Королева Марго (Дюма)/Версия 3/ДО

Yat-round-icon1.jpg
Королева Марго
авторъ Александр Дюма, пер. Александр Дюма
Оригинал: фр. La Reine Margot, опубл.: 1845. — Источникъ: az.lib.ru Перевод Андрея Кронеберга.
Текст издания: «Отечественныя Записки», №№ 7-9, 1845.

КОРОЛЕВА МАРГО.Править

Романъ Александра Дюма.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.Править

I.
Латинь герцога Гиза.
Править

Въ понедѣльникъ 18-го августа 1572 года въ Луврѣ былъ большой праздникъ.

Окна стариннаго королевскаго жилища, всегда мрачныя, были ярко освѣщены; сосѣднія площади и улицы, обыкновенно бывшія безлюдными лишь-только пробьетъ девять часовъ на башнѣ Сенжермен-л’Оксерруа, были наполнены народомъ, не смотря на то, что была уже полночь.

Эта грозная, стиснутая, шумящая толпа походила въ темнотѣ ночи на мрачное, волнующееся море; оно разливалось по набережной, вытекая изъ Улицъ Фоссе-Сен-Жерменъ и Ластрюсъ; волны разбивались въ приливѣ у стѣнъ Лувра и откатывались съ отливомъ до противолежащей отели Бурбонъ.

Не смотря на королевскій праздникъ, а можетъ-быть и именно по причинѣ королевскаго праздника, въ этомъ народѣ было что-то угрожающее.

Дворъ праздновалъ свадьбу Маргариты-Валуа, дочери короля Генриха II-го и сестры короля Карла ІХ-го, съ Генрихомъ Бурбономъ, королемъ наваррскимъ. Дѣйствительно, въ этотъ день поутру кардиналъ Бурбонъ благословилъ союзъ новой четы съ торжествомъ, установленнымъ для бракосочетанія французскихъ принцессъ, на возвышеніи, устроенномъ при входѣ въ Церковь-Нотр-Дамъ.

Этотъ бракъ удивилъ всѣхъ и заставилъ крѣпко призадуматься иныхъ, понимавшихъ вещи яснѣе прочихъ. Трудно было понять сближеніе двухъ партій, ненавидѣвшихъ другъ друга отъ всей души, — партіи протестантовъ и католиковъ. Спрашивалось, какъ молодой принцъ де-Конде проститъ герцогу Анжу, брату короля, смерть отца своего, котораго убилъ Монтескіу въ Жарнакѣ? Какъ молодой герцогъ Гизъ проститъ адмиралу Колиньи убійство своего отца, зарѣзаннаго въ Орлеанѣ Польтро-де-Меромъ? — Этого мало: Жанна-Наваррская, мужественная супруга слабаго Антуана Бурбона, устроившая для своего сына Генриха этотъ царственный бракъ, умерла всего только два мѣсяца назадъ, и о внезапной смерти ея носились странные слухи. Вездѣ говорили шопотомъ, а въ иныхъ мѣстахъ и громко, что Жанна узнала какую-то страшную тайну, и что Катерина Медичи, опасаясь распространенія этой тайны, отравила ее душистыми перчатками: перчатки изготовилъ нѣкто Рене, соотечественникъ Медичи, человѣкъ очень-искусный въ дѣлахъ такого рода. Этотъ слухъ распространился и утвердился тѣмъ болѣе, что послѣ смерти великой королевы, два медика, въ числѣ которыхъ былъ знаменитый Амбруазъ Паре, получили, по требованію ея сына, позволеніе вскрыть тѣло, за исключеніемъ только черепа. Жанна-Наваррская была отравлена ядовитымъ запахомъ, и только въ мозгу, единственной части тѣла, исключенной изъ вскрытія, можно было найдти слѣды преступленія. Мы говоримъ «преступленія», потому-что въ немъ никто не сомнѣвался.

И это еще не все; король Карлъ настаивалъ на этомъ бракосочетаніи съ твердостью, походившею на упрямство: этотъ бракъ долженъ былъ не только возстановить миръ въ его королевствѣ, но и привлечь въ Парижъ главнѣйшихъ гугенотовъ Франціи. Женихъ былъ протестантъ, невѣста католичка: надобно было просить разрѣшенія у папы Григорія XIII. Разрѣшеніе не являлось, и эта остановка сильно безпокоила покойную наваррскую королеву. Однажды она высказала Карлу IX свои опасенія на-счетъ этой медлительности, на что король отвѣчалъ:

— Не безпокойтесь, тётушка; я уважаю васъ больше папы, и люблю сестру мою больше, нежели боюсь его. Я не гугенотъ, но и не дуракъ, и если господинъ-папа вздумаетъ упрямиться, я самъ возьму Марго за руку и подведу ее къ алтарю съ вашимъ сыномъ.

Эти слова пронеслись изъ Лувра по городу; гугеноты были очень-обрадованы, католики сильно призадумались и не знали, просто ли измѣняетъ имъ король, или играетъ только комедію, которая разрѣшится въ одно прекрасное утро неожиданною развязкою.

Всего болѣе неизъяснимо было поведеніе Карла IX относительно адмирала Колиньи, лѣтъ пять или шесть непримиримо съ нимъ враждовавшаго. Оцѣнивъ голову его въ 150,000 экю золотомъ, король теперь чуть не божился имъ, называлъ его mon père и говорилъ во всеуслышаніе, что онъ предоставитъ веденіе войны исключительно ему. Эта перемѣна въ поведеніи короля дошла до такой степени, что даже Катерина Медичи, до-сихъ-поръ управлявшая дѣйствіями, волею и даже желаніями молодаго государя, начала безпокоиться, — и не безъ причины: въ минуту откровенности Карлъ сказалъ адмиралу, говоря о фландрской войнѣ:

— Тутъ есть еще одно обстоятельство, mon père, на которое нельзя не обратить вниманія: надо, чтобъ королева, мать моя, которая, какъ вы знаете, всюду суетъ свой носъ, ничего не знала объ этомъ предпріятіи; мы должны хранить это въ величайшей тайнѣ: она непремѣнно намутитъ и испортитъ все дѣло.

Какъ Колиньи ни былъ благоразуменъ и опытенъ, однакожь не съумѣлъ утаить такой полной довѣрчивости. Не смотря на то, что въ Парижъ пріѣхалъ онъ, полный подозрѣнія, — не смотря на то, что при отъѣздѣ его изъ Шатильйона одна крестьянка бросилась къ ногамъ его, восклицая: «Не ѣзди, отецъ нашъ, не ѣзди въ Парижъ! Ты умрешь, если поѣдешь — ты и всѣ, кто будетъ съ тобою!» — не смотря на все это, подозрѣнія мало-по-малу угасли въ его сердцѣ и въ сердцѣ Телиньи, его зятя, съ которымъ король обходился дружески, называя его mon cousin, какъ называлъ адмирала mon père, и говоря ему «ты» — что дѣлывалъ онъ только въ-отношеніи лучшихъ друзей своихъ.

Гугеноты, исключая немногихъ раздражительныхъ и недовѣрчивыхъ головъ, были совершенно успокоены. Смерть королевы наваррской приписали воспаленію легкихъ, и обширныя залы Лувра наполнились храбрыми протестантами, которымъ бракъ молодаго предводителя ихъ, Генриха, обѣщалъ неожиданный возвратъ счастія. Адмиралъ Колиньи, ла-Рошфуко, принцъ Конде-сынъ, Телиньи, — словомъ, всѣ начальники протестантской партіи торжествовали могущество и хорошій пріемъ въ Лувръ именно тѣхъ лицъ, которыхъ за три мѣсяца король Карлъ и королева Катерина хотѣли велѣть повѣсить на висѣлицѣ выше висѣлицы убійцъ. Только маршала Монморанси напрасно искали въ обществѣ его братьевъ; никакія обѣщанія не могли соблазнить его, ничто не могло обмануть; онъ остался въ замкѣ своемъ Иль-Аданѣ, извиняясь скорбью о смерти отца, великаго коннетабля Анна де-Монморанси, убитаго изъ пистолета Робертомъ Стюартомъ въ сраженіи при Сен-Дени. Но такъ-какъ съ-тѣхъ-поръ прошло уже больше двухъ лѣтъ, и такъ-какъ чувствительность вовсе не была модною добродѣтелью того времени, то о необыкновенно-долгомъ траурѣ его думали, что хотѣли.

Впрочемъ, все обвиняло маршала Монморанси; король, королева, герцогъ д’Анжу и герцогъ д’Алансонъ какъ-нельзя-лучше угощали своихъ гостей.

Сами гугеноты говорили герцогу д’Анжу заслуженные, впрочемъ, комплименты о сраженіяхъ при Жарнакь и Монконтурѣ, выигранныхъ имъ, когда ему не было еще 18-ти лѣтъ; въ этомъ онъ опередилъ Цезаря и Александра, съ которыми его сравнивали, разумѣется, ставя побѣдителей при Иссѣ и Фарсалѣ ниже его. Герцогъ д’Алансонъ смотрѣлъ на все это своими ласкающими и лукавыми глазами; королева Катерина сіяла отъ радости и разсыпалась въ комплиментахъ принцу Генриху Конде на-счетъ его недавней женитьбы на Маріи-Клевской; наконецъ, даже Гизы улыбались страшнымъ врагамъ ихъ дома, а герцогъ де-Майеннъ разсуждалъ съ Таванномъ и адмираломъ о войнѣ, которую теперь больше нежели когда-нибудь готовы были объявить Филиппу ІІ-му.

Посреди этихъ группъ прохаживался, слегка наклонивъ голову и вслушиваясь во всякое слово, молодой человѣкъ лѣтъ девятнадцати, съ проницательнымъ взоромъ, черными, очень-коротко остриженными волосами, густыми бровями, съ орлинымъ носомъ, тонкой улыбкой, молодыми усами и бородой. Этотъ молодой человѣкъ, о которомъ знали до-сихъ-поръ только по сраженію при Арне-ле-Дюкъ, гдѣ онъ отличился личною храбростью, былъ любимый воспитанникъ Колиньи, герой дня, предметъ всеобщихъ комплиментовъ; три мѣсяца тому назадъ, то-есть когда мать его была еще въ живыхъ, его звали принцемъ беарнскимъ; теперь онъ назывался королемъ наваррскимъ, а послѣ — Генрихомъ IV-мъ.

По-временамъ, мрачное облако быстро пролетало по челу его: конечно, онъ вспоминалъ, что мать его скончалась всего только мѣсяца два назадъ, а онъ меньше нежели кто-нибудь сомнѣвался въ ея отравленіи. Но это облако было мимолетно и исчезало какъ дрожащая тѣнь; говорившіе съ нимъ и поздравлявшіе его были именно убійцы мужественной Жанны д’Альбре.

Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ короля наваррскаго, разговаривалъ съ Телиньи молодой герцогъ Гизъ, столько же задумчивый и озабоченный, сколько король старался быть веселымъ и простодушнымъ. Онъ былъ счастливѣе Беарнца; двадцати-двухъ лѣтъ, онъ почти поравнялся славою съ отцомъ своимъ, великимъ Франсуа Гизомъ. Онъ былъ высокаго роста, изящной наружности, съ гордымъ взглядомъ, одаренъ естественнымъ величіемъ, невольно-наводившимъ на мысль, когда онъ проходилъ мимо принцевъ, что они передъ нимъ простой народъ. Не смотря на его молодость, католики видѣли въ немъ главу своей партіи, какъ гугеноты въ молодомъ Генрихѣ-Наваррскомъ, портретъ котораго мы только-что очертили. Сначала онъ носилъ титло принца жуанвильскаго; онъ въ первый разъ явился на военномъ поприщѣ при осадѣ Орлеана, подъ начальствомъ своего отца, умершаго на рукахъ его, называя Колиньи своимъ убійцею. Тогда молодой герцогъ далъ, подобно Аннибалу, торжественную клятву отмстить за смерть отца адмиралу и семейству его и преслѣдовать враговъ религіи безъ отдыха и пощады, обѣщая передъ лицомъ Бога быть на землѣ его ангеломъ истребителемъ до-тѣхъ-поръ, пока не будетъ истребленъ послѣдній еретикъ. Не безъ удивленія видѣли, что принцъ, всегда вѣрный своему слову, протягиваетъ руку людямъ, которыхъ поклялся считать своими вѣчными врагами, и дружелюбно разговариваетъ съ зятемъ того, въ чьей смерти поклялся умирающему отцу.

Но, мы уже сказали, это былъ вечеръ удивительныхъ событій.

Дѣйствительно, съ знаніемъ будущаго, къ-счастію отнятымъ у человѣка, съ способностью читать въ сердцахъ, принадлежащею только Богу, привилегированный зритель увидѣлъ бы за этомъ праздникѣ любопытнѣйшее зрѣлище, какое только могутъ представить лѣтописи печальной людской комедіи.

Но этотъ зритель не былъ въ залахъ Лувра: онъ съ улицы смотрѣлъ сверкающими глазами и ворчалъ грознымъ голосомъ; этотъ наблюдатель — былъ народъ, съ его инстинктомъ чудесно-изощреннымъ ненавистью; онъ смотрѣлъ, какъ пляшутъ тѣни его непримиримыхъ враговъ, изъяснялъ ихъ чувства такъ вѣрно, какъ только можетъ изъяснять ихъ любопытный передъ бальною залою, герметически закупоренною. Музыка увлекаетъ танцующаго, между-тѣмъ, какъ любопытный зритель, стоящій внѣ залы, видитъ только движеніе и смѣется надъ безсмысленною кукольною пляскою: онъ не слышитъ музыки…

Музыка, увлекавшая за собою гугенотовъ, была — голосъ ихъ гордости.

Блескъ, мерцавшій среди мрака ночи предъ глазами Парижанъ, былъ — молніи ихъ ненависти, озарявшія будущность.

И, однакожь, все улыбалось внутри дворца; въ эту минуту пробѣжалъ даже по заламъ Лувра еще болѣе-сладкій, льстивый говоръ; новобрачная, перемѣнивъ свой торжественный костюмъ, — платье съ шлейфомъ и длинный вуаль, снова появилась въ танцовальной залѣ; съ нею шла прекрасная герцогиня де-Неверъ, ея лучшій другъ, и король Карлъ, братъ ея, велъ ее за руку, представляя ее почетнѣйшимъ изъ гостей.

Эта новобрачная была дочь Генриха ІІ-го, перлъ Французской короны, Маргерита Валуа, которую Карлъ IX, отъ избытка родственной любви, не называлъ иначе, какъ сестрица Марго.

Новую королеву наваррскую встрѣтили съ лестнымъ радушіемъ, и, безъ сомнѣнія, она стояла такого пріема. Маргеритѣ не было еще двадцати лѣтъ, и она была уже предметомъ похвалъ всѣхъ поэтовъ, сравнивавшихъ ее кто съ Авророю, кто съ Цитерою. Дѣйствительно, при дворѣ, гдѣ Катерина Медичи собрала всѣхъ красивѣйшихъ женщинъ, какихъ только могла отъискать, чтобъ окружить себя хоромъ сиренъ, Маргарита была по красотѣ безъ соперницъ. У нея были черные волосы, свѣжій цвѣтъ лица, сладострастные глаза, отѣненные длинными рѣсницами, малиновыя тонкія губы, изящная шея, богатая гибкая талія, дѣтскія ножки, обутыя въ шелковые башмаки. Французы гордились, что на ихъ землѣ расцвѣлъ такой роскошный цвѣтокъ; иностранцы, проѣзжавшіе Францію, возвращались домой, пораженные ея красотою, если имъ удалось только видѣть ее, и изумленные ея познаніями, если говорили съ нею. Маргерита была не только красивѣйшая, но и образованнѣйшая женщина своего времени; всѣ знали и повторяли слова одного ученаго Итальянца, который былъ ей представленъ, и, проговоривъ съ нею цѣлый часъ по-итальянски, по испански и по-латинѣ, воскликнулъ, уходя, въ восторгѣ: «Видѣть дворъ не видя Маргериты Валуа, значитъ не видать ни Франціи, ни двора!»

Понятно, что не было недостатка въ привѣтствіяхъ и поздравительныхъ рѣчахъ Карлу IX и королевѣ наваррской; извѣстно, что гугеноты были искусные ораторы. Въ этихъ рѣчахъ искусно проскользали къ королю намеки на прошедшее, просьбы о будущемъ; на всѣ эти намеки онъ отвѣчалъ съ своею лукавою улыбкою:

— Отдавая сестрицу Марго Генриху-Наваррскому, я отдаю ее всѣмъ протестантамъ королевства.

Эти слова успокоивали однихъ и заставляли улыбаться другихъ, потому-что тутъ дѣйствительно было два смысла: одинъ отеческій, которымъ Карлъ IX и не думалъ отягощать свою голову; другой оскорбительный для новобрачной, ея мужа и самого Карла, потому-что онъ напоминалъ кой-какія глухія сплетни, которыми скандалёзная хроника двора успѣла уже найдти средства замарать брачное платье Маргериты Валуа.

Гизъ, какъ мы уже сказали, разговаривалъ съ Телиньи; онъ, однакожъ, не слишкомъ-внимательно слѣдилъ за разговоромъ; иногда оглядывался и бросалъ взглядъ на группу дамъ, посреди которой блистала королева наваррская. Если случалось, что взоръ ея встрѣчался со взоромъ герцога, по прелестному лбу ея какъ-будто пробѣгало облако, озаренное дрожащимъ ореоломъ алмазовъ, окружавшихъ ея голову, и въ нетерпѣливой, встревоженной позѣ ея какъ-будто проглядывало какое-то намѣреніе.

Принцесса Клодія, старшая сестра Маргериты, которая уже нѣсколько лѣтъ была за герцогомъ лотарингскимъ, замѣтила это безпокойство и хотѣла подоидти къ сестрѣ, чтобъ узпагь причину; по въ это время всѣ отступили, давая дорогу королевѣ-матери, которая шла, опираясь на руку молодаго принца Конде, и принцесса очутилась далеко отъ сестры своей. Гизъ воспользовался всеобщимъ движеніемъ и подошелъ къ герцогинѣ де-Неверъ, своей невѣсткѣ, а слѣдовательно и къ Маргеритѣ. Герцогиня лотарингская (де-Лоррень), неспускавшая глазъ съ молодой королевы, замѣтила, что облако на челѣ ея смѣнилось яркимъ пламенемъ, мелькнувшимъ на щекахъ. Герцогъ, однакоже, подходилъ все ближе и ближе, и когда онъ былъ уже только въ двухъ шагахъ отъ нея, Маргерита, которая какъ-будто не столько видѣла, сколько чувствовала его приближеніе, оборотилась, съ трудомъ придавъ лицу своему выраженіе спокойствія и беззаботности. Герцогъ почтительно поклонился и во время поклона проговорилъ въ-полголоса:

— Ipse attuli.

То-есть:

— Я принесъ самъ.

Маргерита въ свою очередь поклонилась герцогу, и, приподымаясь, проронила въ отвѣтъ:

— Noctu pro more.

Что значило:

— Ночью, какъ обыкновенно.

Эти сладкія слова, прозвучавшія въ огромномъ накрахмаленномъ воротникѣ королевы, какъ въ говорной трубѣ, услышалъ только тотъ, кому они были сказаны; но какъ ни былъ коротокъ этотъ разговоръ, въ немъ, конечно, было высказано все, что хотѣли сказать другъ другу молодые люди. Отвѣтивъ тремя словами на два, Маргерита отошла, еще болѣе задумчивая; герцогъ просіялъ послѣ этого разговора. Человѣкъ, котораго всѣхъ болѣе должна была бы интересовать эта сцена, не обратилъ, казалось, на нее ни малѣйшаго вниманія. У короля наваррскаго въ свою очередь были глаза только для одной особы, около которой собирался кружокъ почти-неменьше кружка Маргериты Валуа: это была прекрасная госпожа де-Совъ.

Шарлотта де-Бони-Самблансе, внука несчастнаго Самблансе и жена Симона де-Физа, барона де-Сова, была одна изъ приближенныхъ дамъ къ Катеринѣ-Медичи, одна изъ страшнѣйшихъ помощницъ этой королевы, подносившая врагамъ напитокъ любви, когда не смѣла поднести имъ флорентинскій ядъ. Маленькая блондинка, то живая какъ ртуть, то тающая отъ меланхоліи, всегда готовая къ любви и интригѣ — двумъ занятіямъ, въ-продолженіи пятидесяти лѣтъ господствовавшимъ при дворѣ трехъ королей. Женщина во всемъ смыслѣ слова и во всей прелести дѣла, начиная съ голубыхъ, томныхъ или пылающихъ глазъ, до возмутительной ножки, обутой въ бархатъ, госпожа де-Совъ уже нисколько мѣсяцевъ завладѣла всѣми способностями короля наваррскаго, начинавшаго тогда дебютировать на поприщѣ любви и на поприщѣ политической жизни. Она овладѣла имъ до такой степени, что даже величественная, царская красота Маргериты-Наваррской не пробудила удивленія въ сердцѣ ея супруга. И, странное дѣло! даже Катерина Медичи, эта душа полная мрака и таинственности, настаивая на предположенномъ ею бракъ дочери своей съ королемъ наваррскимъ, продолжала, ко всеобщему удивленію, почти-явно покровительствовать любовной связи Генриха съ госпожею де-Совъ. Но, не смотря на эту могущественную помощницу Генриха и назло невзъискательнымъ нравамъ эпохи, прекрасная Шарлотта противилась до-сихъ-поръ. Это неслыханное, невѣроятное упорство еще болѣе красоты и ума ея зародило въ сердцѣ Беарнца страсть, которая, не могши удовлетворить себя, перегарала въ душѣ и истребляла въ сердцѣ молодаго короля и робость, и гордость, и даже полуфилософскую, полулѣнивую безпечность, составлявшую главное основаніе его характера.

Госпожа де-Совъ нѣсколько минутъ какъ вошла въ залу; изъ досады ли, изъ огорченія ли, только она рѣшилась-было сначала не быть свидѣтельницею торжества своей соперницы и, подъ предлогомъ нездоровья, отпустила своего мужа, государственнаго секретаря, въ Лувръ; но Катерина Медичи спросила, почему не пріьхала ея милая Шарлотта, и узнавъ, что она задержана легкимъ нездоровьемъ, написала ей короткое приглашеніе, которому госпожа де-Совъ поспѣшила повиноваться. Генрихъ былъ сначала опечаленъ ея отсутствіемъ и вздохнулъ вольнѣе, когда увидѣлъ, что господинъ де-Совъ вошелъ, одинъ; по въ ту самую минуту, когда онъ, не ожидая никакого явленія, хотѣлъ, вздохнувъ, подойдти къ милому созданію, которое былъ осужденъ если не любить, то по-крайней-мѣрѣ считать женою, — въ концѣ залы явилась госпожа де-Совъ; онъ остановился на мѣстѣ какъ прикованный, устремивъ глаза на эту Цирцею, привязавшую его къ себѣ магическою цѣпію, и вмѣсто того, чтобъ приблизиться къ женѣ, онъ, помедливъ немного, пошелъ къ госпожѣ де-Совъ.

Придворныя, замѣтивъ, что король наваррскій, влюбчивость котораго была извѣстна, идетъ къ Шарлоттѣ, не посмѣли мѣшать ихъ свиданію и удалились очень-деликатно, такъ-что въ ту самую минуту, когда Маргарита Валуа и Гизъ обмѣнялись нѣсколькими латинскими словами, Генрихъ, подошедъ къ госпожѣ де Совъ, началъ просто по-французски, хоть и на гасконскій ладъ, разговоръ, не столь таинственный.

— А! сказалъ онъ: — наконецъ вы являетесь. А мнѣ сказали, что вы нездоровы, и я уже потерялъ надежду васъ видѣть.

— Не хотите ли ваше величество увѣрить меня, отвѣчала госпожа де-Совъ: — что вамъ дорого стояло разстаться съ этой надеждой?

— Надѣюсь, отвѣчалъ Беарнецъ. Не-уже-ли вы не знаете, что вы мое солнце днемъ и звѣзда моя ночью? Я думалъ, что окруженъ непроницаемымъ мракомъ; вдругъ являетесь вы — и все озарилось свѣтомъ.

— Плохую же я оказала вамъ услугу.

— Что вы хотите сказать? спросилъ Генрихъ.

— Я хочу сказать, что тотъ, кто владѣетъ прекраснѣйшей женщиной Франціи, долженъ желать только одного, чтобъ свѣтъ исчезъ и воцарилась тьма, потому-что въ темнотѣ ждетъ насъ блаженство.

— Это блаженство, злая, — вы знаете, оно въ рукахъ одной, которая смѣется надъ бѣднымъ Генрихомъ.

— О! возразила баронесса: — я думаю, напротивъ, она была игрушкою короля наваррскаго.

Генрихъ испугался такого непріязненнаго тона, по обдумалъ, что этотъ тонъ обнаруживаетъ досаду, а досада — маска любви.

— Право, любезная Шарлотта, сказалъ онъ: — вы дѣлаете мнѣ несправедливый упрекъ; не понимаю, какъ такія прекрасныя губки могутъ быть столь жестоки. Не-уже-ли вы думаете, что я женюсь? Нѣтъ, чортъ возьми, не я!

— Такъ не я ли? съ колкостью возразила баронесса, если можно назвать колкостью слова женщины, которая васъ любитъ и упрекаетъ въ равнодушіи.

— И ваши прекрасные глаза такъ близоруки, баронесса? Нѣтъ, нѣтъ! Не Генрихъ-Наваррскій женится на Маргеритѣ Валуа.

— Кто же? позвольте спросить.

— И, Боже мой! Реформатская вѣра выходитъ замужъ за папу, — вотъ и все!

— Полноте, ваше величество, полноте! Вы не обманете меня острымъ словцомъ: ваше величество любите принцессу Маргериту, и я нисколько не упрекаю васъ въ этомъ, — сохрани Боже! Такую красавицу любить можно!

Генрихъ задумался на минуту; тонкая улыбка играла на губахъ его.

— Баронесса, сказалъ онъ: — вы, кажется, ищете предлога поссориться со мною; но вы не имѣете на это права: что сдѣлали вы, скажите, чтобъ не допустить меня до женитьбы на Маргеритѣ? Ничего. Напротивъ, вы постоянно лишали меня всякой надежды.

— И къ-счастію, ваше величество, отвѣчала г-жа де-Совъ.

— Какъ?

— Конечно: теперь вы женитесь на другой.

— О! я женюсь на ней, потому-что вы меня не любите.

— Еслибъ я любила васъ, мнѣ пришлось бы умереть не дальше, какъ черезъ часъ.

— Черезъ часъ! Что это значитъ? Отъ какой же болѣзни?

— Отъ ревности… Черезъ часъ королева наваррская отошлетъ своихъ дамъ, а ваше величество своихъ каммердинеровъ и свиту.

— И вы не шутя заняты этою мыслію?

— Я этого не говорю. Я говорю, что еслибъ я любила васъ, эта мысль терзала бы меня ужасно.

— А! воскликнулъ Генрихъ, въ восторгѣ отъ этого признанія, которое онъ услышалъ отъ баронессы: — а если король наваррскій не отошлетъ своей свиты сегодня вечеромъ?

— Ваше величество, отвѣчала г-жа де-Совъ, глядя на короля съ изумленіемъ, на этотъ разъ непритворнымъ: — вы говорите всегда вещи невозможныя и, главное, невѣроятныя.

— Что же надо сдѣлать, чтобъ вы повѣрили имъ?

— Надо доказать ихъ на дѣлѣ, а этого вы не можете сдѣлать.

— Могу, баронесса, могу. Клянусь св. Генрихомъ, что докажу! воскликнулъ король, пожирая молодую женщину пылающими отъ любви взорами.

— О! ваше величество! прошептала прекрасная Шарлотта, понижая голосъ и опустивъ глаза… Я не понимаю. Нѣтъ, нѣтъ! вамъ невозможно ускользнуть отъ счастія, которое васъ ожидаетъ.

— Въ этой залѣ четыре Генриха, возразилъ король: — Генрихъ Французскій, Генрихъ Конде, Генрихъ де-Гизъ; но есть только одинъ Генрихъ-Наваррскій.

— Что же дальше?

— Дальше? Что, если этотъ Генрихъ наваррскій не разлучится съ вами во всю ночь?

— Въ эту ночь?

— Да; увѣритесь ли вы тогда, что онъ не провелъ ее съ другою?

— А! Если вы это сдѣлаете!.. воскликнула въ свою очередь баронесса.

— Честное слово, что сдѣлаю!

Г-жа де-Совъ подняла глаза, влажные сладострастнымъ обѣщаніемъ и улыбнулась королю, сердце котораго замерло отъ восторга.

— И такъ, что вы скажете въ такомъ случаѣ? спросилъ Генрихъ.

— О! въ такомъ случаѣ, отвѣчала Шарлотта: — въ такомъ случаѣ я скажу, что ваше величество дѣйствительно любите меня.

— Хорошо же, вы скажете это! Скажете, потому-что оно дѣйствительно такъ!

— Но какъ же это устроить? пролепетала г-жа де-Совъ.

— И, Боже мой! у васъ, конечно, есть какая-нибудь горничная или служанка, въ которой вы увѣрены.

— Да! Даріола предана мнѣ душой и тѣломъ; она готова умереть за меня. Это истинное сокровище!

— Sang diou! Баронесса, скажите ей, что я позабочусь о ея счастіи, когда буду французскимъ королемъ, какъ предсказываютъ мнѣ астрологи.

Шарлотта улыбнулась.

— Чего же желаете вы отъ Даріолы?

— Бездѣлицу — для нея, а для меня все.

— Однако же?

— Ваша комната надъ моею.

— Да.

— Пусть она ждетъ у дверей. Я постучу тихонько три раза; она впуститъ меня, и я докажу вамъ, что хотѣлъ доказать.

Баронесса промолчала нѣсколько минутъ; потомъ, какъ-будто оглядываясь, чтобъ кто-нибудь не подслушалъ, она на минуту остановила глаза свои на группѣ, окружавшей королеву-мать; но какъ ни быстро было это движеніе, Катерина и ея каммер-фрау обмѣнялись взглядами.

— О! еслибъ я захотѣла, сказала г-жа де-Совъ голосомъ сирены: — еслибъ я захотѣла заставить ваше величество солгать…

— Попробуйте, попробуйте…

— Признаюсь вамъ, мнѣ этого ужасно хочется.

— Сдайтесь; женщины всего сильнѣе послѣ пораженія.

— Я припомню вамъ, что вы обѣщали Даріолѣ, когда вы будете королемъ Франціи.

Генрихъ вскрикнулъ отъ радости.

Именно въ то мгновеніе, когда этотъ крикъ вырвался изъ груди Беарнца, королева наваррская отвѣчала герцогу де-Гизу:

— Noctu pro more (ночью, какъ обыкновенно).

Генрихъ отошелъ отъ г-жи де-Совъ, столько же счастливый, какъ и герцогъ Гизъ, удалявшійся отъ Маргериты Валуа.

Черезъ часъ послѣ этой двойной сцены, король Карлъ и королева-мать удалились въ свои покои; въ ту же минуту, залы начали пустѣть; стали видны базисы мраморныхъ колоннъ галереи. Адмирала и принца Конде проводили домой четыреста дворянъ сквозь народную толпу, ворчавшую имъ въ-слѣдъ. Потомъ Генрихъ де-Гизъ вышелъ въ свою очередь съ католическими вельможами Лоррени, напутствуемый радостнымъ крикомъ и рукоплесканіями народа.

Что касается до Маргериты Валуа. Генриха-Наваррскаго и г-жи де-Совъ, — они жили въ самомъ Луврѣ.

II.
Комната королевы наваррской.
Править

Герцогъ де-Гизъ проводилъ свою невѣсту, герцогиню де-Неверъ, домой, въ Улицу-дю-Шомъ, въ домъ, стоявшій прямо противъ Улицы де-Бракъ. Отдавъ ее попеченію ея фрейлинъ, онъ ушелъ въ свою комнату перемѣнить костюмъ; надѣлъ ночной плащъ и вооружился острымъ, короткимъ кинжаломъ — оружіемъ, извѣстнымъ подъ именемъ «дворянской чести», которое носили безъ шпаги. Но, снимая кинжалъ со стола, на которомъ онъ лежалъ, герцогъ замѣтилъ записку, втиснутую между лезвіемъ и ножнамию

Онъ развернулъ ее и прочелъ:

«Надѣюсь, что герцогъ де-Гизъ не воротится эту ночь въ Лувръ или, если воротится, то не забудетъ по-крайней-мѣрѣ надѣть добрый панцырь и взять добрую шпагу.»

— А! воскликнулъ герцогъ, обращаясь къ своему слугѣ: — вотъ странное предостереженіе, Робенъ. Скажи, кто входилъ сюда безъ меня?

— Одинъ только человѣкъ.

— Кто?

— Господинъ дю-Гастъ.

— Да! да! То-то мнѣ показалось, рука знакома. Ты увѣренъ, что дю-Гастъ былъ здѣсь? Ты его видѣлъ?

— Я даже говорилъ съ нимъ.

— Хорошо. Такъ я послѣдую его совѣту. Панцырь и шпагу!

Слуга, привыкшій уже къ подобнымъ переодѣваньямъ, принесъ то и другое. Герцогъ надѣлъ панцирь, стальныя кольца котораго были не толще основы (нитокъ) бархата; сверхъ кольчуги исподній камзолъ и сѣрый съ серебрянымъ шитьемъ полукафтанъ. Это былъ его любимый цвѣтъ. Потомъ онъ надѣлъ сапоги, доходившіе до половины ляжекъ, бархатную шапочку безъ перьевъ и аграфа, завернулся въ плащъ темнаго цвѣта, заткнулъ за поясъ кинжалъ, и, отдавъ шпагу пажу, единственному проводнику, которому приказалъ за собою слѣдовать, пошелъ къ Лувру.

Когда онъ выходилъ изъ дома, на башнѣ Сен-Жермен-л’Оксерруа пробило часъ

Не на поздній часъ ночи и на опасности ночнаго путешествія по улицамъ въ то время, ничего особеннаго не случилось съ принцемъ-искателемъ приключеній. Здоровый и невредимый дошелъ онъ до колоссальной массы стариннаго Лувра; огни погасали во дворцѣ одинъ за другимъ, и самъ дворецъ грозно возвышался среди мрака и тишины.

Передъ королевскимъ замкомъ тянулся глубокій ровъ; къ нему выходили окна комнатъ большей части принцевъ, жившихъ во дворцѣ. Комната Маргериты была въ первомъ этажѣ.

Но этотъ первый этажъ, очень-доступный, еслибъ не было рва, возвышался, благодаря ему, футовъ на тридцать отъ земли, такъ-что ни воръ, ни любовникъ не могли туда забраться. Это не помѣшало, однакожь, герцогу де-Гизу смѣло спуститься въ ровъ.

Въ ту же минуту, послышался шумъ отъ окна, отворяемаго съ rez-de-chaussée. Окно было съ желѣзной рѣшеткой; но чья-то рука приподняла часть рѣшетки, отдѣленной отъ окна заранѣе, и спустила сквозь отверстіе шелковую петлю.

— Это вы, Гильйонна? спросилъ въ-полголоса Герцогъ.

— Да! еще тише отвѣчалъ женскій голосъ.

— А Маргерита?

— Она ждетъ васъ.

— Хорошо.

Съ этими словами герцогъ далъ знакъ своему пажу, и тотъ досталъ ему изъ-подъ своего плаща веревочную лѣстницу. Герцогъ прикрѣпилъ конецъ ея къ опущенной петли. Гильйонна встянула лѣстницу къ себѣ, привязала ее накрѣпко, и герцогъ, притянувъ шпагу поясомъ, началъ взбираться, и взобрался благополучно. Рѣшетка опустилась за нимъ, окно было заперто, и пажъ, увѣрившись, что герцогъ благополучно вошелъ въ Лувръ, къ окнамъ котораго онъ двадцать разъ провожалъ его подобнымъ образомъ, завернулся въ плащъ и легъ спать на травѣ во рву подъ тѣнью стѣны.

Ночь была темна, и крупныя, теплыя капли падали съ облаковъ, пропитанныхъ электричествомъ.

Герцогъ пошелъ за своею путеводительницею, — это была не меньше, какъ дочь Жака де-Матиньйонъ, маршала Франціи. Это была задушевная повѣренная Маргериты, нескрывавшей отъ нея ничего, и думали даже, что къ числѣ тайнъ, порученныхъ ея неподкупной вѣрности, были такія ужасныя, что онѣ противъ воли заставляли ее молчать обо всемъ остальномъ.

Ни одной свѣчи не горѣло ни въ комнатахъ, ни въ корридорахъ; только изрѣдка блѣдная молнія озаряла мрачные покои какимъ-то голубоватымъ блескомъ, и исчезала въ то же мгновеніе.

Герцогъ все шелъ за Гильйонной, держа ее за руку; наконецъ они достигли спиральной лѣстницы, сдѣланной въ стѣнѣ, ведущей къ потайной, незамѣтной двери въ прихожую аппартаментовъ, занимаемыхъ Маргеритою.

Эта прихожая, такъ же какъ и торжественныя залы, корридоры и лѣстница, была погружена въ глубочайшую тьму.

Здѣсь Гильйонна остановилась.

— Принесли ли вы съ собою чего желаетъ королева? спросила она шопотомъ.

— Принесъ, отвѣчалъ герцогъ: — но отдамъ только лично королевѣ.

— Пойдемте же не теряя ни минуты! произнесъ во мракѣ голосъ, заставившій герцога вздрогнуть. — Онъ узналъ голосъ Маргериты.

Въ то же время поднялась шитая золотомъ завѣса изъ фіолетоваго бархата, и герцогъ могъ разсмотрѣть въ темнотѣ королеву, пришедшую, въ нетерпѣніи, къ нему на встрѣчу.

— Я здѣсь, сказалъ герцогъ, и вошелъ за занавѣсъ, который тотчасъ же за нимъ опустился.

Теперь настала очередь Маргериты Валуа быть путеводительницею герцога въ этой комнатѣ, хорошо, впрочемъ, ему извѣстной. Гильйонна, оставшись у дверей, успокоила свою госпожу, приложивъ палецъ къ губамъ.

Маргерита, какъ-будто догадываясь о ревнивомъ безпокойствѣ герцога, довела его даже въ свою спальню. Здѣсь она остановилась.

— Довольны ли вы, герцогъ? спросила она.

— Доволенъ… отвѣчалъ онъ: — а чѣмъ бы, на-примѣръ?

— Тѣмъ, что я вамъ доказываю своимъ поступкомъ, возразила Маргерита легкимъ тономъ досады: — что принадлежу человѣку, который въ самую ночь своей свадьбы такъ мало обо мнѣ думаетъ, что не пришелъ даже поблагодарить меня за честь, которую я ему оказала, не избравъ его своимъ мужемъ, а просто согласившись быть его женою.

— О, успокойтесь! печально отвѣчалъ герцогъ: — онъ прійдетъ, особенно, если вы этого желаете.

— И вы говорите это, Генрихъ, вы, который больше всѣхъ увѣрены въ противномъ? Если бъ я желала этого, какъ вы предполагаете, просила ли бы я васъ прійдти въ Лувръ?

— Вы просили меня прійдти въ Лувръ, Маргерита, потому-что хотите уничтожить послѣдній слѣдъ нашего прошедшаго, и потому еще, что это прошедшее жило не только въ моемъ сердцѣ, но и въ этомъ серебряномъ ящикѣ. Вотъ онъ.

— Сказать ли вамъ, Генрихъ? сказала Маргерита, пристально глядя на герцога: — вы похожи въ эту минуту не на принца, а на школьника. Чтобъ я отреклась отъ любви къ вамъ! чтобъ я хотѣла потушить пламя, которое, можетъ-быть, угаснетъ, но отблескъ котораго не исчезнетъ никогда! Любовь человѣка моего сана озаряетъ и часто сжигаетъ все современное… Нѣтъ, нѣтъ, герцогъ! Вы можете оставить у себя письма вашей Маргериты, и ящичекъ, который она дала вамъ. Изъ всѣхъ писемъ, хранящихся въ этомъ ящичкѣ, она требуетъ отъ васъ только одно, и то потому, что это письмо столько же опасно для васъ, сколько и для нея.

