Народные русские сказки (Афанасьев)/Морока

Народные русские сказки
Морока
 : № 375—377
Из сборника «Народные русские сказки». Источник: Народные русские сказки А. Н. Афанасьева: В 3 т. — Лит. памятники. — М.: Наука, 1984—1985.
 Википроекты: Wikidata-logo.svg Данные


375

Жил-был старик да старуха. Пришёл бурлак и просится ночевать. Старик пустил:

— Пожалуй, ночуй, только с таким уговором, чтобы всю ночь сказки сказывал.

— Изволь, буду сказывать.

Ну, вот хорошо; полез старик с бурлаком на полати, а старуха сидит на печи — лён прядёт. Бурлак и думает про себя: «Дай-ка, разве подшутить над ним!» — и оборотил себя волком, а старика медведем.

— Побежим, — говорит, — отсюда, — и побежали в чистое поле.

Увидал волк старикову кобылу и говорит:

— Давай съедим кобылу!

— Нет, ведь это моя кобыла!

— Ну да ведь голод не тётка!

Съели они кобылу и опять побежали; увидали старуху, старикову-то жену, — волк опять и говорит:

— Давай съедим старуху!

— Ой, да ведь это моя старуха, — отвечает медведь.

— Какая твоя!

Съели и старуху. Так-то медведь с волком лето целое пробегали; настаёт зима.

— Давай, — говорит волк, — засядем в берлогу; ты полезай дальше, а я наперёд сяду. Коли найдут нас охотники, так меня первого застрелят; а ты смотри, как меня убьют, начнут кожу сдирать, — ты выбеги, да через кожу-то переметнись, и обернёшься опять человеком.

Вот лежат они в берлоге; набрели на них охотники, сейчас застрелили волка и начали снимать с него кожу. В то самое время медведь как выскочит, да кувырк через волчью шкуру — и полетел старик с полатей вниз головою.

— Ой, ой! — заревел он. — Всю спину отбил!

Старуха кричит:

— Что ты, чёрна немочь! Почто пал? Кажись, пьян не был.

— Да вот почто, — и начал рассказывать: — Ты ведь ничего не знаешь, а мы с бурлаком зверьём были: он — волком, я — медведем; целое лето да зиму пробегали, и кобылу нашу съели, и тебя, старую, съели!

Старуха принялась хохотать, просто удержу нету: «Ай да бурлак! Славно подшутил!»


376

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был матрос; служил царю верно, вёл себя честно, потому и начальство его знало. Отпросился он раз с корабля походить по городу, надел свой парусинник и пошёл в трактир; сел за стол и потребовал себе и вина и закусок: ест, пьёт, прохлаждается! Уж рублей на десять забрал, а всё не унимается: то того, то другого спрашивает.

— Послушай, служба, — говорит ему половой, — забираешь ты много, а есть ли у тебя чем рассчитаться?

— Эх, братец, о деньгах, что ли сумневаешься? Да у меня денег куры не клюют.

Тотчас вынул из кармана золотой, бросил на стол и говорит:

— На, получай!

Половой взял золотой, высчитал всё, как следует, и приносит сдачу; а матрос ему:

— Что там за сдача, братец! Возьми себе на водку.


На другой день опять отпросился матрос, зашёл в тот же трактир и прогулял ещё золотой; на третий день тоже, и стал он ходить туда, почитай, каждый день и всё платит золотыми, а сдачи не берёт, дарит половому на водку. Стал замечать за ним сам трактирщик, и пришло ему в сумнение: «Что бы это значило? Матросишка — так себе, а поди как сорит деньгами! Полную шкатулку золота натаскал!.. Жалованье мне ихнее известно, небось — не раскутишься! Верно, он где ни на есть казну обобрал; надо начальству про то донести; неровён час — ещё в такую беду попадёшь, что после и не разделаешься, а пожалуй, и в Сибирь угодишь». Вот и доложил трактирщик офицеру, а тот довёл до самого генерала. Генерал потребовал к себе матроса.

— Признавайся, — говорит, — по совести, отколь золото брал?

— Да этого золота во всякой помойной яме много!

— Что ты врёшь?

— Никак нет, ваше превосходительство! Не я вру, а трактирщик; пусть покажет он то золото, что от меня получил.


Сейчас принесли шкатулку, открыли, а она полнёхонька костяшек.

— Как же, братец: ты платил золотом, а очутились костяшки? Покажи, как ты сделал это?

— Ах, ваше превосходительство! Ведь нам смерть приходит…

Глядят, а в окна и в двери так вода и хлынула; всё выше да выше, уж под горло подступает.

— Господи! Что же теперь делать? Куда деваться? — спрашивает с испугу генерал.

А матрос в ответ:

— Коли не хотите тонуть, ваше превосходительство, так полезайте за мною в трубу.

