Во-первых, расстроить нервы миссис Ольдершо, а потом повернуть ее, как захочу. Эта затея обещала мне интересное занятие на целый день. Когда я пришла в Пимлико, меня ждал сюрприз. Дом был заперт не только со стороны миссис Ольдершо, но и со стороны доктора Дауноарда. Замок висел на двери лавки, а какой-то человек караулил; конечно, он мог быть -простым праздношатающимся, но, по моему мнению, очень походил на переодетого полисмена.

    Зная, каким опасностям подвергается доктор в практике того рода, какой занимается он, я тотчас догадалась, что случилось нечто серьезное и что хитрая миссис Ольдершо скомпрометирована на этот раз. Не останавливаясь, не делая никаких расспросов, я села в первый проезжавший кэб и поехала на почту, куда распорядилась пересылать письма, которые будут получены после отъезда из Торп-Эмброза.

    Там оказалось письмо к «мисс Гиульт». Почерк был миссис Ольдершо, и в нем сообщалось мне, что доктор попал в серьезную историю, что она сама, к несчастью, замешана в это дело и что они оба скрываются пока. Письмо кончалось очень злобными фразами о моем поведении в Торп-Эмброзе и предостережением, что я еще услышу о миссис Ольдершо. Меня обрадовало это письмо, потому что она была бы вежлива и раболепна, если бы подозревала, что у меня есть на уме. Я сожгла письмо, как только принесли свечи. Пока все сношения между матушкой Иезавелью и мною кончились. Теперь я должна одна совершить мое грязное дело, и, может быть, будет безопаснее, если не поручу этого ничьим другим рукам, кроме своих собственных.

    Июля 31. Еще полезные сведения для меня. Я опять встретилась с Мидуинтером в парке (под предлогом, что моя репутация может пострадать, если он слишком часто будет бывать у меня) и узнала, чем занимался Армадэль после того, как я вчера ушла из гостиницы.

    Когда он написал мисс Мильрой, Мидуинтер воспользовался случаем поговорить с ним о необходимых деловых распоряжениях на время его отсутствия в Торп-Эмброзе. Решили, что слугам будет выдаваться жалованье на стол и что Бэшуд останется на своей должности. (Мне как-то не нравится появление Бэшуда при моих теперешних планах, но нечего делать.) Следующий вопрос — о деньгах — тотчас был решен самим Армадэлем. Все его наличные деньги — большая сумма — Бэшуд должен сдавать в банк Куттса на имя Армадэля. Он сказал, что это избавит его от скуки писать письма своему управляющему и позволит тотчас взять, сколько нужно, когда он поедет за границу. План, предложенный таким образом, был самый простой и безопасный и был одобрен Мидуинтером. Тем и закончилось бы деловое совещание, если бы об этом вечном Бэшуде опять не было упомянуто в разговоре, что продолжило его в совсем новом направлении.

    Мидуинтеру пришло в голову, что не следует возлагать всю ответственность по Торп-Эмброзу на Бэшуда. Не испытывая к нему ни малейшего недоверия, Мидуинтер чувствовал, однако, что над Бэшудом следует поставить кого-то, к кому он мог бы обратиться в случае появления непредвиденных обстоятельств. Армадэль не стал на это возражать, он только спросил, кто это будет.

    Ответ нелегко было дать. Можно было пригласить одного из торп-эмброзских стряпчих, но Армадэль был в дурных отношениях с обоими. О примирении с таким лютым врагом, как стряпчий Дарч, нечего было и говорить, а просить Педгифта занять его прежнее место значило бы безмолвно одобрить со стороны Армадэля гнусное поведение стряпчего со мною, что не согласовалось бы с уважением, которое он испытывал к женщине, собирающейся скоро стать женой его друга. После долгих рассуждений Мидуинтер дал новый совет, по-видимому устранивший затруднение. Он предложил Армадэлю написать к одному почтенному стряпчему в Норуич, объяснить ему свое положение в общих словах и просить, чтобы он взялся за его дела и занял место советника и начальника Бэшуда, когда этого потребуют обстоятельства. Норуич недалеко от Торп-Эмброза, находится на одной железной дороге, и Армадэль не видел никаких препятствий для принятия этого предложения и обещал написать норуичскому стряпчему. Боясь, чтобы он не сделал какой-нибудь ошибки, если будет писать без его помощи, Мидуинтер сам написал ему черновик письма, и Армадэль теперь переписывает и сообщает Бэшуду, чтобы он сдавал деньги в банк Куттса.

    Эти подробности так скучны и неинтересны, что я сначала не решалась записать их в мой дневник, но, поразмыслив, убедилась, что они слишком важны для того, чтобы обойти их молчанием. Если смотреть на них с моей точки зрения, они значат, что Армадэль сам отрезал все сообщения с Торп-Эмброзом, даже письменные. Он почти что умер для всех оставленных там. Причины, которые привели к такому результату, конечно, заслуживают лучшего места, какое я могу уделить им на этих страницах.

    Августа I. Нечего записывать, кроме того, что я провела спокойный и счастливый день с Мидуинтером. Он нанял коляску, и мы поехали в Ричмонд и обедали там. После сегодняшнего дня невозможно обманывать себя долее. Что ни вышло бы из этого, я люблю его.

    Я впала в уныние, как только он оставил меня. Мной овладело убеждение, что гладкое и счастливое течение дел после приезда в Лондон — слишком гладко и удачно для того, чтоб так продолжалось и дальше. Меня что-то тяготит сегодня посильнее тяжелого лондонского воздуха.

    Августа 2. Три часа. Мои предчувствия, как и предчувствия других людей, часто обманывали меня, но я почти боюсь, что вчерашнее предчувствие стало пророческим на этот раз.

    Я пошла после завтрака к модистке, живущей поблизости, заказать несколько летних нарядов, а оттуда в гостиницу Мидуинтера — условиться с ним о новой поездке за город. Я ездила в кэбе к модистке и в гостиницу, но, когда я возвращалась, мне опротивел несносный запах в кэбе (верно, кто-нибудь в нем курил), я вылезла и отправилась пешком. Не прошло и пяти минут, как я приметила, что за мной следует незнакомый мужчина.

    Может быть, это ничего не значит, кроме того, что какой-нибудь праздношатающийся был заинтересован моей фигурой и вообще моей наружностью. Мое лицо не могло произвести на него впечатления, потому что оно было закрыто по обыкновению вуалью. От модистки или от гостиницы следовал он за мной, не могу сказать, не знаю также точно, последовал ли он за мной до дверей квартиры; я только знаю, что потеряла его из виду, прежде чем вернулась домой. Нечего делать, надо ждать, что подскажут события. Если в том, что приметила, есть что-нибудь серьезное, я скоро это узнаю.

    Пять часов. Это серьезно. Десять минут назад я была в своей спальне, которая сообщается с гостиной. Я выходила из спальни, когда услыхала незнакомый голос на площадке — голос женский. Через минуту дверь гостиной вдруг отворилась, и этот женский голос спросил: «Эти комнаты вы отдаете внаймы?»

    Хотя хозяйка, стоявшая позади, отвечала: «Нет, выше», эта женщина прямо вошла в мою спальню, как будто она не слышала. Я успела захлопнуть дверь перед ее носом, прежде чем она увидела меня. Последовали непременные объяснения и извинения между хозяйкой и незнакомкой, а потом я опять осталась одна.

    Я не имею времени писать долее. Ясно, что кто-то старается увидеть меня, и если бы не моя расторопность, эта незнакомая женщина добилась бы своей цели, застигнув меня врасплох. Она и мужчина, следовавший за мной на улице, как я подозреваю, действуют заодно, а, вероятно, на заднем плане скрывается кто-нибудь, чьим интересам они служат. Не миссис ли Ольдершо нападает на меня втемную? Или кто-то другой? Все равно, кто бы это ни был, мое настоящее положение слишком критическое, им шутить нельзя. Я сегодня же должна выехать из этого дома и не оставить следов, по которым могли бы отыскать меня в другом месте.

    Августа 3. Улица Гэри, Тоттенгэмская Дорога. Я уехала вчера (написав извинение Мидуинтеру, в котором моя больная мать была достаточной причиной для моего исчезновения) и нашла убежище здесь. Это стоило мне денег, но цель достигнута: никто не мог проследить за мной от Новой Дороги до настоящего адреса.

    Заплатив моей хозяйке необходимый штраф за то, что оставляю ее без предуведомления, я устроила так, что ее сын отвез мои вещи в кэбе и сдал в багажное отделение ближайшей железнодорожной станции, и послал мне квитанцию в письме на почту. Пока он поехал в одном кэбе, я уехала в другом с немногими вещами, необходимыми на ночь, уложив их в дорожный мешок. Я прямо поехала к модистке, в магазине которой, как заметила вчера, есть черный ход к конюшням. Я вошла в магазин, оставив кэб ждать меня у дверей.

    «Меня преследует какой-то мужчина, — сказала я, — и я хочу освободиться от него. Вот деньги извозчику. Подождите десять минут, потом отдайте деньги, а меня выпустите сейчас черным ходом».

    Через минуту я была у конюшен, а там на соседней улице, на другой, на третьей, села в проезжавший омнибус и опять была свободна от слежки.

    Прервав все сообщения между собой и моей последней квартирой, я позаботилась прежде всего (в случае, если подстерегают Мидуинтера и Армадэля) прекратить все сношения, по крайней мере на несколько дней, между мной и гостиницей. Я написала Мидуинтеру — опять ссылаясь на мою мать, — что связана обязанностями сиделки и что пока мы должны поддерживать связь только письменно. Так как я еще не знаю, кто мой скрытый враг, то не могу сделать большего для своей защиты, чем сделала теперь.

    Августа 4. Оба друга написали мне из гостиницы. Мидуинтер выражает сожаление о нашей разлуке в самых нежных словах. Армадэль просит помочь ему в весьма щекотливой ситуации. Письмо от майора Мальроя было препровождено к нему из большого дома, и он прислал это письмо ко мне.

    Выехав из приморского города и поместив свою дочь в школу, ранее выбранную для нее (в окрестностях Или), майор вернулся в Торп-Эмброз в конце последней недели и в первый раз услышал разговоры об Армадэле и обо мне и немедленно написал об этом Армадэлю.

    Письмо сурово и коротко. Майор Мильрой считает эти слухи невероятными, потому что невозможно поверить в такое хладнокровное вероломство, которое вытекало из этих слухов, если бы эти слухи были верны. Он пишет просто для того, чтобы предостеречь Армадэля, что если он вперед не будет осторожнее в своих поступках, то должен отказаться от всяких притязаний на руку мисс Мильрой. «Я не ожидаю и не желаю ответа (так кончается письмо), потому что не желаю получать уверений на словах. По вашему поведению, только по вашему поведению я буду судить о вас. Позвольте мне также прибавить, что я решительно запрещаю вам считать это письмо предлогом для того, чтоб нарушить условия, заключенные между нами, и опять писать к моей дочери. Вам не нужно оправдываться в ее глазах, потому что я, к счастью, увез ее из Торп-Эмброза, прежде чем эти гнусные слухи успели дойти до нее, и я позабочусь о том, чтоб ее не взволновали и не расстроили слухи об этом там, где она теперь».

    Армадэль просит меня (так как я невинная причина новых нападок на его репутацию) написать майору и оправдать его, упомянуть, что он не мог из простой вежливости не проводить меня в Лондон. Прощаю дерзость этой просьбы из уважения к новостям, которые он сообщает мне. Это еще одно обстоятельство в мою пользу, что торп-эмброзские сплетни не дойдут до ушей мисс Мильрой. С ее характером (если она услышит об этом) мисс Мильрой могла бы совершить какой-нибудь отчаянный поступок для того, чтоб объявить свои притязания на Армадэля, и таким образом серьезно скомпрометировать меня. Относительно же того, как мне поступить с Армадэлем, это довольно легко. Я успокою его обещанием написать майору Мильрою и возьму на себя смелость ради собственных интересов не сдержать слова.