— Все принадлежитъ вамъ, сказалъ герцогъ. — Выбирайте и уничтожьте, какое угодно.

Маргерита проворно начала рыться въ открытомъ ящикѣ и дрожащею рукою перебрала одно за другимъ съ дюжину писемъ, Она взглядывала только на адресы, какъ-будто этого довольно было, чтобъ напомнить ей содержаніе каждаго письма; кончивъ объискъ, она взглянула на герцога и, поблѣднѣвъ, сказала:

— Герцогъ! письмо, которое я ищу, — его здѣсь нѣтъ. Ужь не потеряли ли вы его? Надѣюсь, что передать его…

— Какое письмо вы ищете?

— То, въ которомъ я вамъ писала, чтобъ вы немедленно женились.

— Чтобъ оправдать вашу измѣну?

Маргерита пожала плечами.

— Нѣтъ, чтобъ спасти вашу жизнь. То письмо, въ которомъ я вамъ писала, что король, замѣтивъ нашу любовь и усилія мои разорвать вашъ будущій союзъ съ португалльскою инфантиною, призвалъ своего брата бастарда ангулемскаго и сказалъ ему, показывая двѣ шпаги: «убей этою шпагою Генриха де-Гиза сегодня же вечеромъ, или этою я убью тебя завтра». Гдѣ это письмо?

— Вотъ оно, отвѣчалъ герцогъ, доставая его съ груди своей.

Маргерита почти вырвала письмо изъ рукъ его, открыла съ жадностью, увѣрилась, что это точно то письмо, которое она требовала, вскрикнула отъ радости и поднесла его къ свѣчѣ. Бумажка вспыхнула, и черезъ минуту ея ужь не было. Маргерита, какъ-будто опасаясь, чтобъ не отъискали безумнаго извѣщенія ея въ самомъ пеплѣ, растоптала его ногою.

Герцогъ слѣдилъ за нею взорами въ-продолженіи всѣхъ этихъ лихорадочныхъ движеній.

— Довольны ли вы теперь, Маргерита? спросилъ онъ, когда она кончила.

— Да, теперь вы женились на принцессѣ Порсіанъ, и братъ проститъ мнѣ вашу любовь; но онъ не простилъ бы мнѣ открытія тайны, подобной той, которую я невольно высказала вамъ въ письмѣ.

— Это правда, сказалъ герцогъ: — тогда вы любили меня…

— Я люблю васъ и теперь, Генрихъ, — люблю еще больше.

— Вы?

— Да, я; потому-что никогда еще не нуждалась я до такой степени въ преданномъ, вѣрномъ другѣ. Я королева безъ престола, жена безъ мужа.

Молодой герцогъ печально покачалъ головою.

— Но я говорю вамъ, Генрихъ, повторяю вамъ, что мужъ мой не только не любитъ меня, но ненавидитъ, презираетъ; впрочемъ, присутствіе ваше въ комнатѣ, гдѣ долженъ бы быть онъ, кажется, достаточно доказываетъ эту ненависть и презрѣніе.

— Еще не поздно; король наваррскій долженъ былъ еще отпустить своихъ придворныхъ… онъ не замедлитъ прійдти.

— А я говорю вамъ, воскликнула Маргерита съ возрастающею досадою: — я говорю вамъ, что онъ не пріидетъ.

— Ваше величество! проговорила Гильйонна, растворивъ дверь и приподнимая завѣсу. — Король наваррскій выходитъ изъ своихъ комнатъ.

— А! я зналъ, что онъ прійдетъ! воскликнулъ Гизъ.

— Герцогъ, сказала Маргерита торопливо и схвативъ его за руку: — теперь вы увѣритесь, можно ли полагаться на мое слово. Войдите въ этотъ кабинетъ.

— Нѣтъ, позвольте мнѣ уйдти, если есть еще время; обдумайте, что при первой ласкѣ его я выйду — и тогда горе ему!

— Вы съ ума сошли! Войдите, войдите, говорю вамъ. Я отвѣчаю за все.

Она втолкнула герцога въ кабинетъ.

И въ-пору. Дверь едва успѣла затвориться за Гизомъ, какъ король наваррскій съ улыбкою явился на порогѣ комнаты въ сопровожденіи двухъ пажей, несшихъ восемь свѣчей изъ розоваго воска въ двухъ канделабрахъ.

Маргерита скрыла свое замѣшательство, дѣлая глубокій реверансъ.

— А вы еще не легли? спросилъ Беарнецъ съ веселымъ, открытымъ выраженіемъ лица. — Не ждали ли вы меня?

— Нѣтъ, отвѣчала Маргерита: — вы вчера еще сказали мнѣ, будто очень-хорошо знаете, что наша женитьба политическій союзъ, и что вы не станете меня принуждать.

— Пусть такъ; только это не мѣшаетъ намъ побесѣдовать другъ съ другомъ. — Гильйонна, затворите дверь и оставьте насъ.

Маргерита встала и протянула руку, какъ-будто приказывая пажамъ остаться.

— Прикажете позвать вашихъ женщинъ? спросилъ король. — Я согласенъ, если вамъ это угодно, хоть и признаюсь, лучше бы. Желалъ переговорить съ вами наединѣ.

Съ этими словами, король наваррскій подошелъ къ кабинету.

— Нѣтъ! сказала Маргерита, быстро заступая ему дорогу: — нѣтъ, это ненужно; я готова выслушать васъ.

Беарнецъ зналъ, что хотѣлъ знать; онъ бросилъ быстрый и пронзительный взглядъ на кабинетъ, какъ-будто хотѣлъ проникнуть сквозь закрывавшую его завѣсу въ самую темную глубину его. Потомъ, обративъ взоръ на блѣдную отъ страха жену свою, онъ сказалъ совершенно-спокойнымъ голосомъ:

— Въ такомъ случаѣ, поговоримте о чемъ-нибудь.

— Какъ угодно вашему величеству, отвѣчала она, больше падая, нежели садясь на мѣсто, которое указалъ ей мужъ.

Беарнецъ сѣлъ возлѣ нея.

— Что бы ни говорили многіе, сказалъ онъ: — наша женитьба, я думаю, хорошая женитьба. Я вашъ, а вы моя.

— Но… проговорила въ испугѣ Маргерита.

— Слѣдовательно, продолжалъ король, какъ-будто не замѣчая: замѣшательства Маргериты: — мы должны вести себя въ-отношеніи другъ къ другу какъ добрые союзники, потому-что дали сегодня въ этомъ союзѣ клятву передъ Богомъ. Не такъ ли?

— Конечно.

— Я знаю вашу прозорливость; знаю, какими пропастями усѣяна придворная почва; я молодъ, и хотя никому не сдѣлалъ зла, но у меня много враговъ. Куда же причислить ту, которая носитъ мое имя и которая поклялась мнѣ въ вѣрности при алтарѣ Божіемъ?

— Можете ли вы думать…

— Я ничего не думаю; я надѣюсь, и хочу увѣриться, что надежда моя не безъ основанія. Дѣло извѣстное: нашъ бракъ — или предлогъ, или ловушка.

Маргерита вздрогнула; эта мысль шевелилась, можетъ-быть, и въ ея душѣ.

— Что же изъ двухъ? продолжалъ Генрихъ. — Король меня ненавидитъ, герцогъ д’Анжу ненавидитъ, герцогъ д’Алансонъ ненавидитъ, Катерина Медичи такъ глубоко ненавидѣла мать мою, что не можетъ не ненавидѣть и меня.

— О! что вы говорите?

— Я говорю правду, отвѣчалъ король: — и желалъ бы, чтобъ кто-нибудь насъ слышалъ; иначе, Могутъ думать, что я не догадался объ убіеніи Муи и отравленіи моей матери.

— О! живо подхватила Маргерита съ самымъ спокойнымъ и улыбающимся лицомъ: — вы знаете очень-хорошо, что здѣсь только вы да я.

— Потому-то именно я такъ и откровененъ; потому-то я и осмѣливаюсь сказать вамъ, что меня не обманутъ ни ласки французскаго, ни ласки лотарингскаго двора.

— Ваше величество!…

— Что жь тутъ такое? спросилъ Генрихъ, улыбаясъ въ свою очередь.

— То, что такіе разговоры очень-опасны.

— Да, не наединѣ, отвѣчалъ король. — И такъ, я вамъ говорю…

Маргерита очевидно была какъ на пыткѣ; она хотѣла бы остановить каждое слово на губахъ короля; но Генрихъ продолжалъ съ своимъ кажущимся простодушіемъ:

— И такъ, я вамъ говорю, что мнѣ грозятъ со всѣхъ сторонъ; мнѣ грозитъ король, герцогъ д’Алансонъ, герцогъ д’Анжу, королева-мать, герцогъ де-Гизъ, герцогъ де-Майеннъ, кардиналъ де-Лоррень, словомъ, весь міръ. Вы знаете, это чувствуешь какъ-то по инстинкту. Всѣ эти угрозы не замедлятъ превратиться въ настоящее нападеніе, и отъ этого-то я могу защититься съ вашею помощью: васъ любятъ всѣ, которые меня ненавидятъ.

— Меня! сказала Маргерита.

— Да, васъ, повторилъ Генрихъ-Наваррскій съ совершеннымъ простодушіемъ: — да, васъ любитъ король Карлъ, любитъ (онъ налегъ на это слово) герцогъ д’Алансонъ, любитъ королева Катерина, любитъ, наконецъ, герцогъ де-Гизъ…

— Ваше величество! проговорила Маргерита.

— Что жь тутъ удивительнаго, что всѣ васъ любятъ? Тѣ, которыхъ я назвалъ, ваши братья или родственники. Любить своихъ родственниковъ или братьевъ — значитъ жить по закону Божію.

— Но къ чему же все это ведетъ?

— Къ тому, что я уже сказалъ вамъ: если вы будете… не говорю моимъ другомъ, но только союзникомъ, я могу торжествовать; если же вы будете мнѣ врагомъ, я погибъ.

— О! врагомъ вашимъ — никогда! воскликнула Маргерита.

— Но никогда и другомъ?

— Можетъ-быть.

— А союзникомъ?

— Непремѣнно.

И Маргерита отвернулась, протягивая руку королю.

Генрихъ взялъ эту руку, поцаловалъ ее, и, не выпуская назадъ больше для того, чтобъ наблюдать за женой, нежели изъ нѣжнаго чувства, продолжалъ:

— Я вѣрю вамъ и принимаю васъ въ союзницы. Насъ женили, когда мы не знали и не любили другъ друга; насъ женили не спрашивая нашего согласія. Слѣдовательно, какъ мужъ и жена, мы не обязаны другъ другу ничѣмъ. Вы видите: я предупреждаю ваши желанія и подтверждаю теперь то, что сказалъ вчера. Но политическій союзъ свой мы заключаемъ по доброй волѣ, безъ всякаго принужденія. Мы заключаемъ его какъ двѣ честныя души, обязанныя покровительствовать другъ другу. Не такъ ли?

— Дà, отвѣчала Маргерита, стараясь освободить свою руку.

— Итакъ, продолжалъ Беарнецъ, не сводя глазъ съ дверей кабинета: — въ доказательство чистосердечности нашего союза и совершенной довѣренности, я разскажу вамъ во всей подробности планъ, слѣдуя которому надѣюсь торжествовать надъ этого враждою.

— Государь, проговорила Маргерита, въ свою очередь невольно обращая глаза къ кабинету, между-тѣмъ, какъ Беарнецъ, видя, что хитрость его удалась, смѣялся внутренно.

— Вотъ, что я намѣренъ сдѣлать, продолжалъ онъ, какъ-будто не замѣчая замѣшательства жены: — я…

— Позвольте мнѣ отдохнуть, громко сказала Маргерита, поспѣшно вставая и схвативъ короля за руку: — душевное волненіе… жаръ… мнѣ душно.

Дѣйствительно, Маргерита была блѣдна и дрожала, какъ-будто готова была упасть на коверъ.

Генрихъ пошелъ къ отдаленному окну и раскрылъ его. Окно выходило къ рѣкѣ.

Маргерита пошла за нимъ.

— Тише! тише! шепнула она. — Пожалѣйте себя!

— Какъ! сказалъ улыбаясь Беарнецъ: — вѣдь мы, сказали вы, здѣсь одни?

— Да; но развѣ вы не знаете, что посредствомъ слуховой трубы, вдѣланной въ потолокъ или стѣну, можно все слышать?

— Правда, правда, сказалъ тихо и поспѣшно Беарнецъ. — Вы не любите меня, это такъ; но вы честная женщина.

— Что вы хотите сказать?

— То, что еслибъ вы хотѣли выдать меня, вы позволили бы мнѣ продолжать, потому-что я выдалъ бы себя самъ. Вы остановили меня. Теперь я знаю, что кто-нибудь здѣсь скрывается, что вы невѣрная жена, но вѣрная союзница; а теперь, прибавилъ Беарнецъ улыбаясь: — политическая вѣрность мнѣ нужнѣе супружеской.

— Послушайте…

— Хорошо, хорошо, мы поговоримъ объ этомъ послѣ, когда мы лучше узнаемъ другъ друга, прервалъ ее Генрихъ.

Потомъ, возвысивъ голосъ, онъ продолжалъ:

— Освѣжились ли вы?

— Да, отвѣчала Маргарита: — да, ваше величество.

— Въ такомъ случаѣ я не хочу безпокоить васъ долѣе. Я долженъ былъ засвидѣтельствовать вамъ мое почтеніе и дружбу; пріймите же ихъ, они чистосердечны. Отдохните; покойной ночи.

Маргерита взглянула на мужа взоромъ, полнымъ благодарности, и въ свою очередь протянула ему руку.

— Рѣшено, сказала она.

— Союзъ политическій, чистосердечный и честный? спросилъ Генрихъ.

— Чистосердечный и честный.

Беарнецъ пошелъ къ дверямъ, увлекая за собою Маргериту взорами, какъ обвороженную. Когда занавѣска опустилась между ими и спальнею, онъ тихонько и проворно сказалъ:

— Благодарю васъ, Маргерита, благодарю! Вы истинная француженка. Я ухожу спокойный. За недостаткомъ любви, мнѣ не измѣнитъ ваша дружба. Я полагаюсь на васъ, какъ вы, съ вашей стороны, можете положиться на меня. Прощайте.

Генрихъ поцаловалъ руку жены своей, слегка сжимая ее; потомъ поспѣшилъ къ себѣ, говоря въ корридорѣ съ самимъ собою:

— Кто бы это, чортъ возьми, былъ у нея? Король, или герцогъ д’Анжу? герцогъ д’Алансонъ или Гизъ? Братъ или любовникъ? или и то и другое? Право, мнѣ теперь почти досадно, что я назначилъ баронессѣ свиданіе. Но слово дано, и Даріола ждетъ… быть такъ! Для нея, конечно, не выгодно, что я иду къ ней черезъ спальню жены моей, потому-что — ventre-saint-gris! эта Марго, какъ зоветъ ее Карлъ, премиленькое созданіе.

И Генрихъ пошелъ по лѣстницѣ, ведущей въ комнаты г-жи де-Совъ. Поступь изобличала его душевное волненіе.

Маргерита слѣдила за нимъ глазами, пока онъ не скрылся изъ вида; потомъ воротилась въ свою комнату. Герцогъ стоялъ въ дверяхъ кабинета: при видѣ его, она почти почувствовала угрызеніе совѣсти.

Герцогъ былъ мраченъ, и наморщенныя брови его говорили о горькой думѣ.

— Маргерита сегодня сохраняетъ нейтралитетъ, сказалъ онъ; — черезъ недѣлю Маргерита будетъ врагомъ.

— А! вы подслушивали? сказала Маргерита.

— А что же мнѣ было дѣлать въ этомъ кабинетѣ?

— И вы находите, что я вела себя не такъ, какъ должна была вести себя королева наваррская?

— Нѣтъ, не то; но вы вели себя не такъ, какъ любовница герцога де-Гиза.

— Я могу не любить мужа, отвѣчала королева: — но никто не имѣетъ права требовать отъ меня, чтобъ я его выдала. Скажите по совѣсти, измѣнили ли бы вы тайнамъ принцессы де-Порсіанъ, жены вашей?

— Полно-те, оставимъ это! сказалъ герцогъ, покачивая головою. — Я вижу, вы уже не любите меня такъ горячо, какъ любили въ то время, когда разсказывали, что затѣваетъ король противъ меня и моихъ приверженцевъ.

— Король былъ сильный, вы — слабый. Генрихъ теперь слабый, а сильный — вы. Я играю ту же роль, какъ видите.

— Только вы переходите отъ одного знамени къ другому.

— Это право я пріобрѣла, спасши вашу жизнь.

— Прекрасно; а такъ-какъ, разставаясь, любовники возвращаютъ другъ другу свои подарки, я спасу вашу жизнь въ свою очередь, и мы поквитаемся.

Съ этими словами, герцогъ поклонился и вышелъ. Маргерита не останавливала его.

Въ передней онъ нашелъ Гильйонну, которая проводила его обратно къ окну съ рѣшеткой. Во рву дожидался его пажъ, и они возвратились домой.

Между-тѣмъ, Маргерита въ раздумьи подошла къ окну.

— Какая свадебная ночь! проговорила она. — Мужъ бѣжитъ отъ меня, и любовникъ меня оставляетъ!

Въ эту минуту, по-ту-сторону рва шелъ, подбоченясь, отъ Турде-Буа къ мельницѣ де-ла-Моннэ школьникъ, и пѣлъ:

Pourquoi doncques quand je veux

Ou mordre tes beaux cheveux,

Ou baiser ta bouche aimée,

Ou toucher à ton beau sein,

Contrefais tu-la nonnain

Dedans un cloître enfermée?

Pourquoi gardes-tu tes yeux

Et ton sein délicieux,

Ton front, ta lèvre jumelle?

En veus-tu baiser Pluton

Là-bas après que Caron

T’aura mise en sa nacelle?

Après ton dernier trépas,

Belle, tu n’auras là-bas

Qu’une bouebette blèmie;

Et quand, mort, je te verrai,

Aux ombres je n’avouerai

Que jadis tu fus ma miel

Doncques tandis que tu vis,

Change, maîtresse, d’avis,

Et ne m'épargne ta bouche,

Car au jour où tu mourras

Lors tu te repentiras

De m’avoir été farouche (*).

(*) Скажи, зачѣмъ, когда хочу я поиграть твоими кудрями, поцаловать алыя губки, коснуться прекрасной груди твоей, зачѣмъ разъигрываешь ты роль монахини, заключенной въ монастырѣ? — Къ чему бережешь ты свои глаза, чудесный станъ, чело и дѣвственныя губы? Или хочешь ты поцаловать ими Плутона, когда Харонъ прійметъ тебя въ челнокъ свой? — Нѣтъ, красавица, тамъ, за гробомъ, поблѣднѣютъ твои губки; когда я встрѣчусь съ тобою послѣ смерти, я не признаюсь тѣнямъ, что когда-то ты была моею возлюбленною. — Одумайся же, пока еще ты жива, не отказывай мнѣ въ поцалуѣ; когда умрешь, ты будешь раскаиваться въ своей жестокости.

Маргерита слушала пѣсню съ грустной улыбкой; когда голосъ ученика исчезъ въ отдаленіи, она закрыла окно и позвала Гильйонну помочь ей раздѣться.

III.
Король-поэтъ.
Править

Слѣдующіе дни прошли въ праздникахъ, балетахъ, турнирахъ. Обѣ партіи были слиты воедино. Ласки и радушіе могли, кажется, отуманить самыхъ бѣшеныхъ гугенотовъ. Были примѣры самыхъ страшныхъ сближеній: отецъ Коттонъ пировалъ и кутилъ за столомъ съ барономъ Куртомеромъ; герцогъ Гизъ катался по Сенѣ съ принцемъ Конде. Король какъ-будто поссорился съ своею обычною меланхоліею и не могъ жить безъ зятя своего, Генриха. Королева-мать была такъ весела, что почти потеряла сонъ.

Гугепоты, смягченные нѣсколько этою новою Капуей, начали надѣвать шелковое платье, выставлять девизы и парадировать предъ извѣстными балконами, какъ католики. Во всемъ видна была реакція въ пользу реформатской религіи, такъ-что можно было подумать, что весь дворъ собирается сдѣлаться протестантскимъ. Самъ адмиралъ, не смотря на всю свою опытность, вдался въ обманъ подобно прочимъ, и до такой степени, что забылъ однажды, въ-продолженіе двухчасовой прогулки, свою зубочистку, которою постоянно бывалъ занятъ съ двухъ часовъ пополудни, то-есть, съ того часа, когда вставалъ изъ-за обѣда, до восьми часовъ вечера, когда опять садился ужинать.

Въ тотъ самый вечеръ, когда адмиралъ до такой невѣроятной степени забылъ свои привычки, король Карлъ пригласилъ къ себѣ на завтракъ Генриха-Наваррскаго и герцога де-Гиза. Вставъ изъ-за стола, онъ вышелъ съ ними въ свою комнату и изъяснялъ имъ хитрое устройство капкана на волковъ, собственнаго его изобрѣтенія. Вдругъ онъ прервалъ самъ себя:

— А что адмиралъ? Развѣ онъ не будетъ сегодня вечеромъ? Кто видѣлъ его сегодня и кто можетъ мнѣ сказать о немъ что-нибудь?

— Я, отвѣчалъ король наваррскій: — если ваше величество безпокоитесь о его здоровья, я могу успокоить васъ: я видѣлъ его сегодня поутру въ шесть часовъ, и вечеромъ въ семь.

— А! сказалъ король, съ пронзительнымъ любопытствомъ устремивъ взоры на зятя: — раненько же вы встаете, Анріо, для молодаго мужа.

— Да, отвѣчалъ король беарнскій: — я хотѣлъ узнать у адмирала, который знаетъ все, не ѣдутъ ли кой-какіе дворяне, которыхъ я еще жду.

— Еще дворяне! Въ день вашей свадьбы ихъ было восемьсотъ, и съ каждымъ днемъ являются новые; это просто нашествіе! смѣясь сказалъ Карлъ.

Герцогъ де-Гизъ наморщилъ брови.

— Поговариваютъ о походѣ во Фландрію, отвѣчалъ Беарнецъ: — и я собираю вокругъ себя всѣхъ своихъ единоземцевъ, которые, по моему мнѣнію, могутъ быть полезны вашему величеству.

Герцогъ, вспомнивъ о планѣ, о которомъ Генрихъ говорилъ женъ своей въ день свадьбы, удвоилъ вниманіе.

— Хорошо! отвѣчалъ король съ лукавой улыбкой: — чѣмъ больше ихъ наберется, тѣмъ для насъ пріятнѣе. Собирайте, собирайте ихъ, Генрихъ. Но кто же эти дворяне? Надѣюсь, люди храбрые?

— Не знаю, ваше величество, стоятъ ли они вашихъ, или дворянъ герцога д’Анжу или Гиза, но я знаю ихъ, и увѣренъ, что они сдѣлаютъ все, что будетъ отъ нихъ зависѣть.

— И много вы ихъ ждете?

— Еще человѣкъ десять, двѣнадцать.

— А какъ ихъ зовутъ?

— Право, не помню; одного только, котораго рекомендовалъ мнѣ Телиньи, какъ благороднѣйшаго, знаю, что зовутъ Ла-Моль; другіе…

— Де-ла-Моль? Не Леракъ ли де-ла-Моль, Провансалецъ? спросилъ король, имѣвшій обширныя свѣдѣнія въ генеалогіи.

— Именно онъ; вы видите, я набираю даже и въ Провансѣ.

— А я, сказалъ съ насмѣшливой улыбкой Гизъ: — я набираю еще дальше короля наваррскаго: я отъискиваю вѣрныхъ католиковъ даже въ Пьемонтѣ.

— Католики или гугеноты, по мнѣ все равно, прервалъ его король: — лишь-бы они были храбры.

Король произнесъ эти слова, равнявшія въ умѣ его католиковъ и гугенотовъ, съ такимъ равнодушнымъ выраженіемъ лица, что самъ герцогъ Гизъ удивился.

— Ваше величество занимаетесь нашими фламандцами, сказалъ адмиралъ, которому король нѣсколько дней тому назадъ далъ позволеніе входить безъ доклада. Входя, онъ услышалъ послѣднія слова короля.

— А, вотъ и адмиралъ, mon père! сказалъ Карлъ: — только-что заговорили о войнѣ и храбрыхъ, и онъ является; желѣзо невольно льнетъ къ магниту. Зять мой Генрихъ и братъ Гизъ ждутъ подкрѣпленія для вашей арміи. Вотъ о чемъ мы говоримъ.

— И подкрѣпленія идутъ, сказалъ адмиралъ.

— Вы получили извѣстія? спросилъ Беарнецъ.

— Да, и въ особенности о де-ла-Молѣ; вчера онъ былъ въ Орлеанѣ; завтра или послѣ-завтра будетъ въ Парижѣ.

— Чортъ возьми! господинъ-адмиралъ долженъ быть колдуномъ, если знаетъ, что происходитъ за тридцать или за сорокъ льё. Что касается до меня, я хотѣлъ бы съ такою же точностно знать, что будетъ, или что было подъ стѣнами Орлеана.

Колиньи остался равнодушенъ при этой выходкѣ герцога де-Гиза, который этимъ явно намекалъ на смерть Франсуа де-Гиза, отца своего, убитаго при Орлеанѣ Польтро де-Меромъ, по наущенію, какъ подозрѣвали, адмирала.

— Я всегда колдунъ, отвѣчалъ онъ холодно и съ достоинствомъ: — когда вѣрно хочу узнать, что касается до моихъ дѣлъ или до дѣлъ его величества. Мой курьеръ часъ тому назадъ пріѣхалъ изъ Орлеана и, благодаря почтѣ, проѣхалъ въ день 32 льё. Де-ла-Моль ѣдетъ на своихъ и дѣлаетъ въ сутки всего 10 льё; слѣдовательно, онъ пріѣдетъ только 24-го. Вотъ и вся магія.

— Браво, mon père! хорошо сказано, замѣтилъ Карлъ. — Доказывайте этимъ молодымъ людямъ, что не одни лѣта, но и мудрость убѣлила ваши волоса; пусть же. идутъ-себѣ толковать о своихъ турнирахъ и любовныхъ похожденіяхъ, а мы останемся поговорить о войнѣ. Хорошіе совѣтники образуютъ хорошаго короля, mon père. Ступайте, господа; мнѣ нужно поговорить съ адмираломъ.

Молодые люди вышли; сперва король наваррскій, за нимъ герцогъ де-Гизъ. Но за дверью каждый съ холоднымъ поклономъ пошелъ своею дорогою.

Колиньи проводилъ ихъ глазами съ какимъ-то безпокойствомъ; всякій разъ, когда сходились эти два человѣка съ закоренѣлою другъ къ другу ненавистію, онъ опасался, чтобъ не вспыхнула новая молнія. Карлъ понялъ его мысль, подошелъ къ нему и, взявъ его за руку, сказалъ:

— Будьте покойны; mon père; я всѣхъ удержу въ повиновеніи и должныхъ границахъ. Я дѣйствительный король съ-тѣхъ-поръ, какъ мать моя не королева; а она перестала быть королевой съ-тѣхъ-поръ, какъ Колиньи сдѣлался моимъ отцомъ.

— О, ваше величество! сказалъ адмиралъ: — королева Катерина…

— Сварливая баба. Съ ней нѣтъ никакой возможности жить въ мирѣ. Ея итальянскіе католики просто бѣшеные; имъ бы только истреблять все. А я, напротивъ, не только хочу всѣхъ примирить, но и упрочить силу протестантовъ. Остальные слишкомъ-безпутны, mon père, и пачкаютъ меня только своими любовными похожденіями и развратомъ. Сказать ли тебѣ откровенно? продолжалъ Карлъ еще съ большею задушевностью: — Я не довѣряю никому изъ окружающихъ меня, исключая моихъ новыхъ друзей. Честолюбіе Таванна для меня подозрительно. Вьельвиль любитъ только хорошее вино и готовъ, я думаю, продать меня за бочку мальвазіи. Монморанси думаетъ объ одной охотѣ и проводитъ время въ обществѣ своихъ собакъ и соколовъ. Графъ де-Ретцъ Испанецъ, Гизы Лотарингцы. Я думаю, прости Господи! что во всей Франціи только и есть истинныхъ Французовъ, что я, зять Генрихъ, да ты. Но я прикованъ къ престолу и не могу командовать арміей. Много-много, если мнѣ позволятъ поохотиться въ Сен-Жермень или Рамбулье. Зять-Генрихъ слишкомъ молодъ и неопытенъ. Къ-тому же, мнѣ кажется, въ немъ много отцовскаго; а отца его, какъ извѣстно, вѣчно губили женщины. Только ты, mon père, храбръ какъ Юлій Цезарь и мудръ какъ Платонъ. И я, право, не знаю, что мнѣ дѣлать. Оставить ли тебя совѣтникомъ, или послать туда генераломъ? Если ты будешь засѣдать въ совѣтѣ, кто же будетъ командовать? Если будешь командовать, кто же будетъ моимъ совѣтникомъ?

— Ваше величество, отвѣчалъ Колиньи: — сперва надо побѣдить; совѣтъ найдется послѣ побѣды.

— Ты такъ думаешь, mon père? Пусть будетъ по-твоему. Въ понедѣльникъ ты отправишься во Флаидрію, а я въ Амбуазъ,

— Ваше величество ѣдете изъ Парижа?

— Да. Этотъ шумъ и праздники утомили меня. Я не дѣйствователь: я мечтатель. Я родился не королемъ, а поэтомъ. Пока ты будешь на войнѣ, ты будешь составлять родъ совѣта, который и будетъ управлять дѣлами; и лишь-бы матушка не мѣшалась, все пойдетъ хорошо. Я уже извѣстилъ Ронсара, чтобъ онъ пріѣхалъ ко мнѣ въ Амбуазъ; тамъ, вдали отъ шума, отъ свѣта, отъ злыхъ, въ тѣни старыхъ лѣсовъ, на берегу рѣки, при тихомъ журчаніи ручьевъ, мы будемъ бесѣдовать съ нимъ о божественныхъ предметахъ. Вотъ, послушай мои стихи, которыми я приглашаю его къ себѣ. Я написалъ ихъ сегодня утромъ.

Колиньи улыбнулся. Карлъ повелъ рукою по желтому и гладкому какъ слоновая кость лбу, и на-распѣвъ продекламировалъ слѣдующіе стихи:

Ronsard, je connais bien que si tu ne me vois,

Tu oublies soudain de ton grand roi la voix,

Mais pour ton souvenir, pense que je n’oublie

Continuer toujours d’apprendre en poésie,

Et pour ce j’ai voulu t’envoyer cet écrit,

Pour enthousiasmer ton phantaslique esprit.

Donc ne t’amuses plus aux soins de ton ménage,

Maintenant n’est plus temps de faire jardinage;

Il faut suivre ton roi, qui t’aime par sus tous,

Pour les vers qui de toi coulent braves et doux,

Et crois, si tu ne viens me trouver à Amboise,

Qu’entre nous adviendra une bien grande noise.

— Браво, ваше величество, браво! сказалъ Колиньи: — я конечно больше смыслю въ войнѣ, чѣмъ въ поэзіи; но мнѣ кажется, что эти стихи стоятъ лучшихъ стиховъ Ронсара, Дора и даже Мишеля де л’Опиталя, канцлера Франціи.

— Ахъ, mon père! воскликнулъ Карлъ: — еслибъ это была правда! Званіе поэта, скажу тебѣ откровенно, заманчивѣе для меня всего въ мірѣ, и, какъ я писалъ нѣсколько дней назадъ Ронсару:

L’art de faire des vers, dut-on s’en indigner,

Doit être à plus haut prix que celui de régner;

Tous deux également nous portons de couronnes;

Mais roi, je les reèus, poète, tu les donnes.

Ton esprit enflammé d’une céleste ardeur,

Eclate par soi-même et moi par ma grandeur.

Si du côté des dieux je cherche l’avantage,

Ronsard est leur mignon et je suis leur image.

Ta lyre, qui ravit par de si doux accords,

Te soumet les esprits dont je n’ai que les corps;

Elle t’en rend le maître et te fait introduire

Où le plus fier tyran n’а jamais eu d’empire.

— Я зналъ, ваше величество, сказалъ Колиньи: — что вы бесѣдуете съ музами; но не зналъ, что вы къ нимъ ближе всѣхъ.

— Кромѣ тебя, mon père, кромѣ тебя; и я хочу предоставить тебѣ управленіе дѣлами, именно для того, чтобъ бесѣдовать съ ними на свободѣ. Слушай; теперь мнѣ надо отвѣчать на новый мадригалъ, присланный мнѣ этимъ великимъ поэтомъ… Я не могу сообщить тебѣ теперь же всѣ бумаги касательно тѣхъ вопросовъ, въ которыхъ мы несогласны съ Филиппомъ II. Да и, кромѣ того, есть еще планъ кампаніи, составленный моими министрами. Я все это соберу и отдамъ тебѣ завтра утромъ.

— Въ которомъ часу, ваше величество?

— Въ десять; если случится, что я буду занятъ стихами въ моемъ кабинетѣ… всё равно, войди и возьми всѣ бумаги, которыя найдешь вотъ на томъ столѣ, въ этомъ красномъ портфёлѣ; цвѣтъ довольно-ярокъ, ты не ошибешься; а я пойду писать къ Ронсару.

— Прощайте, ваше величество.

— Прощай, mon père.

— Вашу руку.

— Что, что? мою руку? Въ объятія мои, къ моему сердцу, вотъ гдѣ твое мѣсто! Обними меня, старый воинъ.

И Карлъ, обнявъ Колиньи, склонившагося въ почтеніи, коснулся губами его сѣдыхъ волосъ.

Адмиралъ вышелъ, отирая слезу.

Карлъ слѣдилъ за нимъ глазами пока могъ, прислушивался, покамѣстъ хоть что-нибудь было слышно. Потомъ, когда все исчезло и затихло, онъ склонилъ, по старой привычкѣ, голову на шею и медленно пошелъ въ свой оружейный кабинетъ.

Этотъ кабинетъ былъ любимою комнатою короля: здѣсь онъ учился фехтованію у Помпе и поэзіи у Ронсара. Сюда собралъ онъ множество оборонительныхъ и наступательныхъ оружій, лучшихъ, какія только могъ отъискать. Всѣ стѣны были покрыты сѣкирами, щитами, копьями, аллебардами, пистолетами и мушкетонами; сегодня еще знаменитый оружейникъ принесъ ему превосходнѣйшую аркебузу (пищаль), на дулѣ которой были врѣзаны изъ серебра четыре стиха, сочиненные самимъ царственнымъ поэтомъ:

Pour maintenir la foy,

Je suis belle et fidèle;

Aux ennemis du roy,

Je suis belle et cruelle.

Карлъ вошелъ въ кабинетъ, и, закрывъ главный входъ, откуда вышелъ, приподнялъ коверъ, скрывавшій небольшой корридорчикъ. Корридоръ велъ въ маленькую комнату, гдѣ передъ налоемъ стояла на колѣняхъ женщина и молилась.

Король шелъ тихо; коверъ уничтожалъ шумъ шаговъ его, такъ-что движеніе его было безмолвно, какъ движеніе тѣни. Женщина, стоявшая на колѣняхъ, не слыхала ничего, не оглянулась и продолжала молиться. Карлъ остановился на-минуту, глядя на нее въ раздумья.

Женщинѣ было лѣтъ 34 или 35. Свѣжая красота ея казалась еще свѣжѣе отъ наряда крестьянки изъ окрестностей Ко. На ней была высокая шапка — модный уборъ при французскомъ дворѣ въ царстованіе Изабеллы-Баварской; красный корсажъ былъ весь вышитъ золотомъ, какъ носятъ теперь крестьянки изъ Неттуно и Соры. Комната, которую занимала она уже двадцать лѣтъ, прилегала къ спальнѣ короля и представляла странную смѣсь изящества и простонародности. Дворецъ отразился въ хижинѣ и хижина во дворцѣ. Въ этой комнатѣ было что-то среднее между простотою жилища крестьянки и роскошью будуара знатной дамы. Налой, предъ которымъ она стояла на колѣняхъ, былъ сдѣланъ изъ дуба съ удивительной рѣзьбою и обитъ бархатомъ съ золотою бахрамою, между-тѣмъ, какъ библія (эта женщина была реформатка) была изъ числа тѣхъ старыхъ полуистрепанныхъ книгъ, какія встрѣчаются въ бѣднѣйшихъ хижинахъ.

Остальное все было въ родѣ этого налоя и библіи.

— Мадлонъ! произнесъ король.

Услышавъ знакомый голосъ, женщина съ улыбкою подняла голову; вставая, она отвѣчала:

— А! это ты, сынъ мой!

— Да, кормилица; поди сюда.

Карлъ опустилъ занавѣску и сѣлъ на ручку кресла. Кормилица вошла.

— Что тебѣ, Шарло? спросила она.

— Подойди ближе и отвѣчай тише.

Она подошла съ фамильярностью, которая естественно проистекаетъ изъ нѣжнаго чувства кормилицы къ питомцу; но языки современниковъ изъясняли это не изъ столь чистаго источника.

— Ну, вотъ я; говорите, сказала она.

— Что? здѣсь онъ, котораго я звалъ?

— Уже съ полчаса.

Карлъ всталъ, подошелъ къ окну, посмотрѣлъ, не подсматриваетъ ли кто-нибудь, подошелъ къ двери, приложилъ ухо, желая увѣриться, что никто не подслушиваетъ, обмахнулъ пыль съ оружія, поласкалъ борзую собаку, слѣдившую за нимъ шагъ за шагомъ, останавливавшуюся, когда останавливался ея господинъ, и начинавшую двигаться, когда онъ сходилъ съ мѣста. Потомъ, подошедши опять къ кормилицѣ, онъ сказалъ:

— Хорошо; прикажи ему войдти.

Кормилица вышла въ ту же дверь, откуда вошла; король прислонился къ столу, на которомъ лежало множество разныхъ оружіи.

Едва онъ успѣлъ подойдти къ этому столу, какъ коверъ снова поднялся, и вошелъ тотъ, кого онъ ждалъ.

Это былъ человѣкъ лѣтъ сорока, съ сѣрыми лукавыми глазами, съ носомъ въ родѣ совинаго клюва, съ выдавшимися скулами; лицо его силилось выразить почтеніе, но, вмѣсто того, являлась только лицемѣрная улыбка на поблѣднѣвшихъ отъ страха губахъ.

Карлъ незамѣтно протянулъ за спиною руку и взялся за пистолетъ новаго изобрѣтенія, въ которомъ выстрѣлъ производился не посредствомъ фитиля, а отъ соприкосновенія кремня и стальнаго колесца. Король устремилъ тусклый взглядъ свой на пришедшаго. Разсматривая его, онъ насвистывалъ съ удивительною вѣрностью и даже выраженіемъ одну изъ своихъ любимыхъ охотничьихъ пѣсень.

Черезъ нѣсколько секундъ, въ-продолженіи которыхъ лицо незнакомца измѣнялось все больше и больше, король началъ:

— Тебя зовутъ Франсуа де-Лувье-Морвель?

— Такъ точно, ваше величество.

— Командиръ петардщиковъ?

— Такъ точно.

— Я хотѣлъ тебя видѣть.

Морвель поклонился.

— Ты знаешь, продолжалъ Карлъ, налегая на каждомъ словѣ: — что я равно люблю всѣхъ моихъ подданныхъ.

— Знаю, проговорилъ запинаясь Морвель: — что ваше величество отецъ своего народа.

— И что гугеноты и католики равно мои дѣти.

Морвель былъ нѣмъ; но дрожь, пробѣгавшая по тѣлу его, не ускользнула отъ проницательнаго взора короля, не смотря на то, что пришедшій былъ почти скрытъ въ темнотѣ.

— Это тебѣ досадно, продолжалъ король: — вѣдь ты велъ жестокую войну съ гугенотами?

Морвель упалъ на колѣни.

— Ваше величество, прошепталъ онъ: — повѣрьте…

— Вѣрю, продолжалъ Карлъ, пронзая Морвеля все глубже взорами, изъ стеклянныхъ сдѣлавшимися почти огненными: — вѣрю, что ты хотѣлъ убить адмирала въ Монконтурѣ; вѣрю, что ты промахнулся, — и перешелъ въ армію герцога д’Анжу, нашего брата; вѣрю, наконецъ, что ты въ другой разъ перешелъ къ принцамъ и записался въ отрядъ Муи де-Сен-Фаля.

