Несмертельный Голован (Лесков): различия между версиями

Нет описания правки
 
Голован любил возвышенные мысли и знал ''Поппе'', но не так, как обыкновенно знают писателя люди, ''прочитавшие'' его произведение.
Нет; Голован, одобрив «Опыт о человеке», подаренный ему тем же Алексеем Петровичем Ермоловым, знал всю поэму ''наизусть''.
И я помню, как он, бывало, слушает, стоя у притолки, рассказ о каком-нибудь новом грустном происшествии и, вдруг воздохнув, отвечает:
 
 
Эта личность и история ее появления есть довольно характерный эпизод из истории тогдашних нравов и не лишенная колорита бытовая картинка.
А потому — прошу минуту внимания в сторону, — немножко вдаль от Орла, в края еще более теплые, к тихоструйной реке в ковровых берегах, на народный «пир веры», где нет места деловой, будничной жизни; где все, ''решительно все,'' проходит через своеобычную религиозность, которая и придает всему свою особенную рельефность и живость.
Мы должны побывать при открытии мощей нового угодника, что составляло для самых разнообразных представителей тогдашнего общества событие величайшего значения.
Для простого же народа это была эпопея, или, как говорил один тогдашний вития, — «свершался священный пир веры».
Движение было такое многолюдное, что в городах Ливнах и в Ельце, через которые лежал путь, не было мест ни на постоялых дворах, ни в гостиницах.
Случалось, что важные и именитые люди ночевали в своих каретах.
Овес, сено, крупа — все по тракту поднялось в цене, так что, по замечанию моей бабушки, воспоминаниями которой я пользуюсь, с этих пор в нашей стороне, чтобы накормить человека студенем, щами, бараниной и кашей, стали брать на дворах по пятьдесят две копейки (то есть пятиалтынный), а до того брали двадцать пять (или 7'/г½ коп.).
По нынешнему времени, конечно, и пятиалтынный — цена совершенно невероятная, однако это так было, и открытие мощей нового угодника в подъеме ценности на жизненные припасы имело для прилегающих мест такое же значение, какое в недавние годы имел для Петербурга пожар мстинского моста.
«Цена ''вскочила'' и такая и осталась».
 
Из Орла, в числе прочих паломников, отправилось на открытие семейство купцов С-хС—х, людей в свое время очень известных, «ссыпщиков», то есть, проще сказать, крупных кулаков, которые ссыпают в амбары хлеб с возов у мужиков и потом продают свои «ссыпки» оптовым торговцам в Москву и в Ригу.
Это прибыльное дело, которым после освобождения крестьян было не погнушались и дворяне; но они любили долго спать и скоро горьким опытом дознали, что даже к глупому кулачному делу они неспособны.
Купцы С. считались, по своему значению, первыми ссыпщиками, и важность их простиралась до того, что дому их вместо фамилии была дана возвышающая кличка.
Дом был, разумеется, строго благочестивый, где утром молились, целый день теснили и обирали людей, а потом вечером опять молились.
Вера в преимущество первой силы очень велика, и она имеет своим основанием сказание о силоамской купели, где тоже исцелевали первые, кто успевал войти по возмущении воды.
 
Ехали орловские купцы через ЛивиыЛивны и через Елец, претерпевая большие затруднения, и совершенно измучились, пока достигли к угоднику.
Но улучить «первый случай» у угодника оказалось невозможным.
Народу собралась такая область, что и думать нечего было протолкаться ов храм, ко всенощной под «открытый день», когда, собственно, и есть «первый случай», — то есть когда от новых мощей неходит самая большая сила.
 
Купец и жена его были в отчаянии, — равнодушнее всех была дочка, которая не знала, чего она лишалася.
Надежд никаких не было помочь горю, — столько было знати, с такими фамилиями, а они простые купцы, которые хотя в своем месте что-нибудь и значили, но здесь, в таком скоплении христианского величия, совсем потерялися.
И вот однажды, сидя в горе под своею кибиточкою за чаем на постоялом дворе, жалуется патриарх жене, что уже и надежды никакой не полагает достигнуть до святого гроба ни в первых, ни во вторых, а разве доведется как-нибудь в самых последних, вместе с ниварями и рыбарями, то есть вообще с простым пародомнародом.
А тогда уже какая радость: и полиция освирепеет, и духовенство заморится — вдоволь помолиться не даст, а совать станет.
И вообще тогда все не то, когда уже приложится столько тысяч уст всякого народа.
 