    Сегодня не случилось ничего подозрительного. Кто бы ни были мои враги, они потеряли меня из виду, и до того времени, как я оставлю Англию, они не найдут меня. Я была на почте и получила квитанцию на мои вещи, присланную мне, как я договорилась, из дома на Новой Дороге. Вещи мои я еще оставлю на станции, пока не увижу ясно, как мне действовать.

    Августа 5. Опять два письма из гостиницы. Мидуинтер напоминает мне самыми милыми словами, что он прожил уже достаточно в одном приходе для того, чтобы иметь право взять позволение обвенчаться со мной. Если я намерена сказать «нет», то теперь настало это время. Я не могу сказать «нет». Вот вся правда. Стало быть, и дело кончено!

    Письмо Армадэля прощальное. Он благодарит меня за любезное согласие написать майору и прощается со мной до свидания в Неаполе. Он узнал от своего друга, что есть причины, лишающие его удовольствия присутствовать на нашей свадьбе. При таких обстоятельствах его ничто не удерживает в Лондоне. Он отдал все деловые распоряжения, едет в Сомерсетшир с вечерним поездом и, погостив некоторое время у Брока, отправится в Средиземное море (несмотря на возражения Мидуинтера) на своей собственной яхте.

    В письмо был вложен футляр с кольцом — подарок Армадэля к моей свадьбе. Это рубин, но довольно маленький и оправленный очень безвкусно. Он подарил бы мисс Мильрой кольцо в десять раз дороже, если бы это был ее свадебный подарок. По моему мнению, нет существа противнее скупого молодого человека. Желала бы я знать, утопит ли его эта маленькая яхта?

    Я так взволнована и раздражена, что сама не знаю, о чем пишу. Не то чтоб я боялась наступающих событий, я только чувствую, как будто меня гонят скорее, чем я желаю идти. Таким образом, если не случится ничего, Мидуинтер женится на мне в конце этой недели. И тогда!..

    Августа 6. Если бы что-нибудь могло удивлять меня теперь, то удивили бы известия, дошедшие до меня сегодня.

    Вернувшись в гостиницу сегодня утром после получения позволения венчаться, Мидуинтер нашел телеграмму, ожидавшую его. Армадэль уведомлял Мидуинтера, что мистеру Броку стало хуже и что доктора не питают никакой надежды на его выздоровление. По желанию умирающего Армадэль зовет Мидуинтера проститься с ним и умоляет не терять ни минуты и ехать с ближайшим поездом.

    В торопливо написанном письме, сообщающем мне это, Мидуинтер пишет мне также, что, когда я прочту эти строки, он будет уже в пути на запад. Он обещает написать подробно после того, как увидит мистера Брока, с вечерней почтой.

    Это известие имеет для меня интерес, о котором Мидуинтер не подозревает. Только одно человеческое существо, кроме меня, знает тайну его происхождения и имени — и это старик, который ждет его теперь на смертном одре. Что они скажут друг другу в последнюю минуту? Не возвратит ли их какое-нибудь случайное слово к тому времени, когда я служила у миссис Армадэль на Мадере? Будут ли они говорить обо мне?

    Августа 7. Я получила обещанное письмо. Они не обменялись прощальными словами, все кончилось, прежде чем Мидуинтер доехал до Сомерсетшира. Армадэль встретил его у калитки пастората с известием, что мистер Брок умер.

    Я стараюсь бороться против этого, но после странного стечения обстоятельств, собравшихся вокруг меня за эти несколько недель, в этом последнем происшествии есть что-то потрясшее мои нервы. Только одна возможность быть узнанной стояла на пути моем, когда вчера я раскрыла дневник. Когда я раскрываю его сегодня, эта возможность устранена смертью Брока. Это что-нибудь значит. Я желала бы знать что.

    Похороны состоятся в субботу утром. Мидуинтер будет на них с Армадэлем, но он раньше хочет вернуться в Лондон и пишет, что заедет ко мне вечером прямо со станции в надежде видеть меня. Даже если бы в этом был риск, я увиделась бы с ним при теперешних обстоятельствах. Но риска нес, если он приедет со станции, а не из гостиницы.

    Пять часов. Я не ошиблась, полагая, что мои нервы совершенно расстроены. Безделицы, которые в другое время не заставили бы меня призадуматься ни на минуту, мучают меня теперь.

    Два часа тому назад с отчаяния, не зная как провести день, вздумала сходить к модистке, которая шьет мне летнее платье. Я имела намерение пойти примерить его вчера, но это вылетело у меня из памяти от волнения, в которое меня привело известие о Броке. Я пошла сегодня, желая сделать что-нибудь, что помогло бы мне освободиться от себя самой, но возвратилась, чувствуя себя еще растревоженнее и еще унылее, чем чувствовала себя, когда вышла. Боюсь, что могут быть причины раскаяться в том, что не оставила свое неоконченное платье у модистки.

    На этот раз со мной ничего не случилось на улице. Только в той комнате, где примеривают платья, у меня вновь появились подозрения, и мне пришло в голову, что попытка узнать меня, которую я расстроила, еще не окончилась и что некоторые из работниц магазина были тут замешаны, а возможно, и сама хозяйка.

    Могу ли я объяснить себе причину этого подозрения? Дай-ка я подумаю.

    Я приметила два обстоятельства, которые отличались от обыкновенного порядка вещей в магазине: во-первых, в комнате находилось вдвое больше женщин, чем было нужно. Это казалось подозрительным, а между тем я могла объяснить это многими причинами. Сейчас в работе перерыв, и разве я не знаю из своего опыта, что я дама такого рода, к которой другие женщины всегда испытывают завистливое любопытство? Во-вторых, мне показалось, что одна из присутствующих довольно странно заставляла меня поворачиваться в одну сторону, лицом к стеклянной двери за занавесью, которая вела в рабочую комнату. Впрочем, она объяснила причину, когда я спросила ее об этом. Она сказала, что свет падает лучше на меня с той стороны, и, когда я обернулась, окно доказало справедливость ее слов. Все-таки эти пустяки произвели на меня такое действие, что я нарочно осталась недовольна платьем, чтоб иметь предлог примерить его опять, прежде чем сказать адрес, по которому его надо прислать мне. Наверно, это чистая фантазия. Может быть, теперь это чистая фантазия. Мне все равно, я буду действовать по инстинкту (как говорят) и откажусь от платья — простыми словами: я не вернусь к модистке.

    Полночь. Мидуинтер навестил меня, как обещал. Прошел час после того, как мы простились, а я все еще сижу с пером в руке и думаю о нем. Никакими словами нельзя описать того, что произошло между нами. Я могу только описать на этих страницах конец всего этого, а конец состоит в том, что он поколебал мою решимость. Первый раз с тех пор, как я увидела легкий способ положить конец жизни Армадэля в Торп-Эмброзе, я чувствую, как будто человек, которого я обрекла на смерть в своих мыслях, имеет возможность спастись от меня.

    Любовь ли к Мидуинтеру так изменила меня или его любовь ко мне овладела не только всем, что я желаю дать ему, но и всем тем, что я желаю от него скрыть? Я чувствую, как будто забыла о себе — я хочу сказать: забыла о себе для него. Он был очень взволнован тем, что случилось в Сомерсетшире и заставил и меня почувствовать такое же уныние и печаль. Хотя он не признавался мне, однако я поняла, что смерть Брока испугала его, как несчастнее предзнаменование для нашего брака — я это знаю, потому что и мне также это кажется дурным предзнаменованием. Суеверие, его суеверие так сильно овладело мной, что, когда мы успокоились и он заговорил о будущем — он сказал мне, что должен или отказаться от своей договоренности с редакторами газет, или поехать за границу, как обязался, в следующий понедельник — я просто испугалась мысли, что наш брак последует так скоро за похоронами Брока, и сказала Мидуинтеру под впечатлением от случившегося: «Поезжайте и начните вашу новую жизнь один! Поезжайте и оставьте меня здесь ждать более счастливых времен».

    Он заключил меня в свои объятия. Он вздыхал и целовал меня с ангельской нежностью, он сказал (о! как нежно и как грустно): «У меня нет теперь жизни без вас».

    Когда эти слова сорвались с его губ, в моей голове как отголосок на них промелькнула мысль: «Почему не прожить всех дней, оставшихся мне в жизни, счастливо и невинно в такой любви, как эта?» Я не могу этого объяснить, не могу этого понять. В то время в голове моей появилась эта мысль, и эта мысль еще со мной. Я смотрю на свою руку, когда пишу эти слова, и спрашиваю себя: действительно ли это рука Лидии Гуильт?

    Армадэль…

    Нет! Никогда не буду писать, никогда не буду думать больше об Армадэле.

    Да! Напишу еще раз, буду думать еще раз о нем, потому что я успокаиваюсь, зная, что он уезжает и что море разделит нас, прежде чем я выйду замуж. Его прежний дом уже не будет для него домом теперь, когда после смерти матери последовала смерть его лучшего старого друга. После похорон Армадэль решился ехать в тот же день за границу. Мы встретимся, а может быть, и не встретимся в Неаполе. Изменюсь ли я, если мы встретимся, желала бы знать! Желала бы я знать!

    Августа 8. Письмо от Мидуинтера. Он вернулся в Сомерсетшир, чтобы быть готовым к завтрашним похоронам, и приедет сюда (простившись с Армадэлем) завтра вечером.

    Последние формальности в подготовке к нашему браку были выполнены. Я должна стать женой Мидуинтера в следующий понедельник, не позже половины одиннадцатого, что даст нам время, по окончании обряда, прямо из церкви отправиться на железную дорогу и начать наше путешествие в Неаполь в тот же день.

    Сегодня — суббота — воскресенье! Я времени не боюсь; время пройдет. Я и себя не боюсь, если только смогу выбросить все мысли из головы моей, кроме одной: я люблю его! День и ночь, пока не наступит понедельник, я ни о чем не буду думать, кроме этого: я люблю его!

    Четыре часа. Другие мысли толпятся в голове против воли. Мои вчерашние подозрения были не простые фантазии: модистка замешана в этом. Мое сумасбродство, когда я вернулась к ней, дало возможность отыскать мои следы. Я совершенно уверена, что не давала этой женщине своего адреса, а между тем новое платье было прислано ко мне сегодня в два часа.

    Его принес человек со счетом и вежливо объяснил, что так как я не пришла в назначенное время на примерку, то платье было закончено и присылается ко мне. Он встретил меня в коридоре, и мне не оставалось ничего более, как заплатить по счету и отпустить его.

    Сделать что-нибудь другое при таком обороте событий было бы чистым сумасбродством. Посланный не тот человек, который следовал за мной на улице, но, видимо, другой шпион, подосланный следить за мной (в этом нет никакого сомнения), заявил бы, что он ничего не знает, если бы я заговорила с ним. Модистка сказала бы мне в лицо, если бы отправилась к ней, что я дала ей свой адрес. Единственная полезная вещь, которую мне остается сделать теперь, это — мобилизовать все свои способности для собственной безопасности и выйти из трудного положения, в которое меня поставила собственная опрометчивость. Если я смогу.

    Семь часов. Я опять приободрилась. Мне кажется, что я скоро выпутаюсь.

    Я только что вернулась из продолжительной поездки в кэбе. Во-первых, ездила на станцию Западной дороги взять вещи, которые отослала туда из моей старой квартиры, потом на станцию Юго-Восточной железной дороги оставить эти вещи (записанные на имя Мидуинтера), ждать до нашего отправления в понедельник; потом на почту отправить письмо к Мидуинтеру, адресованное в пасторат, которое он получит завтра утром; наконец, снова сюда, на квартиру, с которой уже не выйду до понедельника.

    Мое письмо Мидуинтеру — я в этом не сомневаюсь — приведет к тому, что он поможет (совершенно невольно) предосторожностям, которые я принимаю для моей безопасности. Недостаток времени в понедельник заставит его расплатиться по счету в гостинице и отвезти свои вещи до венчания. Я попрошу его только отвезти вещи самому на Юго-Восточную железную дорогу (для того чтобы стали бесполезными все вопросы, с которыми могут обратиться к слугам гостиницы) и, сделав это, встретиться у дверей церкви, вместо того чтобы заезжать за мной сюда. Остальное не касается никого, кроме меня. Когда наступит вечер воскресенья или утро понедельника, было бы большое несчастье (так как я теперь свободна от всяких помех), если бы я не могла во второй раз ускользнуть от людей, подстерегающих меня.