— О, государь!…

— Храбрый пикардскій дворянинъ!

— Государь, воскликнулъ Морвель: — не убивайте меня!

— Достойный офицеръ! продолжалъ Карлъ, и на лицѣ его выразилась почти звѣрская жестокость: — онъ принялъ тебя какъ сына, далъ тебѣ кровъ, одежду, пищу.

Морвель тяжело вздохнулъ.

— Ты называлъ его, кажется, отцомъ, безпощадно продолжалъ король: — и нѣжная дружба связывала тебя съ молодымъ Муи, его сыномъ.

Морвель, стоя на колѣняхъ, сгибался все больше и больше, какъ-будто слова Карла давили его; король стоялъ неподвижно и безстрастно, какъ статуя, которой только губы одарены жизнью.

— Кстати! продолжалъ онъ. — Герцогъ де-Гизъ обѣщалъ тебѣ, кажется, десять тысячь экю за убіеніе адмирала?

Убійца приникъ къ землѣ.

— Что касается до Муи, твоего добраго отца, однажды ты поѣхалъ съ нимъ на рекогносцировку къ Шеврё. Онъ уронилъ хлыстъ и сошелъ съ лошади, чтобъ поднять его. Ты былъ съ нимъ наединѣ; ты вынулъ пистолетъ, и когда онъ наклонился, ты застрѣлилъ его; потомъ, замѣтивъ, что онъ умеръ, ты ускакалъ на лошади, которую онъ тебѣ подарилъ. Кажется, такъ было дѣло?

Морвель не отвѣчалъ ни слова на это обвиненіе, вѣрное во всѣхъ подробностяхъ, и король опять принялся насвистывать охотничью пѣсню, съ тою же вѣрностью и тѣмъ же чувствомъ.

— Знаешь ли, господинъ-убійца, началъ онъ опять черезъ минуту: — что у меня сильное желаніе велѣть тебя повѣсить?

— О, ваше величество! воскикнулъ Морвель.

— Молодой Муи еще вчера просилъ меня объ этомъ, и я; право, не зналъ, что ему отвѣчать, потому-что просьба его очень-справедлива…

Морвель сложилъ руки.

— Тѣмъ болѣе справедлива, что я, какъ ты самъ говоришь, отецъ моего народа, и что теперь, когда я помирился съ гугенотами, они мнѣ такія же дѣти, какъ и католики.

— Ваше величество! отвѣчалъ Морвель, совершенно-уничтоженный. — жизнь моя въ вашихъ рукахъ; дѣлайте съ нею, что угодно.

— Ты правъ; я не далъ бы за нее и гроша.

— Но не-уже-ли нѣтъ средства искупить мое преступленіе? спросилъ убійца.

— Я… не знаю. Впрочемъ, будь я на твоемъ мѣстѣ, чего, благодаря Бога, нѣтъ…

— Что же, ваше величество, еслибъ вы были на моемъ мѣстѣ? пролепеталъ Морвель, прильнувъ глазами къ губамъ Карла.

— Я думаю, что я выпутался бы… продолжалъ король.

Морвель поднялся на одно колѣно и уперся рукою о полъ, пристально глядя на Карла, чтобъ увѣриться, не шутитъ ли онъ.

— Конечно, я очень люблю молодаго Муи, продолжалъ король: — но я люблю и брата моего, Гиза, и еслибъ одинъ просилъ меня о пощадѣ человѣка, котораго казни требовалъ бы другой, признаюсь тебѣ, я былъ бы въ большомъ затрудненіи. Впрочемъ, по политикѣ и по религіи, я, конечно, долженъ бы былъ предпочесть желаніе Гиза, потому-чио де-Муи, хоть онъ и храбрый офицеръ, а все-таки въ сравненіи съ принцемъ лотарингскимъ не важное лицо.

Въ-продолженіе этой рѣчи, Морвель медленно становился на ноги, какъ человѣкъ, оживающій изъ гроба…

Морвель подошелъ на шагъ ближе.

— Вообразите себѣ, ваше величество, говорилъ онъ мнѣ: — что каждое утро, ровно въ 10 часовъ, проходитъ, возвращаясь изъ Лувра, по улицѣ Сен-Жермен-л’Оксерруа, мой смертельный врагъ; я вижу его сквозь рѣшетчатое окно въ нижнемъ этажѣ; это окно въ комнатѣ моего стараго учителя, каноника Пьера Пиля. Каждый день врагъ мой проходитъ мимо меня, и каждый день я молю чорта, чтобъ онъ унесъ его въ преисподнюю. Скажи, пожалуйста, Морвель, продолжалъ Карлъ: — еслибъ ты былъ чортомъ, — можетъ-быть, это было бы пріятно Гизу?

Морвель адски улыбнулся, и блѣдныя еще отъ страха губы его проговорили:

— Но, ваше величество, я не имѣю власти надъ преисподней.

— Однакожь ты спровадилъ туда, если не ошибаюсь, храбраго де-Муи. Пожалуй, ты скажешь, что посредствомъ пистолета… а этотъ пистолетъ ужь не у тебя?

— Государь, отвѣчалъ убійца ободрившись: — это все-равно; я изъ пищали стрѣляю еще лучше, нежели изъ пистолета.

— Э! сказалъ Карлъ: — пистолетъ ли, пищаль ли, что за важность! Братъ Гизъ, я увѣренъ, не станетъ привязываться къ средствамъ.

— Но мнѣ нужно оружіе, на вѣрность котораго я могъ бы положиться; пріидется, можетъ-быть, стрѣлять издалека.

— Вотъ здѣсь десять пищалей, отвѣчалъ Карлъ: — изъ нихъ я попадаю въ золотой экю на 180 шагахъ. Не хочешь ли попробовать которую-нибудь?

— О! съ величайшимъ удовольствіемъ, ваше величество! воскликнулъ Морвель, подходя къ углу, гдѣ стояла пищаль, принесенная Карлу въ тотъ самый день.

— Нѣтъ, эту не тронь, сказалъ король: — эту я оставляю для себя. На-этихъ-дняхъ у меня будетъ большая охота: такъ она мнѣ, я думаю, пригодится. Выбери другую.

Морвель снялъ одну со стѣны.

— Теперь, ваше величество, кто же этотъ врагъ? спросилъ убійца.

— Почему мнѣ знать, отвѣчалъ Карлъ, уничтожая Морвеля взглядомъ, полнымъ презрѣнія.

— Такъ я спрошу у Гиза, проговорилъ Морвель.

Король пожалъ плечами.

— Не спрашивай, сказалъ онъ. — Гизъ все-равно ничего не скажетъ. Отвѣчаютъ ли на такіе вопросы?… Кто не хочетъ, чтобъ его повѣсили, долженъ самъ догадаться.

— Но по чему же, по-крайней-мѣрѣ, узнать его?

— Я говорю тебѣ, что каждое утро въ десять часовъ онъ проходитъ мимо окна каноника.

— Но мимо этого окна проходятъ многіе. Благоволите, ваше величество, сказать мнѣ только какой-нибудь признакъ.

— Это, пожалуй, легко. Завтра, на-примѣръ, онъ будетъ нести подъ мышкою портфёль изъ краснаго сафьяна.

— Этого довольно.

— Что? этотъ лихой скакунъ, котораго подарилъ тебѣ де-Муи, еще у тебя?

— У меня есть арабская лошадь удивительно-быстрая.

— О! я не боюсь за тебя; только тебѣ не мѣшаетъ знать, что въ монастырѣ есть заднія ворота.

— Благодарю васъ, ваше величество. Теперь, молитесь за меня Богу.

— Какъ, тысячу чертей! скорѣе развѣ сатанѣ; только его покровительство можетъ спасти тебя отъ петли.

— Прощайте, ваше величество.

— Прощай. Кстати! постой, Морвель! Ты знаешь: если почему бы то ни было заговорятъ о тебѣ прежде десяти часовъ завтрашняго утра, или не заговорятъ позже, — такъ тутъ въ Луврѣ есть разные подвалы…

И Карлъ началъ опять свистѣть очень-спокойно и еще вѣрнѣе свою любимую пѣсню.

IV.
Вечеръ 24-го августа 1572 года.
Править

Читатель, конечно, не забылъ, что въ предъидущей главѣ упомянуто о дворянинѣ де-ла-Молѣ, котораго съ нетерпѣніемъ ожидалъ Генрихъ-Наваррскій. Этотъ молодой человѣкъ въѣхалъ, какъ предсказалъ адмиралъ, въ Парижъ Сен-Марсельскими-Воротами ввечеру 24 августа 1572 года, и, съ презрѣніемъ взглянувъ на многочисленныя гостинницы, пестрѣвшія направо и налѣво красивыми вывѣсками, доѣхалъ на уставшемъ конѣ своемъ до центра города, миновалъ площадь Моберъ, Пти-Понъ, Мостъ Нотр-Дамъ, набережныя, и остановился въ концѣ улицы де-Бресекъ, позванною въ-послѣдствіи улицею Арбр-Секъ, имя, котораго мы и теперь будемъ придерживаться для большей ясности.

Великолѣпная желѣзная бляха, скрипя на подставкахъ, съ аккомпаньеманомъ колокольчиковъ, привлекла его вниманіе; онъ оглянулся налѣво, остановился, и прочелъ слова: А la belle étoile, выставленныя подъ самымъ заманчивымъ для голоднаго путника изображеніемъ: птица жарилась въ темномъ небѣ, а внизу стоялъ человѣкъ въ красномъ платьѣ, воздѣвая къ этой новаго рода звѣздѣ свои руки, кошелекъ и желанія.

— Вотъ, должно быть, хорошая гостинница, подумалъ путникъ. — Хозяинъ вѣрно смышлёный малой. Я слышалъ, что улица Арбр-Секъ въ кварталѣ Лувра; и если заведеніе не хуже вывѣски, такъ мнѣ здѣсь будетъ какъ-нельзя-лучше.

Между-тѣмъ, какъ пріѣзжій разсуждалъ самъ съ собою, другой человѣкъ, пріѣхавшій съ другаго конца улицы, то-есть отъ Улицы Сент-Оноре, также остановился и дивился вывѣскѣ гостинницы А la belle étoile.

Тотъ, котораго мы уже знаемъ по-крайней-мѣрѣ по имени, былъ верхомъ на бѣлой испанской лошади, въ черномъ кафтанѣ, украшенномъ агатами. На немъ былъ плащъ изъ темно-фіолетоваго бархата, сапоги изъ черной кожи, шпага съ чеканенымъ стальнымъ эфесомъ и такой же кинжалъ. Ему было лѣтъ двадцать-пять; лицо смуглое, глаза голубые, красивые усы, бѣлые зубы, какъ-будто освѣщавшіе его лицо, когда онъ улыбался; улыбка его удивительно-красивыхъ губъ была кротка и грустна.

Другой путешественникъ былъ живою противоположностью перваго. Изъ-подъ шляпы съ откинутыми полями выглядывали густые, курчавые волосы, почти-рыжіе. Сѣрые глаза сверкали при малѣйшемъ душевномъ движеніи такимъ огнемъ, что казались тогда черными. Лицо его было свѣжерозовое, губы тонкія, зубы превосходные. Словомъ, это былъ настоящій добрый молодецъ: высокъ, плечистъ и румянъ. Онъ уже цѣлый часъ глазѣлъ въ окна подъ предлогомъ отъискиванія вывѣски, и женщины посматривали на него въ-продолженіе всего этого времени. Что касается до мужчинъ, они готовы были посмѣяться при видѣ узкаго плаща и сапоговъ какой-то древней формы, — но смѣхъ скоро оканчивался самымъ кроткимъ: Богъ въ помощь! когда замѣчали лицо его, принимавшее десять разъ въ минуту различныя выраженія, исключая впрочемъ добродушія, которое характеризуетъ физіономію провинціала въ столицѣ.

Онъ первый обратился къ другому, смотрѣвшему, подобно ему, на гостинницу A la belle étoile.

— Кажется, отсюда недалеко до Лувра? спросилъ онъ съ ужаснымъ горскимъ выговоромъ, по которому сейчасъ можно узнать Пьемонтца изъ сотни пріѣзжихъ: — во всякомъ случаѣ, у васъ, кажется, одинакій со мною вкусъ; это для меня очень-лестно.

— Да, отвѣчалъ другой провансальскимъ нарѣчіемъ, не менѣе-ужаснымъ: — эта гостинница, кажется, точно близко отъ Лувра. Впрочемъ, я еще не знаю, буду ли имѣть честь сойдтись съ вами во вкусѣ. Я еще раздумываю.

— Такъ вы еще не рѣшились? А домъ, однакожь, довольно-привлекателенъ. Признайтесь, по-крайней-мѣрѣ, что эта картина не дурна.

— Да, конечно; но это-то и заставляетъ меня сомнѣваться въ дѣйствительности. Парижъ, слышалъ я, полонъ обманщиковъ и ловушекъ, и вывѣска можетъ быть ловушкою не хуже чего другаго.

— По мнѣ все-равно, отвѣчалъ Пьемонтецъ: — если хозяинъ подастъ мнѣ птицу, зажаренную хуже, чѣмъ на вывѣскѣ, я самъ поставлю ее на вертелъ и дожарю. Войдемте.

— Вы заставляете меня рѣшиться, отвѣчалъ, смѣясь, Провансалецъ: — такъ сдѣлайте одолженіе, не угодно ли вамъ идти впередъ.

— Нѣтъ, сдѣлайте милость. Я не болѣе, какъ вашъ покорнѣйлій слуга графъ Аннибалъ де-Коконна.

— А я не болѣе, какъ графъ Жозефъ Бонифасъ де-Лоранъ де-ла-Моль, — къ вашимъ услугамъ.

— Въ такомъ случаѣ, позвольте вашу руку, и войдемъ вмѣстѣ.

Слѣдствіемъ этого предложенія было то, что молодые люди сошли съ лошадей, бросили поводья конюху, взялись подъ-руку и пошли къ гостинницѣ, на порогѣ которой стоялъ хозяинъ. Но, противъ обыкновенія этого класса людей, почтенный трактирщикъ не обратилъ никакого вниманія на пріѣзжихъ и продолжалъ разговаривать съ высокимъ худощавымъ человѣкомъ, закутаннымъ въ рыжій плащъ, какъ филинъ въ свои перья.

Оба путешественника близко подошли къ разговаривавшимъ. Коконна не понравилось, что хозяинъ обращаетъ такъ мало вниманія на него и его товарища, и онъ дернулъ его за рукавъ. Трактирщикъ какъ-будто вскочилъ отъ сна, и отпустилъ своего собеѣдника словами: «до свиданія».

— Что жь, любезнѣйшій, сказалъ Коконна: — развѣ ты не видишь, что до тебя есть дѣло?

— Ахъ, извините, господа, отвѣчалъ трактирщикъ. — Я васъ не видалъ.

— Напрасно; ну, теперь ты насъ видишь, и не угодно ли говорить: «ваше сіятельство», а не просто: «милостивый государь».

Ла-Моль былъ позади, предоставивъ объясниться Коконна, который взялъ это дѣло на себя. Впрочемъ, по нахмуреннымъ, бровямъ легко было догадаться, что онъ готовъ поспѣшить на помощь, когда настанетъ пора дѣйствовать.

— Такъ что же вамъ угодно, ваше сіятельство? отвѣчалъ хозяинъ очень-спокойно.

— Да… вотъ такъ-то лучше; не правда ли? сказалъ Коконна, оборачиваясь къ ла-Молю, который сдѣлалъ утвердительный знакъ головою. — Его сіятельство и я завлечены вывѣской и желаемъ найдти здѣсь ужинъ и комнату.

— Право, не знаю, что дѣлать, отвѣчалъ хозяинъ: — есть только одна комната; можетъ-быть, эта для васъ неудобна.

— Ничего! тѣмъ лучше, сказалъ ла-Моль: — мы остановимся въ другомъ мѣстѣ.

— Нѣтъ, нѣтъ, замѣтилъ Коконна: — я остаюсь; лошадь моя выбилась изъ силъ. Такъ я займу комнату, потому-что вы отказытесъ.

— А! это другое дѣло! отвѣчалъ хозяинъ съ тѣмъ же дерзкимъ хладнокровіемъ. — Если вы остаетесь одни, мнѣ вовсе негдѣ помѣстить васъ.

— Это забавно! воскликнулъ Коконна. — Двухъ было много, теперь одного мало! Такъ ты не хочешь впустить насъ?

— Если пошло на то, такъ я вамъ скажу прямо.

— Говори, только скорѣе.

— По-мнѣ лучше не имѣть чести принять васъ.

— Почему? спросилъ Коконна, блѣднѣя отъ гнѣва.

— Потому-что съ вами нѣтъ лакея; если я отдамъ вамъ господскую комнату, у меня останутся двѣ пустыя лакейскія, и врядъ-ли кто ихъ займетъ.

— Послушайте, де-ла-Моль, сказалъ Коконна, обращаясь къ своему спутнику: — мнѣ ужасно хочется поколотить этого мошенника. Вы какъ думаете?

— Почему жь и не такъ? отвѣчалъ ла-Моль, собираясь, подобно Коконна, отподчивать трактирщика хлыстомъ.

Не смотря на эту угрозу, которая вовсе не походила на шутку, хозяинъ нисколько не удивился, и, отступивъ только на шагъ, чтобъ быть у себя дома, сказалъ:

— Сейчасъ и видно, что эти господа изъ провинціи. Въ Парижѣ прошла мода бить хозяина, если онъ не хочетъ отдать въ наймы свою комнату. Теперь бьютъ знатныхъ баръ, а не насъ, и если вы зашумите слишкомъ-громко, такъ я кликну сосѣдей, и они поколотятъ васъ, господа дворяне.

— Да онъ, чортъ возьми, просто насмѣхается! воскликнулъ Коконна въ величайшей досадѣ.

— Грегуаръ, подай мою пищаль, сказалъ трактирщикъ своему слугѣ, точно какъ-будто говорилъ: — подай его сіятельству кресла.

— Trippe del papa! загремѣлъ Коконна, обнажая шпагу: — да погорячитесь же, де-ла-Моль.

— Нѣтъ, пожалуйста, увольте. Покамѣстъ мы будемъ горячиться, ужинъ простынетъ.

— Какъ? вы думаете… продолжалъ Коконна.

— Я думаю, что хозяинъ правъ; только онъ не умѣетъ принимать гостей, въ-особенности дворянъ. Вмѣсто того, чтобъ грубо объявить, что онъ насъ не впуститъ, ему стояло только учтиво сказать: милости просимъ! и потомъ поставить на счетъ: за господскую комнату, столько-то; за лакейскую, столько-то. Предполагается. что если у насъ нѣтъ лакея, мы наймемъ его.

Съ этими словами де-ла-Моль тихо оттолкнулъ хозяина, который протягивалъ уже руку къ пищали, — пропустилъ Коконна впередъ и вошелъ въ-слѣдъ за нимъ въ гостинницу.

— А все-таки, сказалъ Коконна: — мнѣ не хочется вложить шпагу въ ножны, не попробовавъ, колетъ ли она не хуже вилокъ этого мошенника.

— Терпѣніе, любезный товарищъ, терпѣніе! отвѣчалъ де-лаМоль. — Всѣ гостинницы заняты дворянами, пріѣхавшими въ Парижъ на свадьбу, или по случаю предстоящей войны съ Фландріей, и мы не найдемъ другой квартиры. Кромѣ того, можетъ-быть, таковъ въ Парижѣ обычай принимать пріѣзжихъ.

— Чортъ возьми! какъ вы терпѣливы, де-ла-Моль! проворчалъ Коконна, крутя со злости рыжій усъ и уничтожая взорами хозяина. — Однако, смотри, мошенникъ, берегись, если кушанье у тебя дурно, постель тверда, вино моложе трехъ лѣтъ, если прислуга неисправна…

— Полноте, полноте, ваше благородіе, прервалъ его хозяинъ, натачивая на ремнѣ ножикъ: — успокойтесь; вы въ Парижѣ.

Потомъ, покачивая головою, онъ прибавилъ шопотомъ:

— Это долженъ быть какой-нибудь гугенотъ! эти супостаты стали ужасно-дерзки со дня свадьбы ихъ Беарнца съ принцессой Марго.

И онъ прибавилъ съ такою улыбкою, что гости его вздрогнули бы, еслибъ замѣтили ее:

— Странно! Что, еслибъ именно мнѣ, попались теперь гугеноты… и…

— Что жь! Ужинъ будетъ? грубо спросилъ Коконна, прерывая монологъ трактирщика.

— Какъ прикажете, отвѣчалъ онъ, какъ-будто мелькнувшая мысль сдѣлала его ласковѣе.

— Да, прикажемъ; и проворнѣе! сказалъ Коконна.

Потомъ, обращаясь къ ла-Молю, онъ продолжалъ:

— Пока намъ приготовятъ комнату, скажите, пожалуйста, графъ: какъ вы нашли, — Парижъ веселый городъ?

— Нѣтъ, отвѣчалъ ла-Моль. — Всѣ смотрятъ, кажется, какъ-будто звѣри… Можетъ-статься, Парижане боятся грозы. Посмотрите, какъ небо мрачно, и какъ тяжелъ воздухъ.

— Скажите, графъ, вы спрашивали гдѣ Лувръ, кажется?

— Да и вы, помнится, тоже, Коконна?

— Такъ пойдемте жь искать его вмѣстѣ.

— Гм! Не поздно ли теперь? спросилъ ла-Моль.

— Поздно ли, нѣтъ ли, а мнѣ надо идти. Мнѣ положительно приказано пріѣхать какъ-можно-скорѣе въ Парижъ и немедленно по пріѣздѣ явиться къ герцогу де-Гизу.

При этомъ имени, хозяинъ подошелъ ближе и сталъ слушать со вниманіемъ.

— Кажется, этотъ негодяй насъ подслушиваетъ, сказалъ Коконна. — Какъ Пьемонтецъ, онъ былъ сварливъ и не могъ простить хозяину гостинницы его грубый пріемъ.

— Да-съ, я васъ слушаю, сказалъ трактирщикъ, протягивая руку къ шапкѣ: — но за тѣмъ, чтобъ услужить вамъ. Я слышу, вы говорите о великомъ герцогѣ де-Гизѣ, — я и подошелъ. Чѣмъ могу быть полезенъ? приказывайте.

— А-га! Это, кажется, магическое имя; изъ грубіяна ты вдругъ сдѣлался покорнѣйшимъ слугою. — Что жь, господинъ… какъ тебя зовутъ?

— Ла-Гюрьеръ, отвѣчалъ кланяясь хозяинъ.

— Что жь, господинъ ла-Гюрьеръ, не думаешь ли ты, что моя рука легче руки Гиза, который дѣлаетъ тебя такимъ ласковымъ?

— Нѣтъ, ваше сіятельство, отвѣчалъ ла-Гюрьеръ: — она только покороче. Впрочемъ, надо вамъ сказать, прибавилъ онъ: — что этотъ великій Генрихъ нашъ идолъ.

— Какой Генрихъ? спросилъ де-ла-Моль.

— Кажется, есть только одинъ, отвѣчалъ трактирщикъ.

— Какой?

— Генрихъ де-Гизъ.

— Извини, любезнѣйшій; есть еще и другой, о которомъ совѣтую тоже не говорить дурнаго: Генрніъ-Наваррскій, кромѣ Генриха де-Конде, который также имѣетъ свои достоинства.

— Этихъ я не знаю, отвѣчалъ хозяинъ.

— Да я ихъ знаю, продолжалъ ла-Моль. — И такъ, какъ я пріѣхалъ къ Генриху, королю наваррскому, такъ прошу тебя не отзываться о немъ при мнѣ худо.

Хозяинъ, не отвѣчая ла-Молю, коснулся слегка своей шапки, и подобострастно смотря на Коконна, сказалъ:

— Такъ вы будете говорить съ великимъ герцогомъ де-Гизомъ? Вы очень-счастливы; и конечно вы пріѣхали для…

— Для чего? спросилъ Коконна.

— Для праздника, отвѣчалъ хозяинъ съ странною улыбкою.

— Говори «для праздниковъ». Парижъ, говорятъ, задыхается отъ нихъ. По-крайней-мѣрѣ, только и рѣчи, что о балахъ да каруселяхъ. У васъ веселятся, а?

— До-сихъ-поръ еще такъ, понемногу; а думаю, еще кутнутъ.

— Свадьба его величества короля наваррскаго привлекаетъ много народа въ Парижъ, сказалъ ла-Моль.

— Много гугенотовъ, да! грубо отвѣчалъ хозяинъ, и вдругъ прибавилъ, поправляясь: — ахъ, извините! Вы, можетъ-быть, протестанты?

— Я протестантъ? воскликнулъ Коконна. — Я католикъ не хуже святѣйшаго отца папы.

Ла-Гюрьеръ обратился къ ла-Молю, какъ-будто съ вопросомъ; но ла-Моль или не понялъ его взгляда, или счелъ за лучшее не отвѣчать на него.

— Если ты не знаешь его величества короля наваррскаго, ла-Гюрьеръ, можетъ-быть, ты знаешь адмирала. Я слышалъ, что онъ при дворѣ въ силѣ, и такъ-какъ ему говорили обо мнѣ, такъ мнѣ хотѣлось бы узнать, гдѣ онъ живетъ, — если тебѣ не въ тягость сказать мнѣ.

— Онъ жилъ въ улицѣ Бетизи, вотъ здѣсь на право, отвѣчалъ хозяинъ съ внутреннею радостью, отразившеюся и на лицѣ его.

— Какъ жилъ? спросилъ де-ла-Моль. — Такъ онъ переѣхалъ?

— Да, можетъ быть, — на тотъ свѣтъ.

— Что это значитъ? разомъ воскликнули оба пріѣзжіе: — адмиралъ переселился на тотъ свѣтъ!

— Какъ! господинъ де-Коконна, продолжалъ хозяинъ: — вы изъ гизовскихъ, и не знаете?

— Чего не знаю?

— Что третьяго-дня, проходя по Улицѣ Сен-Жермен-л’Оксерруа, мимо дома каноника Пьера-Пиля, адмиралъ былъ раненъ изъ пищали.

— И онъ убитъ? воскликнулъ ла-Моль.

— Нѣтъ, выстрѣлъ раздробилъ только руку и оторвалъ два пальца. Впрочемъ, надѣются, что картечь была отравлена.

— Какъ, мерзавецъ! вскричалъ ла-Моль: — надѣются!..

— Я хотѣлъ сказать «думаютъ», подхватилъ трактирщикъ. — Не будемъ спорить за слово: я обмолвился.

И ла-Гюрьеръ, оборотившись спиною къ ла-Молю, съ шутовскою ужимкою высунулъ языкъ передъ Коконна и взглянулъ на него значительно.

— Не-уже-ли? спросилъ Коконна, сіяя радостью.

— Не-уже-ли? проговорилъ ла-Моль съ грустью.

— Какъ я имѣлъ честь доложить вамъ, господа, отвѣчалъ трактирщикъ.

— Въ такомъ случаѣ, сказалъ ла-Моль: — я иду въ Лувръ не теряя ни минуты. Застану ли я короля Генриха?

— Вѣроятно, потому-что онъ тамъ живетъ.

— И я пойду въ Лувръ, сказалъ Коконна. — Найду ли я тамъ герцога Гиза?

— Вѣроятно, потому-что онъ только-что пришелъ туда съ двумя стами дворянъ.

— Такъ пойдемте, Коконна, сказалъ ла-Моль.

— Пойдемте.

— А ужинъ, господа? спросилъ ла-Гюрьеръ.

— А! Я буду ужинать, можетъ-быть, у короля наваррскаго, отвѣчалъ ла-Моль.

— А я у герцога Гиза, прибавилъ Коконна.

— А я, сказалъ трактирщикъ, проводивъ глазами гостей: — пойду вычистить шишакъ, приготовить пищаль, да наточить бердышъ; неизвѣстно, что можетъ случиться.

V.
О Луврѣ въ особенности и о добродѣтели вообще.
Править

Оба дворянина, освѣдомившись у перваго встрѣчнаго, пошли улицею Аверонъ, потомъ Сен-Жермен-л’Оксерруа и скоро очутились передъ Лувромъ, башни котораго начали сливаться съ ночною тѣнью.

— Что съ вами? спросилъ Коконна у ла-Моля, замѣтивъ, что тотъ остановился и съ какимъ-то почтеніемъ смотрѣлъ на подъемные мосты, узкія окна и острыя башни, вдругъ представшіе его взору.

— Право, и самъ не знаю, отвѣчалъ ла-Моль. — Такъ, сердце бьется… Я не большой трусъ, а не знаю отъ-чего этотъ дворецъ кажется мнѣ мраченъ, и даже ужасенъ.

— А мнѣ, сказалъ Коконна: — тоже не знаю отъ-чего, какъ-то странно-весело. Однакожь я одѣтъ довольно-небрежно, продолжалъ онъ, оглядывая свой дорожній костюмъ. — Да что за бѣда! это придаетъ молодецкій видъ. Къ-тому же, мнѣ велѣно не терять времени. За это не взъищутъ, потому-что я буквально исполняю приказаніе.

И оба продолжали идти, волнуемые различными чувствами.

Лувръ былъ крѣпко оберегаемъ; всѣ караулы были, кажется, удвоены. Это привело сначала молодыхъ людей въ замѣшательство. Но Коконна, смекнувъ, что имя Гиза дѣйствуетъ на Парижанъ въ родѣ талисмана, подошелъ къ часовому и, ссылаясь на герцога, спросилъ, можетъ ли онъ войдти въ Лувръ.

Это имя точно, казалось, подѣйствовало на солдата сильно; однакожь онъ спросилъ у Коконна, знаетъ ли онъ пароль.

Коконна долженъ былъ признаться, что не знаетъ.

— Такъ идите прочь, отвѣчалъ солдатъ.

Въ эту минуту, человѣкъ, разговаривавшій съ дежурнымъ офицеромъ и во время разговора разслушавшій, что Коконна проситъ позволенія войдти въ Лувръ, прервалъ свой разговоръ, и, подошедъ къ графу, сказалъ съ сильнымъ нѣмецкимъ выговоромъ:

— Вы къ герцогу Гизу?

— Я хочу съ нимъ говорить, отвѣчалъ Коконна.

— Невозможно! Герцогъ у короля.

— У меня есть, однакожъ, письменное предписаніе явиться въ Парижъ.

— А! у васъ есть письменное предписаніе?

— Да; и я пріѣхалъ очень-издалека.

— А! вы пріѣхали очень-издалека?

— Изъ Пьемонта.

— Хорошо, хорошо! Это другое дѣло. Какъ васъ зовутъ?

— Графъ Аннибалъ де-Коконна.

— Хорошо! дайте письмо, господинъ Аннипаль, дайте.

— Право, онъ очень-милъ и любезенъ, подумалъ де-ла-Моль; еслибъ мнѣ наидти такого же проводника къ королю Генриху.

— Давайте же бумагу, продолжалъ Нѣмецъ, протягивая руку къ Коконна, стоявшему въ нерѣшимости.

— Постойте! отвѣчалъ Пьемонтецъ, недовѣряя по своей полуитальянской натурѣ. — Не знаю, можно ли… Я не имѣю чести знать васъ, милостивый государь.

— Я Бемъ; я принадлежу герцогу Гизу.

— Бемъ, повторилъ Коконна: — это имя мнѣ неизвѣстно.

— Это, ваше благородіе, господинъ де-Бемъ, сказалъ часовой: — онъ плохо выговариваетъ по-французски. Отдайте ему бумагу, не бойтесь; я ручаюсь.

— А! господинъ де-Бемъ! воскликнулъ Коконна. — Боже мой, какъ не знать васъ!.. Извольте, извольте, съ величайшимъ удовольствіемъ. Вотъ предписаніе. Извините, пожалуйста, что я было-призадумался. Вѣрному слугѣ иначе нельзя…

— Хорошо, хорошо, отвѣчалъ Бемъ: — не въ чемъ извиняться.

— Вы такъ обязательны, сказалъ ла-Моль, приближаясь въ свою очередь: — не потрудитесь ли взять и мою бумагу?

— Какъ васъ зовутъ?

— Графъ Леракъ де-ла-Моль.

— Графъ Леракъ де-ла-Моль?

— Да.

— Не знаю.

— Не удивительно, что я не имѣю чести быть вамъ извѣстенъ: я не здѣшній, и такъ же, какъ и Коконна, пріѣхалъ издалека.

— А откуда?

— Изъ Прованса.

— Тоже съ письмомъ?

— Съ письмомъ.

— Къ герцогу Гизу?

— Нѣтъ, къ его величеству, королю наваррскому.

— Я не слуга короля наваррскаго, отвѣчалъ Бемъ, сдѣлавшись вдругъ очень-холоденъ: — я не могу передать ваше письмо.

И Бемъ, оборотившись къ ла-Молю спиною, пошелъ въ Лувръ, давая Коконна знакъ слѣдовать за нимъ.

Ла-Моль остался одинъ.

Въ это самое время, изъ дверей Лувра, сосѣднихъ съ тѣмъ входомъ, въ который вошли Бемъ и Коконна, вышли человѣкъ сто дворянъ.

— А! сказалъ часовой своему товарищу. — Вотъ Муи съ своими гугенотами; смотри, какъ они веселы. Король вѣрно обѣщалъ имъ смерть убійцы адмирала: онъ же убилъ и отца Муи, такъ сынъ однимъ ударомъ отплатитъ за двухъ.

— Скажи, пожалуйста, сказалъ ла-Моль, обращаясь къ солдату: — ты, кажется, сказалъ, что это де-Муи?

— Да.

— И что эти господа…

— Еретики? — да.

— Спасибо, отвѣчалъ ла-Моль, не обращая вниманія на выраженія солдата. — Мнѣ только и нужно знать.

Онъ обратился къ предводителю этой толпы.

— Я узналъ, что вы господинъ де-Муи.

— Такъ точно, отвѣчалъ тотъ учтиво.

— Имя ваше извѣстно между приверженцами церкви, и потому, смѣю обратиться къ вамъ съ просьбою.

— Что вамъ угодно?.. Но позвольте прежде узнать, съ кѣмъ я имѣю честь говорить?

— Съ графомъ Леракъ де-ла-Молемъ.

Молодые люди раскланялись.

— Говорите же, сказалъ де-Муи.

— Я пріѣхалъ изъ Э, и привезъ письмо отъ г. д’Онака, губернатора Прованса. Письмо адресовано на имя короля наваррскаго, и въ немъ есть важныя, нетерпящія отлагательства извѣстія. Какъ вручить мнѣ это письмо? Какъ войдти въ Лувръ?

— Нѣтъ ничего легче, какъ войдти въ Лувръ, отвѣчалъ де-Муи: — только, кажется, король наваррскій теперь очень-занятъ, и врядъ ли пріиметъ васъ. Впрочемъ, если вамъ угодно идти за мною, я доведу васъ до его комнатъ. Остальное уже ваше дѣло.

— Благодарю васъ.

— Пойдемте, сказалъ де-Муи.

Де-Муи сошелъ съ лошади, бросилъ поводья слугѣ, подошелъ къ калиткѣ, сказался часовому, ввелъ де-ла-Моля въ замокъ, и, отворяя дверь въ покои короля, сказалъ:

— Войдите и спросите.

Съ этими словами онъ поклонился и ушелъ.

Ла-Моль, оставшись одинъ, посмотрѣлъ вокругъ. Передняя была пуста; одна изъ внутреннихъ дверей отворена. Онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и очутился въ корридорѣ.

Онъ постучалъ и заговорилъ, — никто не отвѣчалъ. Глубочайшее безмолвіе царствовало въ этой части Лувра.

— Что жь мнѣ говорили о строгомъ этикетѣ? подумалъ онъ; — сюда можно прійдти какъ на площадь и уйдти.

Онъ кликнулъ еще разъ, но все по-прежнему оставалось тихо.

— Пойдемъ впередъ, подумалъ онъ: — наконецъ кого-нибудь да встрѣчу же.

И онъ пошелъ по корридору, который все становился темнѣе и темнѣе.

Вдругъ дверь, противоположная той, въ которую онъ вошелъ, растворилась и появились два пажа со свѣчами въ рукахъ; они освѣщали дорогу женщинѣ высокаго роста, величественной наружности и очень-красивой собою.

Свѣтъ совершенно озарилъ ла-Моля, остановившагося на мѣстѣ.

Женщина тоже остановилась.

— Что вамъ угодно? спросила она молодаго человѣка голосомъ, который раздался въ его ушахъ, какъ очаровательная музыка.

— Извините, отвѣчалъ ла-Моль, потупляя глаза. — Господинъ де-Муи ввелъ меня сюда; я ищу короля наваррскаго.

— Его величество вовсе не здѣсь; онъ, я думаю, у своего шурина. Но, можетъ-быть, за его отсутствіемъ, вы можете объявить королевѣ, что вамъ надо?

— Конечно, отвѣчалъ ла-Моль: — если кто-нибудь сдѣлаетъ мнѣ одолженіе проводить меня къ ней.

— Она передъ вами.

— Какъ? воскликнулъ де-ла-Моль.

— Я королева наваррская, отвѣчала Маргерита.

На лицѣ ла-Моля выразился такой испугъ и удивленіе, что королева улыбнулась.

— Говорите скорѣе, сказала она: — меня ждутъ къ королевѣ-матери.

— О! если вамъ не время, позвольте мнѣ удалиться, потому-что невозможно говорить теперь. Я не въ состояніи связать двухъ мыслей… вы поразили меня. Я не разсуждаю; я просто удивляюсь.

Маргерита граціозно подошла къ молодому человѣку, который безсознательно сдѣлалъ очень-тонкій комплиментъ.

— Успокойтесь, сказала она. — Я подожду, и меня подождутъ.

— Извините, ваше величество, я не поклонился вамъ съ тѣмъ почтеніемъ, которое вы имѣете право требовать отъ покорнѣйшаго слуги вашего, по…

— Но вы приняли меня за одну изъ моихъ женщинъ.

— Нѣтъ, ваше величество. Я принялъ васъ за тѣнь прекрасной Діаны де-Пуатье. Говорятъ, она является въ Луврѣ.

— Я за васъ небоюсь, сказала Маргерита: — вы при дворѣ уживетесь… У васъ есть письмо къ королю, говорите вы? Это лишнее. Впрочемъ, все равно; гдѣ оно? Я его отдамъ… Только поспѣшите, пожалуйста.

Въ мгновеніе ока ла-Моль разстегнулъ свой камзолъ и досталъ письмо, завернутое въ шелкъ.

Маргерита взяла письмо и взглянула на почеркъ.

— Вы не графъ ли де-ла-Моль? спросила она.

— Такъ точно… Не-уже-ли я такъ счастливъ, что имя мое извѣстно вашему величеству?

— Я слышала его отъ моего мужа, короля, и отъ брата, герцога д’Алансона. Я знаю, что васъ ждутъ.

Она спрятала письмо, теплое еще отъ груди молодаго человѣка, въ свой корсажъ, испещренный шитьемъ и брильянтами.

Ла-Моль жадно слѣдилъ глазами за каждымъ движеніемъ Маргериты.

— Теперь, сказала она: — сойдите въ галерею внизъ, и дождитесь, пока пріидетъ кто-нибудь отъ короля наваррскаго или герцога д’Алапсона. Мой пажъ проводитъ васъ.

Съ этими словами, Маргерита пошла дальше. Ла-Моль прижался къ стѣнѣ. По корридоръ былъ такъ узокъ, а платье королевы наваррской такъ полно, что оно коснулось молодаго человѣка. Сильный ароматъ разливался по пути ея.

Ла-Моль вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ, и чувствуя, что готовъ упасть, прислонился къ стѣнѣ.

Маргерита исчезла какъ видѣніе.

— Пойдемте! спросилъ пажъ, которому велѣно было проводить ла-Моля въ галерею.

— Да, да, отвѣчалъ ла-Моль въ упоеніи. Пажъ указывалъ ему дорогу въ ту сторону, куда скрылась Маргерита, и графъ, спѣша идти, какъ-будто надѣялся увидѣть ее еще разъ.