Вот и полезли, взобрались на крышу, стоят и смотрят во все стороны: целый город затопило! Такое наводнение, что в низких местах совсем домов не видать; а вода прибывает да прибывает.

— Ну, братец, — говорит генерал, — верно и нам с тобой не уцелеть!

— Не знаю; что будет — то будет!

— «Смерть моя приходит!» — думает генерал, стоит сам не свой да богу молится.


Вдруг откуда не́ взялся — плывёт мимо ялик, зацепился за крышу и остановился на том месте.

— Ваше превосходительство, — говорит матрос, — садитесь скорее в ялик, да поплывём; может, и уцелеем, авось вода сбудет.

Сели оба в ялик, и понесло их ветром по воде; день плывут, и другой плывут, а на третий стала вода сбывать, и так скоро — куда только она делась? Кругом сухо стало; вышли они из ялика, спросили у добрых людей, как слывёт та сторона и далеко ль занесло их? А занесло-то их за тридевять земель, в тридесятое царство; народ всё чужой, незнаемый. Как тут быть, как попасть в свою землю? Денег при себе ни гроша не имеют, подняться не на что. Матрос говорит:

— Надо наняться в работники да зашибить деньжонок; без того и думать нечего — домой не воротишься.

— Хорошо тебе, братец! Ты давно к работе привычен; а мне каково? Сам знаешь, что я генерал, работать не умею.

— Ничего, я такую работу найду, что и уменья не надо.


Побрели в деревню и стали в пастухи наниматься; общество́ согласилось и порядило их на целое лето: матрос пошёл за старшего пастуха, а генерал за подпаска. Так-таки до самой осени и пасли они деревенскую скотину; после того со́брали с мужиков деньги и стали делиться. Матрос разделил деньги поровну: сколько себе, столько и генералу. Вот генерал видит, что матрос равняет его с собою, стал на это обижаться и говорит:

— Что же ты меня с собою равняешь? Ведь я — генерал, а ты — всё-таки простой матрос!

— Как бы не так! Мне бы разделить натрое: две части себе взять, а с вас и одной довольно: ведь я настоящим пастухом был, а вы — подпаском.

Генерал осерчал и принялся всячески ругать матроса; а матрос крепился-крепился, размахнул рукой, как толкнет его в бок:

— Очнитесь, ваше превосходительство!

Генерал очнулся, смотрит — всё по-старому; как был в своей комнате, так и не выходил из ней! Не захотел он больше судить матроса, отпустил его от себя; так трактирщик ни при чём и остался.


377

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь Агей. У этого царя были корабли, ездили воевать в другие страны, и напал на них нечаянно-негаданно сильный неприятель. На одном корабле был на ту пору Иван-бурлак; видит беду неминучую, ухватился за мачту и повёл корабль под воду, отплыл от неприятеля с версту и вынырнул наверх. Доложили про то дело царю, и царь отпустил его на волю. Ходит бурлак по всему царству; только про Иванушку слава хороша, а в кармане нет ни гроша! Да уж что говорить про деньги, коли не было у него ни кола, ни двора, принуждён был искать себе квартиру, где бы от тёмной ночи укрыться, от дождя схорониться.


Нашёл он квартиру у отставного солдата и зачал с ним уговариваться:

— Я, — говорит, — буду у тебя только по ночам ночевать, а днём стану промышлять да хлеб добывать; а ты себе знай денежки получай: за каждую ночь по целковому.

Солдат — не богат, куда деньгам рад! И вспало ему на разум купить себе ларчик, закрыть его наглухо, а сверху прорезать малую дырочку и класть туда рублёвки на сохрану. Так и сделал; за всякую ночь даёт ему бурлак по целковому, а он всё в ларчик да в ларчик. «Кажись, много накопил, — думает он однажды, — время-то прошло немалое, дай посмотрю: много ли у меня рублёвиков? А ведь мой бурлак, стало быть, совсем дурак; не ест, не пьёт, а кажную ночь по целковому несёт! Где только он деньги берёт?»


Открывает солдат ларчик, а в нём и не пахнет деньгами: одни щепки лежат. И вышел у хозяина с постояльцем большой тогда спор; один божится, что чистым серебром давал, а другой говорит:

— Ну, брат, не знал, что ты этакой мошенник! Я бы тебя и на квартиру не пускал, а то, вишь, всё время даром простоял; чего у тебя взять? Как добрым людям сказать?

Отправился солдат в суд и стал просить, чтоб его с бурлаком рассудить. Судьи думали-думали, ничего не выдумали; приказали обоим им руки связать да к царю отослать. Царь Агей стал спрашивать у солдата: какие деньги он брал и куда клал?

— Я брал ходячею серебряною монетою и клал в сундучок, чтоб не тёрся бочок.