    Казалось бы, бесполезно писать Мидуинтеру сегодня, когда он возвращается завтра вечером. Но невозможно просить о том, о чем я была принуждена просить его, не использовав опять в качестве предлога мои семейные обстоятельства; а так как я должна была это сделать — надо признаться в правде — я написала ему, потому что после того, что я выстрадала в последний раз, я не смогу никогда снова обманывать, глядя ему в лицо.

    Августа 9, два часа. Я встала сегодня рано, в более унылом расположении духа, чем обыкновенно. Начало этого дня, так как начало каждого предыдущего было для меня скучно и безнадежно уже несколько лет. Мне снилось всю ночь (не Мидуинтер и моя супружеская жизнь, как я надеялась) отвратительные попытки выследить меня, по милости которых меня гоняют из одного места в другое, как преследуемого зверя. Никакое новое открытие не осенило меня. Я могла только угадать во сне то, что я угадываю наяву, — что миссис Ольдершо враг, нападающий на меня во мраке. Кроме старика Бэшуда (о котором было бы смешно думать в таком серьезном деле), кто другой, кроме миссис Ольдершо, может быть заинтересован вмешиваться в мои дела в настоящее время?

    Однако беспокойная ночь принесла один удовлетворительный результат: она дала мне возможность завоевать расположение здешней служанки и заручиться ее помощью, какую она может оказать мне, когда наступит время ускользнуть отсюда.

    Служанка приметила утром, что я бледна и растревожена. Я призналась ей, что выхожу замуж и что у меня есть враги, которые хотят разлучить меня с моим женихом. Это сейчас же вызвало у нее сочувствие, а подарок десяти шиллингов сделал остальное. В перерывах между работой она пробыла со мной почти все утро, и я узнала, между прочим, что ее жених — гвардейский солдат и что она надеется увидеться с ним завтра. У меня осталось достаточно денег, как их ни мало, чтобы вскружить голову любому солдату в британской армии, и если человек, направленный следить за мной завтра, мужчина, я думаю, что, может быть, его внимание будет завтра неприятно отвлечено от мисс Гуильт.

    Мидуинтер приехал сюда в последний раз с железной дороги в половине десятого. Как проведу скучные, скучные часы до вечера? Кажется, закрою ставни в спальне и упьюсь сладостным забвением из склянки с каплями.

    Одиннадцать часов. Мы расстались в последний раз до того дня, который сделает нас мужем и женой.

    Он оставил меня, как оставлял прежде предметом любви и всепоглощающего интереса. Те же чувства испытывала и я в его отсутствие. Я заметила в нем перемену, как только он вошел в комнату. Когда Мидуинтер рассказывал мне о похоронах и о прощании с Армадэлем на яхте, он говорил об этом с глубоким чувством, но проявил такое самообладание при этом, которое было ново для меня. Повторилось то же, когда разговор обратился на наши планы в будущем. Мидуинтер был очень раздосадован, узнав, что мои семейные обстоятельства не позволяют нам встретиться завтра, и очень встревожен мыслью, что должен позволить мне одной отправиться в понедельник в церковь. Но за всем этим чувствовалось какое-то ожидание и какое-то спокойствие, что произвело на меня такое сильное впечатление, что я была вынуждена заметить это.

    «Вы знаете, странные фантазии овладели мною в последнее время, — сказала я. — Рассказать вам, какая фантазия овладела мною теперь? Я не могу не думать, что с тех пор, как мы виделись с вами в последний раз, с вами случилось что-то, чего вы мне еще не рассказали».

    «Случилось, — отвечал он. — И вы должны это знать».

    С этими словами он вынул записную книжку, а оттуда два письма. На одно он взглянул и убрал назад; другое он положил на стол передо мной. Придерживая его рукой, он опять заговорил: «Прежде чем я скажу вам, что это и как досталось мне, я должен признаться вам в том, что я от вас скрывал. В этом признании речь идет ни о чем более серьезном, как о моей слабости».

    Он потом признался мне, что возобновление его дружбы с Армадэлем было омрачено, весь период их встреч в Лондоне, его суеверными предчувствиями. Каждый раз, когда они оставались вдвоем, страшные слова его отца на смертном одре и ужасное предчувствие их предостережением сновидения не выходили у него из головы. День за днем убеждение, что последствия, гибельные для Армадэля, будут связаны с возобновлением их дружбы и с моим участием в достижении этого, все сильнее и сильнее приобретали над ним влияние. Он повиновался голосу, призывавшему его к постели ректора с твердым намерением признаться в своем предчувствии приближающегося несчастья мистеру Броку, и суеверие его подтвердилось вполне, когда он узнал, что смерть вошла в дом прежде него и разлучила их на этом свете навсегда. Он вернулся с похорон с тайным чувством облегчения при мысли расстаться с Армадэлем и с тайным намерением не допускать встречи с ним в Неаполе, о которой они условились. С этим твердым намерением он в одиночестве вошел в комнату, приготовленную для него в пасторате, и распечатал письмо, которое нашел на столе. Письмо было найдено только в этот день — под кроватью, на которой умер Брок. Оно было написано рукой ректора и адресовано Мидуинтеру.

    Рассказав мне это почти такими же словами, как я написала, он поднял руку с письма, лежавшего на столе между нами.

    «Прочтите, — сказал он, — и мне не нужно будет говорить вам, что моя душа опять стала спокойна и что я пожал руку Аллэна на прощанье с сердцем, более достойным любви».

    Я прочла письмо. Моей душе не нужно было побеждать суеверия, в сердце моем не могло возбудиться чувство признательности к Армадэлю, а между тем действие, которое это письмо произвело на Мидуинтера, вполне соответствовалось с действием, произведенным этим письмом на меня.

    Напрасно я просила его оставить у меня это письмо, чтоб можно было прочитать его опять (как я хотела), когда останусь одна. Он решил не выпускать его из рук, он решил держать его у себя вместе с другой бумагой, которую он вынул из бумажника и на которой записано сновидение Армадэля. Я смогла только выпросить у него позволение списать это письмо, и на это он согласился охотно. Я списала письмо в его присутствии и теперь помещаю его в свой дневник, чтоб отметить один из самых достопамятных дней в моей жизни.

    "Боскомский пасторат, августа 2.

    Любезный Мидуинтер! В первый раз после начала моей болезни я нашел вчера достаточно сил, чтоб пересмотреть мои письма. Одно из писем было от Аллэна и лежало нераспечатанным на моем столе целых десять дней. Он пишет мне с большим огорчением, что между вами произошел большой разлад и что вы оставили его. Если вы еще помните, что происходило между нами, когда вы открыли мне всю вашу душу на острове Мэн, вы поймете, как я обдумывал эти злополучные известия в ночь, которая теперь прошла, и не удивитесь, узнав, что я проснулся сегодня утром, чтобы сделать усилие написать вам. Хотя я вовсе не теряю надежды на свое выздоровление, тем не менее не смею в мои лета слишком полагаться на эту надежду. Пока время еще есть, я должен употребить его на пользу Аллэна и вашу.

    Я не знаю обстоятельств, разлучивших вас с другом. Если мое мнение о вашем характере не основано на обманчивой фантазии, единственное влияние, которое могло повести вас к отчуждению от Аллэна, есть влияние того злого духа суеверия, которое я когда-то выкинул из вашего сердца и которое я опять преодолею, если угодно Богу, если у меня хватит сил высказать письменно мои мысли вам в этом письме.

    У меня нет намерения опровергать выше мнение, что люди могут быть предметом сверхъестественного вмешательства во время их странствования по этому свету. Говоря как человек рассудительный, я признаюсь, что не могу доказать вам, что вы ошибаетесь. Единственная цель, которой я желаю достигнуть, состоит в том, чтобы убедить вас освободиться от парализующего фатализма язычников и дикарей и смотреть на таинственность, которая приводит вас в недоумение, и на тяжелые предчувствия, устрашающие вас, с христианской точки зрения. Если я могу успеть в этом, я очищу вашу душу от призрачных сомнений, которые теперь тяготят ее, и соединю вас опять с вашим другом, с тем чтобы вы не разлучались с ним никогда.

    Я не имею возможности видеть вас; я могу только послать это письмо к Аллэну, чтобы он препроводил его к вам, если он знает или может узнать ваш теперешний адрес. Поставленный в такое положение относительно вас, я обязан обдумать все, что может быть сделано в вашу пользу. Я уверен, что с вами или с Аллэном случилось что-нибудь не только утвердившее в вашей душе фаталистическое убеждение, в котором умер ваш отец, но и прибавившее новое и страшное значение предостережению, которое он сделал вам на своем предсмертном одре.

    В этом-то отношении я буду вам возражать; в этом-то отношении я обращусь ко всему высокому в вашей натуре и к вашему здравому смыслу.

    Сохраните ваше теперешнее убеждение, что происшедшие события, каковы бы они ни были, нельзя примирять с обычными случайностями и обычными человеческими законами, и смотрите на ваше собственное положение в лучшем и в более ясном свете, чем ваше суеверие набрасывает на него. Что вы? Вы беспомощное орудие в руках Рока. Вы осуждены, не имея никакой возможности сопротивляться, навлечь несчастье и слепую погибель на человека, с которым вы с любовью и признательностью соединили себя узами братской дружбы. Все нравственно твердое в вашей воле и нравственно чистое в ваших стремлениях ничего не может сделать против наследственного побуждения вас ко злу, возбужденному преступлением, которое отец ваш совершил, прежде чем вы родились. Чем кончается это убеждение? Оно кончается мраком, в котором вы теперь заблудились, в противоречиях, в которых вы теперь теряетесь, в упорном молчании, которым человек оскверняет свою собственную душу и унижает себя до уровня погибающих скотов.

    Смотрите, мой бедный страдающий брат, смотрите, мой жестоко испытанный, мой возлюбленный друг, выше этого! Опровергайте сомнения, осаждающие вас, с христианским мужеством и с христианской надеждой — и ваше сердце опять обратится к Аллзну, и ваша душа опять успокоится. Что ни случилось бы, Господь милосерд, Господь премудр: все естественное или сверхъестественное случается через Него. Тайна зла, приводящая в недоумение нашу слабую душу, горесть и страдания, терзающие нас в этой краткой жизни, не опровергают одну великую истину, что судьба человека в руках его Создателя и что блаженный Сын этого Господа умер для того, чтобы сделать нас достойнее нашей судьбы. Ничто исполняемое с покорностью премудрости Всемогущего не может быть дурно. Не существует никакого зла, из которого, повинуясь Его законам, не вышло бы добра. Будьте верны той правде, которой научает нас Христос. Поощряйте в себе, каковы бы ни были обстоятельства, все любящее, все признательное, все терпеливое, все прощающее к вашим ближним и смиренно и доверчиво предоставьте все остальное Богу, создавшему вас, и Спасителю, любившему вас больше своей собственной жизни.

    В этой вере я жил с Божьей помощью и с Божьим милосердием с самой моей юности. Я прошу вас убедительно, прошу вас с доверием придерживаться также этой веры: это главная причина всего добра, какое я когда-либо сделал, всего счастья, какое я когда-либо знал; это освещает мой мрак, это поддерживает мою надежду, это успокаивает и утешает меня, лежащего здесь, неизвестно, для жизни или для смерти. Пусть это поддерживает, утешает и освещает вас. Это поможет вам в самом горьком огорчении, как помогло мне; это покажет вам другую цель в событиях, которые свели вас и Аллэна, чем та, которую предвидел ваш виновный отец. Я не опровергаю, что с вами уже случились странные вещи. Еще более странные вещи могут случиться скоро, до которых, может быть, я не доживу. Помните, если наступит это время, — я умираю в твердом убеждении, что ваше влияние на Аллэна не может быть никакое другое, кроме хорошего. Великая жертва искупления — говорю с благоговением — имеет отражение и на людях, даже на этом свете. Если опасность будет угрожать Аллэну, вы, чей отец отнял жизнь его отца, вы, а не кто другой, будете тем человеком, которого Провидение назначит спасти его.