И дѣйствительно, дошедъ до верхнихъ ступеней лѣстницы, онъ замѣтилъ ее въ нижнемъ этажѣ, и случайно ли, или потому-что шумъ шаговъ его достигъ до ея слуха, Маргерита оглянулась, и онъ увидѣлъ ее еще разъ.

— О! сказалъ онъ, идя въ-слѣдъ за пажомъ. — Это не смертная: это богиня. И, какъ говоритъ Виргилій,

Et vera incessu patuit dea.

— Что жь вы? спросилъ пажъ.

— Здѣсь, отвѣчалъ ла-Моль: — здѣсь; извините, пожалуйста.

Пажъ пошелъ впередъ, сошелъ въ этажъ ниже, отворилъ дверь, другую, и, остановившись на порогѣ, сказалъ:

— Вотъ мѣсто, гдѣ вы должны дожидаться.

Ла-Моль вошелъ въ галерею, и дверь за нимъ затворилась.

Галерея была почти-пуста; въ ней ходилъ только одинъ человѣкъ, тоже, по-видимому, кого-нибудь ожидавшій.

Вечеръ уже широкими тѣнями ложился съ высокихъ сводовъ, и находившіеся въ галереѣ не могли распознать другъ друга, хотя между ними было всего шаговъ двадцать. Ла-Моль подошелъ ближе.

— Прости Господи! проговорилъ онъ, приблизившись на нѣсколько шаговъ. — Да это графъ Коконна!

Пьемонтецъ успѣлъ уже обернуться на шумъ шаговъ и съ такимъ же удивленіемъ смотрѣлъ на ла-Моля.

— Ла-Моль, чортъ возьми! воскликнулъ онъ. — А! да что жь это я? У короля, — и произношу ругательства! Впрочемъ, король ругается, кажется, не хуже меня, даже въ церкви. Ну-съ! Такъ вотъ мы съ вами въ Луврѣ?

— Какъ видите; Бемъ ввелъ васъ.

— Да, прелюбезный Нѣмецъ этотъ Бемъ… А вы, — васъ кто провелъ?

— Паж… я говорилъ вамъ, что гугеноты не безъ вліянія при дворѣ… Что жь, видѣли вы Гиза?

— Нѣтъ еще… А вы имѣли аудіенцію у короля наваррскаго?

— Нѣтъ; но за этимъ остановки не будетъ. Меня проводили сюда и велѣли дожидаться.

— Вы увидите, что дѣло идетъ о какомъ-нибудь торжественномъ ужинѣ, и что намъ прійдется сидѣть рядомъ. Какая странная судьба, въ-самомъ-дѣлѣ! Вотъ уже два часа, какъ случай безпрестанно насъ сводитъ… Однако, что съ вами? Вы о чемъ-то задумались?

— Я? быстро проговорилъ ла-Моль, вздрогнувъ. (Онъ дѣйствительно все еще не могъ опомниться отъ своего видѣнія.) — Нѣтъ! Это мѣсто, гдѣ мы находимся, пробуждаетъ во мнѣ тысячу размышленій.

— Философскихъ, не правда ли? Со мною точно то же. Когда вы входили, именно въ ту минуту мнѣ приходили на память всѣ наставленія моего учителя. Знаете ли вы, графъ, Плутарха?

— Какъ не знать! отвѣчалъ графъ улыбаясь: — это одинъ изъ моихъ любимыхъ авторовъ.

— Этотъ великій человѣкъ, продолжалъ Коконна серьёзно: — кажется, не ошибся, сравнивая дары природы съ бальзамическими растеніями, которыхъ ароматъ никогда не изсякаетъ и которыя одарены силою исцѣлять раны.

— Вы знаете по-гречески, Коконна? спросилъ ла-Моль, пристально глядя на своего собесѣдника.

— Нѣтъ; но учитель мой зналъ, и совѣтовалъ мнѣ, когда я буду при дворѣ, разсуждать о добродѣтели. «Это» говорилъ онъ: «выказываетъ человѣка съ хорошей стороны». И я твердо помню его наставленія, говорю вамъ… Кстати, голодны вы?

— Нѣтъ.

— Кажется, вы заглядывались на жареную птицу въ Belle Etoile? Что до меня — я просто умираю съ голода.

— Вотъ прекрасный случай приложить къ дѣлу ваши положенія о добродѣтели и доказать свое удивленіе къ Плутарху: — великій писатель говоритъ гдѣ-то: полезно упражнять душу въ скорби и желудокъ въ голодѣ. Prepon esti ten men psychên oduné ton de gastéra scmo askein.

— А! такъ вы знаете по-гречески? воскликнулъ въ изумленіи Коконна.

— Да, отвѣчалъ ла-Моль: — мой наставникъ меня выучилъ.

— Въ такомъ случаѣ, счастіе ваше, чортъ возьми, обезпечено. Вы будете писать стихи съ Карломъ и говорить по-гречески съ королевой Маргеритой.

— Не считая еще того, прибавилъ ла-Моль, смѣясь: — что я могу говорить по-гасконски съ королемъ наваррскимъ.

Въ эту минуту, дверь въ концѣ галереи, примыкавшемъ къ комнатамъ короля, отворилась; раздался звукъ шаговъ, и въ темнотѣ можно было разглядѣть приближеніе какой-то тѣни. Тѣнь превратилась въ тѣло, и это тѣло былъ г. Бемъ.

Онъ взглянулъ обоимъ въ лицо, чтобъ узнать того, кого ему было надо, и далъ Коконна знакъ идти за нимъ.

Коконна простился рукою съ ла-Молемъ.

Бемъ довелъ Коконна до конца галереи, отворилъ дверь, и они очутились на первой ступени лѣстницы.

Здѣсь онъ остановился, оглянулся вокругъ, вверхъ и внизъ, и спросилъ:

— Гдѣ вы живете, господинъ де-Коконна?

— Въ гостинницѣ à la Belle Etoile, въ Улицѣ-д’Арбр-Секъ.

— Хорошо, хорошо! Это два шага отсюда… Ступайте проворнѣе домой, и въ эту ночь…

Онъ снова оглянулся.

— Что же въ эту ночь? спросилъ Коконна.

— Ночью возвратитесь сюда съ бѣлымъ крестомъ на шляпѣ. Пароль будетъ: Тсс! тише!

— Но въ которомъ же часу прійдти?

— Когда ударятъ въ набатъ.

— Какъ въ набатъ? спросилъ Коконна.

— Да, въ набатъ; вотъ такъ: бумъ! бумъ!

— А! понимаю. Хорошо, отвѣчалъ Коконна.

И, поклонившись Бему, онъ ушелъ, задавая себѣ вопросъ:

— Что онъ хотѣлъ сказать? И съ какой стати ударятъ въ набатъ?.. Все равно, я остаюсь при своемъ мнѣніи: прелюбезный Tedesco этотъ Бемъ. Не дождаться ли ла-Моля?… Нѣтъ, онъ вѣрно будетъ ужинать у короля наваррскаго.

И Коконна пошелъ въ Улицу-д’Арбр-Секъ, куда, какъ магнитъ, притягивала его вывѣска à la Belle Etoile.

Между-тѣмъ, отворилась дверь въ другой части галереи, ведущая въ покои короля наваррскаго, и пажъ, подошедши къ ла-Молю, сказалъ:

— Вы графъ ла-Моль?

— Я.

— Гдѣ вы живете?

— Въ Улицѣ-д’Арбр-Секъ, въ гостинницѣ à la Belle Etoile.

— Хорошо! Это рядомъ съ Лувромъ. Слушайте… Его величество приказалъ вамъ сказать, что не можетъ принять васъ теперь; но, можетъ-быть, онъ пришлетъ за вами ночью. Во всякомъ случаѣ, если до завтрашняго утра вы не получите отъ него никакого извѣстія, приходите въ Лувръ.

— А если часовой не впуститъ?

— Да! правда… Пароль: Наварра. Произнесите это слово, и всѣ двери для васъ отворятся.

— Благодарю васъ.

— Позвольте; мнѣ приказано проводить васъ до калитки, чтобъ вы не заблудились въ Луврѣ.

— Да! подумалъ ла-Моль, вышедъ изъ дворца: — а Коконна? онъ вѣрно остался ужинать у Гиза.

Но первое лицо, которое онъ встрѣтилъ, входя въ гостинницу ла-Гюрьера, былъ Коконна, сидѣвшій за гигантскою яичницею.

— О-го! воскликнулъ Коконна, хохоча во все горло: — вы, кажется, такъ же ужинали у короля наваррскаго, какъ я у герцога Гиза?

— Кажется.

— А голодъ явился?

— Кажется.

— На зло Плутарху?

— Графъ, сказалъ ла-Моль, смѣясь. — Плутархъ говоритъ въ другомъ мѣстѣ: «имущій долженъ дѣлиться съ неимущимъ». Не раздѣлите ли вы, ради Плутарха, вашей яичницы со мною? За ужиномъ мы побесѣдуемъ о добродѣтели.

— Нѣтъ! пожалуйста, нѣтъ! отвѣчалъ Коконна. — Это хорошо въ Луврѣ, когда боишься, что подслушаютъ, и когда желудокъ пустъ. Садитесь и кушайте.

— Теперь я вижу, что судьба рѣшительно соединила насъ неразрывно. Вы ночуете здѣсь?

— Не знаю.

— И я не знаю.

— Во всякомъ случаѣ, я знаю, гдѣ проведу ночь.

— Гдѣ же?

— Тамъ, гдѣ вы; это неизбѣжно.

И оба начали смѣяться, усердно уничтожая яичницу ла-Гюрьера.

VI.
Уплаченный долгъ.
Править

Если читателю любопытно знать, почему король наваррскій не принялъ ла-Моля, почему Коконна не могъ видѣть Гиза, и почему оба они, вмѣсто того, чтобъ лакомиться въ Луврѣ фазанами, куропатками и т. п., принуждены были удовольствоваться яичницею въ гостинницѣ à la Belle Etoile, — мы просимъ его войдти съ нами въ старый королевскій дворецъ и послѣдовать за королевой Маргеритой наваррской, которую ла-Моль потерялъ изъ вида при входѣ въ галерею.

Когда Маргерита сходила съ лѣстницы, герцогъ де-Гизъ, котораго она не видала съ ночи своей свадьбы, былъ въ кабинетѣ короля. Съ лѣстницы, по которой сходила Маргерита, былъ поворотъ. Изъ кабинета, въ которомъ былъ Гизъ, вела дверь; поворотъ и дверь оба вели въ корридоръ, а корридоръ въ покои королевыматери, Катерины-Медичи.

Катерина-Медичи была одна: она сидѣла у стола, облокотившись на молитвенникъ и склонивъ голову на руку, еще замѣчательно-красивую, благодаря косметическимъ средствамъ Флорентинца Рене, исправлявшаго при ней двойную должность — парфюмера и отравителя.

Вдова Генриха II была въ траурѣ, котораго не снимала со смерти мужа. Теперь ей было около 52-хъ лѣтъ, и, благодаря свѣжей полнотѣ, она сохранила еще черты своей первой красоты. Комната, подобно костюму королевы, носила на себѣ характеръ вдовства. Все въ ней было мрачно: стѣны, мебель, матеріи. Только надъ балдахиномъ, покрывавшимъ королевское кресло, виднѣлось живое изображеніе радуги, съ слѣдующимъ греческимъ девизомъ, даннымъ королемъ Францискомъ I: Plios pherei ê de kai aïthzen, т. е. въ ней слиты свѣтъ и чистота. — На креслахъ лежала собачка, подаренная Катеринѣ Генрихомъ наваррскимъ и названная миѳологическимъ именемъ Фебы.

Вдругъ, въ ту самую минуту, когда королева совершенно погрузилась въ мысль, заставившую ее медленно улыбнуться, кто-то отворилъ дверь, приподнялъ завѣсу и, показавъ блѣдное лицо свое, сказалъ:

— Дѣла плохи.

Катерина подняла голову и узнала герцога Гиза.

— Какъ! Плохи? повторила она. — Что это значитъ, Генрихъ?

— То, что король больше нежели когда-нибудь привязанъ къ этимъ проклятымъ гугенотамъ, и если мы будемъ дожидаться его позволенія выполнить свое великое предпріятіе, намъ прійдется ждать долго, можетъ-быть, вѣчно.

— Что же такое случилось? спросила Екатерина, сохраняя обычное спокойствіе своего лица, которому она такъ хорошо умѣла, смотря по надобности, придавать самыя противоположныя выраженія.

— Сейчасъ я въ двадцатый разъ завелъ съ его величествомъ разговоръ, долго ли будемъ мы терпѣть всѣ эти дерзости, которыя позволяютъ себѣ гугеноты съ-тѣхъ-поръ, какъ ранили адмирала.

— Что жь отвѣчалъ вамъ сынъ мой? спросила Екатерина.

— Онъ отвѣчалъ мнѣ: «Господинъ герцогъ! Народъ долженъ подозрѣвать васъ въ убіеніи моего втораго отца, адмирала; защищайтесь, какъ вамъ угодно. Что касается до меня, я защищу самхъ себя какъ слѣдуетъ, если меня оскорбятъ…» Съ этими словами онъ отворотился и пошелъ кормить своихъ собакъ.

— И вы не рѣшились остановить его?

— Рѣшился. Но онъ отвѣчалъ мнѣ извѣстнымъ вамъ тономъ, бросивъ на меня тотъ взглядъ, который свойственъ только ему одному: «Герцогъ! собаки мои голодны; нельзя же ихъ заставить ждать: онѣ не люди.» — Я пришелъ извѣстить васъ объ этомъ.

— И хорошо сдѣлали, отвѣчала королева.

— Но что же дѣлать теперь?

— Испытать послѣднее усиліе.

— Кто возьмется за это?

— Я. Король одинъ?

— Нѣтъ. Онъ съ Таванномъ.

— Подождите меня здѣсь. Или, лучше, идите за мною поодаль.

Катерина встала и пошла къ комнатѣ, гдѣ на турецкихъ коврахъ и бархатныхъ подушкахъ покоились любимыя собаки короля. На жердяхъ, вдѣланныхъ въ стѣну, сидѣли два или три сокола и маленькая сорока, которою Карлъ IX травилъ маленькихъ птичекъ въ садахъ стараго Лувра и Тюльери, начинавшаго строиться.

Во время этого перехода, королева сложила блѣдное, полное тоски выраженіе лица, и на рѣсницахъ ея блеснула послѣдняя, или лучше сказать первая слеза.

Она тихо подошла къ Карлу, который раздавалъ собакамъ куски пирога, разрѣзаннаго на равныя части.

— Сынъ мой, произнесла Катерина съ такимъ искуснымъ дрожаніемъ голоса, что король вздрогнулъ.

— Что вы? спросилъ Карлъ, быстро оглянувшись.

— Я пришла просить у тебя позволенія удалиться въ который-нибудь изъ твоихъ замковъ; мнѣ все равно куда бы ни было, лишь бы подальше отъ Парижа.

— А зачѣмъ это? спросилъ Карлъ, устремивъ на мать свои стеклянные глаза, дѣлавшіеся въ извѣстныхъ случаяхъ такъ проницательными.

— Потому-что каждый день гугеноты дѣлаютъ мнѣ новыя оскорбленія; потому-что не дальше какъ сегодня я слышала, что вы грозили протестантами среди самаго Лувра. Я не хочу дольше быть свидѣтельницею подобныхъ сценъ.

— Да что же дѣлать, матушка, сказалъ Карлъ съ выраженіемъ глубокаго убѣжденія: — хотѣли убить ихъ адмирала. Подлый убійца убилъ уже ихъ храбраго де-Муи. Mort de ma vie! Надобно же, чтобъ было въ королевствѣ правосудіе!

— О, будь покоенъ! за правосудіемъ у нихъ дѣло не станетъ. Если ты откажешь имъ въ правосудіи, они распорядятся сами. Сегодня отплатятъ мнѣ, завтра Гизу, потомъ и тебѣ.

— Вы думаете? сказалъ Карлъ голосомъ, въ которомъ въ первый разъ послышалось сомнѣніе.

— Не-уже-ли ты не видишь, сказала Катерина, вполнѣ предаваясь стремленію своихъ мыслей: — что дѣло идетъ уже не о смерти Франсуа Гиза или адмирала, не о протестантской или католической религіи, но просто о смѣнѣ сына Генриха II сыномъ Антуана де-Бурбона.

— Полноте, полноте, матушка! вы опять начали преувеливать.

— Какое же твое мнѣніе?

— Обождать, матушка, обождать. Вся человѣческая мудрость заключается въ этомъ словѣ. Величайшій, могущественнѣйшій, въ особенности ловчайшій человѣкъ тотъ, кто умѣетъ выжидать.

— Такъ жди; но я не буду ждать.

Съ этими словами, Катерина поклонилась и хотѣла выйдти.

Карлъ остановилъ ее.

— Что же дѣлать, матушка? спросилъ онъ. — Я справедливъ, это главное, и мнѣ хотѣлось бы, чтобъ всѣ были мною довольны.

Катерина приблизилась.

— Подойдите, графъ, сказала она Таванну, ласкавшему сороку: — и скажите королю, что, по вашему мнѣнію, долженъ онъ дѣлать.

— Позволите ли, ваше величество? спросилъ графъ.

— Говори, Таваннъ, говори.

— Что ваше величество дѣлаете на охотѣ, когда на васъ бросается раненный кабанъ?

— Я жду его съ твердостью, отвѣчалъ Карлъ: — и пронзаю его моимъ копьемъ.

— Единственно для того, чтобъ онъ тебя не ранилъ, прибавила Катерина.

— И для забавы, сказалъ король съ улыбкою, говорившею, что смѣлость дошла уже до звѣрства. — Но я не стану забавляться, убивая своихъ подданныхъ: гугеноты мнѣ такіе же подданные, какъ и католики.

— Въ такомъ случаѣ, сказала Катерина: — твои подданные протестанты сдѣлаютъ то же, что кабанъ, которому не всадили въ горло копья: они опрокинутъ престолъ.

— О! Вы думаете? спросилъ Карлъ такимъ голосомъ, который ясно говорилъ, что онъ плохо вѣритъ въ предсказанія своей матери.

— Развѣ вы не видѣли сегодня Муи съ товарищами?

— Видѣлъ; они только-что ушли отъ меня. Что же требовалъ онъ несправедливаго? Онъ требовалъ смерти убійцы отца его и адмирала. Развѣ мы не наказали Монгомери за смерть моего отца и вашего мужа, не смотря на то, что эта смерть была просто случай?

— Довольно, ваше величество, сказала Катерина, обидѣвшись: — не будемъ говорить объ этомъ. Ваше величество находитесь подъ защитою Бога: онъ далъ вамъ и силу, и мудрость, и вѣру. Я же, бѣдная женщина, оставленная Богомъ за грѣхи мои, я трепещу и отступаю.

Катерина поклонилась въ другой разъ и вышла, давая знакъ герцогу Гизу, вошедшему въ-продолженіе послѣдняго разговора, чтобъ онъ остался и сдѣлалъ еще одну попытку.

Карлъ проводилъ глазами мать, но не позвалъ ея назадъ; потомъ дачалъ ласкать своихъ собакъ, насвистывая охотничью пѣсню, и наконецъ вдругъ сказалъ:

— У матушки истинно-царскій духъ; она ни надъ чѣмъ не задумывается. Убить нисколько дюжинъ гугенотовъ за то, что они пришли просить о правосудіи! Да развѣ они не имѣютъ на это права?

— Нѣсколько дюжинъ? проговорилъ герцогъ Гизъ.

— А! вы здѣсь? сказалъ король, какъ-будто только-что замѣтилъ его. — Да, нѣсколько дюжинъ; хорошая убыль. Да вотъ, еслибъ кто-нибудь пришелъ и сказалъ мнѣ: государь! вы освободитесь отъ всѣхъ вашихъ враговъ разомъ, и завтра нёкому будетъ упрекнуть васъ въ ихъ смерти, — а! тогда другое дѣло.

— Что же дальше, ваше величество?

— Таваннъ, прервалъ король: — ты утомишь Марго. Посади ее на мѣсто. Изъ того, что она носитъ одно имя съ моею сестрою, королевою наваррской, не слѣдуетъ еще, что всѣ должны ласкать ее.

Таваннъ посадилъ сороку на жердь и принялся сворачивать и разворачивать уши одной изъ собакъ.

— Но еслибъ вамъ сказали: ваше величество — завтра вы будете избавлены отъ всѣхъ враговъ?

— А заступленіемъ какого святаго совершится это чудо?

— Сегодня 24 августа, слѣдовательно заступленіемъ св. Варѳоломея.

— Славный святой, сказалъ король: — который позволилъ съ себя живаго содрать кожу.

— Тѣмъ лучше! чѣмъ больше были его страданія, тѣмъ больше долженъ онъ быть сердитъ на своихъ палачей.

— И это вы, милый братецъ, сказалъ король: — вы, своею красивою шпажонкою съ золотымъ эфесомъ хотите убить къ завтраму десять тысячъ гугенотовъ? Ха! ха! ха! Mort de ma vie! Какой же вы шутникъ, герцогъ!

И король захохоталъ, но такимъ ложнымъ хохотомъ, что эхо повторило его какимъ-то мрачнымъ звукомъ.

— Ваше величество! одно слово, продолжалъ герцогъ, невольно вздрогнувъ отъ этого смѣха, въ которомъ не было ничего человѣческаго: — одинъ знакъ, и все готово. У меня есть Швейцарцы, тысяча-сто дворянъ, мѣщане; у вашего величества своя гвардія, друзья, католическіе дворяне… насъ двадцать противъ одного.

— Если вы такъ сильны, что же вы жужжите мнѣ въ уши?.. Распорядитесь безъ меня…

И король опять обратился къ своимъ собакамъ.

Занавѣска поднялась, и опять явилась Катерина.

— Дѣло идетъ на ладъ, сказала она герцогу: — настаивайте, онъ уступитъ.

И занавѣска опять опустилась. Карлъ не видѣлъ, или притворился, что не видѣлъ этого явленія.

— Мнѣ надо, однакожь, знать, продолжалъ герцогъ: — пріятны ли будутъ вашему величеству мои распоряженія, если я стану дѣйствовать самъ?

— Право, Генрихъ, вы пристали ко мнѣ какъ съ ножомъ къ горлу; однакожь я не поддамся: развѣ я не король?

— Нѣтъ еще, не король; но отъ васъ зависитъ быть королемъ завтра.

— Да… такъ вѣдь этакъ убьютъ, продолжалъ Карлъ: — и короля наваррскаго, и принца Конде… у меня въ Луврѣ… а?

Потомъ, голосомъ едва-слышнымъ, онъ прибавилъ:

— Внѣ Лувра, — другое дѣло…

— Сегодня вечеромъ они уйдутъ пировать съ герцогомъ д’Алансономъ, ваше величество.

— Таваннъ! сказалъ король, удивительно-искусно притворившись сердитымъ: — ты только дразнишь собаку. Сюда, Актеонъ, сюда!

И Карлъ вышелъ, не слушая больше ничего; герцогъ и Таваннъ остались въ прежнемъ недоумѣніи.

Между-тѣмъ, сцена совершенно-другаго рода происходила въ покояхъ Катерины, которая, давъ Гизу совѣтъ не плошать, пошла къ себѣ и застала тамъ лица, обыкновенно собиравшіяся къ ней ввечеру.

Катерина возвратилась съ такимъ же веселымъ лицомъ, какъ ушла съ мрачнымъ. Мало-по-малу, она очень-ласково отпустила своихъ придворныхъ дамъ и кавалеровъ; осталась только Маргерита, которая сидѣла на сундукѣ у открытаго окна и глядѣла на небо, погрузившись въ размышленія.

Оставшись наединѣ съ дочерью, королева-мать раза два или три открывала ротъ и хотѣла заговорить, но мрачная мысль отталкивала слова въ глубину груди.

Въ это время вошелъ Генрихъ-Наваррскій.

Собачка, спавшая на креслахъ, вскочила и побѣжала къ нему.

— Вы здѣсь? сказала вздрогнувъ Катерина. — Вы ужинаете въ Луврѣ?

— Нѣтъ, отвѣчалъ Генрихъ: — мы отправляемся въ городъ съ д’Аласономъ и Конде. Я даже думалъ, не у васъ ли они?

Катерина улыбнулась.

— Ступайте, господа, ступайте, сказала она. — Мужчины счастливы, что могутъ такъ выходить. Не правда ли, Маргерита?

— Да, отвѣчала Маргерита: — свобода сладка!

— Не хотите ли вы сказать, что я лишаю ея васъ? спросилъ Генрихъ, наклоняясь къ женѣ.

— Нѣтъ; и я жалѣю не о себѣ, по о женщинахъ вообще.

— Вы идете, можетъ-быть, провѣдать адмирала? спросила Катёрина.

— Да, можетъ-быть.

— Ступайте; вы подадите этимъ хорошій примѣръ. Завтра увѣдомьте меня о его здоровьѣ.

— Я пойду, если вы одобряете это намѣреніе.

— Я? сказала Катерина: — я ничего не одобряю… Кто это тамъ?.. откажите, откажите.

Генрихъ сдѣлалъ шагъ къ дверямъ, чтобъ исполнить приказаніе королевы, но занавѣсъ въ это время приподнялся, и показалась бѣлокурая головка г-жи де-Совъ.

— Ваше величество! парфюмеръ Рене, котораго вы изволили требовать, пришелъ.

Катерина съ быстротою молніи взглянула-на Генриха-Наваррскаго. Король слегка покраснѣлъ; потомъ вдругъ ужасно поблѣднѣлъ. Имя, которое произнесли, было имя убійцы его матери. Генрихъ почувствовалъ, что лицо его говоритъ о внутреннемъ волненіи, и облокотился на окно.

Собачка завыла.

Въ это время, вошли въ комнату двѣ особы: одна, о которой доложили, другая, которая могла войдти и безъ доклада.

Одинъ былъ Рене, парфюмеръ. Онъ приблизился къ королевѣ со всѣмъ униженнымъ церемоніаломъ флорентинскихъ слугъ; въ рукахъ у него былъ ящичекъ; онъ открылъ его: всѣ отдѣленія его были наполнены порошками и флаконами.

Другая особа была принцесса лорренская, старшая сестра Маргариты. Она вошла въ маленькую потайную дверь, ведущую изъ кабинета короля. Принцесса была блѣдна и дрожала; надѣясь, что Катерина, занятая съ госпожою де-Совъ разсматриваніемъ ящичка, принесеннаго Рене, не замѣтила ея, она сѣла возлѣ Маргериты; король наваррскій стоялъ возлѣ жены, склонивъ голову на руку, какъ человѣкъ, старающійся опомниться отъ внезапнаго ослѣпленія.

Въ эту минуту, Катерина обернулась.

— Маргерита, сказала она: — ты можешь уидти къ себѣ. А вы, Генрихъ, можете отправиться повеселиться въ городъ.

Маргерита встала; Генрихъ повернулся, чтобъ идти.

Принцесса лорренская схватила руку Магериты.

— Сестра! проговорила она тихо и скоро: — именемъ Гиза, которому вы спасли жизнь и который теперь спасаетъ вашу, заклинаю васъ, не уходите отсюда, не уходите домой!

— А? что говоришь ты, Клодія? спросила Катерина.

— Ничего, матушка.

— Ты что-то шепнула Маргеритѣ.

— Я пожелала ей добраго вечера и передала поклонъ отъ герцогини де-Неверъ.

— А гдѣ эта прекрасная герцогиня?

— Она съ Гизомъ.

Катерина взглянула на дочерей своимъ подозрительнымъ взглядомъ и нахмурила брови.

— Поди сюда, Клодія, сказала королева-мать.

Клодія повиновалась. Катерина взяла ее за руку.

— Что ты ей сказала, болтунья? проговорила она, больно сжимая руку дочери.

Генрихъ, не слыша ничего, но не упустивъ ни одной пантомимы королевы, Клодіи и Маргериты, обратился къ женѣ: — Позвольте мнѣ поцаловать вашу руку.

Маргерита протянула ему дрожащую руку.

— Что она вамъ сказала? спросилъ онъ шопотомъ, наклоняясь къ ея рукѣ.

— Чтобъ я не уходила. Ради Бога, не уходите и вы.

Эти слова блеснули быстро какъ молнія; но этого свѣта было достаточно, чтобъ освѣтить Генриху цѣлый заговоръ.

— Это еще не все, сказала Маргерита. — Вотъ письмо, привезенное провансальскимъ дворяниномъ.

— Де-Ла-Молемъ?

— Да.

— Благодарю васъ, сказалъ онъ, пряча письмо за пазуху. Онъ отошелъ отъ жены, почти-растерявшейся, и положилъ руку на плечо флорентинца.

— Ну, что, Рене? сказалъ онъ. — Каково идетъ торговля?

— Порядочно, ваше величество, порядочно, отвѣчалъ отравитель съ предательскою улыбкою.

— Я думаю, сказалъ Генрихъ: — когда имѣешь на рукахъ всѣ коронованныя головы во Франціи и за границей.

— Исключая головы короля наваррскаго, дерзко замѣтилъ Флорентинецъ.

— Ventre-saint-gris! воскликнулъ Генрихъ: — вы правы; а бѣдная матушка, покупавшая у васъ, еще рекомендовала мнѣ, умирая, парфюмера Рене. Завтра, или послѣ-завтра зайдите ко мнѣ и принесите лучшіе духи, какіе есть у васъ.

— Это не мѣшаетъ, смѣясь замѣтила Катерина: — говорятъ…

— Что отъ меня дурно пахнетъ, прервалъ ее Генрихъ, тоже смѣясь. — Кто это вамъ сказалъ? Марго?

— Нѣтъ, отвѣчала Катерина: — г-жа де-Совъ.

Въ эту минуту герцогиня де-Лоррень, не смотря на всѣ свои усилія, не выдержала и зарыдала.

Генрихъ даже не оглянулся.

— Что съ тобою, сестра? воскликнула Маргерита, бросаясь къ Клодіи.

— Ничего, отвѣчала Катерина, становясь между ними. — У нея нервическая лихорадка, которую Мазиль совѣтуетъ лечить ароматами.

И она опять и еще съ большею силою сжала руку своей старшей дочери. Потомъ обратилась къ меньшой:

— Что жь? ты не слышала, Марго, что я просила тебя у идти домой? Если этого мало, такъ я приказываю.

— Извините, отвѣчала Маргерита блѣдная и дрожащая. — желаю вамъ спокойной ночи.

— Надѣюсь, что желаніе твое исполнится. Прощай.

Маргерита удалилась невѣрными шагами, тщетно стараясь встрѣтить взглядъ своего мужа, который даже не оглянулся въ ея сторону.

Настала минута молчанія. Катерина не сводила глазъ съ герцогини де-Лоррень, молча, съ сложенными руками, глядѣвшей на мать.

Генрихъ стоялъ спиною, но видѣлъ все въ зеркало, притворяясь, что фабритъ усы помадою, которую только-что далъ ему Рене.

— А вы, Генрихъ, сказала Катерина: — уйдете ли вы?

— Да, правда, воскликнулъ король. — Я и забылъ, что герцогъ д’Алансонъ и принцъ Конде ждутъ меня. Этотъ чудесный запахъ просто отуманилъ меня; я все забываю. До свиданія.

— До свиданія! Завтра вы меня извѣстите объ адмиралѣ?

— Непремѣнно. — Что съ тобою, Феба?

— Феба! съ нетерпѣніемъ крикнула Катерина.

— Позовите ее, она не хочетъ меня выпустить.

Королева-мать встала и придержала собачку за ошейникъ, покамѣстъ Генрихъ выходилъ съ такимъ спокойнымъ и веселымъ лицомъ, какъ-будто нисколько не чувствовалъ въ глубинѣ своего сердца, что жизнь его въ опасности.

Собачка, почувствовавъ свободу, бросилась за нимъ; но дверь была уже затворена и она могла только завыть, уткнувъ морду подъ занавѣсъ.

— Теперь, Шарлотта, сказала Катерина госпожѣ де-Совъ: — позови Гиза и Таванна; они въ образной. Возвратись съ ними и займи герцогиню де-Лоррень: она нездорова.

VII.
Ночь 24 августа 1572 года.
Править

Когда ла-Моль и Коконна окончили свой тощій ужинъ, потому-что дичь гостинницы à la Belle Etoile красовалась только на вывѣскѣ, Коконна протянулъ ноги, облокотился на столъ и, допивая послѣдній стаканъ вина, спросилъ:

— Что? вы сейчасъ ляжете спать, ла-Моль?

— Да, я думаю, потому-что легко можетъ случиться, что ночью меня разбудятъ.

— Я тоже, отвѣчалъ Коконна: — однако мнѣ кажется, что въ такомъ случаѣ, вмѣсто того, чтобъ ложиться и заставлять ждать тѣхъ, кто за нами пришлетъ, лучше спросимъ карты, и давайте играть. Такимъ образомъ насъ застанутъ готовыми.

— Я охотно бы согласился, отвѣчалъ ла-Моль. — Но у меня нѣтъ денегъ для игры; у меня въ чемоданѣ едва-ли есть экю сто золотомъ. Вотъ все мое богатство. На него я долженъ разжиться.

— Сто экю золотомъ! воскликнулъ Коконина. — И вы еще жалуетесь? Mordi! У меня всего шесть.

— Полно-те, замѣтилъ ла-Моль: — вы при мнѣ вынимали изъ кармана кошелекъ, и онъ показался мнѣ не только довольно-полнымъ, но даже туго-набитымъ.

— А! это назначено на уплату стараго долга, который я обязанъ отдать старинному другу отца моего, такому же, кажется, гугеноту, какъ и вы. Да, продолжалъ Коконна, ударивъ по карману: — здѣсь сто ноблей; но эти сто ноблей принадлежатъ господину Меркандону. Что же касается до моей собственности, она состоитъ, какъ я уже сказалъ вамъ, всего изъ шести экю.

— Такъ какъ же намъ играть?

— Потому именно я и хочу играть… Впрочемъ, знаете, что мнѣ пришло на мысль?

— Что?

— Мы оба пріѣхали въ Парижъ съ одинакою цѣлью?

— Да.

— У каждаго изъ насъ есть сильный покровитель?

— Да.

— Вы, конечно, надѣетесь на вашего, какъ я на своего?

— Да.

— Ну, такъ мнѣ пришло въ голову играть сперва на деньги, а потомъ на первую милость при дворѣ, или на первую удачу въ любви.

— Это очень-остроумно, сказалъ, улыбаясь, ла-Моль. — Но, признаюсь, я не такой игрокъ, чтобъ рѣшился ввѣрить картѣ или костямъ всю жизнь свою; а для васъ, какъ и для меня, отъ первой милости, вѣроятно, будетъ зависѣть участь цѣлой жизни.

— Такъ оставимъ въ сторонѣ первую милость при дворѣ, и будемъ играть на первую ласку любовницы.

— Этому мѣшаетъ только одно обстоятельство, сказалъ ла-Моль.

— Какое?

— То, что у меня нѣтъ любовницы.

— Да и у меня нѣтъ; впрочемъ, я надѣюсь скоро найдти. Слава Богу, я созданъ не такъ, чтобъ путать женщинъ.

— И у васъ не будетъ въ нихъ недостатка, Коконна; но какъ я не очень-сильно вѣрю въ мою любовную звѣзду, такъ играть съ вами на любовь значило бы обокрасть васъ. Давайте играть на ваши шесть экю; если вы проиграете ихъ и захотите продолжать, — вы дворянинъ, и слово ваше стоитъ золота.

— Извольте, сказалъ Коконна. — Вы правы: слово дворянина стоитъ золота, особенно если этотъ дворянинъ въ милости при дворѣ. Повѣрьте, я немного рискую, предлагая играть съ вами на первую милость при дворѣ.

— Конечно, вы можете проиграть ее, да я-то не могу выиграть. Служа королю Наваррскому, я не могу получать милости отъ герцога Гиза.

— А! еретикъ! я тебя почуялъ, проворчалъ хозяинъ, продолжая чистить старую каску.

Онъ замолчалъ и перекрестился.

— А-га! такъ выходитъ, что вы гугенотъ, продолжалъ Коконна, тасуя поданныя карты.

— Я?

— Да, вы.

— Положимъ, что и такъ, сказалъ Ла-Моль улыбаясь. — А вамъ это не нравится?

— Нѣтъ, благодаря Бога. По мнѣ рѣшительно все-равно. Я отъ-души ненавижу гугенотство, но не врагъ гугенотамъ; такова ужь мода.

— Да, отвѣчалъ ла-Моль: — доказательство выстрѣлъ по адмиралу. Угодно вамъ тоже играть на выстрѣлъ?

— Какъ хотите, сказалъ Коконна: — мнѣ лишь бы играть, а на что, все-равно.

— Такъ начнемте, продолжалъ ла-Моль, собирая карты и разбирая ихъ по мастямъ.

— Играйте смѣло; если я проиграю сто экю, завтра по-утру будетъ чѣмъ заплатить.

— Значитъ, счастіе посѣтитъ васъ во снѣ?

— Нѣтъ, я самъ пойду искать его.

— Куда, скажите пожалуйста? Я пошелъ бы съ вами.

— Въ Лувръ.

— Вы идете туда почью?

— Да; ночью у меня назначено свиданіе съ великимъ герцогомъ Гизомъ.

Лишь-только Коконна сказалъ, что пойдетъ искать счастія въ Лувръ, ла-Гюрьеръ пересталъ чистить шишакъ и сталъ позади ла-Моля, такъ-что только Коконна могъ его видѣть. Онъ дѣлалъ ему разные знаки, но Пьемонтецъ, совершенно-занятый игрою и разговоромъ, не замѣчалъ его.

— Странно! сказалъ ла-Моль: — вы говорили правду, что мы родились подъ одной звѣздой. У меня тоже назначено сегодня ночью свиданіе въ Луврѣ, только не съ Гизомъ, а съ королемъ наваррскимъ.

— А пароль вы знаете?

— Знаю.

— И условную примѣту, знакъ?

— Нѣтъ.

— А я знаю; мой пароль…

При этихъ словахъ, ла-Гюрьеръ сдѣлалъ такой выразительный жестъ, что Коконна, въ самую ту минуту, когда онъ поднялъ голову, чтобъ высказать тайну, остановился какъ окаменѣлый; мина хозяина поразила его въ эту минуту гораздо-сильнѣе проигрыша трехъ экю. Замѣтивъ изумленіе, выразившееся на лицѣ его партнера, ла-Моль обернулся, но увидѣлъ за собою только трактирщика, съ сложенными руками, въ каскѣ, которую онъ чистилъ минуту тому назадъ.

— Что съ вами? спросилъ онъ Коконна.

Коконна посмотрѣлъ на хозяина и на ла-Моля, не отвѣчая ни слова: онъ рѣшительно не понималъ знаковъ ла-Гюрьера.

Ла-Гюрьеръ увидѣлъ, что пора поспѣшить на помощь.

— Я тоже очень-люблю игру, сказалъ онъ поспѣшно: — подошелъ взглянуть какъ вы играете и надѣлъ каску; конечно, это удивило господина… мѣщанинъ въ каскѣ!

— Хороша фигура, нечего сказать! замѣтилъ ла-Моль, громко смѣясь.

— Что же? сказалъ ла-Гюрьеръ, съ удивительною ловкостью притворяясь простодушнымъ и пожимая плечами какъ-будто въ полномъ сознаніи своего ничтожества: — мы не рыцари, и не такъ ловки. Хорошо вамъ, господамъ-дворянамъ, щеголять золочеными касками и тонкими рапирами, — а намъ лишь-бы въ точности содержать караулъ…

— А ты ходишь въ караулъ? спросилъ ла-Моль, въ свою очередь тасуя карты.

— Какъ же. Я сержантъ въ отрядѣ городской милиціи.

Сказавъ это, ла-Гюрьеръ, пользуясь тѣмъ, что ла-Моль занятъ былъ сдачею, приложилъ палецъ къ губамъ въ знакъ молчанія и отошелъ. Коконна потерялся еще больше.

Все это было, вѣроятно, причиною, что онъ проигралъ вторую ставку такъ же скоро, какъ и первую.

— Теперь вы какъ-разъ проиграли ваши шесть экю, сказалъ ла-Моль. — Хотите отъиграться въ счетъ будущихъ благъ?

— Охотно, отвѣчалъ Коконна: — охотно!