«Пустошных людей» тогда тоже собралось здесь много.
Им не только было свое место на этом пиршестве веры, но они даже находили здесь себе хорошие занятия; а потому понахлыиулипонахлынули сюда в изобилии из разных мест, и особенно из городов, прославленных своими воровскими людьми, то есть из Орла, Кром, Ельца и из Ливен, где славились большие мастера чудеса строить.
Все сошедшиеся сюда пустошиые люди искали себе своих промыслов.
Отважнейшие из них действовали строем, располагаясь кучами в толпах, где удобно было при содействии казака произвести натиск и смятение и во время суматохи обыскать чужие карманы, сорвать часы, поясные пряжки и повыдергать серьги из ушей; а люди более степенные ходили в одиночку по дворам, жаловались на убожество, «сказывали сны и чудеса», предлагали привороты, отвороты и «старым людям секретные помочи из китового семени, вороньего сала, слоновьей спермы» и других снадобий, от коих «сила постоянная движет».
 
Что оставалось делать благочестивым поклонникам?
Конечно, рискованно было верить пустотномупустошному человеку, по и случая упустить не хотелось, да и деньги требовались небольшие, особенно если в компании...
Патриарх решился рискнуть и сказал:
 
— Ладь компанию.
 
ПустотныйПустошный человек взял задаток и побежал, наказав семейству рано пообедать и за час перед тем, как ударят к вечерне в первый колокол, взять каждому с собой по новому ручному полотенцу и идти за город, на указанное место «в бедный обоз», и там ожидать его.
Оттуда немедленно же должен был начинаться поход, которого, по уверениям антрепренера, не могли остановить никакие принцы, ни короли.
 
Сходил он осторожно, держась за кустики, а жене и дочери приказал в случае чего-нибудь кричать изо всей мочи.
 
Засада здесь и в самом деле была, но не опасная: купец нашел в овраге двух таких же, как он, благочестивых люденлюдей в купеческом одеянии, с которыми надо было «сладиться».
Все они должны были здесь заплатить пустошному уговорную плату за проводы их к угоднику, а тогда он им откроет свой план и сейчас их поведет.
Долго думать было нечего, и упорство ни к чему не вело: купцы сложили сумму и дали, а пустотныйпустошный открыл им свой план, простой, но, по простоте своей, чисто гениальный: он заключался в том, что в «бедном обозе» есть известный пустотномупустошному человеку человек расслабленный, которого надо только поднять и нести к угоднику, и никто их не остановит и пути им не затруднит с болящим.
Надо только купить для слабого болезный одрец да покровеи и, подняв его, нести всем шестерым, подвязазши под одр полотенчики.
 
Женщины, завидев этакую ужасную немощь, стали креститься, а проводник их обратился к больному и говорит:
 
— Вот, дядя Фотей, добрые люди пришли помочь мне тебя к нсцеленьюисцеленью нести.
Воли божиеЙбожией час к тебе близится.
 
Желтый человек стал поворачиваться к незнакомым людям и благодарственно на них смотрит, а перстом себе на язык показывает.
 
Те догадались, что он немой.
«Ничего, — говорят, — ничего, раб божий, не благодари нас, а богу благодарствуй», — и стали его вытаскивать из повозки — мужчины под плечи и под ноги, а женщины только ею слабые ручки поддерживали и еще более напугались страшного состояния больного, потому что руки у него в плечевых суставлх совсем «перевалнлисяперевалилися» и только волосяными веревками были кое-как перевязаны,
 
Одрик стоял тут же.
 
До самых дверей стала живая улица, и дальше все сделалось, как обещал проводник.
Даже и твердое упование веры его не осталось в постыжении: расслабленный нецел елисцелел.
Он встал, он сам вышел на своих ногах «славяще и благодаряще».
Кто-то все это записал и ана записочку, в которой, со слов проводника, исцеленный расслабленный был назван «родственником» орловского купца, через что ему многие завидовали, и исцеленный за поздним временем не пошел уже в свой бедный обоз, а ночевал под сараем у своих новых родственников.
 
Все это было приятно.
Дознание бросили, «да не молва будет в людях».
Кисть повесили новую, а купцы после такой неприятности скорее собрались домой.
Но только тут исцеленный родственник осчастливил их новой радостью: он обязывал их взять его с собою ив противном случае угрожал жалобою и про кисть напомнил.
он обязывал их взять его с собою и в противном случае угрожал жалобою и про кисть напомнил.
 
И потому, когда пришел час к отъезду купцов восвояси, Фотей очутился на передке рядом с кучером, и скинуть его было невозможно до лежавшего на их пути села Крутого.
 
Встречая Голована где бы то ни было, Фотей заступал ему дорогу и кричал: «Долг подавай».
И Голован, нимало ему не 1ВОзражаявозражая, лез за пазуху и доставал оттуда медную гривну.
Если же у него не случалось с собою гривны, а было менее, то Фотей, которого за пестроту его лохмотьев прозвали Горностаем, швырял Головану недостаточную дачу назад, плевал на него и даже бил его, швырял камнями, грязью или снегом.