Царь Агей захохотал, наскоро за сундучком послал. Принесли ларчик, отпёрли, поглядели, а в нём лежат всё целковики, да такие новые — словно с молотка сейчас! Царь Агей на солдата напустился, закричал:

— Ты зачем бурлака оболгал? — и приказал его взять да плетьми наказать.

Ивану-бурлаку стало жаль солдата, просит у царя, чтоб его не бил:

— Это, — говорит, — я над ним шутку сшутил.

Царь спрашивает:

— Неужли ты сможешь этак шутить?

— Смогу, ваше царское величество!

— А ну, пошути надо мною.

— Я бы рад, да боюсь — достанется.

— Ничего не достанется! Вот тебе Микола порукою.


Тотчас напустил бурлак полон дворец воды; сенаторы всполошились, тонуть-то никому не хочется, чуть не плачут со страху! А к царскому месту подплывает лодка.

— Царь Агей, — говорит Иван-бурлак, — сядем в лодку да поедем гулять.

Сели и поехали; понесло их ветром в открытое море, а на море поднялась такая сильная буря, что долго они живота себе не чаяли; потом буря помаленьку стихла, и прибило лодку к одному острову. Вышел царь на землю, ступил шага два-три, оглянулся назад — нет ни лодки, ни Ивана-бурлака. Задумался царь Агей: «Куда мне теперь идти?» И пошёл вдоль берега; шёл-шёл и попал в большой город. Видит он: несёт баба жареную баранину продавать.

— Голубушка, — говорит царь, — найми меня: я стану тебе служить, стану за тобой баранину носить.

— Что возьмёшь?

— Ничего, только хлебом корми.

Баба согласилась, и пошли они вдвоём по городу.


Царь нёс-нёс баранину, захотелось ему попробовать, взял кусок и давай есть. Тут со всех сторон обступили его прохожие, начали приставать да спрашивать:

— Что ты ешь?

— Жареную баранину.

— Какая баранина! Это человечья рука. Вишь какой людоед появился!

Схватили его, связали по рукам и по ногам и посадили в острог. Стали опосля́ судить, и присудили предать его смертной казни; привели на помост, положили голову на плаху, палач взял в руки топор, замахнулся…

— Ай! — закричал царь Агей.

Сенаторы повскакивали со стульев:

— Что так громко изволили закричать?

— Ещё бы не кричать: чуть-чуть палач головы не отсёк!

— Что вы это, ваше величество! Какой палач? Вы сидите во дворце, на своём на царском месте, и нас всех собрали судить Ивана-бурлака.

— А ты здесь ещё, проклятый, — грозно сказал царь Агей, — жаль мне, что Миколу дал в поруки, а то б велел тебя повесить. Вон из моего царства, чтоб твоего и духу не было слышно!

Тотчас же отдан был приказ по всему царству, чтоб никто не смел принимать в свой дом Ивана-бурлака. Долго бродил он без пристанища; во все дворы заходил — нигде не пускают.


Вот однова́ приходит бурлак в деревню и просится к мужику.

— Царь не велел! — говорит мужик.

— Пусти, добрый человек!

— Сказано; нельзя! Коли пущу, так разве за сказку, я до них большой охотник.

— Пожалуй, хоть за сказку.

Мужик пустил его, накормил-напоил, и полезли оба на полати.

— Ну, сказывай сказку! — пристаёт хозяин к Ивану-бурлаку, а тот ему в ответ:

— Посмотри-ка на себя, кто ты стал?

Мужик посмотрел на себя: как есть медведь!

— Посмотри и на меня; ведь и я такой же!

— Как же нам быть? Ведь нас, пожалуй, убьют!..

— Небось!


На полатях-то было окно; вот Иван-бурлак толкнул хозяина за окно, и сам за ним; побежали в лес. Увидали их охотники и погнали вслед.

— Что теперь делать? — спрашивает мужик.

— Садись в дубовое дупло, а я возле сяду; коли охотники прискачут, меня убьют да сдерут мою шкуру — ты выскочи из дупла, перекувырнись через шкуру — и будешь опять человеком.

Только успел рассказать, наскакали охотники, убили медведя, сняли с него шкуру и пошли к речке руки мыть.


Мужик увидал, что они ушли, выскочил из дупла, перевернулся раз — и полетел с полатей наземь, больно ушибся, и говорит сам с собой:

— Праведно повелел царь Агей, чтоб тебя нигде не пускали!

А Иван-бурлак кричит с полатей:

— Что, хозяин, видно, крепко уснул!

— Где ты, окаянный? Ведь тебя убили и шкуру сняли?

— Неправда, я жив, и шкура цела!

Тут хозяин выгнал его взашей из дому. Иван-бурлак шатался, шатался и ушёл в иное царство.