— Но скажите, пожалуйста, вы, кажется, говорили, что у васъ назначено свиданіе съ герцогомъ Гизомъ?

Коконна оглянулся къ кухнѣ и увидѣлъ хозяина, который дѣлалъ ему глазами тѣ же знаки.

— Да, сказалъ Коконна: — но теперь еще рано. Кромѣ того, поговоримъ лучше объ васъ, г. де-ла-Моль.

— Я думаю, лучше поговоримъ объ игрѣ, любезный г. де-Коконна; если не ошибаюсь, я долженъ выиграть еще шесть экю.

— Mordi! Въ-самомъ-дѣлѣ… мнѣ всегда говорили, что гугеноты счастливы въ игрѣ. Право, мнѣ хочется сдѣлаться гугенотомъ, чортъ меня возьми!

Глаза ла-Гюрьера сверкнули какъ два угля; но Коконна, совершенно занятый игрою, ничего не замѣтилъ.

— Сдѣлайтесь, графъ, сдѣлайтесь, сказалъ ла-Моль: — не смотря на странное ваше восклицаніе, васъ пріймутъ съ радостью.

Коконна почесалъ за ухомъ.

— Еслибъ я былъ увѣренъ, что ваше счастіе проистекаетъ отъ этого, увѣряю васъ… я, вотъ видите ли, не слишкомъ дорожу католичествомъ, и если король тоже…

— Да и религія-то наша какъ хороша, сказалъ ла-Моль: — проста, чиста!

— И въ модѣ, прибавилъ Коконна: — и приноситъ счастіе въ игрѣ; тузы, чортъ возьми, только и существуютъ, кажется, для васъ. А я слѣжу за вами съ самаго начала игры; вы играете честно, не передёргиваете. Должно быть религія…

— За вами еще шесть экю, спокойно замѣтилъ ла-Моль.

— А! какъ вы меня соблазняете, сказалъ Коконна: — если я въ эту ночь не останусь доволенъ Гизомъ…

— Такъ что?

— Такъ завтра попрошу васъ представить меня королю наваррскому, и будьте спокойны: если я сдѣлаюсь гугенотомъ, такъ ужь буду гугенотомъ больше и Лютера, и Кальвина, и Меланхтона, и всѣхъ реформаторовъ въ свѣтѣ.

— Тс! сказалъ ла-Моль. — Этакъ вы поссоритесь съ нашимъ хозяиномъ.

— Правда, сказалъ Коконна, оглядываясь къ кухнѣ. — Да нѣтъ, онъ насъ не слушаетъ: онъ слишкомъ-занятъ.

— Чѣмъ же онъ такъ занятъ? спросилъ ла-Моль, которому не видно было ла-Гюрьера.

— Онъ разговариваетъ съ… Чортъ бы его взялъ! Это онъ!

— Кто, онъ?

— Это что-то въ родѣ ночной птицы, съ которой онъ говорилъ, когда мы пріѣхали; помните, въ рыжемъ плащѣ? Mordi! какъ онъ горячится! — Ла-Гюрьеръ! что вы тамъ рѣшаете судьбу Европы, что ли?

Но на этотъ разъ ла-Гюрьеръ отвѣчалъ такимъ энергическимъ жестомъ, что Коконна, не смотря на всю свою любовь къ картамъ, всталъ и пошелъ къ нему.

— Что вы? спросилъ ла-Моль.

— Вы спрашиваете вина, графъ? сказалъ ла-Гюрьеръ, живо схвативъ Коконна за руку: — сейчасъ подадутъ. — Грегуаръ, подай вина!

И онъ шепнулъ ему на ухо:

— Молчаніе! молчаніе, если вамъ дорога жизнь! Отпустите вашего товарища.

Ла-Гюрьеръ былъ такъ блѣденъ и товарищъ его такъ мраченъ, что Коконна почувствовалъ, какъ дрожь пробѣжала по его тѣлу. Потомъ онъ обратился къ ла-Молю:

— Извините меня, ла-Моль; я проигралъ вамъ пятьдесятъ экю въ двѣ сдачи; сегодня мнѣ не везетъ, боюсь проиграться.

— Хорошо; какъ вамъ угодно, отвѣчалъ ла-Моль. — Да я не прочь и отдохнуть. Ла-Гюрьеръ!

— Что прикажете, графъ?

— Если за мною пріидутъ отъ короля наваррскаго, разбуди меня. Я не раздѣнусь, такъ буду готовъ.

— Я тоже, сказалъ Коконна: — чтобъ не заставить его высочество дожидаться ни одной минуты, пойду приготовить знакъ. Ла-Гюрьеръ, дайте мнѣ ножницы и листъ бѣлой бумаги.

— Грегуаръ! закричалъ ла-Гюрьеръ: — подай бумаги и ножницы на письмо и конвертъ.

— Рѣшительно, тутъ происходитъ что-то необыкновенное, подумалъ Коконна.

— Покойной ночи, Коконна! сказалъ ла-Моль. — Сведи-ка меня въ мою комнату, хозяинъ. Прощайте.

И ла-Моль исчезъ вмѣстѣ съ хозяиномъ на поворотѣ лѣстницы.

Тогда таинственный собесѣдникъ трактирщика схватилъ Коконна за руку, и, увлекая его назадъ, сказалъ поспѣшно:

— Вы сто разъ готовы были выдать тайну, отъ которой зависитъ участь королевства. Господь Богъ заградилъ уста вамъ. Еще одно слово — и я застрѣлилъ бы васъ. Теперь мы одни…

— Но кто вы? Какое право имѣете вы говорить такъ повелительно?

— Не удавалось вамъ слышать о Морвелѣ?

— Убійцѣ адмирала?

— И капитана Муи.

— Слышалъ, конечно.

— Такъ знайте же, что Морвель — я.

— О! воскликнулъ Коконна.

— Слушайте же.

— Mordi! конечно, слушаю.

— Тсс! сказалъ Морвель, прикладывая палецъ къ губамъ.

Кокопна навострилъ уши.

Въ эту минуту стало слышно, какъ трактирщикъ затворяетъ двери въ комнатѣ, потомъ въ корридорѣ, и замыкаетъ ихъ. Черезъ минуту онъ возвратился, подалъ стулъ Коконна и Морвелю и сѣлъ самъ.

— Все заперто какъ слѣдуетъ, Морвель. Вы можете говорить. Одиннадцать часовъ било на башнѣ Сен-Жермен-л’Оксерруа.

Морвель считалъ удары молотка, глухо раздававшіеся во мракѣ ночи, и когда послѣдній ударъ исчезъ въ пространствѣ, онъ сказалъ:

— Добрый ли вы католикъ, г-нъ Коконна?

Коконна, встревоженный всѣми этими предосторожностями, отвѣчалъ:

— Я думаю.

— И преданы королю? продолжалъ Морвель.

— Душой и тѣломъ. Вы даже оскорбляете меня, дѣлая мнѣ такой вопросъ.

— Объ этомъ не будемъ спорить; только идите за нами.

— Куда?

— Какое вамъ дѣло! Идите только; дѣло идетъ о вашемъ счастіи, а можетъ-быть, и самой жизни.

— Предваряю васъ, что въ полночь я долженъ явиться въ Лувръ.

— Мы именно туда и идемъ.

— Герцогъ Гизъ ждетъ меня тамъ.

— Насъ тоже.

— Но у меня есть особый пароль, продолжалъ Коконна, досадуя на то, что долженъ раздѣлить честь аудіенціи съ Морвелемъ и ла-Гюрьеромъ.

— И у насъ тоже.

— Но у меня есть еще условный знакъ.

Морвель улыбнулся, досталъ изъ-за пазухи кучу крестовъ, вырѣзанныхъ изъ бѣлой матеріи и далъ одинъ ла-Гюрьеру, другой Коконна, третій взялъ себѣ. Ла-Гюрьеръ прикрѣпилъ крестъ къ своей каскѣ, Морвель къ своей шапкѣ.

— Такъ свиданіе назначено всѣмъ? воскликнулъ Коконна. — Пароль и знаки розданы всѣмъ?

— Да, всѣмъ; то-есть, всѣмъ истиннымъ католикамъ.

— Такъ, значитъ, въ Луврѣ праздникъ, царскій пиръ, не правда ли? сказалъ Коконна. — И его хотятъ отпраздновать безъ этихъ собакъ гугенотовъ?.. Превосходно! чудесно! И то довольно поважничали!

— Да, въ Луврѣ будетъ пиръ, сказалъ Морвель: — царскій банкетъ; и гугеноты званые гости… Мало того, — имъ-то и зададутъ праздникъ; если вы хотите быть изъ нашихъ, такъ пойдемте, вопервыхъ, пригласить ихъ главнаго атамана, ихъ Гедеона, какъ они говорятъ.

— Адмирала? спросилъ Коконна.

— Да, старую крысу, по которой я промахнулся какъ дуракъ; а стрѣлялъ еще изъ королевской пищали!

— И вотъ зачѣмъ, господинъ графъ, чистилъ я шишакъ, точилъ шпагу и ножи, сказалъ задыхающимся голосомъ ла-Гюрьеръ, превратившійся въ воина.

При этихъ словахъ, Коконна вздрогнулъ и поблѣднѣлъ; онъ начиналъ понимать, въ чемъ дѣло.

— Не-уже-ли? вскричалъ онъ. — Этотъ пиръ… этотъ праздникъ…

— Не скоро же вы догадались! подхватилъ Морвель. — Видно, что вамъ не надоѣли эти еретики, какъ намъ, своими дерзостями.

— И вы взялись идти къ адмиралу, и…

Морвель улыбнулся и подвелъ Коконна къ окну.

— Посмотрите, сказалъ онъ: — видите ли вы на площадкѣ, въ концѣ улицы, за церковью, эту толпу, которая молча строится въ темнотѣ?

— Вижу.

— У нихъ такъ же, какъ у васъ, у ла-Гюрьера и у меня, кресты на шапкахъ.

— Ну?

— Это отрядъ Швейцарцевъ подъ командою Тонна; вы знаете, что они за-одно съ королемъ.

— О! сказалъ Коконна.

— Теперь взгляните туда; вонъ толпа дворянъ проходитъ по набережной. Узнаёте ли вы ихъ предводителя?

— Какъ мнѣ узнать его? сказалъ Коконна, дрожа всѣмъ тѣломъ: — я только сегодня пріѣхалъ въ Парижъ.

— Это тотъ, кто назначилъ вамъ въ полночь свиданіе въ Луврѣ. Онъ будетъ ждать васъ.

— Герцогъ де-Гизъ?

— Онъ самый. Съ нимъ Марсель, бывшій, и Шоронъ, теперешній купеческій глава. Они подымутъ на ноги все мѣщанство; а вотъ и капитанъ квартала входитъ въ улицу; смотрите, что онъ станетъ дѣлать.

— Онъ стучитъ въ двери домовъ. Да что это на дверяхъ, въ которыя онъ стучитъ?

— Бѣлые кресты, молодой человѣкъ, такіе же, какъ на нашихъ шляпахъ. Въ старину предоставляли Господу Богу отличать въ толпѣ своихъ. Теперь мы стали образованнѣе и избавляемъ его отъ этого труда.

— Но изъ каждаго дома, гдѣ онъ стучитъ, выходятъ вооруженные люди.

— Онъ постучится и къ намъ, и мы выйдемъ въ свою очередь.

— И все это поднялось на ноги, чтобъ идти убить стараго гугенота?… Mordi! Это стыдно! Это дѣло разбойниковъ, а не солдатъ.

— Молодой человѣкъ! сказалъ Морвель: — если старьё вамъ не посердцу, выбирайте молодёжь. Ихъ будетъ всякому на долю. Если вы презираете кинжалъ — возьмите шпагу; гугеноты не такой народецъ, чтобъ позволили зарѣзать себя безъ сопротивленія; вы знаете, гугеноты, старики ли, молодые ль, всѣ живучи.

— Такъ, значитъ, ихъ всѣхъ перебьютъ? воскликнулъ Коконна.

— Всѣхъ.

— По приказанію короля?

— По приказанію короля и герцога Гиза.

— Когда же?

— Когда ударятъ въ колоколъ на башнѣ Сен-Жермен-л’Оксерруа.

— А! Такъ вотъ почему этотъ любезный Нѣмецъ, что служитъ при Гизѣ… какъ-бишь его?..

— Бемъ.

— Да, именно. Такъ вотъ почему Бемъ говорилъ мнѣ, чтобъ я поспѣшилъ при первомъ ударѣ въ набатъ?

— А вы видѣли Бема?

— Видѣлъ и говорилъ съ нимъ.

— Гдѣ?

— Въ Луврѣ. Онъ-то и ввелъ меня, и сказалъ мнѣ пароль, и…

— Смотрите.

— Mordi! Да это онъ и есть.

— Хотите ли поговорить съ нимъ?

— Не мѣшало бы.

Морвель быстро отворилъ окно. Бемъ дѣйствительно проходилъ мимо десятками съ двумя человѣкъ.

— Гизъ и Лоррень, сказалъ Морвель.

Бемъ оборотился и, догадываясь, что есть до него дѣло, подошелъ.

— А! Это вы, Морвель?

— Да, я; что вы ищете?

— Я ищу гостинницу te la Pelle Edoile; хочу предувѣдомить господина Коконна.

— Я здѣсь, господинъ Бемъ, сказалъ молодой человѣкъ.

— А! хорошо! Готовы?

— Готовъ; чего мнѣ дѣлать?

— Это скажетъ вамъ Морвель. Онъ хорошій католикъ.

— Слышите? сказалъ Морвель.

— Слышу, отвѣчалъ Коконна. — А вы куда, господинъ Бемъ?

— Я? спросилъ Бемъ, смѣясь.

— Да, вы?

— Я иду сказать словечко адмиралу.

— Скажите ему два, если надо, прибавилъ Морвель: — и на этотъ разъ, если онъ очнется отъ перваго, такъ не очнется отъ втораго.

— Будьте спокойны, Морвель, будьте спокойны; наставьте только этого молодаго человѣка.

— Ладно, отвьчалъ Коконна. — Коконна славныя борзыя, а собаки хорошей породы охотятся по инстинкту.

— Прощайте.

— Идите.

— А вы?

— Начинайте охоту, мы не опоздаемъ на дѣлежъ добычи.

Бемъ удалился, и Морвель затворилъ окно.

— Вы слышали, молодой человѣкъ? сказалъ Морвель. — Если у васъ есть личный врагъ, хоть и не совсѣмъ гугенотъ, все-равно: поставьте его въ списокъ, онъ пойдетъ за-урядъ съ другими.

Коконна, ошеломленный всѣмъ, что слышалъ и видѣлъ, поглядывалъ то на трактирщика, принимавшаго грозныя позы, то на Морвеля, спокойно достававшаго изъ кармана бумагу.

— Что касается до меня, вотъ мой списокъ, сказалъ онъ. — Триста. Если каждый честный католикъ отработаетъ сегодня ночью только десятую часть противъ меня, такъ на завтра не останется ни одного еретика въ цѣломъ королевствѣ.

— Тсс! проговорилъ ла-Гюрьеръ.

— Что такое? разомъ спросили Коконна и Морвель.

Раздался первый ударъ колокола Сен-Жермен-л’Оксерруа.

— Сигналъ! воскликнулъ Морвель. — Значитъ, начали раньше. Говорили, что въ полночь… Тѣмъ лучше!

Дѣйствительно мрачно раздался звонъ церковнаго колокола. Вскорѣ послышался первый выстрѣлъ, и въ то же мгновеніе множество факеловъ, какъ молнія, освѣтили Улицу-д’Арбр-Секъ.

Коконна провелъ по лбу рукою, влажною отъ пота.

— Началось! воскликнулъ Морвель. — Въ дорогу!

— Минуту! сказалъ трактирщикъ. — Прежде, нежели выступимъ въ походъ, обезпечимъ себѣ квартиры, какъ говорятъ на войнѣ. Я не хочу, чтобъ зарѣзали жену мою и дѣтей, покамѣстъ меня не будетъ дома. Здѣсь есть гугенотъ.

— Ла-Моль! воскликнулъ Коконна, вскочивъ съ мѣста.

— Да, еретикъ самъ залѣзъ въ западню.

— Какъ? сказалъ Коконна: — не-уже-ли вы нападете на своего гостя?

— Для него-то собственно я и точилъ шпагу.

— О! произнесъ Пьемонтецъ, нахмуривъ брови.

— Я до-сихъ-поръ рѣзалъ только зайцевъ, утокъ и куръ, сказалъ почтенный трактирщикъ: — не знаю, какъ и приступить къ дѣлу, когда надо убить человѣка. Кстати, попробую на этомъ молодцѣ. Если дѣло пойдетъ и не совсѣмъ-ловко, такъ по-крайней-мѣрѣ не будетъ свидѣтелей, и никто не станетъ надо мной смѣяться.

— Mordi! проговорилъ Коконна: — ла-Моль мой товарищъ; ла-Моль со мною ужиналъ, ла-Моль со мною игралъ.

— Да; но ла-Моль еретикъ, прибавилъ Морвель. — ла-Моль осужденъ, и если ты не убьешь его, такъ другіе убьютъ.

— Не говоря уже о томъ, замѣтилъ хозяинъ: — что онъ выигралъ у васъ пятьдесятъ экю.

— Это правда, сказалъ Коконна: — но онъ выигралъ ихъ честно, я въ томъ увѣренъ.

— Честно ли, нѣтъ ли, вы все-таки должны ихъ заплатить; а если я его убью, такъ вы квиты.

— Полно болтать! Скорѣе за дѣло! сказалъ Морвель. — Застрѣли, заколи, пришиби молотомъ, — все равно, только кончай скорѣе, иначе мы не сдержимъ своего слова и опоздаемъ на помощь къ Гизу у адмирала.

Коконна вздохнулъ.

— Я иду! воскликнулъ ла-Гюрьеръ. — Подождите меня.

— Mordi! вскричалъ Коконна. — Онъ станетъ мучить несчастнаго; можетъ-быть, еще обокрадетъ. Пойду-ка и я, чтобъ скорѣе покончить, если надо, да не допустить до грабежа.

Съ этой счастливою мыслью, Кокоппа пошелъ по лѣстницѣ вѣслѣдъ за ла-Гюрьеромъ и скоро догналъ его; ла-Гюрьеръ, всходя въ раздумьи, шелъ все тише и тише.

Когда онъ подошелъ къ двери въ сопровожденіи Коконна, нѣсколько выстрѣловъ раздалось на улицѣ. Въ ту же минуту послышалось, что ла-Моль вскочилъ съ постели и пошелъ по комнатѣ.

— Чортъ возьми! проговорилъ ла-Гюрьеръ смутившись: — онъ, кажется, проснулся.

— Да, похоже на то, сказалъ Коконна.

— И станетъ защищаться?

— Отъ него этого можно ожидать. Что, ла-Гюрьеръ, если онъ васъ убьетъ? Вотъ будетъ штука!

— Гм! сказалъ хозяинъ.

Но вспомнивъ, что у него въ рукахъ добрая пищаль, онъ ободрился и вышибъ дверь сильнымъ ударомъ ноги.

Ла-Моль, безъ шляпы, но одѣтый, стоялъ за кроватью и держалъ въ зубахъ шпагу, а въ рукахъ пистолеты.

— А-га! сказалъ Коконна, расширяя ноздри, какъ настоящій хищный звѣрь, почуявшій кровь: — это становится интересно, ла-Гюрьеръ. Впередъ, не робѣть!

— А! Меня, кажется, собираются убить, закричалъ ла-Моль съ сверкающими глазами: — и это ты, несчастный?

Ла-Гюрьеръ отвѣчалъ на эти слова тѣмъ, что прицѣлился въ ла-Моля. Но ла-Моль слѣдилъ за всѣмъ, и въ ту минуту, когда выстрѣлъ раздался, онъ бросился на колѣни, и пуля пролетѣла надъ его головою.

— Ко мнѣ! воскликнулъ ла-Моль. — Ко мнѣ, Коконна!

— Ко мнѣ, Морвель, ко мнѣ! закричалъ ла-Гюрьеръ.

— Ла-Моль! сказалъ Коконна. — Все, что я могу сдѣлать, это — не нападать на васъ. Кажется, сегодня ночью бьютъ гугенотовъ во имя короля. Защищайтесь сами, какъ знаете.

— А! предатели! убійцы! Такъ-то? Постойте же!

И ла-Моль, прицѣлившись въ свою очередь, спустилъ курокъ пистолета. Ла-Гюрьеръ, не сводившій съ него глазъ, успѣлъ отскочить въ сторону. Но Коконца, неожидавшій этой выходки, оставался на своемъ мѣстѣ, и пуля зацѣпила его плечо.

— Mordi! вскричалъ онъ, скрежеща зубами. — Въ меня? Такъ защищайся же, если ты непремѣнно хочешь!

И выхвативъ шпагу, онъ бросился на ла-Моля.

Конечно, еслибъ Коконна былъ одинъ, ла-Моль былъ бы готовъ защищаться; но за Коконна стоялъ еще ла-Ггорьеръ, снова заряжавшій свою пищаль, и на лѣстницъ раздавались поспѣшные шаги Морвеля, бѣжавшаго за зовъ трактирщика. Ла-Моль бросился въ сосѣднюю комнату и задвинулъ за собою дверь.

— А! негодяй! кричалъ Коконна въ бѣшенствѣ, стуча въ дверь ефесомъ своей шпаги. — Погоди! погоди! Я проколю твое тѣло столько разъ, сколько-ти выигралъ у меня экю! Я пришелъ укоротить твои страданія! Я пришелъ, чтобъ тебя не ограбили, а ты, въ знакъ благодарности, всадилъ мнѣ въ плечо пулю? Постой же! постой!

Въ это время, ла-Гюрьеръ подошелъ къ двери и разбилъ ее прикладомъ.

Коконна бросился въ комнату, но чуть не ударился носомъ въ стѣну; комната была пуста, окно отворено.

— Онъ вѣрно бросился изъ окна, замѣтилъ хозяинъ: — мы въ четвертомъ этажѣ, и онъ, конечно, убился.

— Или спасся по крышѣ сосѣдняго дома, сказалъ Коконна, вскакивая на окно и собираясь слѣдовать за нимъ по этой опасной дорогѣ.

Но Морвель и ла-Гюрьеръ бросились къ нему и отвели его назадъ въ комнату.

— Съ ума вы сошли? спросили они оба. — Вы тугъ убьетесь.

— Вздоръ, отвѣчалъ Коконна: — я горецъ и привыкъ лазить по ледникамъ. Впрочемъ, если кто-нибудь оскорбилъ меня, я готовъ взбѣжать за нимъ на небо, или броситься въ адъ, по какой бы дорогѣ онъ туда ни отправился. Оставьте меня.

— Полно! сказалъ Морвель. — Онъ или убился до смерти, или убѣжалъ далеко. Пойдемте съ нами; если этотъ ускользнулъ, все равно, вы найдете тысячи другихъ.

— Ты правъ, заревѣлъ Коконна. — Смерть гугенотамъ! Я долженъ отмстить, и чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше.

Они скатились по лѣстницѣ, какъ лавина.

— Къ адмиралу! закричалъ Морвель.

— Къ адмиралу! повторилъ ла-Гюрьеръ.

— Такъ къ адмиралу же, если вы того хотите! вскричалъ Коконна.

Всѣ трое бросились изъ гостинницы, ввѣренной охраненію Грегуара и прочихъ слугъ, и побѣжали къ жилищу адмирала, въ Улицу-Бетизи. Яркій свѣтъ и шумъ отъ пальбы указывали имъ дорогу.

— Кто это? сказалъ Коконна. — Кто-то безъ камзола и безъ шарфа.

— Кто-нибудь спасается, замѣтилъ Морвель.

— Что жь вы, что жь вы! воскликнулъ Коконна. — У васъ пищали.

— Нѣтъ, отвѣчалъ Морвель: — я берегу свой зарядъ для лучшей дичи.

— Такъ вы, ла-Гюрьеръ.

— Погодите, сказалъ трактирщикъ, прицѣливаясь.

— Да, погодите, кричалъ Коконна: — а между-тѣмъ онъ убѣжитъ.

Онъ бросился за несчастнымъ и скоро догналъ его, потому-что бѣглецъ былъ уже раненъ. Но въ ту самую минуту, когда онъ, не желая поразить его сзади, закричалъ ему: «Обернись! обернись же!» раздался выстрѣлъ, пуля просвистѣла надъ ухомъ Коконна, и бѣглецъ упалъ, какъ заяцъ, подстрѣленный на бѣгу.

Побѣдный крикъ раздался позади Коконна. Пьемонтецъ оглянулся и увидѣлъ ла-Гюрьера, потрясавшаго своимъ оружіемъ.

— А! на этотъ разъ я не промахнулся, сказалъ онъ.

— Да, только ты чуть не прострѣлилъ меня.

— Берегитесь, графъ, берегитесь! кричалъ ла-Гюрьеръ.

Коконна отскочилъ назадъ. Раненный приводнялся на одно колѣно; помышляя только о мщеніи, онъ готовъ былъ поразить Коконна кинжаломъ въ то самое время, когда предостереіъ его ла-Гюрьеръ.

— А, змѣя! воскликнулъ Коконна.

И, бросившись на раненнаго, онъ три раза погрузилъ свою шпагу ему въ грудь по самый ефесъ.

— Теперь къ адмиралу! сказалъ Коконна, оставляя умиравшаго гугенота. — Къ адмиралу!

— А! кажется, вы начинаете входить во вкусъ, сказалъ Морвель.

— Да, сказалъ Коконна. — Не знаю, опьянѣлъ ли я отъ пороховаго дыма, или кровь моя бурлитъ, только, moi di! я нахожу удовольствіе въ рѣзнѣ. Точно охота на людей. На волковъ и медвѣдей я охотился; охотиться на людей еще веселѣе…

И всѣ трое пошли дальше.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.Править

I.
Убитые.
Править

Домъ, въ которомъ жилъ адмиралъ, былъ, какъ мы уже сказали, въ улицѣ Бетизи. Это было огромное зданіе; главный корпусъ его возвышался въ глубинѣ двора, и отъ него шли къ улицѣ два флигеля. Во дворъ входили большими воротами и двумя калитками, бывшими въ стѣнѣ, окружавшей все это мѣсто.

Когда наши три путника вошли въ улицу Бетизи изъ улицы Фоссе-Сен-Жермень-л’Оксерруа, они увидѣли, что домъ адмирала окруженъ Швейцарцами, солдатами и вооруженными жителями города. Въ правой рукѣ у всѣхъ были шпаги, копья или пищали; въ лѣвой, у иныхъ факелы, освѣщавшіе эту сцену дикимъ и дрожащимъ свѣтомъ, скользя по мостовой, по стѣнамъ, или сверкая молніями по оружіямъ этого живаго моря. Вокругъ дома и въ ближнихъ улицахъ: Тиршанъ, Этьенъ и Бертен-Пуаре, совершалось уже страшное дѣло. Слышались продолжительные вопли, пальба, и изрѣдка, какъ преслѣдуемыя лани, выбѣгали на свѣтъ несчастныя жертвы, полунагія, блѣдныя, окровавленныя.

Въ одну минуту Кокона, Морвель и ла-Гюрьеръ, издали узнанные по бѣлымъ крестамъ и встрѣченные криками радости, очутились въ толпѣ, посреди самой давки. Они, конечно, не могли бы пройдти; но нѣкоторые узнали Морвеля и очистили ему мѣсто. Коконна и ла-Гюрьеръ проскользнули за нимъ въ-слѣдъ; всѣ трое прошли во дворъ.

Посреди двора, въ который три входа были выломаны, стоялъ человѣкъ, вокругъ котораго убійцы держались почтительно въ широкомъ кружкѣ; онъ опирался на обнаженную шпагу и устремилъ глаза на балконъ, возвышавшійся на высотѣ футовъ пятнадцати надъ главнымъ окномъ дома. Онъ нетерпѣливо топалъ ногою, и по-временамъ обращался съ вопросомъ къ близь-стоявшимъ.

— И все-еще ничего! сказалъ онъ. — Никого… Его предувѣдомили, онъ убѣжалъ. Какъ ты думаешь, дю-Гастъ?

— Невозможно, ваше высочество.

— Почему? Не ты ли сказалъ мнѣ, что, за минуту до нашего прихода, прибѣжалъ, какъ-будто скрывавшійся отъ погони, человѣкъ съ открытой головой и съ обнаженной шпагой; что онъ постучался, и ему отворили.

— Такъ точно; но почти въ ту же мимуту пришелъ и Бемъ; ворота выломили и домъ окружили. Неизвѣстный вошелъ, но вѣрно не вышелъ.

— Если я не ошибаюсь, сказалъ Коконна ла-Гюрьеру: — такъ это герцогъ Гизъ?

— Онъ. Да, это великій Гизъ ждетъ выхода адмирала, чтобъ сдѣлать ему то же, что адмиралъ сдѣлалъ отцу его. Всякому приходитъ своя очередь, и, слава Богу, сегодня нашъ чередъ.

— Бемъ! Бемъ! закричалъ герцогъ своимъ звонкимъ голосомъ. — Не-уже-ли еще не кончено?

И въ нетерпѣніи онъ началъ выбивать изъ мостовой искры концомъ своей шпаги.

Въ эту минуту, въ домѣ послышался крикъ, потомъ выстрѣлы, потомъ топотъ и звукъ оружія, и вдругъ все опять умолкло.

Герцогъ хотѣлъ броситься въ домъ.

— Ваше высочество, сказалъ дю-Гастъ, останавливая его: — санъ вашъ требуетъ, чтобъ вы не ходили. Останьтесь и ждите.

— Ты правъ, дю-Гастъ! благодарю тебя; я подожду… Но я умираю отъ нетерпѣнія и безпокойства. А! если онъ ускользнетъ!

Вдругъ шумъ шаговъ сталъ ближе… стекла перваго этажа освѣтились, какъ пожаромъ. Окно, на которое такъ часто оглядывался герцогъ, открылось, или, лучше сказать, разлетѣлось въ дребезги, и на балконѣ явился человѣкъ съ блѣднымъ лицомъ и бѣлою, окровавленною шеею.

— Бемъ! воскликнулъ герцогъ. — Наконецъ-то! Ну что? что?

— Вотъ, смотрите! равнодушно отвѣчалъ Нѣмецъ, нагнувшись и въ то же время подымаясь съ усиліемъ, какъ-будто поднимая значительную тяжесть.

— А другіе? съ нетерпѣніемъ спросилъ герцогъ: — гдѣ другіе?

— Другіе доканчиваютъ другихъ.

— А ты, ты что сдѣлалъ?

— Увидите. Посторонитесь немного.

Герцогъ отступилъ на шагъ.

Въ эту минуту можно было разглядѣть, что такое подымалъ Бемъ съ такимъ усиліемъ. Это былъ трупъ старика. Онъ поднялъ его надъ балкономъ, покачалъ въ воздухѣ, и бросилъ къ ногамъ герцога.

Глухой шумъ паденія, кровь, далеко брызнувшая изъ трупа, поразили ужасомъ даже герцога. Но это чувство было мимолетпо; любопытство взяло верхъ, и всѣ подошли на нѣсколько шаговъ, чтобъ освѣтить и разсмотрѣть жертву.

Увидѣли сѣдые волосы, почтенное лицо, руки, скорченныя смертью.

— Адмиралъ! воскликнули вдругъ голосовъ двадцать, и вдругъ замолкли.

— Да, адмиралъ. Это точно онъ, сказалъ герцогъ, подходя къ трупу, чтобъ молча насладиться зрѣлищемъ.

— Адмиралъ! адмиралъ! повторили въ-полголоса всѣ свидѣтели этой ужасной сцены, тѣснясь другъ къ другу и робко приближаясь къ павшему старику.

— А! Вотъ ты наконецъ! сказалъ торжествуя Гизъ. — Ты велѣлъ убить отца моего, — я мщу.

И онъ осмѣлился наступить на грудь протестантскаго героя. Но въ ту же минуту глаза умирающаго открылись съ усиліемъ, окровавленная, раздробленная рука его вздрогнула въ послѣдній разъ, и.адмиралъ, не измѣняя своей неподвижности, проговорилъ гробовымъ голосомъ:

— Генрихъ Гизъ! Пріидетъ день, когда ты также почувствуешь на груди твоей ногу убійцы… Я не убивалъ твоего отца… Будь проклятъ!

Герцогъ, дрожа и блѣднѣя невольно, почувствовалъ, какъ холодъ пробѣжалъ по его костямъ. Онъ повелъ рукою по лбу, какъ-будто желая отогнать мрачное видѣніе. Когда онъ опустилъ руку и снова осмѣлился взглянуть за адмирала, — глаза убитаго были закрыты, рука неподвижна, и черная кровь заступила за губахъ его мѣсто словъ, только-что произнесенныхъ.

Герцогъ поднялъ шпагу съ смѣлостью отчаянья.

— Довольны ли вы? спросилъ его Бемъ.

— Доволенъ, отвѣчалъ Генрихъ: — ты отмстилъ…

— За герцога Франсуа, не правда ли?

— За религію, глухо отвѣчалъ Гизъ. — Теперь, продолжалъ онъ, обращаясь къ Швейцарцамъ, солдатамъ и гражданамъ, наполнявшимъ дворъ: — теперь, друзья мои, за дѣло!

— Здравствуйте, де-Бемъ! сказалъ Коконна, чуть не съ благоговѣніемъ подходя къ Нѣмцу, все-еще стоявшему на балконѣ и спокойно отиравшему кровь съ своей шпаги.

— Такъ это вы его спровадили? въ восторгѣ воскликнулъ ла-Гюрьеръ. — Какъ это вы сдѣлали?

— Очень-просто, очень-просто. Онъ услышалъ шумъ, отворилъ дверь, а я и просадилъ его шпагою. Да это еще не все: дѣло дошло, кажется, и до Теливьи. Слышите, какъ онъ кричитъ?

Въ это время, дѣйствительно, послышался вопль отчаянья, и притомъ какъ-будто женскій; красноватый блескъ освѣтилъ одинъ изъ флигелей. Видно было, какъ два человѣка бѣгутъ, преслѣдуемые толпою убійцъ. Пуля убила одного; другой встрѣтилъ на бѣгу открытое окно, и, не измѣряя высоты, не думая о томъ, что внизу ждутъ его новые враги, смѣло прыгнулъ во дворъ.

— Убейте, убейте его! кричали убійцы, видя, что жертва готова ускользнуть отъ нихъ.

Соскочившій поднялся на ноги, схватилъ выпавшую изъ рукъ шпагу и наклонивъ голову, ринулся, прорываясь посреди убійцъ. Онъ свалилъ трехъ или четырехъ, одного прокололъ шпагою, и среди грома пистолетныхъ выстрѣловъ и проклятій промахнувшихся солдатъ молніей мелькнулъ мимо Коконна, ждавшаго его у воротъ съ кинжаломъ въ рукѣ.

— Попался! крикнулъ Пьемонтецъ, пронзая руку его тонкимъ клинкомъ кинжала.

— Подлецъ! отвѣчалъ бѣгущій, рубнувъ шпагою по лицу своего непріятеля и не могши проколоть его за недостаткомъ мѣста.

— О! тысячу чертей! воскликнулъ Коконна. — Это ла-Моль!

— Ла-Моль! повторили ла-Гюрьеръ и Морвель.

— Это тотъ самый, который предувѣдомилъ адмирала! кричали нѣсколько солдатъ.

— Бей его! Бей! раздалось со всѣхъ сторонъ.

Коконна, ла-Гюрьеръ и десятокъ солдатъ бросились за ла-Молемъ; ла-Моль, весь въ крови, дошелъ до степени отчаянной восторженности, послѣдней вспышки силы въ человѣкѣ. Онъ мчался по улицамъ, руководимый инстинктомъ. Раздававшіеся позади его крики и топотъ его враговъ какъ-будто придавали ему крылья. Иногда пуля свистѣла мимо его уха, и, готовый упасть, онъ вдругъ начиналъ бѣжать съ новою силой. Онъ уже не дышалъ, а какъ-то дико хрипѣлъ. Потъ и кровь капали съ волосъ и текли по лицу его. Камзолъ сталъ тѣсенъ для біеній его сердца — онъ сорвалъ его. Шпага стала тяжела для руки его — онъ бросилъ ее. Иногда ему казалось, что шаги за нимъ затихаютъ, и что онъ скоро скроется отъ убійцъ; но на крикъ отстававшихъ являлись на пути его другіе, бросали свое кровавое дѣло и гнались за нимъ. Вдругъ онъ увидѣлъ влѣвѣ тихо-текущую рѣку; какъ загнанный олень онъ почувствовалъ невыразимое желаніе броситься въ воду, но его удержала еще сила разсудка. Направо возвышался Лувръ, мрачный, неподвижный, но глухо шумѣвшій внутри. По подъемпому мосту входили и выходили люди въ каскахъ и латахъ, холодно отражавшихъ лучи мѣсяца. Ла-Моль вспомнилъ о королѣ наваррскомъ, какъ прежде вспомнилъ о Колиньи. Это были его единственные два защитника. Онъ собралъ послѣднія силы, взглянулъ на небо, молча давая обѣтъ отречься, если спасется, обманулъ ловкимъ поворотомъ своихъ преслѣдователей, бросился прямо къ Лувру, ринулся на мостъ въ толпу солдатъ, получилъ еще лёгкій ударъ кинжаломъ въ бокъ, и несмотря на клики: бей! бей! раздававшіеся вокругъ и позади его, не смотря на сопротивленіе часовыхъ, онъ какъ стрѣла влетѣлъ во дворъ, прянулъ въ сѣни, на лѣстницу, во второй этажъ, нашелъ дверь и началъ стучать руками и ногами.

— Кто тамъ? проговорилъ женскій голосъ.

— О! Боже! Боже мой! отвѣчалъ ла-Моль. — Они идутъ… я слышу… они близко!.. я вижу ихъ… это я! я!

— Кто такой? повторилъ тотъ же голосъ.

Ла-Моль вспомнилъ пароль.

— Наварра! Наварра! закричалъ онъ.

Дверь тотчасъ отворилась; ла-Моль, не видя и не благодаря Гильйонны, ворвался въ прихожую, пробѣжалъ корридоръ, двѣ или три комнаты и достигъ наконецъ четвертой, освѣщенной лампою, висѣвшею съ потолка.

За бархатными, шитыми золотомъ занавѣсами, на рѣзной дубовой кровати, лежала женщина въ ночномъ платьѣ; облокотившись на руку, она въ ужасѣ остановила свои взоры.

Ла-Моль бросился къ ней.

— Они убиваютъ, они рѣжутъ моихъ братьевъ! воскликнулъ онъ. — Они хотятъ зарѣзать и меня. Вы королева… спасите меня!

И онъ бросился къ ногамъ ея, оставляя за собою широкій кровавый слѣдъ.

При видѣ этого блѣднаго, измученнаго, колѣнопреклоненнаго передъ нею человѣка, королева наваррская, легшая въ постель не раздѣваясь въ-слѣдствіе предостереженія герцогини Лоррень, вскочила въ ужасѣ, и, закрывъ лицо руками, начала звать на помощь.

— Не кричите, ради Бога! сказалъ ла-Моль, стараясь приподняться: — я погибъ, если васъ услышатъ; убійцы преслѣдуютъ меня, — они бѣжали за мною по лѣстницѣ. Я ихъ слышу… вотъ они! вотъ они!

— Помогите! закричала Маргерита внѣ себя отъ испуга: — помогите!

— А! такъ это вы убили меня, воскликнулъ ла-Моль въ отчаяніи. — Умереть отъ такого сладкаго голоса, отъ такой нѣжной руки, — я думалъ, что это невозможно!

Въ ту же минуту двери растворились, и въ комнату ринулась толпа запыхавшихся, бѣшеныхъ людей, съ лицами въ крови и порохѣ, съ пищалями, аллебардами и шпагами въ рукахъ.

Впереди всѣхъ былъ Коконна; рыжіе волосы его были всклочены, блѣдные голубые глаза на выкатѣ, щека, разрубленная ла-Молемъ, въ крови… на Пьемонтца страшно было смотрѣть — такъ онъ былъ безобразенъ.

— Mordi! закричалъ онъ. — Вотъ онъ! вотъ онъ! А! теперь онъ не уйдетъ!