    Приезжайте ко мне, если я останусь жив. Возвращайтесь к другу, который любит вас, останусь я жив или умру. Любящий вас до гроба

    Децимус Брок".

    «Вы, а не кто другой, будете тем человеком, которого Провидение назначит спасти его!»

    Эти слова потрясли меня до глубины души. Эти слова заставили меня почувствовать, будто мертвец вышел из могилы и положил свою руку на то место в моем сердце, где скрывается страшная тайна, не известная ни одному живому существу, кроме меня самой. Одно предсказание письма уже сбылось. Опасность, которую оно предвидит, угрожает Армадэлю в эту минуту, и угрожает ему через меня!

    Если благоприятные обстоятельства, которые сопутствовали мне до сих пор, доведут задуманное мною до конца, и если последнее земное предсказание этого старика окажется правдой, Армадэль спасется от меня, что бы я ни делала. А Мидуинтер будет жертвой, которая спасет его жизнь.

    Это ужасно! Это невозможно! Этого никогда не будет! Только при одной мысли об этом рука моя дрожит и сердце замирает. Я благославляю трепет, обессиливающий меня! Я благославляю эти слова в письме, которые оживили дремавшие мысли, пришедшие ко мне первый раз дня два назад. Тяжело ли теперь, когда события без затруднений довольно быстро все ближе и ближе приближают меня к цели — тяжело ли преодолеть искушения идти дальше? Нет! Если есть хоть одна возможность, что с Мидуинтером может случиться несчастье, этого опасения достаточно для того, чтобы заставить меня решиться, достаточно, чтобы придать мне силы победить эти искушения ради него. Я еще никогда не любила его, никогда, никогда, никогда так, как люблю теперь!

    Суббота, августа 10. Канун дня моей свадьбы! Закрываю эту тетрадь, с тем чтобы никогда не писать в ней, никогда не раскрывать ее опять.

    Я одержала великую победу: я растоптала ногами мою злость. Я невинна, я счастлива опять. Мой возлюбленный! Мой ангел! Когда завтра я стану твоей, я не хочу носить в сердце ни одной мысли, которая не была бы твоей мыслью так же, как и моей.

    Глава XVПравить

    ДЕНЬ СВАДЬБЫПравить

    Было девять часов утра, понедельник 11 августа. В комнате одной из старинных гостиниц сидел Бэшуд, приехавший в Лондон по вызову сына и накануне остановившийся здесь.

    Он никогда не казался таким несчастным, старым и беспомощным, как теперь. Лихорадка то надежды, то отчаяния иссушила и измучила его. Черты лица заострились, он весь как-то осунулся. Его одежда безжалостно указывала на печальную перемену. Никогда, даже в юности, не носил он такой костюм, как теперь. С отчаянным намерением сделать все возможное, чтобы произвести впечатление на мисс Гуильт, Бэшуд сбросил свою печальную черную одежду, он даже набрался мужества и надел голубой галстук. На нем был длиннополый сюртук, светло-серый. Он заказал его в талию, подобно молодому франту, панталоны красивого летнего фасона из материала в широкую клетку. Парик Бэшуда был намаслен, надушен и расчесан на обе стороны, чтобы скрыть морщины на висках. Он был предметом, достойным насмешки, он был предметом, достойным слез. Его враги — если такое жалкое существо могло иметь врагов — простили бы Бэшуду, увидев его в этом новом платье. Его друзья — если у него остались друзья — были бы меньше огорчены, увидев его в гробу, чем в таком виде. В непрестанной тревоге ходил он по комнате из одного угла в другой; то смотрел на часы, то выглядывал из окна, то бросал взор на стол, уставленный блюдами для завтрака — все с тем же пристальным, тревожным, вопросительным выражением в глазах. Когда вошел слуга с чайником кипятка, он обратился к нему в пятидесятый раз с теми же самыми словами, которые это несчастное существо, по-видимому, только и было способно произносить в это утро:

    — Сын мой будет к завтраку, сын мой очень разборчив. Мне нужно самое лучшее, и горячее и холодное, чай и кофе и все остальное, слуга, все остальное.

    В пятидесятый раз он повторял эти взволнованные слова, в пятидесятый раз невозмутимый слуга давал тот же успокоительный ответ:

    — Все будет в порядке, сэр, вы можете предоставить это мне.

    Вдруг на лестнице послышались шаги, дверь отворилась, и давно ожидаемый сын небрежно вошел в комнату, с красивой, маленькой, черной кожаной сумкой в руках.

    — Отлично, старикашка! — сказал Бэшуд-младший, осматривая одежду отца с улыбкой насмешливого поощрения. — Вы готовы хоть сейчас под венец с мисс Гуильт!

    Отец взял за руку сына и старался вторить его смеху.

    — Ты такой веселый, Джемми, — сказал он, называя сына тем именем, которым он привык называть его в более счастливые дни. — Ты всегда был весел, друг мой, и в детстве. Садись, я заказал для тебя вкусный завтрак, все самое лучшее! Все самое лучшее! Как приятно видеть тебя. О Боже, Боже! Как приятно видеть тебя!

    Он замолчал и сел за стол. Лицо Бэшуда горело, он делал страшные усилия сдержать нетерпение, пожиравшее его.

    — Расскажи мне о ней, — вдруг сказал он, не в силах больше ждать. — Я умру, Джемми, если буду ждать и дальше. Скажи мне! Скажи мне!

    — По одной вещи зараз, — сказал Бэшуд-младший, которого нисколько не трогало нетерпение отца. — Не позавтракать ли нам прежде, а потом заняться этой дамой. Потише, старичок, потише!

    Он положил на стул свою кожаную сумку и спокойно сел напротив отца, улыбаясь и напевая песенку.

    Никакой наблюдатель, применив обычные методы анализа, не мог бы узнать характера Бэшуда-младшего по его лицу. Его моложавый вид, который придавали ему светлые волосы и полные, румяные щеки, его непринужденное обращение и всегда готовая улыбка, его глаза, смело встречавшиеся с глазами каждого, с кем он говорил, — все соединилось для того, чтобы производить в целом благоприятное впечатление. Никакие глаза, привыкшие читать характеры, кроме, может быть, одних глаз из десяти тысяч, не могли бы проникнуть сквозь обманчивую внешность этого человека и увидеть его таким, каким он был на самом деле, — гнусным существом, обслуживающим не менее гнусные потребности общества. Он сидел тут, шпион по договоренности, в наше время выполняющий заказы клиентов, число которых постоянно растет; он сидел, человек, профессия которого, видимо, необходима для прогресса нашей национальной цивилизации; человек, который в данном случае, по крайней мере, был законным и разумным исполнителем дела, порученного ему; человек, готовый при малейшем подозрении (если малейшее подозрение платило ему) заглянуть в вашу постель и в щелку вашей двери; этот человек был бы бесполезен для тех, кто нанимал его, если бы он мог испытывать хоть малейшее чувство человеческого сострадания к своему старому отцу, он заслуженно лишился бы своего места, если при каких бы то ни было обстоятельствах испытывал чувство сострадания или стыда.

    — Потише, старичок! — повторил сыщик, поднимая крышки с блюд и заглядывая в каждое. — Потише!

    — Не сердись на меня, Джемми, — упрашивал отец, — постарайся, если можешь, понять, как я сейчас взволнован. Я получил твое письмо вчера утром. Я должен был приехать из Торп-Эмброза, я должен провести страшно длинный вечер и ужасно длинную ночь, когда в твоем письме прочитал, что ты узнал, кто она, а больше не сообщил вообще ничего. Неизвестность тяжело переносить, Джемми, когда доживешь до моих лет. Что помешало тебе, друг мой, приехать ко мне сюда вечером?

    — Обедец в Ричмонде, — отвечал Бэшуд-младший. — Налейте мне чаю.

    Бэшуд постарался исполнить эту просьбу, но рука, которой он поднял чайник, так дрожала, что чай не попал в чашку, а пролился на скатерть.

    — Мне очень жаль, что я не могу унять дрожь, когда так сильно встревожен, — сказал старик, когда сын взял чайник у него из рук. — Я боюсь, что ты сердишься на меня, Джемми, за то, что случилось, когда я в последний раз был в Лондоне. Признаюсь, я упорно и безрассудно сопротивлялся возвращению в Торп-Эмброз. Теперь я стал умнее. Ты был совершенно прав, взяв все на себя, как только я показал тебе даму под вуалью, когда она выходила из гостиницы; и ты был совершенно прав, отослав меня в тот же день к моим делам в управительской конторе большого дома.

    Он наблюдал за действием своих слов на сына и нерешительно осмелился на новую просьбу.

    — Если ты не хочешь сказать мне теперь ничего другого, — продолжал он слабым голосом, — расскажи мне, как ты ее отыскал? Расскажи, Джемми!

    Бэшуд-младший поднял глаза от своей тарелки.

    — Это я вам скажу, — отвечал он. — Поиски мисс Гуильт стоили больше денег и потребовали большего времени, чем я ожидал; и чем скорее мы решим финансовые вопросы, тем скорее мы перейдем к тому, что вы желаете знать.

    Без малейшего упрека отец положил свой грязный старый бумажник и свой кошелек на стол перед сыном. Бэшуд-младший заглянул в кошелек, пренебрежительно поднял брови, убедившись, что в нем находился только один соверен и мелкое серебро, и снова положил его на стол. В бумажнике оказалось четыре пятифунтовых казначейских билета. Бэшуд-младший взял себе три билета и передал бумажник обратно отцу с поклоном, выражавшим насмешливую признательность и уважение.

    — Тысячу раз благодарю вас, — сказал он. — Часть этих денег пойдет людям в нашей конторе, а остальная — мне. Один из глупейших поступков, любезный сэр, совершенных в моей жизни, был, когда я написал вам, в то время когда вы в первый раз советовались со мною, что вы можете получить мои услуги даром. Как видите, спешу поправить ошибку. Час или два в свободное время я был готов вам посвятить. Но это дело отняло несколько дней и вышло из ряда обычных дел. Я уже сказал, что не могу тратиться на вас: я написал это в моем письме самыми понятными словами.

    — Да-да, Джемми, я не жалуюсь, мой друг, я не жалуюсь. Оставим деньги. Скажи мне, как ты узнал, кто она?

    — Кроме того, — продолжал Бэшуд-младший, упрямо не обращая внимания на слова отца, — вы получили помощь опытного сыщика — я сделал это дешево. Это стоило бы вдвое дороже, если бы другой человек взялся за дело. Другой человек подстерегал бы и мистера Армадэля, так же как и мисс Гуильт. Я избавил вас от этой издержки. Вы уверены, что мистер Армадэль хочет на ней жениться. Очень хорошо. В таком случае, в то время как мы наблюдаем за ней, мы наблюдаем и за ним. Узнайте, где женщина, и вы узнаете, что мужчина не может быть далеко.

    --Совершенно справедливо, Джемми. Но как же это мисс Гуильт наделала тебе столько хлопот?

    — Она чертовски хитрая женщина, — сказал Бэшуд-младший. — Вот как это было: она ускользнула от нас в магазине модистки. Мы договорились с модисткой, рассчитывая, что, может быть, она вернется примерить платье, которое заказала. Самые хитрые женщины девять раз из десяти теряют свой ум, когда дело идет о новом платье. И даже мисс Гуильт имела опрометчивость вернуться. Это все, что было нам нужно. Женщина из нашей конторы помогала ей примерить новое платье и поставила ее так, чтобы мисс Гуильт мог видеть один из наших людей, стоявший за дверью. Он немедленно догадался, кто она, основываясь на том, что ему было рассказано о ней, потому что мисс Гуильт женщина знаменитая в своем роде. Разумеется, мы этим не ограничились. Мы отыскали ее новый адрес и пригласили человека из Скотланд-Ярда, который знал ее, и мог подтвердить, что мнение нашего человека было справедливо. Человек из Скотланд-Ярда отправился к модистке и отнес от нее мисс Гуильт готовое платье. Он увидел ее в коридоре и тотчас узнал. Вам повезло, должен сказать. Мисс Гуильт — лицо публичное. Если бы мы имели дело с женщиной менее знаменитой, она могла бы стоить нам нескольких недель розысков, и вам пришлось бы заплатить сотни фунтов. В деле мисс Гуильт достаточно было одного дня, а на другой день вся история ее жизни, написанная чернилами на бумаге, была в моих руках. Вот она теперь лежит в моей черной сумке, старичок.

