Страница:Гегель. Сочинения. Т. VII (1934).djvu/173

Эта страница была вычитана
167
ОТДЕЛ ТРЕТИЙ. ДОБРО И СОВЕСТЬ

средства правомерны; это положение представляет собою тавтоло­гию, поскольку средство именно и есть то, что ничего собою не пред­ставляет само по себе, а есть лишь ради другого и в этом другом имеет свое определение и свою ценность — если только именно оно на са­мом деле представляет собою средство. Но указанное положение имеет не этот лишь чисто формальный смысл, и высказывающие его понимают под ним нечто более определенное, а именно, что дозволи­тельно и даже, пожалуй, обязательно ради хорошей цели пользоваться как средством тем, что, само по себе взятое, вовсе не есть средство, нарушать то, что, само по себе взятое, является святым, делать, сле­довательно, преступление средством для достижения хорошей цели. В уме высказывающих это положение присутствует, с одной стороны, неопределенное сознание диалектики вышеуказанного положитель­ного в отдельно взятых единичных правовых и нравственных опреде­лениях или в таких тоже неопределенных, всеобщих положениях, как например, не убий или: заботься о своем благе, о благе своей семьи. Суды, воины не только имеют право, а даже обязаны убивать людей, но при этом точно указывается, по отношению к какого сорта людям и при каких обстоятельствах это дозволительно и обязательно. Так, например, и мое благо и благо моей семьи тоже должны быть поставлены ниже более возвышенных целей и, следовательно, должны быть низве­дены на степень средств. Но то, чтó обозначает себя как преступление, не есть такое оставленное неопределенным общее положение, которое еще может быть подвержено диалектике, а уже обладает своими опре­деленными объективными границами. А то, чтó противопоставляется такому определению в цели, которая якобы меняет природу престу­пления, превращая его в нечто дозволительное, праведная цель, пред­ставляет собою не что иное, как субъективное мнение о том, чтò хорошо и лучше. Здесь происходит то же самое, что происходит в том случае, когда воление останавливается на абстрактном добре, а именно — упраздняется всякая в себя и для себя сущая и имеющая силу опре­деленность хорошего и дурного, права и неправды, и это определение приписывается чувству, представлению и капризу индивидуума. — Наконец, субъективное мнение ясно и определенно провозглашается правилом права и долга, когда утверждают, что

е) Убеждение, считающее нечто правым, определяет нравственный характер поступка. Добро, волимое нами, еще лишено всякого содер­жания, и принцип убеждения заключает в себе более точное указание, что подведение поступка под определение добра есть право субъекта. Таким образом, совершенно исчезла даже видимость нравственной