Де-ла-Моль оглянулся, нѣтъ ли какого-нибудь оружія, — но оружія не было. Онъ взглянулъ на королеву: глубочайшее состраданіе выражалось на лицѣ ея. Онъ понялъ, что только она можетъ спасти его, бросился къ ней и обхватилъ ее руками.

Коконый сдѣлалъ шага три впередъ, и кольнулъ еще разъ концомъ своей длинной шпаги въ плечо ла-Моля; алая, горячая кровь брызнула на бѣлое, надушенное платье Маргериты.

Маргерита видѣла, какъ брызнула эта кровь, какъ вздрогнуло тѣло, прильнувшее къ ней, и бросилась съ нимъ за кровать. И пора была: ла-Моль, потерявъ послѣднія силы, не могъ ни бѣжать, ни защищаться. Онъ склонилъ блѣдную голову на плечо молодой женщины и руки его судорожно ухватились за ея платье, раздирая тонкій волнистый батистъ.

— Спасите меня! пролепеталъ онъ умирающимъ голосомъ. Больше онъ не могъ произнести ни слова. Глаза его подернулись мракомъ смерти; отяжелѣвшая голова опрокинулась назадъ, руки опустились, и онъ упалъ на полъ въ крови, увлекая за собою королеву.

Въ эту минуту Коконна, взволнованный криками, опьянѣвшій отъ запаха крови, раздраженный продолжительнымъ бѣгомъ, протянулъ руку къ алькову. Еще минута, и шпага его пронзила бы сердце ла-Моля, и, вмѣстѣ съ нимъ, можетъ-быть, и сердце королевы.

При видѣ обнаженнаго клинка и, можетъ-быть, еще болѣе неслыханной дерзости, королева встала и вскрикнула такимъ воплемъ ужаса, негодованія и ярости, что Пьемонтецъ окаменѣлъ отъ неиспытаннаго имъ до-сихъ-поръ чувства. Впрочемъ, еслибъ сцена продолжалась между одними и тѣми же лицами, это чувство растаяло бы какъ снѣгъ на апрѣльскомъ солнцѣ.

Но въ это мгновеніе изъ-за потайной двери вбѣжалъ молодой человѣкъ лѣтъ 16-ти или 17-ти, весь въ черномъ, блѣдный, съ растрепанными волосами.

— Я здѣсь, сестрица, я здѣсь! воскликнулъ онъ.

— Франсуа, Франсуа! спаси меня, сказала Маргерита.

— Герцогъ д’Алансонъ! проговорилъ ла-Гюрьеръ, наклоняя свою пищаль.

— Mordi! Французскій принцъ! проворчалъ Коконна, отступая на шагъ.

Герцогъ д’Алансонъ оглянулся вокругъ. Маргерита, съ распущенными волосами, прекрасная еще болѣе, нежели когда-нибудь, стояла прислонившись къ стѣнѣ; ее окружали люди съ яростными взглядами, съ лицами покрытыми потомъ.

— Негодяи! вскричалъ онъ.

— Спасите меня, братецъ! повторила Маргерита. — Они хотятъ убить меня.

На блѣдномъ лицѣ герцога какъ-будто сверкнулъ огонь.

Онъ былъ безоруженъ; но, вѣроятно, полагаясь за свой санъ, онъ подошелъ съ сжатымъ кулакомъ къ Коконна и его товарищамъ, отступившимъ въ страхѣ отъ молній, сверкавшихъ въ глазахъ его.

— Посмотримъ, какъ убьете вы и Французскаго принца? сказалъ онъ.

Они продолжали отступать, и онъ прибавилъ:

— Эй! капитанъ, прикажите перевѣшать этихъ мерзавцевъ!

Коконна, запуганный безоружнымъ юношей, какъ не запугалъ бы его цѣлый отрядъ рейтаровъ или ландкнехтовъ, добрался уже до порога. Ла-Гюрьеръ сходилъ по лѣстницѣ съ быстротою оленя; солдаты толкались въ прихожей, стараясь уйдти какъ-можно-скорѣе; но дверь была слишкомъ-узка для всѣхъ, старавшихся уйдти разомъ.

Между-тѣмъ, Маргерита, по какому-то инстинкту, набросила на лежавшаго безъ памяти ла-Моля камчатное покрывало и отошла отъ него подальше.

Когда исчезъ и послѣдній изъ убійцъ, герцогъ оборотился.

— Не ранена ли ты, сестра? спросилъ онъ, замѣтивъ на Маргеритѣ кровь.

И онъ бросился къ ней съ безпокойствомъ, которое сдѣлало бы честь его нѣжному чувству, еслибъ это чувство не обвиняли въ томъ, что оно не чисто-братское.

— Нѣтъ, кажется, отвѣчала она. — Или если ранена, такъ слегка.

— Но эта кровь, сказалъ герцогъ, ошупывая дрожащими руками Маргериту: — откуда эта кровь?

— Не знаю, отвѣчала молодая женщина. — Одинъ изъ этихъ мошенниковъ схватилъ меня рукою; можетъ-быть, онъ былъ равенъ?

— Коснуться сестры моей! воскликнулъ герцогъ. — О, еслибъ ты только указала на него пальцемъ, еслибъ ты сказала, который именно, еслибъ я зналъ, гдѣ его найдти!

— Тсс! сказала Маргерита.

— Это почему? спросилъ Франсуа.

— Потому-что если увидятъ васъ въ эту пору у меня въ комнатъ…

— Да развѣ братъ не можетъ прійдти къ сестрѣ?

Королева взглянула на брата такъ пристально и грозно, что онъ отступилъ.

— Да, да, Маргерита, ты права, сказалъ онъ. — Я уйду. Но ты не можешь оставаться одна въ эту ужасную ночь. Позвать Гильйонну?

— Нѣтъ, никого не надо; ступай, Франсуа, ступай откуда пришелъ.

Молодой принцъ повиновался. Едва онъ ушелъ, какъ Маргерита услышала за кроватью стонъ; она бросилась къ потаенной двери, задвинула ее задвижкой, потомъ замкнула и другую дверь, — въ ту самую минуту, когда толпа солдатъ, преслѣдовавшая другихъ гугенотовъ, жившихъ въ Луврѣ, пронеслась какъ ураганъ въ концѣ корридора.

Оглянувшись внимательно вокругъ, чтобъ увѣриться, что она дѣйствительно одна, Маргерита подошла къ алькову, приподняла покрывало, скрывшее ла-Моля отъ глазъ герцога, съ трудомъ вытащила тѣло на середину комнаты и видя, что несчастный еще дышетъ, сѣла возлѣ него, склонила голову на колѣни, и вспрыснула лицо его водою, стараясь привести его въ память.

Теперь только, когда вода смыла пыль, кровь и копоть отъ пороха съ лица раненнаго, Маргерита узнала красиваго юношу, который, полный жизни и надежды, часа четыре назадъ, просилъ ее о свиданіи съ королемъ наваррскимъ, и оставилъ ее, пораженный ея красотою, въ глубокомъ раздумьѣ.

Маргерита вскрикнула отъ ужаса; она чувствовала къ раненному что-то больше состраданія. Онъ былъ для нея уже не чужой, а почти-знакомый. Подъ заботливою рукою королевы прекрасное лицо ла-Моля скоро очистилось; но оно было блѣдно и истомлено. Маргерита съ смертною дрожью и почти столько же блѣдная, приложила руку къ его сердцу: сердце еще билось. Тогда она взяла съ ближайшаго стола стклянку съ солью и дала ему понюхать.

Ла-Моль открылъ глаза.

— О, Боже мой! прошепталъ онъ. — Гдѣ я?

— Спасенъ! Успокойтесь, вы спасены! сказала Маргерита.

Ла-Моль съ усиліемъ обратилъ глаза къ королевѣ, и, пожирая ее взоромъ, пролепеталъ:

— О, какъ вы прекрасны!

И, какъ-будто ослѣпленный, онъ тотчасъ же опустилъ вѣки и вздохнулъ.

Маргерита слегка вскрикнула. Молодой человѣкъ поблѣднѣлъ еще болѣе, если это было возможно; съ минуту она считала этотъ вздохъ послѣднимъ.

— Господи, сжалься надъ нимъ! сказала она.

Въ это время сильно постучали въ дверь корридора.

Маргерита привстала, поддерживая ла-Моля подъ плечо.

— Кто тамъ? закричала она.

— Это я, я! отвѣчалъ женскій голосъ. — Герцогиня де-Неверъ!

— Анріетта! воскликнула Маргерита. — О, не бойтесь! нѣтъ опасности; это свои, слышите ли, сударь?

Ла-Моль сдѣлалъ усиліе и привсталъ на колѣно.

— Старайтесь поддержать себя, покамѣстъ я пойду отворить дверь.

Ла-Моль уперся рукою въ полъ и сохранилъ равновѣсіе.

Маргерита сдѣлала шагъ къ двери, но вдругъ остановилась, вздрогнувъ отъ ужаса.

— Ты не одна! сказала она, услышавъ шумъ оружія.

— Нѣтъ, не одна; со мною двѣнадцать человѣкъ гвардіи; ихъ далъ мнѣ Гизъ.

— Гизъ! проговорилъ ла-Моль. — О, убійца, убійца!

— Тише! сказала Маргерита. — Ни слова!

И она оглянулась, куда бы спрятать раненнаго.

— Шпагу, кинжалъ… шепталъ ла-Моль.

— Для защиты? безполезно; развѣ вы не слышали? Ихъ двѣнадцать, а вы одни.

— Нѣтъ, не для защиты; а для того только, чтобъ не достаться имъ въ руки живому.

— Нѣтъ, нѣтъ, сказала Маргерита. — Нѣтъ, я спасу васъ… Вотъ кабинетъ; сюда, сюда!

Ла-Моль, поддерживаемый Маргеритою, насилу дотащился до кабинета. Маргерита замкнула за нимъ дверь, и пряча ключъ къ себѣ въ кошелекъ, шепнула ему въ щель: — ни крика, ни жалобы, ни вздоха, — и вы спасены.

Потомъ, накинувъ ночной плащъ, она отворила дверь своей пріятельницѣ, бросившейся ей въ объятія.

— А! сказала она: — съ вами ничего не случилось, не правда ли?

— Нѣтъ, ничего, отвѣчала Маргерита, закутываясь въ плащъ, чтобъ не замѣтили кровавыхъ пятенъ на ея пеньюарѣ.

— Тѣмъ лучше; но на всякій случай оставляю вашему величеству шесть солдатъ; Гизъ далъ мнѣ ихъ двѣнадцать, чтобъ проводить меня домой; мнѣ не нужно такъ много. Шесть солдатъ Гиза въ эту ночь надежнѣе цѣлаго полка королевской гвардіи.

Маргерита не смѣла отказаться; она разставила своихъ шесть часовыхъ въ корридорѣ и съ благородностью обняла герцогиню де-Неверъ; герцогиня, съ другими шестью солдатами, благополучно пришла въ отель Гиза, гдѣ жила въ отсутствіи своего мужа.

II.
Убійцы.
Править

Коконна не бѣжалъ: онъ отступилъ. Ла-Гюрьеръ тоже не бѣжалъ: онъ умчался. Одинъ исчезъ какъ тигръ, другой какъ волкъ.

Ла-Гюрьеръ былъ уже на Площади-Сен-Жермен-л’Оксерруа, когда Коконна только-что выходилъ изъ Лувра.

Ла-Гюрьеръ, оставшись одинъ съ своею пищалью, среди бѣгущихъ людей, свиста пуль и тѣлъ, падавшихъ изъ оконъ цѣликомъ и кусками, струсилъ и принялъ благоразумное намѣреніе добраться до своей гостинницы. Но, выходя изъ Улицы-д’Аверонъ въ Улицу-д’Арбр-Секъ, онъ встрѣтился съ отрядомъ Швейцарцевъ и легкой конницы; ими командовалъ Морвель.

— Ну! сказалъ Морвель, самъ себя окрестившій именемъ королевскаго убійцы: — ты уже кончилъ? Ты идешь домой? Куда же ты спровадилъ своего Пьемонтца? Съ нимъ не случилось, надѣюсь, никакого несчастія? Онъ велъ себя молодецки.

— Я думаю, что нѣтъ, отвѣчалъ ла-Гюрьеръ: — онъ, вѣроятно, присоединится къ намъ.

— Откуда ты?

— Изъ Лувра, гдѣ, признаться, приняли насъ довольно-грубо.

— Кто?

— Герцогъ д’Алансонъ. Онъ развѣ не изъ нашихъ?

— Его высочество, герцогъ д’Алансонъ, не нашъ и ничей; онъ себѣ-на-умѣ и принимаетъ участіе только въ томъ, что касается его лично. Предложи ему распорядиться съ его старшими братьями какъ съ гугенотами, онъ согласится, лишь бы только его не компрометтировали въ дѣлѣ. А ты не пойдешь вотъ съ этими молодцами, ла-Гюрьеръ?

— Куда они?

— И, Боже мой! Въ Улицу-Монторгёль; тамъ живетъ одинъ мой знакомый протестантскій пасторъ: у него жена и шестеро дѣтей. Эти еретики ужасно плодятся. Любопытно будетъ…

— А ты куда?

— Я? у меня есть свое дѣльцо.

— Не ходите же безъ меня, сказалъ голосъ, заставившій Морвеля вздрогнуть. — Вы знаете, гдѣ лучше; такъ я съ вами.

— А! это нашъ Пьемонтецъ, сказалъ Морвель.

— Господинъ де-Коконна, сказалъ ла-Гюрьеръ. — Я такъ и думалъ, что вы идете за мною.

— Нѣтъ, чортъ возьми, за тобою не угонишься; да и кромѣ того, я своротилъ немного съ прямой дороги, чтобъ бросить въ рѣку какого-то бѣшенаго ребенка, который кричалъ: «бей папистовъ! да здравствуетъ адмиралъ!» Къ-несчастію, онъ, кажется, умѣетъ плавать. Мошенники эти еретики! если хочешь утопить ихъ, такъ надо бросать въ воду, какъ кошекъ, пока они еще слѣпы.

— Вы говорите, что вы изъ Лувра. Такъ вашъ гугенотъ спасся туда? спросилъ Морвель.

— Да.

— Я выстрѣлилъ по немъ въ ту самую минуту, когда онъ подымалъ свою шпагу на дворѣ адмирала; не понимаю, какъ я промахнулся.

— О! я не промахнулся, сказалъ Коконна: — я хватилъ его шпагою въ спину такъ, что клинокъ на пять пальцевъ былъ въ крови. Впрочемъ, онъ при мнѣ бросился въ объятія королевы Маргериты… чудо что за женщина, mordi! Однако, признаюсь, мнѣ пріятно было бы увѣриться, что онъ умеръ. Молодецъ-то, кажется, золъ и не забудетъ во всю жизнь. Ты, кажется, говорилъ, что идешь куда-то?

— Такъ вы хотите со мною?

— Я хочу только не оставаться на мѣстѣ. Mordi! Я убилъ всего только двухъ или трехъ, и плечо у меня болитъ, когда я остываю. Пойдемъ!

— Капитанъ, сказалъ Морвель начальнику отряда: — дайте мнѣ трехъ человѣкъ, а остальныхъ возьмите, чтобъ разсчитаться съ пасторомъ.

Три Швейцарца присоединились къ Морвелю. Впрочемъ, всѣ шли вмѣстѣ до улицы Тиршанъ; здѣсь легкая конница и Швейцарцы поворотили въ улицу Тоннелльри, а Морвель, ла-Гюрьеръ и Коконна съ тремя солдатами прошли улицу ла-Ферронри, Трусе-Вашъ, и вошли въ улицу Сент-Авуа.

— Да куда же къ чорту ведешь ты насъ? спросилъ Коконна, которому начинало уже надоѣдать такое долгое путешествіе.

— Я веду васъ въ славную и вмѣстѣ съ тѣмъ полезную экспедицію. Послѣ адмирала, Телиньи и гугенотскихъ принцевъ нельзя предложить ничего лучше. Будьте же терпѣливы. Цѣль нашего путешествія Улица-дю-Томъ, и мы тамъ будемъ черезъ минуту.

— Скажите, пожалуйста, спросилъ Коконна: — Улица-дю-Томъ, кажется, близь Тампля?

— Да; а что?

— Такъ; тамъ живетъ старый кредиторъ нашей фамиліи, нѣкто Ламберъ Меркандонъ; отецъ поручилъ мнѣ отдать ему сто ноблей, и они у меня въ карманѣ.

— Что же? сказалъ Морвель: — вотъ превосходный случай поквитаться.

— То-есть какъ?

— Сегодня покапчиваютъ старые счеты. Меркандонъ гугенотъ?

— А, понимаю! отвѣчалъ Коконна: — долженъ быть гугенотъ.

— Тсс! Мы пришли.

— Что это за огромный домъ съ павильйономъ на улицу?

— Отель Гиза.

— Да, я долженъ былъ прійдти сюда, замѣтилъ Коконна: — потому-что явился въ Парижъ по приказанія великаго Гиза. Однако, mon cher, здѣсь ужасно-тихо; чуть слышна пальба; подумаешь, что зашелъ въ провинцію: всѣ, чортъ возьми, спятъ!

Дѣйствительно, въ отели Гиза было тихо, какъ въ обыкновенное время. Всѣ окна были заперты; только въ одномъ мѣстъ былъ свѣтъ за сторою главнаго окна въ павильйонѣ.

Морвель остановился немного подальше отеля Гпза на углу улицъ Пти-Шантье и Катр-Фисъ.

— Вотъ жилище того, кого мы ищемъ, сказалъ онъ.

— То-есть, кого ты ищешь, сказалъ ла-Гюрьеръ.

— Если ты съ нами, такъ мы его ищемъ.

— Какъ! этотъ домъ, гдѣ спятъ, кажется, такъ спокойно…

— Именно! Ты, ла-Гюрьеръ, воспользуешься честною физіономіей, по ошибкѣ данною тебѣ небомъ. Постучись. Отдай свою пищаль Коконна: онъ уже цѣлый часъ на нее посматриваетъ. Если тебя впустятъ, скажи, что хочешь поговорить съ де-Муи.

— А! понимаю, сказалъ Коконна: — у васъ, кажется, тоже есть кредиторъ въ Тампльскомъ Кварталѣ.

— Именно, продолжалъ Морвель. — Ты войдешь и притворишься гугенотомъ; ты увѣдомишь де-Муи обо всемъ, что происходитъ; онъ храбръ, онъ сойдетъ внизъ…

— Потомъ? спросилъ ла-Гюрьеръ.

— Потомъ я попрошу его скрестить со мною шпагу.

— Клянусь честью, это недурно, сказалъ Коконна: — и я точь-въ-точь также сдѣлаю съ Ламберомъ Меркандономъ. Если онъ слишкомъ-старъ, его мѣсто заступитъ кто-нибудь изъ его сыновей или племянниковъ.

Ла-Гюрьеръ, не возражая ни слова, постучалъ въ двери. На шумъ, раздавшійся въ тишинѣ ночи, отворились двери въ отели Гиза, и оттуда выглянуло нѣсколько головъ. Тогда увидѣли, что тамъ тихо, какъ бываетъ тихо въ крѣпости, потому-что домъ наполненъ былъ солдатами.

Головы сейчасъ же спрятались, вѣроятно догадавшись, въ чемъ дѣло.

— Такъ онъ живетъ здѣсь, де-Муи? спросилъ Коконна, указывая на домъ, въ который стучался ла-Гюрьеръ.

— Нѣтъ, это домъ его любовницы.

— Mordi! Какъ же ты услужливъ! Доставить ему случаи обнажить шпагу въ глазахъ его любезной! Такъ мы будемъ свидѣтелями и судьями поединка. Впрочемъ, я бы охотнѣе самъ подрался. Плечо у меня горитъ…

— А лицо? спросилъ Морвель. — Вѣдь и ему порядочно досталось.

Коконна испустилъ родъ рева.

— Mordi! сказалъ онъ: — надѣюсь, что онъ умеръ; не то, я готовъ воротиться въ Лувръ и дорѣзать его.

Ла-Гюрьеръ все еще стучалъ.

Вскорѣ отворилось окно въ первомъ этажѣ, и на балконъ вышелъ человѣкъ въ ночномъ костюмѣ, безъ оружія.

— Кто тамъ? закричалъ онъ.

Морвель далъ знакъ своимъ Швейцарцамъ; они спрятались за угломъ, между-тѣмъ, какъ Коконна прильнулъ къ стѣнѣ.

— А, господинъ де-Муи! сказалъ трактирщикъ: — это вы?

— Да, я; что дальше?

— Это онъ, проговорилъ Морвель, дрожа отъ радости.

— Не-уже-ли вы не знаете, что теперь дѣлается? продолжалъ ла-Гюрьеръ. — Католики идутъ рѣзать адмирала, бьютъ нашихъ единовѣрцевъ. Идите на помощь.

— А! воскликнулъ де-Муи: — я подозрѣвалъ, что что-то готовится на эту ночь. Мнѣ не слѣдовало оставлять своихъ храбрыхъ товарищей. Сейчасъ, сейчасъ; подождите немного.

Не затворяя окна, сквозь которое слышался женскій крикъ ужаса и нѣжныя жалобы, Муи искалъ свое платье, плащъ и оружіе,

— Онъ идетъ, онъ идетъ! шепталъ Морвель, блѣдный отъ радости. — Не зѣвать! сказалъ онъ Швейцарцамъ. Онъ взялъ пищаль изъ рукъ Коконна и подулъ на фитиль, чтобъ увѣриться, хорошо ли онъ горитъ. — Вотъ, ла-Гюрьеръ, возьми свою пищаль, сказалъ онъ трактирщику, отошедшему къ товарищамъ.

— Mordi! воскликнулъ Коконна: — вотъ и луна выходитъ изъ-за тучь полюбоваться на схватку. Дорого бы далъ я, чтобъ Ламберъ Меркандонъ былъ теперь секундантомъ у Муи.

— Погодите, погодите, сказалъ Морвель. — Муи одинъ стоитъ десяти человѣкъ; намъ и въ шестеромъ трудненько будетъ съ нимъ справиться. Впередъ! сказалъ онъ Швейцарцамъ, давая знакъ подкрасться къ дверямъ, чтобъ поразить Муи при самомъ выходѣ.

— О! сказалъ Коконна, глядя на эти приготовленія: — кажется, дѣло выйдетъ не такъ, какъ я думалъ.

Послышалось, какъ Муи отмыкаетъ дверь. Швейцарцы вышли изъ засады и стали у порога. Морвель и ла-Гюрьеръ подходили на-ципочкахъ; Коконна, по остатку благороднаго чувства, остановился на своемъ мѣстъ. Въ это время, молодая женщина, о которой забыли и думать, явилась на балконѣ и ужасно вскрикнула, замѣтивъ Швейцарцевъ, Морвеля и ла-Гюрьера.

Муи остановился у полурастворенной двери.

— Иди назадъ, назадъ! кричала женщина: — я вижу блескъ шпагъ и свѣтъ фитиля у пищали. Это ловушка.

— О-го! проворчалъ де-Муи: — посмотримъ, что все это значитъ?

Онъ затворилъ дверь, задвинулъ ее засовомъ и вошелъ опять наверхъ.

Лишь-только Морвель увидѣлъ, что Муи не выйдетъ, онъ измѣнилъ боевой порядокъ. Швейцарцы были отосланы на противоположную сторору улицы, а ла-Гюрьеръ, съ пищалью въ рукахъ, ждалъ появленія непріятеля въ окнѣ. Онъ ждалъ недолго. Муи вышелъ съ двумя пистолетами такой почтенной длины, что ла-Гюрьеръ, уже прицѣлившись, вдругъ сообразилъ, что пулямъ гугенота такъ же легко слетѣть въ улицу, какъ его пулѣ на балконъ. Конечно, подумалъ онъ, я могу его убить, — да вѣдь и онъ можетъ меня убить…

И такъ-какъ трактирщикъ сдѣлался солдатомъ только по обстоятельствамъ, то и рѣшился отступить и спрятаться за уголъ Улицы-де-Бракъ, откуда, по отдаленности и темнотѣ, было довольно-трудно отъискать линію, но которой пуля должна была долетѣть до Муи.

Де-Муи оглянулся вокругъ и подходилъ бокомъ, какъ-бы выходя на дуэль; ничего однакожь не было слышно.

— Что жь, господинъ доносчикъ! сказалъ онъ: — чуть ли ты не забылъ пищали у дверей. — Я здѣсь; что тебѣ надо?

— Молодецъ! проговорилъ Коконна.

— Что же! продолжалъ де-Муи. — Друзья или враги, развѣ вы не видите, что я жду?

Ла-Гюрьеръ молчалъ; Морвель не отвѣчалъ; Швейцарцы притаили дыханіе.

Коконна обождалъ съ минуту, и видя, что никто не поддерживаетъ разговора, начатаго ла-Гюрьеромъ и продолжаемаго Муи, вышелъ на средину улицы, снялъ шляпу и сказалъ:

— Мы пришли, господинъ де-Муи, не на убійство, какъ вы, можетъ-быть, думаете, а на дуэль… Я секундантъ одного изъ вашихъ непріятелей, который желаетъ честно покончить съ вами старый споръ. Mordi! Да выходите же, Морвель! Что вы отворотились? Онъ согласенъ.

— Морвель! вскрикнулъ де-Муи: — Морвель, убійца отца моего! Морвель, королевскій убійца! А! да, я принимаю вызовъ.

И, прицѣлившись въ Морвеля, который шелъ постучаться въ домъ Гиза и потребовать подкрѣпленія, онъ прострѣлилъ ему шляпу.

На звукъ выстрѣла и на крикъ Морвеля, солдаты, провожавшіе герцогиню де-Неверъ, вышли изъ отеля Гиза съ тремя или четырьмя дворянами и ихъ пажами, и подошли къ дому любовницы де-Муи.

Второй выстрѣлъ убилъ на повалъ солдата, стоявшаго близь Морвеля; Муи, безоружный, или по-крайней-мѣрь вооруженный безъ пользы, потому-что пистолеты были разряжены, а шпаги непріятелю недоступны, спрятался за рѣшетку балкона.

Между-тѣмъ, окна въ окрестныхъ домахъ начали отворяться. Смотря по мирному или воинственному духу жителей, они или закрывались въ туже минуту, или сверкали мушкетами и пищалями.

— Ко мнѣ, храбрый Меркандонъ! закричалъ де-Муи, подавая знаки старику, который выглянулъ изъ окна дома, противоположнаго отели Гиза, и старался разсмотрѣть, что тутъ происходитъ.

— Вы зовете, де-Муи? воскликнулъ старикъ. — Такъ это на васъ нападаютъ?

— На меня, на васъ, на всѣхъ протестантовъ; вотъ и доказательство.

Дѣйствительно, въ эту минуту де-Муи замѣтилъ, что ла-Гюрьеръ въ него прицѣливается. Выстрѣлъ раздался, но Муи успѣлъ присѣсть, и пуля разбила окно надъ его головою.

— Меркандонъ! закричалъ Коконна, дрожавшій отъ радости при видѣ начинающейся тревоги и забывшій о своемъ кредиторѣ. Муи напомнилъ ему о немъ. — Меркандонъ! въ Улицѣ-дю-Томъ, — это долженъ быть онъ. Вотъ его жилище. Прекрасно! каждый изъ насъ разсчитается съ своимъ.

И между-тѣмъ, какъ вышедшіе изъ отеля Гиза ломали входъ въ домъ де-Муи, а Морвель, съ факеломъ въ рукахъ, старался зажечь его; между-тѣмъ, какъ у выбитой двери завязалась страшная битва противъ одного человѣка, который каждымъ выстрѣломъ и каждымъ взмахомъ шпаги сражалъ по врагу, Коконна вынулъ камень изъ мостовой и старался выломить дверь въ домѣ Меркандона. Старикъ, не тревожась его одинокими усиліями, продолжалъ стрѣлять изъ окна.

Пустынный и мрачный кварталъ освѣтился какъ днемъ, и закипѣлъ людьми какъ муравейникъ; изъ отеля Монморанси шесть или восемь гугенотскихъ дворянъ съ служителями и друзьями сдѣлали отчаянную вылазку, и, поддерживаемые пальбою изъ оконъ, начали тѣснить команду Морвеля и вышедшихъ къ ней на помощь изъ дома Гиза, такъ-что наконецъ заставили ихъ отступить къ отелю, изъ котораго тѣ вышли.

Коконна трудился отъ всего сердца, но дверь все еще была цѣла. Толпа увлекла его въ своемъ быстромъ отступленіи. Прислонившись къ стѣнѣ и выхвативъ шпагу, онъ началъ не только защищаться, но и нападать съ такимъ ужаснымъ крикомъ, что господствовалъ надъ всею схваткою. Онъ рубилъ на-право и на-лѣво, не разбирая ни враговъ, ни друзей, пока не образовался вокругъ него довольно-большой свободный кружокъ. Кровь брызгала ему на руки и на лицо, глаза его выкатывались, ноздри расширялись, зубы скрежетали; шагъ-за-шагомъ онъ снова приближался къ двери, отъ которой его оттерли.

Де-Муи, выдержавъ ужасную битву на лѣстницѣ и въ сѣняхъ, вышелъ какъ истинный герой изъ горящаго дома. Посреди схватки онъ не переставалъ кричать: «сюда, Морвель! Морвель, гдѣ ты?» и поносилъ его позорнѣйшими именами. Наконецъ, онъ вышелъ на улицу, поддерживая одною рукою свою любовницу, полунагую и почти безчувственную; въ зубахъ у него былъ кинжалъ. Шпага его, сверкающая отъ вращательнаго движенія, описывала то бѣлые, то красные круги, серебримая свѣтомъ луны или освѣщаемая мерцаніемъ факеловъ, озарявшихъ на ней теплую кровь. Морвель бѣжалъ. Ла-Гюрьеръ, оттѣсненный де-Муи до Коконна, который не узналъ его и встрѣтилъ концомъ шпаги, молилъ о пощадѣ и того и другаго. Въ эту минуту, Меркандонъ увидѣлъ его и призналъ въ немъ убійцу по бѣлому шарфу. Выстрѣлъ раздался. Ла-Гюрьеръ вскрикнулъ, развелъ руки, выронилъ пищаль, и стараясь добраться до стѣны, чтобъ хоть за что-нибудь удержаться, палъ лицомъ на землю.

Де-Муи воспользовался этимъ обстоятельствомъ, бросился въ улицу Паради и исчезъ.

Гугеноты защищались такъ отчаянно, что служители Гиза скрылись обратно въ отель и замкнули дверь, опасаясь, что ихъ станутъ преслѣдовать и во внутренность дома.

Коконна, опьянѣвшій отъ крови и шума, дошелъ до той точки восторженности, когда, въ-особенности для жителей юга, храбрость переходитъ въ безумство. Онъ ничего не видѣлъ, ничего не слышалъ; замѣтилъ только, что въ ушахъ у него звенѣло уже не такъ сильно, что руки и лицо по-немногу высыхали, и опустивъ шпагу, онъ разглядѣлъ, что передъ нимъ только одинъ человѣкъ лежитъ лицомъ въ лужѣ крови, а вокругъ горятъ домы.

Отдыхъ былъ не дологъ; когда Коконна хотѣлъ подойдти къ лежавшему, въ которомъ узналъ ла-Гкурьера, двери дома, устоявшія противъ его усилій, растворились, и старикъ Меркандонъ съ сыномъ и двумя племянниками бросился на Пьемонтца, переводившаго дыханіе.

— Вотъ онъ! вотъ онъ! вскрикнули они въ одинъ голосъ.

Коконна стоялъ посреди улицы; опасаясь, чтобъ его не окружили четыре человѣка, напавшіе на него разомъ, онъ съ ловкостію и силою серны, за которою часто охотился въ горахъ, сдѣлалъ скачокъ назадъ, и очутился у стѣны отеля Гиза. Успокоившись на этотъ счетъ, онъ сталъ въ оборонительное положеніе и принялъ насмѣшливый тонъ.

— А! г. Меркандонъ! вы не узнаёте меня?

— Напротивъ, очень узнаю, негодяи, отвѣчалъ старый гугенотъ.

— Ты хочешь убить меня, друга отца твоего.

— И его кредитора, не правда ли?

— Да, его кредитора; ты самъ это говоришь.

— Именно, отвѣчалъ Коконна: — я пришелъ окончить наши счеты.

— Схватимъ, свяжемъ его, сказалъ старикъ молодымъ людямъ, бросившимся по его слову на Коконна.

— Постойте на минуту! сказалъ Коконна, смѣясь. — Чтобъ схватить кого-нибудь, надо предписаніе, а вы забыли спросить его у профоса.

Съ этими словами, онъ напалъ на бывшаго къ нему ближе прочихъ, и съ первымъ взмахомъ шпаги кисть несчастнаго отдѣлилась отъ руки.

Раненный застоналъ.

Въ эту минуту окно, подъ которымъ стоялъ Коконна, растворилось съ шумомъ. Коконна сдѣлалъ прыжокъ, опасаясь нападенія съ этой стороны; но вмѣсто врага онъ увидѣлъ женщину, и вмѣсто оружія къ ногамъ его упалъ букетъ.

— Женщина! проговорилъ онъ.

Онъ отдалъ ей честь шпагою, и наклонился, чтобъ поднять букетъ.

— Берегитесь, храбрый католикъ, берегитесь! воскликнула дама.

Коконна всталъ; но второй племянникъ успѣлъ еще ранить его кинжаломъ въ другое плечо.

Дама пронзительно вскрикнула.

Коконна поблагодарилъ ее поклономъ и бросился на втораго племянника; при второмъ выпадѣ молодой человѣкъ поскользнулся въ крови. Коконна бросился на него съ быстротою тигра, и пронзилъ грудь его шпагою.

— Браво! браво! кричала дама изъ отеля Гиза, — Браво! я пришлю вамъ помощь.

— Не стоитъ безпокоиться, отвѣчалъ Коконна. — Досмотрите лучше до конца, если это васъ интересуетъ; вы увидите, какъ графъ Аннибалъ де-Коконна управляется съ гугенотами.

Въ эту минуту, сынъ стараго Меркандона выстрѣлилъ изъ пистолета почти въ упоръ. Коконна упалъ на одно колѣно. Дама вскрикнула, но Коконна всталъ; онъ упалъ на колѣни только для того, чтобъ избавиться отъ пули, и пуля ударила въ стѣну, фута на два отъ прекрасной зрительницы.

Почти въ то же время изъ окна дома Меркандона послышался яростный вопль, и какая-то старуха, узнавъ въ Коконна по бѣлому кресту и шарфу католика, бросила въ него горшокъ съ цвѣтами; горшокъ ударилъ его выше колѣна.

— Чего лучше! сказалъ Коконна: — одна бросаетъ мнѣ цвѣты, другая горшки. Такъ онѣ, пожалуй, разбросаютъ и домы.

— Благодарю васъ, маменька! сказалъ молодой человѣкъ.

— Ступай-себѣ, жена, сказалъ старикъ Меркандонъ.

— Постойте, Коконна, сказала дама изъ отеля Гиза: — я прикажу стрѣлять изъ оконъ.

— Да это просто женскій адъ, сказалъ Коконна. — Однѣ за меня, другія противъ меня. Mordi! Пора кончить.

Сцена дѣйствительно очень измѣнилась, и дѣло очевидно шло къ концу. Передъ Коконна, правда раненнымъ, но во всей силѣ двадцати-четырехъ лѣтняго юноши, привыкшимъ къ оружію и больше раздраженнымъ, нежели ослабленнымъ тремя или четырьмя полученными царапинами, — оставались только Меркандонъ и сынъ его: Меркандонъ — старикъ лѣтъ шестидесяти или семидесяти; сынъ его дитя лѣтъ семнадцати, блѣдный, бѣлокурый, нѣжный; онъ бросилъ разряженный и, слѣдовательно, безполезный пистолетъ и дрожащею рукою махалъ шпагою, бывшею вполовину короче шпаги Коконна. Отецъ, вооруженный только кинжаломъ и пустою пищалью, звалъ на помощь. Старуха, въ окнѣ противъ матери молодаго человѣка, держала въ рукахъ кусокъ мрамора и готовилась бросить его. Наконецъ, Коконна, подстрекаемый угрозами съ одной стороны и одобреніями съ другой, гордый двойною побѣдою, озаренный заревомъ пожара, разгоряченный мыслью, что сражается въ присутствіи женщины, красота которой говорила о ея высокомъ санѣ, — Коконна, какъ послѣдній Горацій, почувствовалъ, что силы его удвоились, и, видя, что юноша медлитъ, бросился на него и скрестилъ свою страшную шпагу съ его легкимъ оружіемъ. Въ два удара онъ выбилъ шпагу изъ рукъ его. Тогда Меркандонъ старался оттѣснить Коконна, чтобъ легче можно было попасть въ него камнемъ изъ окна. Коконна, напротивъ, желая отразить двойное нападеніе враговъ: старика Меркандона съ его кинжаломъ и матери молодаго человѣка съ камнемъ, готовымъ разможжить ему черепъ, — схватилъ сына въ охабку и началъ заслоняться имъ какъ щитомъ отъ всѣхъ ударовъ, душа его въ своихъ геркулесовскихъ объятіяхъ.

— Помогите! кричалъ молодой человѣкъ: — юнъ раздавитъ мнѣ грудь; помогите! помогите!

И голосъ его началъ исчезать въ какомъ-то дикомъ хрипѣніи.

Тогда Меркандонъ пересталъ угрожать и началъ просить.

— Пощадите! пощадите, Коконна! говорилъ онъ. — Пощадите! это мое единственное дитя!

— Это сынъ мой, сынъ мой! кричала мать: — надежда нашей старости! Не убивайте его, не убивайте!

— А! Право? отвѣчалъ Коконна съ хохотомъ: — не убивать? А что же онъ хотѣлъ мнѣ сдѣлать своею шпагою и пистолетомъ?

— Коконна! продолжалъ Меркандонъ, всплеснувъ руками: — вексель, подписанный вашимъ отцомъ, у меня; я возвращу вамъ его. У меня есть десять тысячъ экю золотомъ, — я отдамъ вамъ ихъ. Драгоцѣнные камни мои — они ваши. Только не убивайте, не убивайте его!

— А я обѣщаю вамъ любовь мою, сказала въ-полголоса дама изъ отеля Гиза.

Коконна подумалъ съ минуту и сказалъ:

— Вы гугенотъ?

— Да, отвѣчалъ юноша.

— Въ такомъ случаѣ должно умереть, возразилъ Кокоппа, нахмуривъ брови и занося на грудь своего противника стальное, острое «милосердіе».

— Умереть! воскликнулъ старикъ. — Сынъ мой! умереть!

Раздался вопль матери;, онъ былъ такъ болѣзненъ и ужасенъ, что поколебалъ на минуту суровую рѣшимость Пьемонтца.

— Герцогиня! сказалъ отецъ, обращаясь къ дамѣ, глядѣвшей изъ отеля Гиза: — заступитесь за насъ, и имя ваше будетъ вѣчно въ нашихъ молитвахъ.

— Такъ пусть отречется, отвѣчала дама.

— Я протестантъ, сказалъ юноша.

— Такъ умри же! возразилъ Коконна, занося клинокъ. — Умри, если не хочешь принять жизни, предлагаемой тебѣ такими прекрасными устами.

Меркандонъ и жена его видѣли, какъ блеснуло лезвее надъ головою ихъ сына.

— Сынъ мой! Оливье! закричала мать: — отрекись!.. отрекись!

— Отрекись, дитя мое, сказалъ Меркандонъ, упадая къ ногамъ Коконна. Не оставляй насъ на землѣ однихъ.

— Отрекитесь всѣ разомъ, сказалъ Коконна. — За Credo — три души и жизнь.

— Согласенъ, сказалъ юноша.

— Согласны, воскликнули Меркандонъ и жена его.

— Такъ на колѣни! сказалъ Коконна: — и пусть сынъ твой слово-въ-слово повторитъ молитву, которую я проговорю тебѣ.

Отецъ повиновался первый.

— Я готовъ, сказалъ юноша, — и онъ сталъ также на колѣни.