    Бэшуд-отец бросился было к сумке с протянутой рукой. Бэшуд-сын вынул из жилета ключик, подмигнул, покачал головой и опять положил в карман. — Я еще не кончил завтракать, — сказал он. — Не спешите, любезный сэр, потише.

    — Я не могу ждать! — закричал старик, напрасно стараясь сохранить самообладание. — Теперь половина десятого! Сегодня две недели, как она уехала в Лондон с мистером Армадэлем, она могла обвенчаться с ним через две недели! Она может обвенчаться с ним сегодня! Я не могу ждать! Я не могу ждать!

    — Нельзя знать, что вы можете сделать, пока вы не попытаетесь, — возразил Бэшуд-младший. — Попытайтесь, и вы узнаете, что следует ждать. Что стало с вашим любопытством? — продолжал он, искусно разжигая огонь нетерпения отца. — Почему вы не спрашиваете меня, зачем я называю мисс Гуильт лицом публичным? Почему вы не желаете знать, каким образом получил я историю ее жизни, написанную чернилами на бумаге? Если вы сядете, я вам расскажу, если вы не сядете, я ограничусь завтраком.

    Бэшуд тяжело вздохнул и вернулся к своему креслу.

    — Я хотел бы, чтобы ты так не шутил, Джемми, — сказал он. — Я хотел бы, мой милый, чтобы ты так не шутил.

    — Шутил? — повторил сын. — В глазах некоторых людей эта шутка выглядит довольно серьезно, могу вам сказать. Мисс Гуильт была под уголовным судом, и бумаги в этой черной сумке — ее следственное дело. Вы называете это шуткой?

    Отец вскочил и посмотрел через стол на своего сына с таким восторгом, который трудно было ожидать.

    — Она была под уголовным судом! — вскричал он с глубоким вздохом удовлетворения. — Она была под уголовным судом!

    Он тихо и как-то странно засмеялся и с восхищением щелкнул пальцами.

    — Ха-ха-ха! Это испугает мистера Армадэля.

    Сына, несмотря на то что он был порядочный бездельник, испугал взрыв чувств, который последовал у отца после этих слов.

    — Не волнуйтесь, — сказал он угрюмо, сменив насмешливое обращение, с которым он объяснялся до сих пор. Бэшуд опять сел и вытер лоб носовым платком.

    — Нет, — сказал он, благодарно улыбаясь своему сыну. — Нет, нет, я не буду волноваться, как ты просишь, я могу теперь ждать, Джемми, я могу теперь ждать.

    Он ждал теперь с большим терпением. Время от времени Бэшуд-отец кивал головой, улыбался и шептал про себя: «Это испугает мистера Армадэля!»

    Но ни словом, ни взглядом, ни движением не делал он попытки, чтобы поторопить сына. Бэшуд-младший закончил свой завтрак не спеша, куражась над отцом, закурил сигарету, посмотрел на него и, увидя отца все так же непоколебимо терпеливым, открыл наконец черную сумку и разложил бумаги на столе.

    — Как вы хотите, чтобы я рассказывал, — спросил он, — длинно или коротко? У меня здесь вся ее жизнь. Адвокату, защищавшему ее во время этого процесса, было необходимо сильно возбуждать сочувствие присяжных. Он очертя голову кинулся описывать несчастья ее прошлой жизни и растрогал всех в суде самым искусным образом. Последовать мне его примеру? Желаете вы знать все о ней подробно с того времени, когда она носила коротенькие платьица и панталончики с оборкой, или предпочитаете тотчас перейти к ее первому появлению на скамье подсудимых?

    — Я хочу знать все о ней подробно, — с жаром отвечал отец. — Самое худшее и самое лучшее, особенно худшее. Не щади моих чувств, Джемми, что бы там ни было, не щади моих чувств! Не могу ли я сам взглянуть на бумаги?

    — Нет, не можете: это будет для вас все равно что тарабарская грамота. Благодарите судьбу за то, что у вас есть такой умный сын, который умеет выбрать главное из этих бумаг, придать им надлежащий вид. В Англии не найдется и десяти человек, которые могли бы рассказать вам историю этой женщины так, как могу рассказать я. Это талант, старичок, и талант такого рода, который дается не многим. И вот он где. — Он ударил себя по лбу и взялся за первую страницу рукописи, лежавшей перед ним, с нескрываемым торжеством от мысли показать свое искусство, что стало первым выражением чувств, проявленных им. — История мисс Гуильт начинается, — сказал Бэшуд-младший, — на рынке в Торп-Эмброзе. Однажды, этак с четверть столетия назад, странствующий шарлатан, торговавший духами и лекарствами, приехал в город в своей повозке и показал как живой пример превосходства своих духов, помады и тому подобного хорошенькую девочку с прекрасным цветом лица и чудными волосами. Его звали Ольдершо, у него была жена, помогавшая ему в парфюмерной части его торговли, а после его смерти она повела всю торговлю одна. Последние годы ей везло. Она та самая хитрая старуха, которая не так давно нанимала меня сыщиком. Что касается хорошенькой девочки, вы знаете хорошо, как и я, кто она. Когда шарлатан рекламировал товар народу и показывал на волосы девочки, молодая девица, проезжавшая по рынку, остановила свой экипаж, чтобы послушать, что он там такое говорит, увидела девочку, которая сразу же приглянулась ей. Эта молодая девица была дочь мистера Блэнчарда Торп-Эмброзского. Она поехала домой и рассказала своему отцу о судьбе невинной жертвы шарлатана. В тот же вечер за Ольдершо послали из большого дома и, когда те явились, стали их расспрашивать. Они назвались ее дядею и теткою — разумеется, ложь! — и охотно согласились позволить ей ходить в деревенскую школу, пока они останутся в Торп-Эмброзе, когда такое предложение им было сделано. План был приведен в исполнение на следующий же день, а еще через день Ольдершо исчезли и оставили девочку на руках сквайра! Очевидно, она не оправдала их ожидания в качестве рекламы, и вот каким образом они позаботились обеспечить ее на всю жизнь. Это первый акт комедии для вас! Довольно ясно до сих пор, не так ли?

    — Довольно ясно, Джемми, для людей умных, но я стар и туп. Я не понимаю одного: чья же это была дочь?

    — Весьма умный вопрос! С сожалением должен сообщить вам, что на него никто не может ответить, включая и мисс Гуильт. Бумаги, с которыми я работаю, основаны, разумеется, на ее собственных показаниях, полученных ее адвокатом. Она могла только припомнить, когда ее спросили, что ее била и морила голодом где-то в деревне женщина, бравшая на воспитание детей. У этой женщины была бумага, в которой было сказано, что девочку звали Лидией Гуильт, и она получала годовую плату (от нотариуса) до восьмилетнего возраста девочки. После достижения этого возраста плата прекратилась. Нотариус не мог дать никаких объяснений. Никто не приезжал навещать девочку, никто ей не писал. Ольдершо увидели ее и подумали, что она может служить им вместо рекламы. Женщина отдала ее за безделицу Ольдершо, а Ольдершо оставили ее навсегда Блэнчардам. Вот история ее происхождения, родства и воспитания. Она может быть дочерью герцога и лавочника. Обстоятельства могут быть романтические в высшей степени или самые пошлые. Представьте себе, что захотите, — никто не опровергнет вас. Когда вы закончите предаваться вашей фантазии, скажите, я переверну листок и буду продолжать.

    — Пожалуйста, продолжай, Джемми! Пожалуйста, продолжай!

    — Потом начинается какая-то семейная тайна, — продолжал Бэшуд-младший, перевернув бумаги. — Брошенной девочке наконец посчастливилось. Она понравилась милой девице, у которой был богатый отец. Ее баловали в большом доме и много занимались ею как новой игрушкой мисс Блзнчард. Вскоре мистер Блэнчард и дочь его уехали за границу и взяли девочку с собой как горничную мисс Блэнчард. Когда они вернулись, дочь была уже вдова, а хорошенькая горничная, вместо того чтобы вернуться с ними в Торп-Эмброз, вдруг очутилась одна-одинехонька в одной школе во Франции. Лидия Гуильт была отдана в это первоклассное заведение, где ее содержание и воспитание были обеспечены до тех пор, пока она не выйдет замуж и не устроит свою жизнь, с условием, чтобы она никогда не возвращалась в Англию. Это все подробности, которые удалось от нее получить стряпчему, писавшему эти бумаги. Она не захотела рассказать, что случилось за границей, не захотела даже после стольких лет сказать замужнее имя своей госпожи. Разумеется, совершенно ясно, что она знала какую-то семейную тайну и что Блэнчарды платили за школу на континенте для того, чтобы удалить ее. Совершенно ясно, что она никогда не сохранила бы эту тайну, если бы не видела способа воспользоваться ею для собственных выгод когда-нибудь в будущем. Чертовски умная женщина, которая недаром таскалась по свету и видела все превратности жизни за границей и дома у себя!

    — Да-да, Джемми, совершенно справедливо. Скажи, пожалуйста, как долго оставалась она во французской школе?

    Бэшуд-младший посмотрел в бумаги.

    — Она оставалась в школе, — отвечал он, — до семнадцати лет. В это время в школе случилось кое-что, кратко описанное в этих бумагах как «нечто неприятное», а дело было просто в том, что учитель музыки влюбился в мисс Гуильт. Это был господин средних лет, имевший жену и семейство, и видя, что обстоятельства не оставляют ему никакой надежды, он взял пистолет и, вообразив, что у него в голове есть мозг, размозжил его. Доктора спасли его жизнь, но не рассудок. Он кончил там, где ему было бы лучше начать, — в доме сумасшедших. Так как красота мисс Гуильт была причиной этого скандала, то, разумеется, было невозможно — хотя оказалось, что она была совершенно невинна в этом деле, — чтобы она оставалась в школе после того, что случилось. Уведомили ее «друзей» (Блэнчар-дов). Друзья перевели ее в другую школу — в Брюссель на этот раз… О чем вы вздыхаете? В чем теперь затруднение?

    — Я не могу не пожалеть о бедном учителе музыки, Джемми. Продолжай!

    — Судя по ее собственному рассказу, и мисс Гуильт о нем жалела. Она была серьезно потрясена и «обращена» (как они это называют) к религии одною дамой, у которой она жила перед отъездом в Брюссель. Патер в бельгийской школе, кажется, был человек разумный и видел, что душевное состояние девушки принимает весьма опасное направление. Прежде чем святой отец успел ее успокоить, он сам занемог, и его сменил другой патер, который был фанатиком. Вы поймете, какое участие он принял в этой девушке и каким образом он действовал на ее чувства, когда я вам скажу, что через два года после пребывания в школе она объявила о своем намерении закончить жизнь в монастыре! Можете вытаращить глаза: мисс Гуильт как затворница есть женский феномен, который не часто приходится видеть. Женщины престранные существа!

    — Поступила она в монастырь? — спросил Бэшуд. — Ей это позволили, такой молодой и одинокой, и никто не отсоветовал ей?

