Нужно ли сечь детей и сечь в присутствии других детей? (Пирогов)

Нужно ли сечь детей и сечь в присутствии других детей?
автор Николай Иванович Пирогов
Опубл.: 1858. Источник: Собрание литературных статей Н. И. Пирогова / Издание редакторов «Одесского вестника» А. Богдановского и А. Георгиевского — Одесса: [Одесская городская типография], 1858. — С. 74—81. Нужно ли сечь детей и сечь в присутствии других детей? (Пирогов) в дореформенной орфографии

Нужно ли сечь детей и сечь в присутствии других детей?

Не правда ли, мелочной и даже, так сказать, неприличный вопрос для публики образованной и занятой серьезными делами? Но для детей розга не мелочь, и секут их также и образованные, и занятые серьезными делами люди. А я именно и хочу говорить только с секущими. Да наконец, вспомнив бывалое, мало ли еще между нами найдется таких, которые чем нибудь да обязаны розге — хорошим или худым, но по крайней мере думают, что обязаны. Розга — предмет немаловажный и не для одних детей: о ней говорится и в Библии, и в педагогике, и в законоведении. А в жизни ребенка она из важнейших вещей важнейшая. Правда, для многих отцов, матерей и учителей высечь ребенка всё равно, что высморкаться. Я знавал и таких, которые уверяли, что до 12 лет с ребенком нужно обращаться, как с котенком или щенком. Я не преувеличиваю — именно этими словами выразил мне один отец, — и не из простых, — свой взгляд на воспитание, и уверял, что он так воспитывал всех своих детей. Сын его, образованный по этой методе, мне и теперь знаком: он довольно известный ученый, — но человек ненадежный. Еще и многие теперь живут из сеченных по субботам; и многие из них не нахвалятся этой методой, приписывая ей даже и то, что они дослужились до почета. Есть наконец и такие, которые не поверят, чтобы можно было теперь еще терять время на рассуждения О том, что, по их мнению, всем и каждому известно, что освящено временем, и потому не подлежит никаким возражениям. Нашим училищным уставом определяется телесное наказание только, в крайних случаях, когда все другие исправительные меры оказались недостаточными, и то только в низших классах. Но училищный устав писан не для родителей; а дети, поступающие 10-ти и более лет в школу, уже воспитывались до того, — так или иначе, — дома. Поэтому учители и директоры училищ поставлены в затруднительное положение, и нередко недоумевают: должно ли продолжать начатое или начинать новое. Сеченных детей не сечь значит — терять над ними авторитет; а если сечь, то нужно больнее. Человек, и еще более дитя, скоро ко всему привыкает; а высекши одного или двух, захочется попробовать и на других: эта метода как-то проще, и действия её нагляднее.

Бо̀льшая часть секущих родителей и учителей, без сомнения, действует или по привычке, или подражая. Недавно я видел двух-летнего ребенка, который, держа в руке палку, бил ею отца, смеясь тем детским смехом,. который так заманчив и для всех взрослых. В движениях этой ручонки было также мало смысла, как и в наказывающей руке многих отцов и учителей.