Коконна началъ говорить по-латинѣ Credo. Но по случаю ли, съ намѣреніемъ ли, только молодой Оливье сталъ на колѣни близь того мѣста, гдѣ лежала его шпага. Едва-только замѣтилъ онъ, что можетъ достать оружіе, какъ, продолжая повторять слова Коконна, протянулъ руку къ шпагѣ. Коконна замѣтилъ это движеніе, притворяясь, что ничего не видитъ. Но въ то мгновеніе, когда юноша касался уже рукою ефеса, онъ бросился на него и, опрокинувъ его, закричалъ:

— А! предатель!

И вонзилъ ему кинжалъ въ шею.

Юнота вскрикнулъ, судорожно приподнялся на одно колѣно, и палъ мертвый.

— Палачъ! сказалъ тогда Меркандонъ: — ты рѣжешь насъ, чтобъ украсть сто экю, которые намъ долженъ.

— Нѣтъ, отвѣчалъ Коконна: — и вотъ доказательство.

Съ этими словами, онъ бросилъ къ ногамъ старика кошелекъ, врученный ему, при отъѣздѣ, отцомъ для уплаты долга.

— Вотъ твои деньги, сказалъ онъ.

— Вотъ твоя смерть! крикнула женщина изъ окна.

— Берегитесь, Коконна, берегитесь! сказала дама изъ отеля.

Но Коконна не успѣлъ ни поднять головы, чтобъ разсмотрѣть, въ чемъ опасность, ни остеречься отъ угрозы. Тяжелая масса съ свистомъ раздѣлила воздухъ и упала на шляпу Пьемонтца, раздробивъ его шляпу; онъ упалъ замертво, не слыша восклицаній радости и скорби, раздавшихся справа и слѣва.

Меркандонъ въ ту же минуту бросился съ кинжаломъ на павшаго. Но въ это время растворились двери въ отели Гиза, и старикъ, увидѣвъ блескъ аллебардъ и шпагъ, бѣжалъ, между-тѣмъ, какъ та, которую онъ называлъ герцогиней, озаренная во всей страшной красотѣ своей заревомъ пожара, сверкающая драгоцѣнными камнями и брильянтами, до половины склонилась изъ окна и кричала солдатамъ, указывая на Коконна:

— Вонъ, вонъ! прямо противъ меня. Въ красномъ камзолѣ. Этотъ, да, да, этотъ!..

III.
Смерть, месса или Бастилія.
Править

Маргерита, какъ мы сказали, замкнула дверь и возвратилась въ свою комнату. При входѣ, она замѣтила Гильйонну; Гильйонна, съ ужасомъ склонившись къ дверямъ кабинета, смотрѣла на слѣды крови на кровати, мебеляхъ и коврѣ.

— Ваше величество! сказала она, увидѣвъ королеву: — не-ужели онъ умеръ?

— Тише! отвѣчала Маргерита такимъ тономъ, который обозначалъ чрезвычайную важность приказанія.

Гильйонна замолчала.

Маргерита достала изъ кошелька небольшой вызолоченый ключъ, отомкнула кабинетъ и указала служанкѣ на молодаго человѣка.

Ла-Моль успѣлъ встать и подойдти къ окну. Тутъ случился маленькій кинжалъ, какіе носили въ то время женщины, и онъ схватилъ его, услыша, что отворяютъ дверь.

— Не бойтесь ничего, сказала Маргерита. — Увѣряю васъ, вы въ безопасности.

Ла-Моль опять упалъ на колѣни.

— Вы для меня больше, нежели королева, сказалъ онъ: — вы божество!

— Не тревожьтесь такъ сильно, замѣтила Маргерита: — ваша кровь еще течетъ… посмотри, Гильйонна, какъ онъ блѣденъ… Ну, гдѣ вы ранены?

— Кажется, я раненъ кинжаломъ въ плечо и въ грудь, отвѣчалъ ла-Моль, стараясь, среди общаго страданія всѣхъ членовъ, распознать главнѣйшія мѣста ранъ. — Прочія раны не стоятъ того, чтобъ обращать на нихъ вниманіе.

— Посмотримъ, сказала Маргерита. — Гильйонна, принеси мою шкатулку съ бальзамами.

Гильйонна повиновалась и принесла шкатулку, вызолоченый рукомойникъ и бѣлье изъ тонкаго голландскаго полотна.

— Помоги мнѣ приподнять его, Гильйонна, сказала королева Маргерита: — приподымаясь самъ, несчастный потерялъ послѣднія силы.

— Но мнѣ совѣстно, ваше величество, проговорилъ ла-Моль: — я никакъ не могу согласиться…

— Вы должны согласиться, чтобъ я перевязала ваши раны, возразила Маргерита: — мы можемъ спасти васъ… позволить вамъ умереть было бы преступленіе.

— Лучше пусть я умру, отвѣчалъ ла-Моль: — чѣмъ вы, королева, запачкаете свои руки моего недостойною кровью… Нѣтъ! Ни за что! ни за что въ свѣтѣ!

Онъ почтительно отклонился.

— Вы уже вдоволь запачкали своею кровью кровать и комнату ея величества, улыбаясь замѣтила Гильйонна.

Маргерита закрыла плащомъ свой батистовый пеньюаръ, обрызганный алыми пятнышками. Это движеніе, полное женской стыдливости, напомнило ла-Молю, что онъ держалъ въ рукахъ своихъ и прижималъ къ груди эту любимую всѣми красавицу-королеву; легкій румянецъ пробѣжалъ по щекамъ его при этомъ воспоминаніи.

— Но не можете ли вы предоставить меня попеченіямъ какого-нибудь доктора?

— Католика, не правда ли? спросила Маргерита съ такимъ выраженіемъ, что ла-Моль вздрогнулъ, понявъ его.

— Развѣ вы не знаете, продолжала королева съ очаровательною улыбкою: — что насъ, французскихъ принцессъ, учатъ узнавать силу растеній и составлять бальзамы. Мы, какъ женщины и королевы, всегда считали своею обязанностью утолять страданія. И мы стоимъ лучшихъ врачей въ мірѣ: такъ говорятъ, по-крайней-мѣрѣ, наши льстецы. Не-уже-ли моя извѣстность въ этомъ отношеніи не достигла вашего слуха? Пріймемся за дѣло, Гильйонна.

Ла-Моль хотѣлъ еще сопротивляться; онъ повторилъ, что охотнѣе умретъ, нежели допуститъ королеву до труда, который легко можетъ превратить сострадательность въ отвращеніе. Но этотъ споръ только окончательно истощилъ его силы. Онъ зашатался, закрылъ глаза, и вторично упалъ въ обморокъ.

Маргерита взяла кинжалъ, выпавшій у него изъ рукъ, и проворно разрѣзала снурокъ, стягивавшій камзолъ его; Гильйонна распорола или лучше сказать разрѣзала рукава его.

Кровь текла изъ плеча и изъ груди. Гильйонна омыла ее полотномъ, омоченнымъ въ свѣжую воду, а Маргерита сондировала раны золотою округленною иглою; самъ Амбруазъ Паре не могъ бы дѣйствовать въ подобномъ случаѣ деликатнѣе и ловче.

Рана въ плечѣ была глубока; на груди кинжалъ скользнулъ только по ребрамъ и разсѣкъ мускулы. Оружіе не проникло въ крѣпость, которою природа оградила сердце и легкія.

— Рана тяжела, но не смертельна, acerrimum humeri vulmis, non auleni lethale, проговорила прекрасная и ученая королева. — Дай мнѣ примочку и приготовь корпіи, Гильйонна.

Между-тѣмъ, Гильйонна омыла и надушила уже грудь ла-Моля, такъ же какъ и руки его, очерченныя по образцу древнихъ статуй, плечи, живописно закинутыя назадъ, и шею, отѣненную густыми локонами; все тѣло можно было скорѣе принять за статую изъ паросскаго мрамора, нежели за умирающаго отъ ранъ человѣка.

— Бѣдняжка! проговорила Гильйонна, обращая вниманіе не столько на свою работу, сколько на предметъ ихъ заботливости.

— Не-правда-ли, онъ хорошъ? сказала Маргерита съ царскою откровенностью.

— Да. Только мнѣ кажется, что лучше поднять его съ пола и положить вотъ на эту постель.

— Это правда, отвѣчала Маргерита.

Обѣ онѣ наклонились и общими силами приподняли и положили ла-Моля на большую софу съ рѣзною спинкою; окно, бывшее прямо противъ софы, отворили, чтобъ освѣжить вокругъ раненнаго воздухъ.

Это движеніе пробудило ла-Моля; онъ вздохнулъ и, раскрывъ глаза, почувствовалъ невѣроятно-сладкое состояніе, когда раненный, возвращаясь къ жизни, ощущаетъ свѣжесть, вмѣсто пожирающаго жара, и бальзамическій ароматъ, вмѣсто непріятнаго запаха крови.

Онъ пробормоталъ нѣсколько безсвязныхъ словъ; Маргерита отвѣчала на нихъ улыбкою и приложила палецъ къ губамъ.

Въ это время послышалось, что гдѣ-то стучатъ въ дверь.

— Стучатъ въ потайную дверь, сказала Маргерита.

— Кто бы это былъ? спросила въ испугѣ Гильйонна.

— Я узнаю, сказала Маргерита. — Ты останься здѣсь, и не отходи отъ него ни на минуту.

Маргерита вышла въ свою комнату, замкнула дверь кабинета и отворила тайный ходъ, ведшій къ королю и королевѣ-матери.

— Госпожа де-Совъ! воскликнула она, живо отступая назадъ, съ выраженіемъ — если не ужаса, то по-крайней-мѣрѣ ненависти. Женщина никогда не проститъ другой женщинѣ, если она отнимаетъ у нея даже того, кого она вовсе не любитъ. — Госпожа де-Совъ!

— Такъ точно, ватпе величество! отвѣчала она.

— Вы — здѣсь?! продолжала Маргерита съ возрастающимъ изумленіемъ, но и съ большимъ величіемъ.

Шарлотта упала на колѣни.

— Простите меня, ваше величество, сказала она. — Чувствую, сколько я передъ вами виновата; но… если вы знали… это не совсѣмъ добровольная вина. Положительное приказаніе королевы-матери…

— Встаньте, сказала Маргерита. — Я не думаю, чтобъ вы пришли въ надеждъ оправдаться передо мною. Скажите же, что вамъ угодно?

— Я пришла, отвѣчала Шарлотта, все еще стоя на колѣняхъ и почти съ безумнымъ выраженіемъ глазъ: — я пришла спросить, не здѣсь ли онъ?

— Здѣсь? кто? О комъ говорите вы?.. Право, я не понимаю.

— Я говорю о королѣ.

— О королѣ? Вы преслѣдуете его даже въ мои комнаты! Однакожь, вамъ очень-хорошо извѣстно, что онъ сюда не приходитъ.

— О, ваше величество! продолжала г-жа де-Совъ, не отвѣчая на эти выходки и даже какъ-будто не чувствуя ихъ. — Дай Богъ, чтобъ онъ былъ здѣсь!

— Зачѣмъ?

— Боже мой! за тѣмъ, что теперь рѣжутъ гугенотовъ, — а король наваррскій глава ихъ.

— А! воскликнула Маргерита, хватая Шарлотту за руку и заставляя ее встать: — а! я и забыла объ этомъ. Впрочемъ, я не думала, чтобъ опасность угрожала королю наравнѣ съ прочими.

— Больше! въ тысячу разъ больше! сказала Шарлотта.

— Дѣйствительно, герцогиня де-Лоррень предостерегала меня. Я сказала ему, чтобъ онъ не выходилъ. Не-уже-ли онъ вышелъ?

— Нѣтъ, нѣтъ, онъ въ Луврѣ. Его нигдѣ не съищутъ. И если онъ не здѣсь…

— Здѣсь его нѣтъ.

— Такъ онъ погибъ! воскликнула Шарлотта въ отчаяніи. — Королева-мать поклялась, что онъ умретъ…

— Умретъ! Вы ужасаете меня! Это невозможно.

— Я говорю вамъ, что никто не знаетъ, гдѣ король наваррскій, возразила Шарлотта съ энергіею, какую можетъ придать только страсть.

— А гдѣ королева-мать?

— Она приказала мнѣ позвать изъ образной Гиза и Таванна, и потомъ отпустила меня. Я… извините… я пошла къ себѣ, и ждала, что онъ прійдетъ, по-обыкновенію.

— Мужъ мой, не правда ли? спросила Маргерита.

— Онъ не пришелъ. Тогда я начала его искать вездѣ; я спрашивала о немъ у всѣхъ. Одинъ солдатъ отвѣчалъ мнѣ, что, кажется, видѣлъ его въ толпѣ солдатъ, провожавшихъ его съ обнаженными шпагами, за нѣсколько времени до начала убійства, а убійство началось уже часъ назадъ.

— Благодарю васъ, сказала Маргерита. — Хотя чувство, заставляющее васъ дѣйствовать такимъ образомъ, и оскорбительно для меня, — но я все-таки благодарю васъ.

— Простите меня, сказала Маргерита. — Я возвращусь домой, оживленная вашимъ прощеніемъ; я не смѣю слѣдовать за вами даже издалека.

Маргерита протянула ей руку.

— Я пойду къ королевѣ, сказала она. — Ступайте домой. Король наваррскій подъ моею защитою; я обѣщала быть его союзницею и сдержу слово.

— Но если вы не пройдете къ королевѣ?

— Тогда пойду къ брату Карлу, и во что бы ни стало, поговорю съ нимъ.

— Идите, идите, сказала Шарлотта, давая дорогу Маргеритѣ: — да сопутствуетъ вамъ Богъ!

Маргерита бросилась въ корридоръ. Дошедъ до конца, она оглянулась, не отстаетъ ли г-жа де-Совъ. Шарлотта шла за нею.

Королева наваррская видѣла, какъ поворотила она на лѣстницу въ свое отдѣленіе, и пошла дальше, къ комнатѣ Катерины-Медичи.

Здѣсь все измѣнилось. Вмѣсто толпы услужливыхъ царедворцевъ, спѣшившихъ съ почтительнымъ поклономъ давать ей дорогу, Маргерита встрѣчала только гвардейцевъ съ багровыми алебардами, въ платьяхъ, обрызганныхъ кровью, дворянъ въ разодранныхъ плащахъ, съ лицами, законченными порохомъ, приносившихъ и получавшихъ депеши. Одни входили, другіе выходили. Народъ кипѣлъ въ галереяхъ.

Маргерита продолжала идти впередъ и дошла наконецъ до передней королевы-матери. Но переднюю ограждали два взвода солдатъ и впускали только объявлявшихъ извѣстный пароль. Маргерита тщетно старалась пробраться сквозь эту живую ограду. Она нѣсколько разъ видѣла, какъ растворяются и затворяются двери. Въ эти промежутки можно было разглядѣть Катерину: она, казалось, помолодѣла среди этой дѣятельности; ей было какъ-будто не больше двадцати лѣтъ: получала, писала письма, распечатывала ихъ, давала приказанія, къ однимъ обращалась съ ласковымъ словомъ, къ другимъ съ улыбкою; и тѣ, которымъ она улыбалась привѣтливѣе прочихъ, были болѣе прочихъ покрыты пылью и кровью.

Среди шума, наполнявшаго внутренность Лувра, слышалась съ улицы пальба, становившаяся все сильнѣе и сильнѣе.

— Я никогда не доберусь до нея, подумала Маргерита послѣ трехъ напрасныхъ попытокъ пройдти мимо караула. — Чѣмъ терять здѣсь время, пойду лучше къ брату.

Въ эту минуту проходилъ мимо Гизъ; онъ пришелъ извѣстить Королеву-мать о смерти адмирала и возвращался къ убійству.

— Генрихъ! воскликнула Маргерита. — Гдѣ король наваррскій? Герцогъ посмотрѣлъ на нее съ улыбкою удивленія, поклонился, и, не отвѣчая ни слова, вышелъ съ своими солдатами.

Маргерита подошла къ капитану, который собирался выйдти изъ Лувра и передъ уходомъ велѣлъ своей командѣ заряжать ружья.

— Гдѣ король наваррскій? спросила она.

— Не знаю, отвѣчалъ онъ. — Я служу не у его величества.

— А! любезный Рене, сказала Маргерита, увидя парфюмера Катерины…-- Это вы… вы отъ матушки… не знаете ли, гдѣ мой мужъ?

— Его величество король наваррскій не другъ мой… какъ вамъ должно быть извѣстно. Говорятъ даже, прибавилъ онъ съ судорожною улыбкою: — что онъ осмѣливается обвинять меня, будто я, съ вѣдома королевы Катерины, отравилъ его мать.

— Нѣтъ, нѣтъ! воскликнула Маргерита. — Не вѣрьте этому, Рене!

— Но мнѣ все равно, отвѣчалъ Рене. — Король наваррскій и его приверженцы не страшны въ настоящую минуту.

И онъ отворотился отъ Маргериты.

— Таваннъ! Таваннъ! сказазала Маргерита, обращаясь въ другую сторону. — Одно слово! сдѣлайте милость!

Таваннъ, проходившій мимо, остановился.

— Гдѣ Генрихъ Наваррскій? спросила Маргерита.

— Я думаю, отвѣчалъ онъ громко: — что онъ въ городѣ съ д’Алансономъ и Конде.

Потомъ онъ прибавилъ такъ тихо, что только Маргерита могла его слышать:

— Прекрасная королева! если вы хотите увидѣть того, за чьи права я отдалъ бы жизнь свою, постучитесь въ оружейный кабинетъ короля.

— Благодарю васъ, Таваннъ, отвѣчала Маргерита, разслушавъ изъ всего отвѣта его только главнѣйшее извѣстіе. — Благодарю васъ! Я пойду туда.

И она пошла, говоря сама-съ-собою:

— Послѣ того, что я ему обѣщала, послѣ того, какъ онъ велъ себя, когда этотъ неблагодарный Генрихъ былъ спрятанъ у меня въ кабинетѣ, я не могу допустить его гибели.

Она постучала въ отдѣленіе короля. Его ограждали внутри два отряда солдатъ.

— Къ его величеству теперь нельзя! сказалъ офицеръ, поспѣшно подходя къ ней.

— Но… мнѣ! сказала Маргерита.

— Приказъ отданъ для всѣхъ.

— Мнѣ, королевѣ наваррской! сестрѣ Карла!

— Извините, ваше величество; я не смѣю дѣлать исключеній.

И офицеръ заперъ дверь.

— О! онъ погибъ! сказала Маргерита, встревоженная этими пасмурными лицами, одушевленными если не мщеніемъ, то непоколебимостью. — Да, да, теперь мнѣ все понятно… меня употребили какъ приманку… я капканъ, въ который заманили гугенотовъ… О! я войду; пусть они убьютъ меня…

Маргерита, какъ безумная, бѣгала по корридорамъ и галереямъ; вдругъ, проходя мимо одной маленькой двери, она услышала тихое, почти мрачное пѣніе: такъ оно было монотонно. Въ ближней комнатѣ голосъ пѣлъ протестантскій псаломъ.

— Кормилица брата, добрая Мадленъ… это она! воскликнула Маргерита, озаренная внезапною мыслью. — Она здѣсь… Богъ христіанскій, помоги мнѣ!

И, полная надежды, Маргерита тихо постучалась въ дверь.

Дѣйствительно, послѣ предостереженія Маргериты, послѣ разговора съ Рене, послѣ ухода королевы-матери, чему такъ сильно противилась бѣдная собачка, Генрихъ-Наваррскій встрѣтилъ нѣсколько католическихъ дворянъ, которые, какъ-будто желая оказать ему честь, проводили его домой. Здѣсь ждали его человѣкъ двадцать гугенотовъ, и собравшись у него разъ, не хотѣли его оставить: такъ сильно витало надъ Лувромъ предчувствіе этой ночи. Они остались, и никто не смѣлъ ихъ потревожить. Наконецъ, съ первымъ ударомъ колокола, откликнувшимся въ сердцахъ, какъ звонъ по усопшемъ, вошелъ Таваннъ и среди могильнаго молчанія объявилъ Генриху, что король Карлъ желаетъ поговорить съ нимъ.

Нельзя было и думать о сопротивленіи. По галереямъ и корридорамъ Лувра раздались шаги солдатъ, собранныхъ на дворѣ и въ комнатахъ въ числѣ почти двухъ тысячь. Генрихъ, простившись съ друзьями, которыхъ не долженъ былъ опять увидѣть, послѣдовалъ за Таванномъ; Таваннъ провелъ его въ маленькую галерею, смежную съ кабинетомъ короля, и оставилъ его здѣсь одного, безоружнаго, съ сердцемъ, полнымъ подозрѣнія.

Король наваррскій провелъ два смертельные, безконечные часа наединѣ; съ возрастающимъ ужасомъ внималъ онъ звону колокола и грому пальбы. Сквозь рѣшетчатое окно онъ видѣлъ, при заревѣ пожара и блескѣ факеловъ, бѣглецовъ и убійцъ ихъ; но онъ не постигалъ причины этихъ воплей ужаса и смерти: какъ хорошо ни зналъ онъ Карла, мать его и Гиза, онъ все-таки не подозрѣвалъ, какая драма разъигрывается въ эту минуту.

Генрихъ не былъ одаренъ физическою храбростью; онъ былъ одаренъ лучшимъ: нравственною силою. Боясь опасности, онъ встрѣчалъ ее съ улыбкою, — опасность на полѣ битвы, опасность среди дня, лицомъ-къ-лицу, съ рѣзкимъ звукомъ трубъ и глухими раскатами барабана. Но здѣсь онъ былъ безоруженъ, одинъ, въ-заперти, сокрытый въ полумракѣ, въ которомъ едва можно было разсмотрѣть крадущагося врага и грозящее оружіе. Эти два часа были для него, можетъ-быть, самыми ужасными въ его жизни.

Когда тревога усилилась до послѣдней степени и Генрихъ началъ догадываться, что дѣло идетъ, вѣроятно, о систематическомъ убійствѣ, явился капитанъ и проводилъ его черезъ корридоръ въ покои короля. При приближеніи ихъ, двери растворились и опять затворились за ними, какъ-будто силою волшебства. Капитанъ ввелъ Генриха къ Карлу, бывшему въ своемъ оружейномъ кабинетѣ.

Когда они вошли, король сидѣлъ въ большихъ креслахъ, положивъ руки на ручки и опустивъ голову на грудь. При шумѣ входящихъ, Карлъ поднялъ голову, и Генрихъ замѣтилъ, что потъ крупными каплями капалъ съ лица его.

— Здравствуй, Ганріо! сказалъ молодой король довольно-грубо. — Ла-Шатръ, оставь насъ.

Капитанъ вышелъ.

Настала минута мрачнаго молчанія.

Карлъ съ безпокойствомъ смотрѣлъ вокругъ и увѣрился, что они были одни.

Вдругъ Карлъ IX всталъ.

— Par la mordieu! сказалъ онъ, хладнокровно откидывая свои бѣлокурые волосы и отирая лобъ. — Ты радъ, что теперь со мною, не правда ли, Ганріо?

— Конечно, отвѣчалъ Генрихъ: — я всегда считаю за счастіе быть съ вами.

— Здѣсь лучше, нежели тамъ? А?… спросилъ Карлъ, слѣдуя больше за собственною мыслью, чѣмъ отвѣчая на комплиментъ Генриха.

— Я васъ не понимаю, отвѣчалъ Генрихъ.

— Посмотри, и ты поймешь.

Карлъ быстро подошелъ, или, лучше сказать, прыгнулъ къ окну. Подозвавъ къ себѣ Генриха, устрашеннаго еще болѣе, онъ показалъ ему ужасные силуэты убійцъ, топившихъ или рѣзавшихъ на палубѣ шлюпки жертвы, приводимыя къ нимъ ежеминутно.

— Скажите, ради Бога, воскликнулъ Генрихъ блѣднѣя: — что такое дѣлается въ эту ночь?

— Въ эту ночь, отвѣчалъ Карлъ: — меня избавляютъ отъ всѣхъ гугенотовъ. Видите ли вонъ тамъ, надъ отелемъ Бурбонъ, этотъ дымъ и пламя? Это дымъ и пламя жилища адмирала. Видите ли этотъ трупъ, который добрые католики тащатъ на старомъ тюфякѣ? Это тѣло адмиралова зятя, трупъ вашего друга, Телиньи.

— Что это значитъ? воскликнулъ Генрихъ, напрасно отъискивая рукою ручку кинжала и дрожа отъ стыда и гнѣва. Онъ чувствовалъ, что надъ нимъ насмѣхаются и вмѣстѣ съ тѣмъ грозятъ ему.

— Это значитъ, проговорилъ Карлъ въ ярости и страшно блѣднѣя: — это значитъ, что я не хочу больше терпѣть при себѣ гугенотовъ, слышите ли, Генрихъ? Король ли я? Повелитель ли я?

— Но, ваше величество…

— Мое величество рѣжетъ и бьетъ въ эту минуту всѣхъ, кто не католикъ. Такъ мнѣ угодно. А вы католикъ? воскликнулъ Карлъ, бѣшенство котораго возрастало подобно ужасному приливу.

— Вспомните свои слова, отвѣчалъ Генрихъ: — «что за дѣло до религіи, если мнѣ служатъ хорошо!»

— А-га! воскликаулъ Карлъ съ дикимъ хохотомъ: — ты говоришь, чтобъ я вспомнилъ слова свои? Verba volant, какъ говоритъ сестра Марго. А посмотри, вотъ эти, продолжалъ онъ, указывая пальцемъ на городъ: — развѣ они служили мнѣ дурно? Развѣ не были храбры на полѣ битвы, умны въ совѣтѣ, всегда преданы? Всѣ они былъ полезные подданные; но они были гугеноты, а я хочу только католиковъ.

Генрихъ молчалъ.

— Да пойми же меня, Ганріо! вскричалъ Карлъ.

— Я понялъ, отвѣчалъ Генрихъ.

— И такъ?

— И такъ, я не вижу, зачѣмъ бы королю наваррскому сдѣлать то, чего не сдѣлали столько простыхъ дворянъ и бѣдняковъ. Эти несчастные умираютъ потому, что имъ предложили то, что ваше величество предлагаете мнѣ, и что они отказались принять, какъ отказываюсь я.

Карлъ схватилъ его за руку и устремилъ на него взоръ, безцвѣтность котораго превращалась понемногу въ блескъ глазъ хищнаго звѣря.

— А! ты думаешь, что я взялъ на себя трудъ предложить католицизмъ этимъ людямъ, которыхъ тамъ рѣжутъ?

— Государь, сказалъ Генрихъ, освобождая свою руку: — развѣ вы не умрете въ вѣрѣ отцовъ вашихъ?

— Да, par la mordieu! а ты?

— И я тоже, отвѣчалъ Генрихъ.

Карлъ заскрежеталъ зубами и дрожащею рукою схватилъ пищаль, лежавшую на столѣ. Генрихъ, прильнувъ къ стѣнѣ, чувствовалъ, что холодный потъ выступаетъ у него на лбу; но, благодаря власти, которую онъ имѣлъ надъ самимъ-собою, наружность его была спокойна, и онъ слѣдилъ за всѣми движеніями страшнаго монарха съ жаднымъ вниманіемъ птицы, омороченной змѣею.

Карлъ зарядилъ пищаль, и, топнувъ ногою съ сильною яростью, сказалъ, блеснувъ оружіемъ передъ глазами Генриха:

— Хочешь ты быть католикомъ?

Генрихъ молчалъ.

Карлъ потрясъ своды Лувра самымъ ужаснѣйшимъ ругательствомъ, какое когда-либо произносили уста человѣческія, и изъ блѣднаго сдѣлался почти синимъ.

— Смерть, месса, или бастилія! кричалъ онъ, прицѣливаясь въ Генриха.

— Не-уже-ли вы убьете меня, своего зятя? воскликнулъ Генрихъ.

Генрихъ отклонилъ съ несравненною ловкостью ума, одною изъ лучшихъ способностей его организаціи, вопросъ Карла. Нѣтъ сомнѣнія, что еслибъ отвѣтъ былъ отрицательный, Генрихъ погибъ бы.

За послѣднею вспышкою ярости слѣдуетъ реакція. Карлъ не повторилъ своего вопроса и, помедливъ съ минуту, съ глухимъ ворчаніемъ оборотясь къ растворенному окну, прицѣлился въ человѣка, бѣжавшаго по противоположной набережной.

— Надо же мнѣ убить кого-нибудь, сказалъ онъ съ глазами, налитыми кровью, и лицомъ, посинѣвшимъ какъ у трупа. Онъ выстрѣлилъ — и бѣжавшій упалъ.

Генрихъ застоналъ.

Одушевленный страшнымъ рвеніемъ, Карлъ заряжалъ и стрѣлялъ безъ остановки, вскрикивая отъ радости всякій разъ, какъ попадалъ въ цѣль.

— Я погибъ, подумалъ Генрихъ: — когда ему некого будетъ убивать, онъ убьетъ меня.

— Ну что? Кончено? проговорилъ чей-то голосъ позади ихъ.

Это была Катерина Медичи; она вошла въ комнату неслышно, во время послѣдняго выстрѣла.

— Нѣтъ, тысяча громовъ! заревѣлъ Карлъ, бросая на полъ свою пищаль. — Нѣтъ, упрямецъ… не хочетъ!

Катерина ничего не отвѣчала. Она медленно оглянулась въ ту сторону, гдѣ стоялъ Генрихъ, неподвижный, какъ изображенія на коврѣ, къ которому онъ прислонился. Потомъ она опять посмотрѣла на Карла такимъ взоромъ, который ясно спрашивалъ:

— Такъ зачѣмъ же онъ живъ?

— Онъ живъ… онъ живъ… проговорилъ Карлъ, какъ-нельзя лучше понявъ этотъ взглядъ и отвѣчая на него немедленно: — онъ живъ, потому-что онъ… мнѣ родственникъ.

Катерина улыбнулась.

Генрихъ замѣтилъ эту улыбку и понялъ, что всего важнѣе побѣдить Катерину.

— Все зависитъ отъ васъ, сказалъ онъ ей: — а не отъ брата Карла. Это ясно. Завлечь меня въ западню — ваша мысль, Вы вздумали сдѣлать изъ своей дочери приманку на погибель нашу. Вы разлучили меня и съ женою, чтобъ избавить ее отъ скуки присутствовать при моемъ убіеніи.

— Да; только это не удастся! воскликнулъ другой голосъ, страстный и запыхавшійся.

Генрихъ узналъ его тотчасъ; Карлъ взрдогнулъ отъ неожиданности, Катерина отъ ярости.

— Маргерита! воскликнулъ Генрихъ.

— Марго! сказалъ Карлъ.

— Дочь! проговорила Катерина.

— Ваши послѣднія слова обвиняли меня, сказала Маргерита Генриху: — вы правы и неправы. Меня дѣйствительно употребили какъ средство къ вашей гибели. Но я этого не знала. Я сама обязана жизнью случаю, можетъ-быть забывчивости моей матери. Но какъ-скоро я узнала, что вы въ опасности, я вспомнила свой долгъ. А долгъ жены раздѣлять участь мужа. Васъ изгоняютъ? Я иду съ вами въ изгнаніе. Заключаютъ въ тюрьму? я за вами. Убиваютъ? я умру.

И она протянула мужу руку, которую онъ схватилъ если не съ любовью, то съ признательностью.

— А! бѣдняжка Марго! сказалъ Карлъ: — ты сдѣлала бы гораздо-лучше, еслибъ посовѣтовала ему сдѣлаться католикомъ.

— Ваше величество! отвѣчала Маргерита съ врожденнымъ величіемъ. — Ради самого-себя не требуйте низкаго поступка отъ члена вашей фамиліи.

Катерина значительно взглянула на Карла.

— Братецъ! воскликнула Маргерита, понявшая страшную пантомиму Катерины такъ же, какъ и Карлъ: — подумайте! Вы сами сдѣлали его моимъ мужемъ.

Карлъ IX, подъ вліяніемъ повелительнаго взора Катерины и умоляющаго Маргериты, былъ съ минуту въ нерѣшимости; наконецъ Оромазъ взялъ верхъ.

— Марго права, сказалъ онъ, склоняясь на ухо Катеринѣ: — Ганріо зять мой.

— Да, отвѣчала Катерина, также наклонясь къ его уху. — Да, но еслибъ онъ не былъ зятемъ!

IV.
Дерево на Кладбищѣ-Невинныхъ.
Править

Возвратясь къ себѣ, Маргерита напрасно старалась отгадать, что такое шепнула Катерина на ухо Карлу.

Часть утра прошла въ заботахъ о ла-Молѣ, другая въ безплодномъ стараніи разгадать эту загадку.

Король наваррскій остался плѣнникомъ въ Луврѣ. Гугенотовъ преслѣдовали еще съ большимъ жаромъ. Страшную ночь смѣнило дневное убійство, еще болѣе отвратительное. Колокола звонили уже не тревогу, а Te Deum. Торжественные звуки мѣди, раздаваясь среди убійства и пожаровъ, были еще печальнѣе при свѣтѣ солнца, чѣмъ похоронный звонъ прошедшей ночи. Это еще не все; случилось странное явленіе: боярышникъ, цвѣтшій весною и, какъ обыкновенно, утратившій свое душистое убранство въ іюнѣ, снова расцвѣлъ ночью. Католики, видя въ этомъ явленіи чудо, и приписывая его благоволенію Бога, шли въ процессіи, съ крестомъ и хоругвями, къ Кладбищу-Невинныхъ (Cimetière des Innocens), гдѣ росъ этотъ боярышникъ. Такой знакъ небеснаго одобренія удвоилъ рвеніе убійцъ. Въ городѣ на каждой улицѣ, въ каждомъ переулкѣ, на каждой площади продолжали разъигрываться сцены смертоубійства; Лувръ былъ общею могилою всѣхъ протестантовъ, находившихся въ немъ въ минуту даннаго сигнала. Остались живы только король наваррскій, принцъ Конде и ла-Моль.

Успокоившись на счетъ ла-Моля, раны котораго, какъ замѣтила она еще наканунѣ, были тяжелы, но не смертельны, Маргерита думала только объ одномъ: какъ спасти жизнь мужа, которая все еще была въ опасности. Конечно, первое чувство, пробудившееся въ супругѣ, было чувство состраданія къ человѣку, которому она поклялась, по выраженію самого Беарнца, если не въ любви, то по-крайней-мѣрѣ въ союзѣ. Но за этимъ чувствомъ проникло въ сердце королевы и другое, не столько безкорыстное.

Маргерита была честолюбива; выходя за Генриха Бурбона, она почти навѣрное разсчитывала на санъ королевы. Наварра, разрываемая по кускамъ съ одной стороны французскими, съ другой испанскими королями, такъ-что уменьшилась уже до половины, могла сдѣлаться дѣйствительнымъ королевствомъ, принявъ въ подданство всѣхъ гугенотовъ Франціи, если Генрихъ осуществитъ надежды, которыя подавало его мужество при тѣхъ немногихъ случаяхъ, когда ему до-сихъ-поръ удавалось обнажать шпагу. Благодаря своему тонкому и образованному уму, Маргерита все это предвидѣла и сообразила. Съ потерею Генриха, она лишалась не только мужа, но и престола.

Среди этого раздумья, Маргерита вдругъ услышала, что кто-то стучитъ въ потайную дверь. Она вздрогнула, потому-что только трое входили въ эту дверь: король, королева-мать и герцогъ д’Алансонъ. Она растворила дверь въ кабинетъ, дала знакъ Гильйоннѣ и ла-Молю, чтобъ они молчали, и пошла отомкнуть тайный входъ.

Это былъ герцогъ д’Алансонъ.

Наканунѣ онъ исчезъ. Была минута, когда Маргеритѣ пришло-было въ голову просить его заступиться за короля наваррскаго; но страшная мысль остановила ее въ этомъ намѣреніи. Бракъ былъ совершенъ противъ его желанія; Франсуа ненавидѣлъ Генриха и сохранялъ нейтралитетъ въ-отношеніи къ Беарнцу потому только, что былъ убѣжденъ, что онъ и Маргерита остались чужды другъ другу. Знакъ привязанности Маргериты къ своему мужу могъ бы, слѣдовательно, вмѣсто того, чтобъ удалить, приблизить къ груди Генриха одинъ изъ трехъ угрожавшихъ ему кинжаловъ.

Маргерита вздрогнула, увидѣвъ герцога, какъ не вздрогнула бы при видѣ Карла, или матери. Впрочемъ, по наружности герцога не было замѣтно, чтобъ въ городѣ или въ Луврѣ происходило что-нибудь необыкновенное: онъ былъ одѣтъ со всегдашнимъ своимъ щегольствомъ; отъ платья и бѣлья его вѣяло ароматами, которыхъ не терпѣлъ Карлъ IX и которые постоянно употребляли онъ и герцогъ д’Анжу. Только опытный глазъ Маргериты могъ замѣтить, что, не смотря на его блѣдность и дрожаніе рукъ, прекрасныхъ какъ руки женщины, въ сердцѣ его было радостное чувство.

Онъ вошелъ, какъ входилъ всегда, и подошелъ поцаловать сестру. Но, вмѣсто того, чтобъ подставить ему щеку, какъ сдѣлала бы она съ Карломъ или герцогомъ д’Анжу, она наклонилась и подставила ему лобъ.

Герцогъ вздохнулъ и приложилъ блѣдныя губы свои ко лбу Маргериты; потомъ сѣлъ и началъ разсказывать сестрѣ кровавыя новости прошедшей ночи: медленную, ужасную смерть адмирала, мгновенную смерть Телиньи, прострѣленнаго пулею и умершаго въ одно мгновеніе. Онъ останавливался на кровавыхъ подробностяхъ этой ночи съ любовью, какую питали къ убійствамъ онъ и братья его. Маргерита не прерывала его.

Наконецъ, разсказавъ все, онъ замолчалъ.

— Вы пришли не только за тѣмъ, чтобъ разсказать это, не правда ли? спросила Маргерита.

Герцогъ улыбнулся.

— Вы еще что-нибудь хотите сказать?

— Нѣтъ, отвѣчалъ онъ: — я жду.

— Чего?

— Не говорили ли вы мнѣ, милая Маргерита, продолжалъ герцогъ, придвигая стулъ къ сестрѣ: — что выходите за Генриха-Наваррскаго противъ желанія?

— Да, конечно. Я вовсе не знала принца беарнскаго, когда его предложили мнѣ въ женихи.

— А съ-тѣхъ-поръ, какъ вы узнали его, не говорили ли вы, что не чувствуете къ нему никакой любви?

— Говорила; это правда.

— По вашему мнѣнію, этотъ бракъ былъ для васъ несчастіемъ?

— Любезный Франсуа, отвѣчала Маргерита: — если бракъ не высочайшее блаженство, онъ почти-всегда величайшее горе.

— Да; такъ я жду, какъ вамъ сказалъ.

— Чего же вы ждете? говорите.

— Чтобъ вы изъявили мнѣ свою радость.

— Чему жь мнѣ радоваться?

— Неожиданному случаю возвратить себѣ свободу.

— Свободу! повторила Маргерита, желая заставить его договорить.

— Безъ сомнѣнія, вашу свободу; васъ разведутъ съ Генрихомъ наваррскимъ.

— Разведутъ! проговорила Маргерита, устремивъ взоръ на принца.

Герцогъ попробовалъ выдержать этотъ взглядъ; но скоро глаза его съ замѣшательствомъ обратились въ другую сторону.

— Разведутъ? повторила Маргерита: — посмотримъ… Пожалуйста, разскажите мнѣ это подробнѣе; какъ же это хотятъ насъ развести?

— Ну, проговорилъ герцогъ: — Генрихъ — гугенотъ.

— Конечно; да вѣдь онъ этого не скрывалъ; это знали, когда выдавали меня замужъ.

— Да, сестрица, сказалъ герцогъ съ невольнымъ выраженіемъ радости на лицѣ: — но съ-тѣхъ-поръ, что дѣлалъ Генрихъ?

— Вы знаете это лучше всякаго другаго; онъ почти весь день проводитъ съ вами то за игрою, то на охотѣ.

— Да, дни, конечно, отвѣчалъ герцогъ: — дни; а ночи?

Маргерита замолчала и въ свою очередь потупила глаза.

— Ночи? продолжалъ герцогъ. — Ночи?

— Ну? сказала Маргерита, чувствуя, что надобно же что-нибудь сказать.

— Ну… онъ проводитъ ихъ у г-жи де-Совъ.

— Почему вы это знаете?