    — Блэнчардов спрашивали так, для формы, — продолжал Бэшуд-младший. — Они не были против того, чтоб она ушла в монастырь, вы можете себе это представить. Самое последнее письмо, какое они получили от нее, — я за это поручусь — было то письмо, в котором она прощалась с ними на этом свете навсегда. Обитатели этого католического монастыря, разумеется, не хотели себя компрометировать. Правила их не позволяли ей постричься, пока она не выдержит годового испытания, и если она вызовет сомнение, то держать испытание еще год. Она выдержала испытание в первый год и начала сомневаться, выдержала второй год и на этот раз отказалась от пострижения без дальнейших колебаний. Ее положение было довольно неловкое, когда она опять очутилась на свободе. Сестры в монастыре больше не принимали к ней участия. Содержательница школы отказалась взять ее в учительницы на том основании, что она слишком хороша собой для этого места. Патер считал ее во власти дьявола. Ничего не оставалось более, как написать опять Блэнчардам и просить их помочь ей начать жизнь учительницей музыки. Она написала своей госпоже. Ее прежняя госпожа, очевидно, сомневалась в искренности намерения девушки постричься в монахини и воспользовалась случаем, представленным ей прощальным письмом, чтобы прервать все дальнейшие отношения со своей бывшей горничной. Письмо мисс Гуильт было возвращено почтовой конторой. Она навела справки и узнала, что мистер Блэнчард умер, а его дочь уехала из Торп-Эмброза в какое-то неизвестное место. Мисс Гуильт написала наследнику, получившему Торп-Эмброзское имение. На письмо ответили нотариусы, которым было поручено призвать на помощь закон при первой же ее попытке получить деньги от какого бы то ни было члена торп-эмброзской фамилии. У мисс Гуильт оставалась последняя возможность узнать адрес местопребывания ее бывшей госпожи. Фамильные банкиры, которым она написала, ответили, что им не велено давать адреса этой дамы никому, не испросив прежде позволения ее самой. Это последнее письмо решило вопрос — мисс Гуильт не могла сделать ничего более. Имея деньги в своем распоряжении, она могла бы поехать в Англию и заставить Блэнчардов два раза подумать, прежде чем вести дело слишком свысока. Не имея ни полпенни, она была бессильна. Так как она не имела ни денег, ни друзей, вы можете удивляться, как она содержала себя, играя на фортепьяно в концертном зале в Брюсселе. Разумеется, мужчины осаждали ее со всех сторон, но находили ее холодной, бездушной, как камень. Один из этих отверженных джентльменов был иностранец и познакомил ее со своей соотечественницей, имя которой не могут произнести английские губы. Будем называть по ее титулу — баронессой. Обе женщины понравились друг другу уже при первом свидании, и новая страница открылась в жизни мисс Гуильт. Она стала компаньонкой баронессы. Все выглядело внешне вполне прилично; все было преступно на самом деле.

    — В каком отношении, Джемми? Пожалуйста, подожди немножко и скажи мне, в каком отношении.

    — В каком отношении? Баронесса любила путешествовать, и ее всегда окружал избранный круг друзей, которые были одного образа мыслей с нею. Они переезжали из одного города на континенте в другой и казались такими очаровательными людьми, что везде заводили знакомства. Их знакомые приглашались на приемы к баронессе, и карточные столы составляли неизменную принадлежность мебели салона баронессы. Понимаете ли вы теперь, или я должен вам рассказать, что карты не считались криминалом на этих пиршествах и что в конце месяца счастье неизменно переходило на сторону баронессы и ее друзей. Все они были шулеры, и у меня нет ни малейшего сомнения — не знаю, как у вас, — что обходительность и наружность мисс Гуильт служили приманкой, а это делало ее драгоценным членом общества. Ее собственные показания состоят в том, что она не знала, что происходит, и совсем не разбиралась в карточной игре, что у нее не было ни одного друга на свете, к кому она могла бы обратиться за помощью, что она любила баронессу по той простой причине, что баронесса была ее искренним и добрым другом с начала и до конца. Верьте этому или нет, как хотите. Пять лет путешествовала она по континенту с этими шулерами высшего полета и, может быть, была бы с ними и до сих пор, если бы баронесса не поймала в Неаполе богатого англичанина по имени Уолдрон… Ага! Это имя поразило вас, не так ли? Вы вместе со всеми читали о процессе знаменитой миссис Уолдрон, и вы знаете теперь, кто мисс Гуильт. Мне не нужно вам говорить?

    Он остановился и посмотрел на отца с большим недоумением. Бэшуда совсем не поразило открытие, вдруг сделанное ему. После первого естественного удивления он взглянул на сына со спокойствием, которое было чрезвычайно странно при сложившихся обстоятельствах. В его глазах появился какой-то новый блеск, а на лице заиграл румянец. Если бы было можно подумать это о человеке в его положении, он как будто ободрился, а не пришел в уныние от того, что услышал.

    — Продолжай, Джемми, — сказал он спокойно. — Я один из тех немногих, которые не читали о процессе, я только о нем слышал.

    Все еще про себя удивляясь, Бэшуд-младший откашлялся и продолжал.

    — Вы всегда отставали и всегда будете отставать от века, — сказал он. — Когда мы дойдем до процесса, я могу рассказать вам о нем столько, сколько вам нужно знать. Пока мы должны вернуться к баронессе и к мистеру Уолдрону. Несколько вечеров сряду англичанин позволил шулерам действовать, другими словами, он платил за представленную возможность ухаживать за мисс Гуильт. Когда ему показалось, что он произвел на нее необходимое впечатление, Уолдрон без всякого милосердия раскрыл весь заговор. Вмешалась полиция. Баронесса очутилась в тюрьме, а мисс Гуильт вынуждена была выбирать: или принять покровительство Уолдрона, или опять остаться без денег и друзей. Она была необыкновенно добродетельна и изумительно хитра — это как вам угодно. К удивлению Уолдрона, она ответила ему, что должна примириться, с перспективой остаться одинокой на свете и что он должен или сделать ей честное предложение, или оставить ее навсегда. Кончилось тем, чем кончается всегда, когда мужчина ослеплен, а женщина умна и решительна. К удивлению родных и друзей, Уолдрон сделал из необходимости добродетель и женился на ней.

    — Сколько ему было лет? — поспешно спросил Бэшуд-старший.

    Бэшуд-младший расхохотался.

    — Он мог быть вашим сыном, — сказал он, — и так богат, что мог набить ваш драгоценный бумажник тысячными билетами! Не опускайте вашу голову. Это был несчастный брак, хотя он был так молод и так богат. Они жили за границей, и сначала довольно хорошо. Он, разумеется, сделал новое завещание, как только женился, и великолепно обеспечил жену под ласковым влиянием медового месяца. Но женщины со временем надоедают, как и другие вещи, и в одно прекрасное утро Уолдрон проснулся с сомнением в душе: не поступил ли он как дурак? Он был человек с тяжелым характером; он был недоволен сам собой и, разумеется, вскоре стал подозревать ее и свирепо ревновать к каждому мужчине, который входил в дом. Детей у них не было, они переезжали с одного места на другое, куда увлекала его ревность, и наконец вернулись в Англию после четырехлетнего супружества. У него был уединенный старый дом у йоркширских болот, и там он заперся со своей женой, не пуская в дом ни одной живой души, кроме собак и слуг. Только один результат, разумеется, мог получиться из такого обращения с решительной молодой женщиной. Может быть, это судьба, а может быть, и случай, но, когда женщина в отчаянии, непременно найдется мужчина, готовый этим воспользоваться. В этом случае этим мужчиной был капитан Мануэль, уроженец Кубы и (по его рассказу) отставной офицер испанского флота. Он встретился с прелестной женой Уолдрона во время возвращения в Англию, успел поговорить с нею, несмотря на ревность мужа, и последовал за ними в место заточения в доме Уолдрона у болот. Капитан был хитрым и решительным человеком — вроде отважного пирата с оттенком таинственности, которая так нравится женщинам…

    — Она не такая, как другие женщины, — вдруг перебил Бэшуд сына. — А ей?.. — Голос его ослабел, и он замолчал, не закончив вопроса.

    — А ей нравился ли капитан? — подсказал Бэшуд-младший, снова засмеявшись. — По ее собственному рассказу, она обожала его; в то же время ее поведение (по ее словам) было совершенно невинно. Зная, как внимательно подсматривал за нею муж, это показание (как оно ни невероятно) должно быть правдиво. Около шести недель они ограничивались тайной перепиской. Кубинский капитан (в совершенстве говоривший и писавший по-английски) успел привлечь на свою сторону одну из служанок в йоркширском доме. Чем это могло кончиться, нам нечего трудиться разгадывать. Уолдрон сам довел дело до кризиса. Дошла ли до него информация о тайной переписке или нет — это неизвестно, но верно то, что он вернулся однажды домой с прогулки верхом в более скверном расположении духа, чем обыкновенно. Жена показала ему такой образец присутствия духа, который ему еще не удалось превозмочь, и это кончилось тем, что он ударил ее по лицу хлыстом. Я боюсь, мы должны сознаться, что это было поведение неблагородное, но на ее характер хлыст произвел самое удивительное действие. С этой минуты она покорилась Уолдрону так, как еще никогда не покорялась прежде. Две недели после этого он делал, что хотел, — она не перечила ему; он говорил, что хотел, — она не противоречила ни одним словом. Некоторые мужчины, может быть, подозревали бы, что этот внезапный переворот скрывает за собой что-нибудь опасное. Смотрел ли на это Уолдрон с такой же точки зрения — я не могу вам сказать. Известно только то, что, прежде чем след хлыста сошел с лица его жены, он занемог и через два дня умер. Что вы скажете на это?

    — Я скажу, что он это заслужил! — сказал Бэшуд, ударив кулаком по столу, когда сын остановился и посмотрел на него.

    — Доктор, лечивший умершего, думал не так, как вы, — сухо заметил Бэшуд-младший. — Он пригласил двух других докторов, и все трое отказались дать свидетельство о смерти. Последовало обычное судебное следствие. Показания докторов и слуг совпадали и обвиняли одну и ту же сторону, и миссис Уолдрон была предана суду по обвинению в отравлении мужа. Послали в Лондон за первоклассным стряпчим по уголовным делам снять показания с подсудимой для ее защиты, и тогда были написаны эти бумаги. Что с вами случилось? Что вам теперь нужно?

    Бэшуд-старший вдруг вскочил с места и, протянув руки к столу, попытался взять бумаги у сына.

    — Я хочу на них взглянуть! — вскричал он с жаром. — Я хочу посмотреть, что в них говорится о капитане с Кубы. Это он все сделал, Джемми, я клянусь, что он сделал все!

    — Никто в этом не сомневался из тех, кто в это время знал тайну этого дела, — возразил ему сын, — но никто не мог этого доказать. Сядьте, прошу вас, и успокойтесь. О капитане Мануэле тут нет ничего, кроме сильного подозрения стряпчего о его соучастии, которое адвокат, для которого стряпчий приготовлял эти бумаги, мог использовать при защите или нет, по его усмотрению. С начала до конца она выгораживала капитана. В начале дела она дала два показания стряпчему; оба ему казались ложными. Во-первых, миссис объявила, что она невинна в этом преступлении. Это стряпчего не удивило, разумеется; его клиенты вообще имели привычку обманывать. Во-вторых, признаваясь в тайной переписке с кубинским капитаном, она заявила, что письма с обеих сторон относились только к замышляемому побегу, на который варварское обращение мужа заставило ее согласиться. Стряпчий, конечно, захотел видеть письма.

    «Он сжег все мои письма, а я сожгла все его», — было единственным ответом, которого он добился. Очень было возможно, что капитан Мануэль сжег ее письма, когда узнал, что в доме идет следствие, но стряпчий знал из своего опыта (как я знаю также), что когда женщина любит мужчину, то девяносто девять раз из ста, несмотря на риск, она сохранит его письма. Когда у него возникли подозрения в этом отношении, стряпчий тайно навел справки об иностранном капитане и узнал, что он сильно нуждался в деньгах, как только может нуждаться иностранный капитан без средств в чужой стране. В то же время он задал несколько вопросов своей клиентке: какого размера наследства ожидала она от своего покойного мужа? Она отвечала в большом негодовании, что в бумагах ее мужа было найдено завещание, тайно написанное только за несколько дней до его смерти, в котором ей было выделено из всего огромного богатства только пять тысяч фунтов.

    «Разве было другое завещание, — спросил стряпчий, — замененное этим новым?»

    «Да, было, завещание, отданное мне самой, завещание, написанное тотчас после свадьбы».

    «Обеспечивавшее хорошо его вдову?»

    «Обеспечивавшее ее в десять раз больше того, что ей было определено во втором завещании».

    «Не упоминали ли вы об этом первом завещании, теперь уничтоженном, капитану Мануэлю?»

    Она увидела ловушку, расставленную ей, и сказала без малейшей нерешительности: «Нет, никогда!»