В чём же состоит основная мысль телесного наказания вообще? 1) Выместить причиненную обиду, 2) пристыдить, 3) устрашить. Вот три чувства, на которых человечество с незапамятных времен основывает все свои физические исправительные меры. Оставив месть в стороне, как чувство, несвойственное ни христианству, ни здравой нравственности, руководившее только первобытных законодателей младенчествующего общества, остановимся на двух современных: — стыде и страхе. Но тот, кто хочет телесным наказанием пристыдить виновного, не значит ли, хочет стыдом действовать на человека, потерявшего стыд? Если бы он его еще не потерял, то для него достаточна была бы одна угроза быть телесно наказанным. Да и самое средство, направленное к цели, не таково ли, что оно уничтожает самую цель? Как вы хотите, чтобы удары розгою по обнаженному телу ребенка могли пристыдить его, когда они именно и уничтожают стыд, заставляя его делать то, чего он должен стыдиться делать? Пусть ребенок всегда стыдится заслужить такое наказание, это не худо; но если он себя до него довел, то уже тут поздно стыдом действовать. Тут остается один только страх. Но какой? не тот нравственный страх заслуженного наказания, который возбуждается внутренним чувством совести за нарушение предписываемых ею правил, — а страх боли и истязаний. Неужели нужно у ребенка поставить совесть в зависимость от розги? Нежели можно этого достигнуть, если можно достигнуть наконец того, чтобы физическая боль или одно воспоминание о боли пробуждало совесть; то желательно ли, утешительно ли это? Хорошо ли приучать совесть, это свободное чувство человека, — с самых юных его лет, — к зависимости от телесных, или даже и духовных, но более зависимых ощущений? Или, может быть, думают, что одна мысль о боли достаточно устрашает? При таком воззрении розга должна сделаться для ребенка чем-то в роде memento mori. Один взгляд на нее, даже брошенный украдкою, уже должен страшить и потрясать. Тогда страх делается чем-то средним: ни чисто физическим, ни чисто нравственным чувством. Но в таком случае, чтобы быть последовательными, мы не должны его допускать до конечного осуществления. Есть немецкая поговорка: «черт не так черен, как нам его описывают». Ее изобрели верно те, которые уже видели, по крайней мере во сне или в бреду, чёрта. Трус, испытав однажды на деле то, чем его пугало воображение, может сделаться вдруг храбрецом И ребенок, боявшийся одного взгляда на розгу, перестанет бояться, когда узнает a posteriori, что она не так ужасна, как ему прежде казалось. Но наконец положим, вы достигли вашей цели; вам удалось возбудить самый лучший физический страх в ребенке, — чем вы будете его поддерживать? Вам еще понадобится его усиливать: ребенок ко всему скоро привыкает. Где положить границу усилиям? А если он хоть на минуту освободится из под дамоклесова меча; если он хоть вскользь убедится, что его проступки могут остаться незамеченными, как вы думаете, воспользуется ли он или нет своею мнимою свободою? Вот уже и двойственность, вот уже и опять — «быть и казаться». Покуда розга в виду — всё хорошо и в приличном виде; когда исчезла из виду — кутеж и разлив. И это нравственность! — Если же у вас в дому или в школе обстоит всё в таком отличном порядке, что ни один проступок ребенка не может остаться незамеченным, — то на что тогда розга? Лишь бы было это убеждение, и преступлений бы не было: по крайней мере они случались бы как нельзя реже. — Но в этом-то вся и загадка. Поселите это убеждение, займитесь серьезно; это не так трудно, как кажется с первого взгляда, хотя, конечно, это сделать труднее, чем приготовить хороший березовый чай. Но и это еще далеко не всё. Это только шаг к хорошему; но есть и еще лучшее. Сделайте так, чтобы наказание за проступок было не вне, а внутри виновного — и вы дойдете до идеала нравственного воспитания. Не забудьте, что я говорю это родителям: у них в руках и мягкая масса для моделей, и форма. Но и учители не должны забывать, что к ним поступает в руки эта масса еще не совсем застывшею. Они могут из неё также еще кой-что вылепить.

Итак розга — слишком грубый и насильственный инструмент для возбуждения стыда. А чувство стыда — это такой нежный, оранжерейный цветок, который разом завянет, когда побывает в грубых руках. Розга вселяет страх, — это правда, — но не исправительный, не надежный, a прикрывающий только внутреннюю порчу. Она исправляет только слабодушного, которого бы исправили и другие средства, менее опасные.

Я пишу всё это только потому, что верю в слова покойного Преосвященного Иннокентия. Он мне сказал однажды: «всякая мысль, высказанная с убеждением, есть живое семя, брошенное на землю; рано или поздно она пустит ростки». Класс секущих, разумеется, останется при своем убеждении, — если он действует точно по убеждению, а не по слепой привычке и бестолковому подражанию; для них розга, что ни говорите, всё-таки останется незаменимою и неизбежною. — Но эти господа, согласные между собою в основном принципе, не все еще согласны в способах, как его приводить в действие, и потому распадаются на несколько сект.