    Этот ответ подтвердил подозрения стряпчего. Он старался напугать ее, уверяя, что миссис может заплатить жизнью за то, что обманывает его таким образом. С обычным женским упорством она оставалась непоколебима по-прежнему. Капитан со- своей стороны вел себя таким же образом. Он признался, что думал о побеге, заявил, что сжигал все ее письма тотчас по получении, заботясь о ее репутации. Он оставался в окрестностях старого дома, сам вызвался явиться в суд. Ничего не было выяснено, что по закону могло уличить его в преступлении или что позволило бы вызвать его в зал суда в день процесса иначе как свидетелем. Я сам не думаю, чтоб могло быть хоть малейшее сомнение, что Мануэль не знал о завещании, по которому его любовнице доставалось пятьдесят тысяч и что он был готов, в силу этого обстоятельства, жениться на ней после смерти Уолдрона. Если кто подстрекал ее самой освободиться от мужа, став вдовой, то это, вероятно, был капитан, и если она не успела при таком надзоре достать яд сама, то этот яд, думаю, был прислан ей в письме капитана…

    — Я не верю, чтоб она использовала яд, если он и был ей прислан! — воскликнул Бэшуд. — Я думаю, что капитан сам отравил ее мужа!

    Бэшуд-младший, не обращая внимания на слова отца, сложил бумаги, которые теперь уже не были нужны, убрал их в сумку и вместо них вынул вырезку из газеты.

    — Вот один из публикованных отчетов о процессе, — сказал он, — который вы можете прочесть в свободное время, если хотите. Мы не должны теперь терять времени, входя в подробности. Я уже говорил вам, как искусно ее адвокат составил себе план для того, чтоб представить обвинение в убийстве последствиями трагедии многих ударов судьбы, уже постигших невинную женщину. Два аргументированных пункта имелись для ее защиты: во-первых, не было доказательств, что она имела в руках яд, а во-вторых, врачи, хотя определенно утверждали, что муж ее умер от яда, не имели одинакового мнения о том, какой именно яд отравил его. Это были сильные пункты, и обоими адвокат воспользовался хорошо, но улики, с другой стороны, опровергали все. Доказали, что подсудимая имела не менее трех причин, чтоб убить своего мужа: он обращался с нею с беспримерной жестокостью; он оставлял ее по завещанию (она не знала, что оно уничтожено) обладательницей большого состояния после своей смерти; и она, по своему собственному признанию, намеревалась бежать с другим. Выдвинув эти причины, обвинение доказало, опираясь на улики, не сомневаясь ни в чем, что только одна особа в доме имела возможность дать яд — это подсудимая. Что могли сделать присяжные и судьи при таких уликах? Приговор был «виновна», разумеется, и судья объявил, что он с этим согласен. С женщинами в зале суда сделалась истерика, да и с мужчинами было не лучше. Судья рыдал, адвокаты дрожали. Миссис Уолдрен была приговорена к смерти в такой обстановке, какой еще не видывали в зале английского уголовного суда. А она и теперь жива и здоровехонька и может совершить любое преступление, какое захочет, и отравит для собственных удобств каждого мужчину, каждую женщину, каждого ребенка, которым случится стать на ее пути. Преинтересная женщина! Оставайтесь с нею в хороших отношениях, любезный сэр, потому что закон сказал ей на самом простом английском языке: «Мой очаровательный друг, я за вас не боюсь!»

    — Как она была прощена? — спросил Бэшуд, едва дыша. — Мне говорили в то время, но я забыл. Не вмешался ли в это дело Секретарь Внутренних Дел?[9] Если так, я уважаю Секретаря Внутренних Дел, я скажу, что он достойным образом занимает свое место.

    — Совершенно справедливо, старичок! — ответил Бэшуд-младший. — Секретарь Внутренних Дел был нижайшим и покорнейшим слугою просвещенной прессы, и он достойным образом занимал свое место. Возможно ли, чтоб вы не знали, как она спаслась от виселицы? Если вы не знаете, я должен вам рассказать. Вечером после окончания процесса двое-трое литераторов отправились в две-три газетные редакции и написали две-три раздирающие душу статьи об этом процессе. Наутро публика вспыхнула как порох; подсудимую допрашивали перед судом любителей на страницах газет. Все, не имевшие никакого понятия об этом, схватились за перо и пустились писать (с благосклонного разрешения издателей). Доктора, не лечившие больного и не присутствовавшие при осмотре тела, объявляли дюжинами, что он умер естественной смертью. Адвокаты, не присутствовавшие в зале суда, не слышавшие обвинителей, напали на присяжных, слышавших их, и осудили судью, который заседал в суде, раньше чем многие из них родились. Публика следовала за адвокатами, докторами, литераторами, которые пустили все в ход. Закон серьезно исполнял свою обязанность… Ужасно! Ужасно! Британская публика восстала, как один человек, против своего собственного устройства, и Секретарь Внутренних Дел отправился к судье. Судья твердо стоял на своем. Он и по окончании процесса находил приговор справедливым и теперь это находит.

    «Но положим, — сказал Секретарь Внутренних Дел, — что обвинение попыталось бы доказать ее виновность другим образом, а не так, как оно доказывало, что сделали бы тогда вы и присяжные?»

    Разумеется, судья не мог этого сказать. Это успокоило Секретаря Внутренних Дел. А когда он получил согласие судьи представить улики врачей на рассмотрение одному знаменитому доктору и когда знаменитый доктор, излагая свою точку зрения, сослался прежде всего на то, что недостаточно знает подробности этого дела, говорящих в пользу обвиняемой, Секретарь Внутренних Дел был очень доволен. Смертный приговор подсудимой был брошен под стол. Но самое интересное еще было впереди. Вы знаете, что случилось, когда публика вдруг осталась с нежным предметом своего сочувствия на шее? Тотчас одержало верх общее мнение, что она не была достаточно невиновна, чтобы ее выпустить из тюрьмы! Накажите, ее немножко — вот чего хотела общественность. Накажите ее немножко, господин секретарь, по общим нравственным основаниям. Небольшой прием легкого судебного лекарства, если вы нас любите — и мы будем совершенно спокойны на этот счет до конца нашей жизни.

    — Не шути над этим! — вскричал отец. — Не шути, не шути, не шути, Джемми! Неужели ее осудили опять? Они не могли! Они не смели! Никого нельзя судить два раза за одно и то же преступление.

    — Ее можно было осудить во второй раз за второе преступление, — возразил Бэшуд-младший, — и ее судили. К счастью, для успокоения общественного мнения, она очертя голову бросилась вознаграждать себя за обиду (как это делают женщины), когда узнала, что муж вместо пятидесяти тысяч оставил ей только пять. Накануне начала следствия запертый ящик стола в кабинете Уолдрона, в котором лежали драгоценные каменья, был найден отпертым и пустым; а когда подсудимую арестовали, драгоценные камни были найдены вынутыми из оправы и зашитыми в ее корсет. Она считала это справедливым вознаграждением себе. Закон объявил это воровством, совершенным у душеприказчиков покойного. Меньшее преступление, оставленное без внимания при обвинении в убийстве, вынуждены были рассмотреть для того, чтобы спасти честь мундира в глазах публики. Ход правосудия был остановлен в первом процессе, а теперь потребовалось опять дать ход правосудию в другом процессе. Миссис была привлечена к суду за воровство после того, как была прощена за убийство. Мало того, если бы ее красота и трагическое прошлое не произвели сильного впечатления на стряпчего, ей пришлось бы не только выдержать другой процесс, но и лишиться пяти тысяч фунтов, на которое давало ей право второе завещание и которые были бы отняты у нее казной, как у воровки.

    — Я уважаю ее стряпчего! Я восхищаюсь ее стряпчим! — воскликнул Бэшуд. — Мне было бы приятно пожать ему руку и высказать слова благодарности.

    — Он не поблагодарил бы вас, если бы вы это сделали, — повторил Бэшуд-младший. — Он находился под приятным впечатлением, что никто не знает, кроме него, как он спас наследство миссис Уолдрон…

    — Извини, Джемми, — перебил отец, — не называй ее миссис Уолдрон. Говори о ней, пожалуйста, под тем именем, которое она носила, когда была невинна и молода. Тебе не будет неприятно для меня называть ее мисс Гуильт?

    — Нисколько! Мне решительно все равно, как ее называть. Бросьте вашу сентиментальность! Перейдем к фактам. Вот что сделал ее стряпчий, прежде чем начался второй процесс. Он сказал ей, что она непременно будет снова признана виновной.

    «И на этот раз, — продолжал он, — публика не будет препятствовать исполнению закона. Есть у вас старый друг, на кого вы могли бы положиться?»

    У нее не было ни одного старого друга.

    «Очень хорошо. Если так, вы должны положиться на меня, --г сказал стряпчий. — Подпишите эту бумагу, будто вы передали мне все ваше состояние. Когда придет время, я постараюсь уладить это дело с душеприказчиками вашего мужа, а потом передам деньги вам, закрепив их надлежащим образом (в случае, если вы выйдете замуж опять) собственно за вами. Казна в других сделках такого рода часто отказывается от своего права оспаривать законность продажи, и, если казна поступит с вами не суровее, чем с другими, когда вы выйдете из тюрьмы, у вас будет пять тысяч для того, чтобы снова начать жизнь».

    — Очень мило со стороны стряпчего, когда ее готовились судить за то, что она обворовала душеприказчиков, предоставить ей возможность обворовать казну — не правда ли? Ха-ха! Вот каков свет!

    Последние слова сына, произнесенные с усмешкой, были оставлены отцом без внимания.

    — В тюрьме! — сказал он сам себе. — О Боже! После всех этих бедствий опять в тюрьме!

    — Да, — сказал Бэшуд-младший, вставая и потягиваясь. — Вот как это кончилось. Приговор был: виновна. Ее приговорили к двухлетнему заключению в тюрьме. Мисс Гуильт отсидела свое время и вышла, сколько мне помнится, года три назад. Если вы желаете знать, что она сделала, когда вышла на свободу, и как жила потом, я могу рассказать вам кое-что об этом в другой раз, когда у вас в бумажнике будет билета два лишних. Пока вы знаете все, что вам нужно знать. Нет ни тени сомнения, что эта очаровательная дама носит на себе двойное пятно: она была обвинена в убийстве и сидела в тюрьме за воровство. Вы получили достаточно за ваши деньги, не считая того, что мое мастерское изложение дела прошло задаром. Если у вас есть хоть какое-нибудь чувство признательности, вы должны сделать что-нибудь доброе для вашего сына. Если бы не я, хотите скажу вам, что вы сделали бы, старичок? Если бы вы могли поступить так, как хотели, вы женились бы на мисс Гуильт.

    Бэшуд вскочил и пристально посмотрел сыну в лицо.

    — Если бы я мог поступить так, как хотел, я женился бы на ней и теперь.

    Бэшуд-младший отступил на шаг.

    — После всего, что я вам рассказал? — спросил он с изумлением.

    — После всего, что ты мне рассказал.

    — С возможностью быть отравленным в первый раз, как вам случилось бы оскорбить ее?

    — С возможностью быть отравленным, — отвечал Бэшуд, — через двадцать четыре часа.

    Агент конторы частных сыщиков сел на свое место, пораженный словами и выражением лица своего отца.

    — Сошел с ума! — сказал он сам себе. — Просто сошел с ума!

    Бэшуд взглянул на свои часы и торопливо схватил шляпу с бокового столика.

    — Мне хотелось слышать остальное, — сказал он. — Мне бы хотелось бы слышать каждое слово, которое ты можешь сказать о ней, до самого конца. Но время, страшно бегущее время уходит. Может быть, они уже теперь обвенчаны.

    — Что вы хотите делать? — спросил Бэшуд-младший, вставая между отцом и дверью.

    — Я иду в гостиницу, — сказал старик, стараясь пройти мимо сына. — Я хочу видеться с мистером Армадэлем.

    — Для чего?

    — Для того, чтобы рассказать ему все, что ты рассказал мне.

    Он остановился, дав этот ответ.

    Вновь улыбка торжества появилась на его лице.

    — Мистер Армадэль молод, перед мистером Армадэлем вся жизнь впереди, — сказал он, цепляясь за руку сына своими трепещущими пальцами. — Что не пугает меня, испугает его.

    — Подождите, — сказал Бэшуд-младший. — Вы уверены по-прежнему, что на ней женится мистер Армадэль?

    — Да, да, да! Пусти меня, Джемми, пусти меня! Шпион стал спиной к двери и с минуту соображал.

    Армадэль был богат. Армадэля (если и он также не сошел с ума) можно было заставить заплатить большие деньги за сведения, которые спасут его от бесславного брака с мисс Гуильт.

    «В моем кармане может очутиться фунтов сто, если я сам примусь за это дело, — думал Бэшуд-младший. — А мне не достанется и полпенни, если я предоставлю это отцу».

    Он взял шляпу и свою кожаную сумку.

    — Может ли сохранится все рассказанное в вашей старой, пустой голове? — спросил он с самым непринужденным видом. — Где вам! Я отправлюсь с вами и помогу вам. Что вы думаете об этом?

    Отец с восторгом бросился на шею к сыну.

    — Джемми…-- сказал он прерывающимся голосом, — ты так ко мне добр. Возьми оставшийся билет, друг мой, я как-нибудь обойдусь без него, возьми оставшийся билет.

    Сын распахнул дверь настежь и великодушно повернулся спиной к бумажнику, который подавал ему отец.

    — Черт побери, старичок! Я не такой корыстолюбивый, — сказал он с притворно глубоким чувством. — Спрячьте ваш бумажник и пойдем.

    «Если я возьму последний пятифунтовый билет моего почтенного родителя, — думал он, спускаясь по лестнице, — может быть, он захочет взять половину, когда увидит деньги Армадэля!»

    — Пойдемте же! — продолжал он. — Мы возьмем кэб и поймаем счастливого женишка, прежде чем он отправится в церковь!

    Они наняли кэб и поехали в гостиницу, которая была местопребыванием Мидуинтера и Аллэна. Как только дверца кэба закрылась, Бэшуд тотчас вернулся к мисс Гуильт.

    — Расскажи мне остальное, — сказал он, взяв сына за руку и нежно поглаживая ее. — Будем говорить о ней всю дорогу до гостиницы. Помоги мне провести это время, Джемми, помоги мне провести это время!

    Бэшуд-младший был очень весел в надежде увидеть деньги Армадэля. Он до самого конца забавлялся над беспокойством отца.

    — Посмотрим, помните ли вы то, что я вам говорил, — начал он. — В этой истории есть одно действующее лицо, которое исчезло без всякого объяснения. Можете вы сказать мне, кто это?

    Он рассчитывал на то, что отец его не будет в состоянии ответить на этот вопрос, но память Бэшуда во всем, что относилось к мисс Гуильт, была так же ясна и тверда, как у его сына.

    — Мошенник-иностранец, который подучил ее и заставил выгородить его, рискуя ее собственной жизнью, — ответил он без малейшей нерешительности. — Не говори о нем, Джемми, не говори о нем!

    — Я должен говорить о нем, — возразил тот. — Ведь вы хотите знать, что стало с мисс Гуильт, когда она вышла из тюрьмы? Очень хорошо, я могу вам рассказать. Она стала миссис Мануэль… Не к чему таращить на меня глаза, я это знаю официально. В конце прошлого года к нам в контору пришла одна иностранка с доказательствами, что она была законно обвенчана с капитаном Мануэлем, когда он в первый раз приехал в Англию. Она только недавно узнала, что он опять здесь, и имела причину предполагать, что он женился на другой женщине в Шотландии. Наши люди навели необходимые справки. Сравнение дат показало, что шотландский брак был заключен именно в то время, когда мисс Гуильт оказалась свободной. Дальнейшие расследования показали нам, что вторая миссис Мануэль была не кто иная, как героиня знаменитого уголовного процесса и — мы этого тогда не знали, но знаем теперь — ваш очаровательный друг мисс Гуильт.

    Голова Бэшуда упала на грудь. Он крепко сжал свои трепещущие руки и молча ждал продолжения рассказа.

    — Развеселитесь, — продолжал его сын, — она была столько же жена капитана, сколько и вы; мало того, сам капитан теперь уже вам не помеха. В один туманный день в прошлом декабре он ускользнул от нас и отправился на континент — никто не знал куда. Он истратил все пять тысяч второй миссис Мануэль за то время, которое прошло (года два или три) с тех пор, как она вышла из тюрьмы, и удивительно было, откуда он достал денег на дорожные издержки. Оказалось, что он получил их от второй миссис Мануэль. Она наполнила его пустые карманы и доверчиво ждала в жалкой лондонской квартире известия от него, чтоб приехать к нему, как только он поселится за границей! Откуда она достала деньги, можете вы спросить довольно естественно. Этого никто не мог сказать в то время. Мое мнение состоит в том, что, должно быть, еще была жива ее прежняя госпожа, и мисс Гуильт наконец извлекла выгоду из фамильной тайны Блэнчардов. Разумеется, это только догадка, но есть одно обстоятельство, делающее эту догадку правдоподобной для меня. В то время у нее была одна пожилая приятельница, которая была способна помочь ей отыскать адрес ее госпожи. Можете вы угадать имя этой пожилой приятельницы? Где вам! Разумеется, миссис Ольдершо!

    Бэшуд вдруг поднял глаза.

    — Зачем она обратилась, — спросил он, — к женщине, которая бросила ее, когда она была ребенком?

    — Не могу сказать, — отвечал сын, — разве только она обратилась к ней для укладки своих великолепных волос. Мне не нужно говорить вам, что тюремные ножницы обрезали локоны мисс Гуильт, и прошу позволения прибавить, что миссис Ольдершо — самая знаменитая женщина в Англии относительно восстановления волос и кожи лиц женского пола. Сложите дважды два, и, может быть, вы согласитесь со мною, что в этом случае они составят четыре.

    — Да-да, дважды два — четыре, — нетерпеливо повторил отец. — Но я желаю знать кое-что другое. Получила ли она от него известие? Прислал ли он за нею после того, как уехал за границу?

    — Капитан? Как это могло прийти вам в голову? Разве он не истратил все ее деньги и разве не скрылся на континенте от нее? Она, наверно, ожидала от капитана известия, потому что упорно продолжала верить ему. Но я готов поспорить с вами, что она никогда не увидела больше его почерка. Мы в конторе приложили все силы, чтоб открыть ей глаза, мы прямо сказали, что у капитана жива его первая жена и что она не имеет на него ни малейшего права. Она не хотела нам верить, хотя мы показывали ей доказательства. Упряма, дьявольски упряма! Наверно, она ждала несколько месяцев, прежде чем отказалась от последней надежды увидеть его опять.

    Бэшуд быстро выглянул из окна.

    — Куда могла она обратиться за прибежищем? — сказал он не сыну, а себе. — Что могла она сделать?

    — Судя по моему опыту в женщинах, — заметил Бэшуд-младший, услышав слова отца, — я сказал бы, что она, вероятно, пробовала утопиться. Но это опять только догадка, только догадка об этом периоде в ее жизни. Я ничего не знаю о поступках мисс Гуильт весной и летом этого года. Может быть, она в отчаянии покушалась на самоубийство; может быть, она была заказчицей тех справок, которые я собирал для миссис Ольдершо. Наверно, вы увидите ее сегодня, и, может быть, если вы используете ваше влияние, вы заставите ее саму рассказать конец своей истории.

    Бэшуд, все смотревший из окна, вдруг взял за руку сына.

    — Тише! Тише! — воскликнул он в сильном волнении. — Мы приехали наконец. О Джемми! Посмотри, как бьется мое сердце… Вот гостиница.

    — Какой толк от вашего сердца, — сказал Бэшуд-младший. — Ждите здесь, пока я пойду навести справки.

    — Я пойду с тобой! — закричал отец. — Я не могу ждать! Говорю тебе, я не могу ждать!

    Они вместе пошли в гостиницу и спросили мистера Армадэля.

    Ответ после некоторой нерешительности и заминки был тот, что мистер Армадэль уехал шесть дней назад; второй слуга прибавил, что друг мистера Армадэля, мистер Мидуинтер, уехал только утром. Куда уехал мистер Армадэль? Куда-то в провинцию. Куда уехал мистер Мидуинтер, никто не знал.

    Бэшуд посмотрел на сына с безмолвным отчаянием.

    — Вздор и пустяки! — сказал Бэшуд-младший, грубо заталкивая отца в кэб. — Мы найдем его у мисс Гуильт.

    Старик взял руку сына и поцеловал ее.

    — Благодарю тебя, милый мой, — сказал он с признательностью, — благодарю тебя за то, что ты утешаешь меня.

    Кэбу велели ехать ко второй квартире мисс Гуильт.

    — Останьтесь здесь, — сказал сын, выходя и запирая отца в кэбе. — Я намерен сам заняться этим делом.

    Он постучался в дверь.

    — Я принес записку мисс Гуильт, — сказал он, заходя в коридор, как только дверь отворили.

    — Она уехала, — отвечала служанка. — Вчера вечером. Бэшуд-младший не терял больше времени со служанкой;

    он настоял, чтобы вызвали хозяйку; хозяйка подтвердила известие об отъезде мисс Гуильт.

    — Куда она отправилась?

    Хозяйка не могла сказать. Как она оставила квартиру? Пешком. В котором часу? В девятом. Что же она сделала со своей поклажей? У ней не было поклажи. Приходил к ней вчера какой-нибудь мужчина? Никто не приходил повидаться с мисс Гуильт.

    Лицо отца, бледное и испуганное, выглядывало из окошка кэба, когда сын спустился с лестницы.

    — Ее нет здесь, Джемми? — спросил он слабым голосом. — Ее нет здесь?

    — Молчите! — закричал шпион, врожденная грубость которого вырвалась наконец из-под контроля. — Я еще не кончил свои расспросы.

    Он перешел через дорогу и вошел в кофейную, находившуюся прямо против того дома, из которого он только что вышел.

    У окна сидели два человека, поглядывая на него с беспокойством.

    — Кто из вас был вчера дежурный в десятом часу вечера? — спросил Бэшуд-младший, грозно подходя к ним и задавая вопрос строгим, повелительным шепотом.

    — Я, сэр, — отвечал один из них неохотно.

    — Вы потеряли из вида дом? Да, я это вижу.

    — Только на минуту, сэр. Какой-то грубиян-солдат вошел…

    — Этого довольно, — сказал Бэшуд-младший. — Я знаю, что сделал солдат и кто послал его сделать это. Она опять ускользнула от нас. Вы величайший осел! Считайте себя уволенным!

    С этими словами и с ругательствами, для того чтобы придать им больше выразительности, он вышел из кофейной и вернулся к кэбу.

    — Она уехала! — закричал отец. — О Джемми, Джемми! Я это вижу по твоему лицу!

    Он упал в угол кэба со слабым жалобным криком.

    — Они обвенчаны! — стонал он.

    Руки его повисли, шляпа свалилась с головы.

    — Останови их! — воскликнул он, вдруг опомнившись и схватив в бешенстве сына за ворот сюртука.

    — Поезжай назад в гостиницу! — крикнул Бэшуд-младший извозчику. — Не шумите! — прибавил он, свирепо обернувшись к отцу. — Мне нужно подумать.

    Весь лоск сошел с него в это время. Его гнев был распален; его гордость — даже такой человек имел свою гордость — была глубоко уязвлена. Два раза пытался он провести эту женщину, и два раза эта женщина провела его.

    Он вышел из кэба, приехав в гостиницу во второй раз, и попробовал подкупить слуг деньгами. Результат этого опыта показал ему, что они не могли продать никакие сведения. После минутного размышления он, прежде чем вышел из гостиницы, спросил дорогу к приходской церкви.

    «Может быть, стоит попытаться», — подумал он, назвав адрес извозчику.

    — Скорее! — закричал он, посмотрев прежде на свои часы, а потом на отца. — Минуты драгоценны, а старик-то начинает слабеть.

    Это была правда. Все еще способный слышать и понимать, Бэшуд уже был не способен говорить; он уцепился обеими руками за крепкую руку сына и с отчаянием опустил голову на его плечо.

    Приходская церковь стояла в стороне от улицы, на открытом месте, была окружена решетками, к ней вели ворота. Оттолкнув отца, Бэшуд-младший отправился