Одна секта утверждает, что надобно сечь с горяча, тотчас же на месте преступления, en flagrant délit. По её мнению, и наказываемый и наказывающий в это время бывают в таком особенном настроении духа, что первый лучше воспринимает, а второй лучше сообщает. Другая секта откладывает наказание до более удобного времени, и совершает его методически, с толком и с расстановкою. Эту секту, в её высшем развитии, составляли древние наши педагоги-субботники, которые секали всех своих питомцев по субботам сплошь и рядом, уверяя, что виноватым это служит возмездием за прошедшее, а невиноватым пригодится в будущем. Далее, третий род секущих сторонников, опасаясь возбудить в детях нелюбовь или ненависть к наказывающему, запрещает сечь самим учителям и воспитателям, предоставляя это занятие особенным, нарочно к тому подготовленным экспертам. Кажется, не нужно и упоминать, что такой дипломатический расчет могли придумать только одни отцы-езуиты. Впрочем, еще замысловатее четвертый класс, который не так давно еще у нас сек невиноватого, полагая этим исправить виноватого, да еще и доказать ему свою любовь. Не нужно объяснять, что виновные были родные дети, а невиноватые — слуги и приемыши. Наконец, чтобы сделать наказание нравственно полезным не для одного только виновного, а и для других его товарищей, пятый род адептов розги сечет не келейно, а торжественно, с драматическою обстановкою, и сам еще подразделяется на две отрасли, из которых одна призывает к присутствию всех товарищей наказываемого, чтобы ему было стыднее, а другая — вменяет это присутствие в наказание только одним провинившимся. — Вот с этою-то отраслью, существование которой обнаруживается и в Новороссии, я хочу еще переговорить немного. Я уже ей сказал, что её действия в моих глазах безнравственны. Но она сомневается. Будем судиться гласно. — Покуда всё дело ограничивается только одною угрозою — виноватому, что его заставят быть при наказании товарища или брата, то я ничего не имею сказать против этого. Если отец или учитель в минуту гнева накажет ребенка перед его братьями или соучениками, я также не сочту этого еще худым. Но если воспитатель вменит обдуманно в наказание виноватым присутствовать при наказании других, и заставит их это сделать, и не однажды; то, по моему, это значит — или не знать вовсе человеческого сердца, или иметь об нём самое худое мнение, и тем именно его портить еще более, нежели оно и без того уже испорчено. Чего вы хотите? Поселить в присутствующем отвращение к наказанию? Да вы поселяете одно отвращение к наказывающему. Вы хотите возбудить отвращение к виновному? Но вы возбуждаете к нему сочувствие. Разве можно, не огрубев душею, без сожаления слушать вопль и смотреть на борьбу сильного с бессильным? Какой род страха вы желаете развить в вашем воспитаннике? Страх физический или нравственный? Если первый, — то к нему скоро привыкают, и он, смотря по характеру, рано или поздно переходит в тупое равнодушие, то прямо, то постепенно восходя от боязни до ужаса. А если второй, то вы не достигните вашей цели розгою, будете ли ею действовать а priori или а posteriori.

Его может вселить только тот, кто его сам имеет, да и имеет в избытке. Этот страх есть страх Божий, который, — нас учили, — есть и начало премудрости. Может быть вы и устрашите, но только одних трусов, да и те будут бояться не наказания, а наказывающего.

Желаете ли вы возбудить негодование на виновного в его товарищах и однокашниках, — а этого вы должны желать, — то вы не достигните и этой цели, заставив напротив жалеть его и сочувствовать его горю. Негодование обращается не на него, а на того, кто наказывает. И так, исправительная мера, развивающая чувства совершенно противные тем, которые вы хотели ею пробудить, по малой мере неприлична и неблагоразумна. Но если она еще к тому может зародить порочные чувства, то она безнравственна. — Я знаю, что последователи правил, упроченных лишь временем, тяжелы на подъем, — и в этом случае они правы: время — важный аргумент, когда оно вынесло на свет что-нибудь хорошее. Но в этом-то вся и трудность. Докажите мне, что при такой-то мере дело шло хорошо, — да докажите еще, что хорошее именно и зависело от этой меры; тогда я первый поклонюсь, пожалуй, и розге, как бы я мало не был расположен к ней. А покуда, не испытав ничего другого и не доказав, что хорошее зависит именно от неё, если вы будете ссылаться на опыт, — даже вековой, — я вправе вам не поверить. В педагогике, как и в других практических науках, логика всё одна: всё тоже вечное — post hoc, ergo propter hoc — должно непременно и непреложно доказывать пользу той или другой меры; да присоединяется и еще одно доказательство в роде следующего: такой-то способ или такое-то средство, очевидно, энергическое, а потому оно не может остаться без следствий; оно должно непременно или помочь, или повредить; если же оно не вредит, то следовательно помогает. Вот хоть бы, например, и в медицине, основываясь на таких силлогизмах, целые столетия всё пускали кровь в воспалениях легкого. Врач, не пустивший кровь больному в таком случае, мог попасть под суд. Наконец нашлись люди, которые цифрою доказали, что страдающий воспалением легкого может выздороветь и без кровопускания, да еще и чаще и скорее выздоравливает. А уже если есть на свете энергическое средство, так-верно кровопускание; оно не розге чета: не каплями, а фунтами льет кровь. К чему же тут служила вся оффицияльная логика? Умозаключения были правильны, опыт также подтверждал, время упрочивало факты, — да позабыли только одно: — испытать, не будет ли хорошо и иначе, без энергических способов? А на поверку и вышло, что энергическое-то иногда прикидывается, и на вид вовсе таким не кажется.