— Знаю, потому-что это меня интересовало, отвѣчалъ молодой принцъ, блѣднѣя и обрывая кружево съ рукавовъ своихъ.

Маргерита начинала догадываться, что сказала Катерина на-ухо Карлу. Но она притворилась ничего-непонимающею.

— Зачѣмъ вы говорите мнѣ все это, братецъ? отвѣчала она съ искусно-разъигранною грустью. — Развѣ затѣмъ, чтобъ напомнить, что никто меня здѣсь не любитъ, никто не дорожитъ мною, — даже и тѣ, кого природа дала мнѣ въ защитники, церковь въ мужья?

— Вы несправедливы, живо возразилъ герцогъ, придвигаясь еще ближе: — я люблю васъ и покровительствую вамъ.

— Братецъ, сказала Маргерита, глядя на него пристально: — вы имѣете сказать мнѣ что-нибудь отъ королевы-матери.

— Я? вы ошибаетесь, сестрица, клянусь вамъ. Изъ чего можете вы это заключать?

— Изъ того, что дружба ваша съ моимъ мужемъ рушилась. Вы оставляете сторону короля наваррскаго.

— Сторону короля наваррскаго? съ изумленіемъ повторилъ герцогъ.

— Да, конечно. Будемъ говорить откровенно, Франсуа. Вы двадцать разъ соглашались, что можете возвыситься или даже удержаться только поддерживая другъ друга. Этотъ союзъ…

— Сдѣлался невозможенъ, сестрица, прервалъ ее герцогъ.

— Почему?

— Потому-что король имѣетъ свои виды на вашего мужа… Извините, я ошибся, назвавъ его вашимъ мужемъ. Я хотѣлъ сказать: на Генриха-Наваррскаго. Матушка угадала все. Я присталъ къ сторонѣ гугенотовъ, думая, что они въ силѣ, Теперь гугенотовъ бьютъ, и черезъ недѣлю ихъ и пятидесяти не останется въ цѣломъ королевствѣ. Я жалъ руку королю наваррскому, потому-что онъ былъ… вашъ мужъ. Теперь онъ уже не мужъ вашъ. Что вы за это скажете, вы — не только первѣйшая красавица, но и первѣйшая умница во Франціи?

— Скажу, отвѣчала Маргерита: — что знаю брата Карла. Я видѣла его вчера въ одномъ изъ тѣхъ припадковъ ярости, которые укорачиваютъ жизнь его десятками лѣтъ; скажу еще, что эти припадки, къ-несчастію, возвращаются все чаще и чаще, такъ-что по всей вѣроятности братъ нашъ Карлъ проживетъ недолго. Скажу, наконецъ, что король польскій умеръ, и что на его мѣсто очень-серьёзно подумываютъ избрать французскаго принца. При такихъ обстоятельствахъ, не слѣдуетъ покидать союзника, который, въ минуту битвы, можетъ поддержать насъ силою цѣлаго народа и королевства.

— А вы, отвѣчалъ герцогъ: — не измѣняете ли вы мнѣ гораздо-больше, предпочитая иностранца брату?

— Изъяснитесь, какъ и въ чемъ я вамъ измѣнила?

— Вчера вы просили короля за жизнь короля наваррскаго.

— Ну? сказала Маргерита съ притворнымъ равнодушіемъ.

Герцогъ вдругъ всталъ, прошелся раза два по комнатѣ, и взялъ потомъ Маргериту за руку. Рука ея была холодна.

— Прощайте, сестрица, сказалъ онъ: — вы не хотѣли понять меня; вините же только себя во всѣхъ несчастіяхъ, которыя могутъ случиться.

Маргерита поблѣднѣла и осталась неподвижною на своемъ мѣстѣ. Герцогъ уходилъ; она не просила его воротиться. Но едва исчезъ онъ изъ виду въ корридорѣ, какъ вдругъ воротился самъ.

— Послушайте, Маргерита, сказалъ онъ: — я забылъ вамъ сказать одно: завтра, въ этотъ часъ, короля наваррскаго не будетъ въ живыхъ.

Маргерита вскрикнула. Мысль, что ею воспользовались, какъ средствомъ къ убійству, ужасала ее до глубины души.

— И вы не помѣшаете этому? спросила она. — Вы не спасете своего лучшаго, вѣрнѣйшаго союзника?

— Со вчерашняго дня союзникъ мой не король наваррскій.

— Кто же?

— Гизъ. Истребляя гугенотовъ, Гиза сдѣлали королемъ католиковъ.

— И сынъ Генриха II признаетъ королемъ своимъ лотарингскаго герцога!

— Вы сегодня не въ-духѣ, Маргерита, и ничего не понимаете.

— Признаюсь, я напрасно стараюсь угадать вашу мысль.

— Сестрица, ваше происхожденіе не хуже происхожденія принцессы де-Порсіанъ; Гизъ не безсмертнѣе Генриха-Наваррскаго. Предположите же три вещи, всѣ очень-возможныя: во-первыхъ, что Гиза изберутъ въ короли польскіе; во-вторыхъ, что вы любите меня такъ, какъ я васъ; тогда… я король французскій… а вы… вы… королева католиковъ.

Маргерита закрыла лицо руками, пораженная глубиною взглядовъ этого юноши, котораго никто при дворѣ не считалъ особенно-прозорливыхмъ.

Черезъ минуту она спросила: такъ вы не ревнуете къ герцогу Гизу, какъ къ королю наваррскому?

— Что сдѣлано, то сдѣлано, глухо отвѣчалъ герцогъ. — Если я имѣлъ причины ревновать къ Гизу, я ревновалъ.

— Вашъ планъ прекрасенъ; только одно можетъ помѣшать его исполненію, сказала Маргерита, вставая.

— Что такое?

— То, что я не люблю уже Гиза.

— Такъ кого же вы любите?

— Никого.

Герцогъ посмотрѣлъ на Маргериту съ изумленіемъ, какъ человѣкъ, который ровно ничего не понялъ, и вышелъ со вздохомъ, потирая лобъ ледяною рукою своею.

Маргерита осталась одна въ раздумьѣ. Положеніе ея начало рисоваться передъ ея глазами ясно и опредѣленно; ночь св. Варѳоломея была слѣдствіемъ повелѣнія короля; исполнителями были королева-мать и герцогъ Гизъ. Гизъ и д’Алансонъ соединились, чтобъ извлечь изъ этого событія какъ-можно-больше пользы. Смерть короля наваррскаго была естественнымъ слѣдствіемъ этой катастрофы. Послѣ его смерти завладѣютъ его королевствомъ. Маргерита останется вдовою безъ престола, безъ могущества, видя передъ собою только монастырь, гдѣ не будетъ даже имѣть грустнаго утѣшенія оплакивать супруга, который никогда не былъ ея мужемъ.

Въ это время, пришли спросить ее отъ имени королевы-матери, не хочетъ ли она со всѣмъ дворомъ отправиться къ чудесному дереву на Кладбищѣ Невинныхъ.

Первою мыслью Маргериты было отказаться отъ этой кавалькады. Но ей пришло въ голову, что при этомъ случаѣ она можетъ, узнать что-нибудь новое объ участи короля наваррскаго. Она отвѣчала, что охотно будетъ сопутствовать ихъ величествамъ.

Черезъ пять минутъ пажъ извѣстилъ ее, что поѣздъ готовъ тронуться съ мѣста. Маргерита дала Гильйоннѣ знакъ позаботиться о раненномъ, и вышла.

Король, королева-мать, Таваннъ и главнѣйшіе католики были уже на лошадяхъ. Маргерита быстро оглянула все общество, состоявшее человѣкъ изъ двадцати: короля наваррскаго тутъ не было.

Но г-жа де-Совъ была здѣсь; она обмѣнялась съ нею взглядомъ, и Маргерита поняла, что любовница мужа ея хочетъ ей что-то сказать.

Поѣздъ двинулся по улицѣ Ластрюсъ и Сент-Оноре. Увидѣвъ короля, королеву Катерину и главнѣйшихъ католиковъ, народъ собрался и сопровождалъ ихъ, безпрестанно прибывая и крича: «да здравствуетъ король! смерть гугенотамъ!»

Народъ кричалъ, махая окровавленными шпагами и дымящимися пищалями, свидѣтелями участія его въ ужасномъ событіи.

Въ концѣ Улицы-де-Прувелль, поѣздъ встрѣтилъ толпу людей, тащившихъ обезглавленный трупъ. Это было тѣло адмирала. Они тащили его повѣсить за ноги въ Монфоконѣ.

Кавалькада въѣхала на Кладбище-Невинныхъ воротами, противолежащими улицѣ де-Шанъ, теперешней де-Дешаржеръ. Духовенство, извѣщенное о посѣщеніи короля и королевы-матери, ожидало ихъ съ привѣтственною рѣчью.

Г-жа де-Совъ воспользовалась минутою, когда Катерина слушала обращенное къ ней слсво, приблизилась къ Маргеритѣ и попросила позволенія поцаловать ей руку. Маргерита подала ей руку, и Шарлотта, цалуя ее, всунула за рукавъ королевы свернутую записочку.

Какъ быстро и скрытно ни удалилась г-жа де-Совъ, Катерина это замѣтила и оборотилась въ ту самую минуту, когда она цаловала руку королевы.

Обѣ женщины замѣтили взглядъ, пронзившій ихъ какъ молнія, но обѣ сохранили хладнокровіе. Шарлотта удалилась отъ Маргериты и заняла свое мѣсто при Катеринѣ.

Отвѣтивъ на сказанное, ей привѣтствіе, Катерина съ улыбкою сдѣлала пальцемъ знакъ королевѣ наваррской, чтобъ она приблизилась.

Маргерита повиновалась.

— А-га! сказала королева-мать своимъ итальянскимъ выговоромъ: — у тебя дружба не-за-шутку съ Шарлоттой!

Маргерита улыбнулась съ самымъ горькимъ выраженіемъ лица.

— Да, отвѣчала она: — змѣя ужалила меня въ руку.

— О-го! замѣтила Катерипа съ улыбкою: — да ты чуть ли не ревнуешь.

— Вы ошибаетесь, отвѣчала Маргерита. — Я столько же ревную короля наваррскаго, сколько онъ меня любитъ. Только я умѣю различать друзей отъ враговъ. Я люблю тѣхъ, кто меня любитъ, и ненавижу тѣхъ, кто меня ненавидитъ. Иначе была ли бы я вашей дочерью?

Катерина улыбнулась такъ, чтобъ дать понять Маргеритѣ, что если она что-нибудь и подозрѣвала, то это подозрѣніе вовсе исчезло.

Въ эту минуту новые пріѣзжіе привлекли вниманіе высокихъ посѣтителей. Герцогъ Гизъ прибылъ въ сопровожденіи нѣсколькихъ дворянъ, разгоряченныхъ еще недавнимъ убійствомъ. Они ѣхали за богато-убранными носилками; носилки остановились противъ короля.

— Герцогиня де-Неверъ! воскликнулъ Карлъ. — Поздравляю васъ, прекрасная и суровая католичка! Я слышалъ, вы стрѣляли изъ оконъ на гугенотовъ, и даже убили одного камнемъ.

Герцогиня покраснѣла.

— Ваше величество, сказала она тихо, преклоняя передъ Кардомъ колѣно: — напротивъ, я имѣла счастіе пріютить раненнаго католика.

— Хорошо, хорошо. Можно служить мнѣ двоякимъ образомъ: истребляя моихъ враговъ, или помогая друзьямъ. Всякій дѣлаетъ что можетъ; я увѣренъ, что еслибъ вы могли, вы сдѣлали бы больше.

Между-тѣмъ, народъ, видя согласіе Карла съ Лотарингцами, кричалъ безъ умолку: «да здравствуетъ король! да здравствуетъ герцогъ Гизъ!»

— Вы съ нами въ Лувръ, Анріетта? спросила королева-мать герцогиню.

Маргерита толкнула локтемъ свою пріятельницу; Анріетта поняла этотъ знакъ и отвѣчала:

— Нѣтъ, ваше величество: — если вы этого не прикажете. У меня есть дѣло въ городѣ съ королевой наваррской.

— Какое дѣло? спросила Катерина.

— Мы хотинъ посмотрѣть рѣдкія и очень-любопытныя греческія книги, найденныя у одного стараго протестантскаго пастора, отвѣчала Маргерита.

— Вы лучше отправились бы посмотрѣть, какъ бросаютъ послѣднихъ гугенотовъ съ моста о-Муленъ въ Сену, сказалъ Карлъ. — Вотъ мѣсто настоящихъ французовъ.

— Мы поѣдемъ туда, если это угодно вашему величеству, отвѣчала герцогиня де-Неверъ.

Катерина недовѣрчиво взглянула за обѣихъ пріятельницъ. Маргарита замѣтила это, и начала съ безпокойствомъ оглядываться.

Это безпокойство, истинное или притворное, не ускользнуло отъ Катерины.

— Чего ты ищешь? спросила она.

— Я ищу… Я не вижу, отвѣчала Маргерита.

— Чего ты вшешь? Чего не видишь?

— Де-Совъ, отвѣчала Маргарита. — Что? она возвратилась въ Лувръ?

— Я говорила, что ты ревнуешь! шепнула Катерина за ухо своей дочери. — О bestia!.. Что жь, Анріетта, продолжала она, пожимая плечами: — возьмите съ собою королеву наваррскую.

Маргарита еще притворилась, что разглядываетъ вокругъ, а потомъ, наклонясь къ уху Анріетты, сказала:

— Увези меня поскорѣе. Мнѣ надо сообщить тебѣ чрезвычайно важныя вещи.

Герцогиня поклонилась Карлу и королевѣ-матери. Потомъ почтительно обратилась къ королевѣ наваррской:

— Не угодне ли. вашему величеству сѣсть въ мои носилки?

— Охотно. Только вы ужь доставите меня и обратно въ Лувръ.

— Экипажъ мой, и прислуга, и я сама къ услугамъ вашего величества, отвѣчала герцогиня.

Королева Маргерита сѣла въ носилки и сдѣлала знакъ герцогинѣ; она вошла и почтительно заняла мѣсто спереди.

Катерина и ея спутники возвратились въ Лувръ тою же дорогой. Замѣтили, что королева-мать все время говорила что-то на ухо Карлу, указывая на г-жу де-Совъ.

И всякій разъ, какъ она указывала на нее, Карлъ смѣялся посвоему: то-есть этотъ смѣхъ былъ хуже всякой угрозы.

Что касается до Маргериты, едва только она почувствовала, что носилки тронулись съ мѣста и что ей нечего больше опасаться наблюдательности Катерины, она достала изъ рукава записку г-жи де-Совъ и прочла слѣдующее:

"Я получила приказаніе отослать сегодня ввечеру королю наваррскому два ключа: одинъ отъ той комнаты гдѣ онъ запертъ, другой отъ моей. Когда онъ пріидетъ ко мнѣ, мнѣ приказано удержать его у себя до шести часовъ утра.

«Обдумайте, ваше величество, рѣшитесь, не считайте жизни моей за ничто».

— Тутъ нѣтъ сомнѣнія, сказала Маргерита: — этой несчастной женщиной хотятъ воспользоваться, чтобъ погубить всѣхъ насъ. Посмотримъ, однакожь, легко ли сдѣлать изъ королевы Марго, какъ говоритъ братъ Карлъ, монахиню.

— Отъ кого же это письмо? спросила герцогиня де-Неверъ, указывая на записку, которую Маргерита перечитывала съ величайшимъ вниманіемъ.

— А! герцогиня! Я много кое-чего должна разсказать тебѣ, отвѣчала Маргерита, разрывая бумажку на тысячу кусковъ.

V.
Признанія.
Править

— Во-первыхъ, куда мы ѣдемъ? спросила Маргерита. — Надѣюсь, не на мостъ о-Муленъ? Я уже довольно насмотрѣлась на рѣзню со вчерашняго дня.

— Я осмѣлилась отвезть ваше величество…

— Во-первыхъ, и прежде всего, мое величество проситъ тебя забыть мое величество… Итакъ, мы ѣдемъ…

— Въ отель Гиза, если вы согласны.

— Почему же! Поѣдемъ къ тебѣ, Анріетта. Вѣдь герцога Гиза тамъ нѣтъ? и мужа твоего нѣтъ?

— Нѣтъ! воскликнула герцогиня съ сверкающими отъ радости глазами. — Нѣтъ ни Гиза, ни мужа, никого нѣтъ! Я свободна, свободна какъ воздухъ, какъ птица, какъ облака… Свободна, милая королева, слышите ли? Понимаете ли вы, какое счастіе заключаетъ въ себѣ это слово: свободна?.. Иду, куда хочу, приказываю что хочу. О! бѣдная королева! вы не свободны! отъ-того вы и вздыхаете…

— Ты идешь, куда хочешь; приказываешь, что хочешь. Не-ужели въ этомъ состоитъ все? И ты только въ этомъ отношеніи пользуешься своею свободою? Нѣтъ, для такой свободы ты слишкомъ весела.

— Ваше величество обѣщали подать примѣръ откровенности.

— Опять мое величество! этакъ мы поссоримся, Анріетта. Развѣ ты забыла нашъ уговоръ?

— Нѣтъ. Я ваша почтительная слуга при людяхъ, твой прямой другъ наединѣ. Не такъ ли? не правда ли, Маргерита?

— Да, да, отвѣчала королева улыбаясь.

— Прочь фамильная вражда и вѣроломство любви; все прямо, откровенно, сердце на ладонь; словомъ, союзъ оборонительный и наступательный, — съ цѣлью схватить налету, если удастся, эфемерное счастіе.

— Такъ, такъ, Анріетта; и въ знакъ возобновленія союза обними меня.

И обѣ милыя головки, одна блѣдная и грустная, другая румяная, бѣлокурая и веселая, склонились другъ къ другу и соединились устами, какъ соединились мыслями.

— Итакъ, у тебя есть новости? спросила герцогиня, съ любопытствомъ глядя на Маргериту.

— Эти два дня развѣ не полны новостей?

— О! я говорю о любви, а не о политикѣ. Когда будемъ однихъ лѣтъ съ твоей матушкой Катериной, тогда пожалуй. Покамѣстъ, намъ еще по двадцати лѣтъ. Оставимъ же политику. Ну? что же новаго? Ужь не вышла ли ты замужъ не шутя?

— За кого? спросила Маргерита смѣясь.

— А! ты меня успокоиваешь этимъ отвѣтомъ.

— Да, только то, что тебя успокоиваетъ, меня ужасаетъ. Я должна выйдти замужъ.

— Когда?

— Завтра.

— Вотъ еще! Право? Бѣдняжка! И это необходимо?

— Необходимо.

— Mordi! какъ говоритъ одинъ мой знакомый. Это непріятно.

— У тебя есть знакомый, который говоритъ mordi? спросила, смѣясь, Маргерита.

— Да.

— Кто же это?

— Ты все дѣлаешь вопросы, когда сама должна разсказывать. Докончи, и тогда я начну.

— Вотъ, въ двухъ словахъ, въ чемъ дѣло: король наваррскій влюбленъ, и не хочетъ имѣть со мною никакого дѣла. Я не влюблена, но мнѣ тоже нѣтъ до него дѣла. Однакожь мы оба должны измѣнить свои желанія еще до завтра, по-крайней-мѣрѣ хоть притворно.

— Что жь! Измѣни ихъ ты, и ты можешь быть увѣрена, что и онъ измѣнитъ.

— Въ томъ-то и дѣло, что это невозможно; я меньше нежели когда-нибудь расположена измѣнить ваши отношенія.

— То-есть, отношенія къ мужу — не больше, надѣюсь?..

— Меня, видишь ли, мучитъ сомнѣніе.

— На счетъ чего?

— На счетъ религіи. Ты какъ, — полагаешь различіе между католиками и протестантами?

— Въ смыслѣ политики?

— Да.

— Конечно.

— А въ-отношеніи любви?

— Любви? Мы, женщины, такія язычницы, что допускаемъ всѣ возможныя секты; что касается до боговъ, мы признаемъ ихъ много…

— Въ лицѣ одного, не правда ли?

— Да, отвѣчала герцогиня съ сверкающимъ въ глазахъ язычествомъ: — да, того, котораго зовутъ Eros, Cupido, Amor; того, что съ колчаномъ, повязкой и крыльями… Mordi!.. да здравствуетъ набожность!

— Впрочемъ, у тебя совершенно-особая манера молиться; ты бросаешь камнями въ гугенотовъ.

— Пусть-себѣ говорятъ… Ахъ, Маргерита! какъ измѣняются лучшія мысли, лучшія дѣла въ устахъ черни!

— Черни!.. Да, кажется, тебя поздравлялъ съ этимъ подвигомъ братъ Карлъ?

— Твой братъ Карлъ большой охотникъ; онъ трубитъ въ рогъ цѣлый день, и отъ этого очень-худъ… такъ-что я не принимаю даже его комплиментовъ. Впрочемъ, я ему отвѣчала, твоему брату Карлу. Развѣ ты не слышала моего отвѣта?

— Нѣтъ; ты говорила такъ тихо…

— Тѣмъ лучше, — я сообщу тебѣ больше новостей. Ну, доканчивай же свое признаніе.

— Вотъ видишь ли…

— Ну?

— Если камень, о которомъ говорилъ мой братъ, историческій камень, сказала со смѣхомъ Маргерита: — такъ лучше я ничего не скажу.

— Хорошо, воскликнула Анріэтта: — ты выбрала гугенота. Не тревожься же. Чтобъ успокоить твою совѣсть, обѣщаю тебѣ выбрать и себѣ гугенота при первой окказіи.

— Но на этотъ разъ ты, кажется, выбрала католика?

— Mordi! воскликнула герцогиня.

— Хорошо; понимаю, понимаю.

— Каковъ же нашъ гугенотъ?

— Я не выбирала его; этотъ молодой человѣкъ не имѣетъ и, конечно, не будетъ имѣть для меня никакого значенія.

— Но все-таки, каковъ онъ? Это не мѣшаетъ тебѣ описать его; ты знаешь, какъ я любопытна.

— Молодой человѣкъ, прекрасный собою, какъ Низу съ Бенвенуто Челлини… онъ, избѣгая погони, спасся въ моей комнатѣ.

— А! а не ты его пригласила?

— Бѣдняжка! Не смѣйся такъ, Анріетта; теперь онъ еще между жизнью и смертью.

— Такъ онъ болѣнъ?

— Онъ тяжело раненъ.

— Это пребезпокойная вещь — раненный гугенотъ… особенно въ настоящее время; что жь ты съ нимъ дѣлаешь, съ этимъ гугенотомъ, который не имѣетъ и, конечно, не будетъ имѣть для тебя никакого значенія?

— Онъ въ моемъ кабинетѣ; я спрятала его и хочу спасти.

— Онъ хорошъ собою, молодъ, раненъ… Ты спрятала его въ своемъ кабинетѣ, ты хочешь спасти его? Этотъ гугенотъ будетъ очень-неблагодаренъ, если въ немъ не пробудится никакого чувства признательности.

— Оно уже пробудилось… и, кажется, сильнѣе, нежели я желала бы.

— И онъ тебя занимаетъ… бѣдняжка?

— Да, по чувству человѣколюбія, не больше.

— Человѣколюбія! бѣдная королева! эта-та добродѣтель и губитъ насъ, женщинъ!

— Ты понимаешь, что король, герцогъ д’Алансонъ, королева-мать, мужъ мой каждую минуту могутъ войдти ко мнѣ въ комнату.

— И ты хочешь попросить меня, чтобъ я спрятала твоего гугенота, не правда ли… то-есть, покамѣстъ онъ болѣнъ, и съ условіемъ возвратить тебѣ его, когда онъ будетъ здоровъ?

— Насмѣшница! сказала Маргерита. — Нѣтъ, клянусь тебѣ, что я не соображаю такъ далеко впередъ. Не можешь ли ты только спрятать его, сохранить жизнь его, которую я спасла? Признаюсь, ты меня очень одолжила бы этимъ. Ты свободна въ отелѣ Гиза; у тебя нѣтъ ни братьевъ, ни мужа, который бы за тобою подсматривалъ, и кромѣ того есть еще за твоею комнатою кабинетъ, какъ у меня, съ тою только разницей, что никто не имѣетъ права входить въ него. Одолжи мнѣ этотъ кабинетъ для моего гугенота. Когда онъ выздоровѣетъ, ты отворишь ему клѣтку, и птица улетитъ.

— Одно только мѣшаетъ этому, милая королева: клѣтка занята.

— Какъ? Ты развѣ тоже кого-нибудь спасла?

— Именно это и отвѣчала я твоему брату.

— А! понимаю. Такъ вотъ-почему ты говорила такъ тихо, что я не могла разслушать.

— Слушай, Маргерита: это чудесная исторія, ничѣмъ не хуже твоей. Оставивъ тебѣ шесть солдатъ, я возвратилась съ шестью остальными въ отель Гиза и смотрѣла, какъ грабятъ и жгутъ домъ, отдѣленный отъ отели брата только улицею Катр-Фисъ. Вдругъ слышу женскій крикъ и брань мужчинъ. Я выхожу на балконъ, и первое, что я замѣтила, была шпага, которая, казалось, блескомъ своего движенія озаряла всю сцену. Я любовалась этимъ бѣшенымъ оружіемъ: ты знаешь, я охотница до хорошихъ вещей!.. Естественно, я начала разглядывать двигавшую его руку и тѣло, которому принадлежала эта рука. Среди битвы и кликовъ, я разглядываю наконецъ этого человѣка, и вижу героя, королева! Аякса Теламонида! Слышу голосъ, голосъ Стентора! Я прихожу въ восторгъ, дрожу, трепещу при каждомъ грозящемъ ему ударѣ, при каждомъ взмахѣ его сабли; въ четверть часа я испытывала ощущеніе, какого не знала до-тѣхъ-поръ, возможности котораго никогда и не подозрѣвала. Я онѣмѣла, едва дышала, впилась въ это зрѣлище; вдругъ герой мой исчезъ.

— Какъ?

— Подъ камнемъ, которымъ бросила въ него какая-то старуха. Тогда даръ слова возвратился ко мнѣ, какъ къ Киру, и я закричала: «эй! на помощь!» Солдаты наши вышли, взяли его, и отнесли въ комнату, которую ты просишь для твоего protégé.

— Да! я понимаю эту исторію, и тѣмъ лучше, милая Анріэтта, что эта исторія почти та же, что и моя.

— Съ тою только разницею, что я оказываю этимъ услугу королю и религіи, и мнѣ не нужно отсылать отъ себя Аннибала де-Коконна.

— Его зовутъ Аннибалъ де-Коконна? сказала Маргерита съ хохотомъ.

— Ужасное имя, не правда ли? отвѣчала Анріэтта. — А онъ достоинъ его. Что за боецъ, mordi! сколько онъ пролилъ крови! Надѣнь маску; мы прибыли.

— Зачѣмъ же надѣвать маску?

— Затѣмъ, что я хочу показать тебѣ моего героя.

— Онъ хорошъ собою?

— Онъ показался мнѣ прекрасенъ во время битвы. Правда, это было ночью, при свѣтѣ факеловъ. Сегодня утромъ, при дневномъ свѣтѣ, онъ, признаться, немного подурнѣлъ. Впрочемъ, я думаю, ты останешься имъ довольна.

— Такъ моего паціента нельзя помѣстить въ отели Гиза? Жаль. Сюда, конечно, всего позже пришли бы искать гугенота.

— Нисколько. Я велю перенести его сегодня вечеромъ сюда; одинъ будетъ лежать въ углу направо, другой въ углу налѣво.

— Но если они узнаютъ, что одинъ изъ нихъ протестантъ, а другой католикъ, вѣдь они съѣдятъ другъ друга.

— О, этого бояться нечего! Коконна такъ раненъ въ лицо, что почти ничего не видитъ; твой гугенотъ раненъ въ грудь такъ, что почти не можетъ двигаться. Кромъ того, скажи ему, чтобъ онъ молчалъ на-счетъ религіи, и дѣло обойдется…

— Изволь.

— Войдемъ же. Это рѣшено.

— Благодарю тебя, сказала Маргерита, пожимая руку Анріэтты.

— Здѣсь, сказала герцогиня: — вы опять дѣлаетесь королевою; позвольте же мнѣ прислуживать вамъ, какъ королевѣ наваррской.

Герцогиня, вышедъ изъ носилокъ, почти стала на колѣно, чтобъ помочь выйдти Маргеритѣ; потомъ, указавъ ей на дверь, у которой стояли двое часовыхъ съ пищалями, пошла поодаль за королевою, сохраняя почтительную наружность, пока ихъ могли видѣть. Пришелъ въ свою комнату, герцогиня заперла дверь и позвала свою горничную, проворную Сицильянку.

— Мика, спросила она ее по-итальянски: — что графъ?

— Ему лучше.

— А что онъ дѣлаетъ?

— Теперь, кажется, завтракаетъ.

— Возвращеніе аппетита хорошій признакъ, замѣтила Маргерита.

— Да! вѣдь ты ученица Амбруаза Паре. Ступай, Мика.

— Ты ее отсылаешь?

— Да; надо же кому-нибудь сторожить.

Мика вышла.

— Теперь что ты хочешь? Пойдти къ нему, или позвать его сюда?

— Ни то, ни другое; мнѣ хотѣлось бы увидѣть его такъ, чтобъ онъ не видалъ меня.

— Къ-чему это? ты въ маскѣ.

— Онъ можетъ узнать меня по волосамъ, по рукамъ, по какой-нибудь бездѣлушкѣ.

— О, какъ ты стала благоразумна съ-тѣхъ-поръ, какъ вышла замужъ!

Маргерита улыбнулась.

— На это есть только одно средство, продолжала герцогиня.

— Какое?

— Посмотрѣть на него въ замочную скважину.

— Пожалуй. Веди же.

Герцогиня взяла Маргериту за руку, подвела ее къ двери, завѣшенной ковромъ, стала на колѣно и приложила глазъ къ замку.

— Какъ-разъ! Онъ ѣстъ и сидитъ лицомъ сюда. Смотри.

Маргерита смѣнила герцогиню и, въ свою очередь, взглянула въ замочную скважину. Коконна сидѣлъ за богатымъ столомъ и, не смотря на свои раны, ѣлъ преисправно.

— Ахъ! Боже мой! воскликнула Маргерита, вскакивая съ мѣста.

— Что такое? спросила герцогиня съ изумленіемъ.

— Невозможно! нѣтъ! Да, это онъ!

— Кто онъ?

— Тсс! проговорила Маргерита, схвативъ герцогиню за руку: — это тотъ самый, который хотѣлъ убить моего гугенота, вбѣжалъ за нимъ даже въ мою комнату, ранилъ его даже въ моихъ рукахъ. О, Анріэтта, какое счастіе, что онъ меня не видѣлъ!

— Ну, ты сама видѣла его въ дѣлѣ, — не правда ли, хорошъ?

— Не знаю; я смотрѣла на того, кого онъ преслѣдовалъ.

— И его зовутъ?

— Ты не произнесешь его имени при немъ?

— Нѣтъ, будь увѣрена.

— Леракъ де-ла-Моль.

— А каковъ онъ тебѣ кажется?

— Ла-Моль?

— Нѣтъ, Коконна.

— Признаюсь тебѣ, сказала Маргерита: — я нахожу, что…

Она остановилась.

— Вижу, сказала герцогиня: — что ты на него зла за раны твоего гугенота.

— Кажется, отвѣчала Маргерита смѣясь: — мой гугенотъ не остался у него въ долгу: этотъ рубецъ на щекѣ…

— Такъ, значитъ, они поквитались и мы можемъ помирить ихъ. Пришли мнѣ твоего гугенота.

— Нѣтъ, не теперь; послѣ.

— Когда же?

— Когда ты дашь своему другую комнату.

— Какую же?

Маргерита посмотрѣла на свою пріятельницу; Анріэтта, помолчавъ съ минуту, тоже на нее посмотрѣла и начала смѣяться.

— Пусть будетъ такъ, сказала герцогиня. — Итакъ, союзъ крѣпче прежняго?

— Чистосердечная дружба навсегда, отвѣчала королева.

— А пароль, условный знакъ, если мы понадобимся другъ другу?

— Тройное имя твоего тройнаго бога: Eros, Cupido, Amor.

Съ этими словами онѣ разстались, обнявшись въ другой разъ и пожавъ другъ другу руку въ двадцатый.

VI.
Случается, что ключи отворяютъ не тѣ двери, для которыхъ они сдѣланы.
Править

Королева наваррская, возвратясь въ Лувръ, застала Гильйонну въ большой тревогѣ. Г-жа де-Совъ приходила во время ея отсутствія. Она принесла ключъ, присланный къ ней королевой-матерью. Это былъ ключъ отъ комнаты, въ которой былъ запертъ Генрихъ. Ясно, что Катеринѣ надо было, для достиженія какой-то цѣли, чтобъ Беарнецъ провелъ эту ночь у г-жи де-Совъ.

Маргерита взяла ключъ и начала ворочать его въ рукахъ. Она велѣла пересказать себѣ все, что говорила г-жа де-Совъ, взвѣсила въ умѣ своемъ каждое ея слово, и думала, что догадалась о намѣреніи Катерины.

Она взяла перо и написала на бумажкѣ:

«Приходите сегодня ввечеру, вмѣсто г-жи де-Совъ, къ королевѣ наваррской.

"Маргерита."

Она свернула эту бумажку, спрятала ее въ бородку ключа и приказала Гильйоннѣ съ наступленіемъ ночи подсунуть ключъ подъ дверь Генриха.

Окончивъ это дѣло, Маргерита вспомнила о раненномъ; она затворила всѣ двери, вошла въ кабинетъ, и къ крайнему удивленію своему увидѣла, что ла-Моль одѣтъ въ свое платье, разорванное и запятнанное кровью.

Увидѣвъ ее, онъ хотѣлъ встать, но не могъ удержаться на ногахъ, зашатался и упалъ на канапе, изъ котораго сдѣлали для него постель.

— Что это значитъ? спросила Маргерита: — почему вы такъ худо исполняете предписанія доктора? Я приказала вамъ оставаться въ покоѣ, а вы, вмѣсто того, чтобъ повиноваться, поступаете наоборотъ.

— Я не виновата, отвѣчала Гильйонна. — Я просила, умоляла графа, чтобъ онъ не дѣлалъ этого дурачества; но онъ объявилъ мнѣ, что ничто не удержитъ его долѣе въ Луврѣ.

— Вы хотите оставить Лувръ! сказала Маргерита, съ удивленіемъ глядя на ла-Моля, потупившаго глаза. — Это невозможно! Вы не въ силахъ ходить; вы блѣдны и слабы; смотрите, какъ дрожатъ у васъ колѣни. Еще сегодня утромъ изъ раны въ плечѣ было кровотеченіе.

— Ваше величество! отвѣчалъ онъ, — Сколько вчера я просилъ васъ дать мнѣ убѣжище, столько умоляю васъ сегодня отпустить меня.

— Я не понимаю этой безразсудной рѣшимости; это хуже неблагодарности.

— Нѣтъ, я не неблагодаренъ. Вѣрьте, что въ сердцѣ моемъ есть чувство признательности, которое не исчезнетъ вовсю жизнь мою.

— Оно проживетъ недолго, если вы исполните свое намѣреніе, сказала Маргерита, тронутая выраженіемъ его голоса, непозволявшимъ сомнѣваться въ искренности словъ. — Или ваши раны раскроются и вы изойдете кровью, или въ васъ узнаютъ гугенота, и вы не сдѣлаете за-живо и ста шаговъ.

— Я долженъ, однакожь, оставить Лувръ, отвѣчалъ ла-Моль.

— Долженъ! повторила Маргерита, устремивъ на него свои влажные взоры и слегка блѣднѣя. — Да! понимаю; извините. Конечно, внѣ Лувра есть кто-нибудь, кто жестоко безпокоится о вашемъ отсутствіи. Вы правы, ла-Моль; это очень-естественно, я понимаю. Зачѣмъ вы не сказали этого тотчасъ? И какъ мнѣ самой не пришло этого въ голову! Кто дастъ другому убѣжище, тотъ обязанъ заботиться о сердечныхъ связяхъ гостя, какъ и перевязывать его раны, врачевать душу, какъ врачуетъ тѣло.

— Вы странно ошибаетесь, возразилъ ла-Моль. — Я почти одинокъ на свѣтѣ, и совершенно-одинокъ въ Парижѣ, гдѣ меня никто не знаетъ. Мой убійца — первый человѣкъ, съ которымъ я заговорилъ въ этомъ городѣ, и вы первая женщина, съ которой я имѣю счастіе разговаривать.

— Такъ зачѣмъ же вы хотите уйдти? спросила Маргерита съ удивленіемъ.

— Потому-что ваше величество не отдыхали прошедшую ночь, а въ эту…

Маргерита покраснѣла.

— Гильйонна, сказала она: — ночь уже настала; не пора ли отнесть ключъ?

Гильйонна улыбнулась и вышила.

— Но что жь вы станете дѣлать, продолжала Маргерита: — если у васъ нѣтъ въ Парижѣ ни друзей, ни знакомыхъ?

— Я найду ихъ, ваше величество: — во время бѣгства я вспомнилъ мать свою, католичку, и мнѣ почудилось, что она бѣжитъ передо мною по дорогѣ къ Лувру, съ крестомъ въ рукахъ; тогда я далъ обѣтъ принять исповѣданіе моей матери, если Богъ сохранитъ мою жизнь. Богъ сдѣлалъ больше: Онъ послалъ мнѣ ангела, ради котораго самая жизнь стала мнѣ мила.

— Но вы не можете ходить, вы не сдѣлаете и ста шаговъ, и упадете безъ чувствъ.

— Я пробовалъ сегодня утромъ ходить здѣсь въ кабинетѣ; я хожу медленно, и мнѣ это больно, правда; но лишь-бы добраться до луврской площади, а тамъ — будь, что будетъ!

Маргерита склонила голову на руку и крѣпко задумалась.

— А король наваррскій? спросила она съ намѣреніемъ: — вы о немъ уже не говорите. Перемѣняя вѣру, развѣ вы перемѣнили и желаніе быть въ его службѣ?

— Ваше величество! отвѣчалъ ла-Моль: — вы коснулись истинной причины моего ухода… Я знаю, что король наваррскій въ величайшей опасности, и что даже вамъ, французской принцессѣ, едва удастся спасти его своимъ покровительствомъ.

— Какъ? Что вы хотите сказать? О какой опасности говорите вы?

— Изъ этого кабинета слышно все, отвѣчалъ ла-Моль нерѣшительно.

— Это правда, сказала про себя Маргерита: — Гизъ уже говорилъ мнѣ объ этомъ.

Потомъ она продолжала вслухъ:

— Ну! Что же вы слышали?

— Во-первыхъ, разговоръ вашъ съ вашимъ братомъ, сегодня поутру.

— Съ Франсуа? сказала Маргерита краснѣя.

— Да, съ герцогомъ д’Алансономъ; потомъ, когда вы ушли, разговоръ Гильйонны съ г-жею де-Совъ.

— И эти-то два разговора…

— Такъ точно, ваше величество. Вы всего только съ недѣлю какъ замужемъ; вы любите своего мужа. Онъ прійдетъ въ свою очередь, какъ приходили герцогъ д’Алансонъ и г-жа де-Совъ. Онъ станетъ говорить вамъ о своихъ тайнахъ. Я не долженъ ихъ слышать. Я буду нескроменъ; а я не могу… я не долженъ… я не хочу быть нескромнымъ.

Голосъ, которымъ ла-Моль произнесъ эти послѣднія слова, и замѣшательство его, вдругъ открыли глаза Маргеритѣ.

— А! сказала она: — вы слышали все, что говорено было до-сихъ-поръ въ этой комнатѣ?

— Слышалъ.

Это слово произнесъ онъ едва слышно.

— И вы хотите уйдти сегодня ввечеру, сегодня ночью, чтобъ не слышать больше?

— Сію же минуту, если ваше величество позволите.

— Бѣдняжка! проговорила Маргерита съ страннымъ выраженіемъ состраданія.

Удивленный такимъ кроткимъ отвѣтомъ, вмѣсто котораго ждалъ какого-нибудь суроваго слова, ла-Моль робко поднялъ голову; взоръ его встрѣтился со взоромъ Маргериты и прильнулъ къ нему съ какою-то магнетическою силою.

— Такъ вы чувствуете, что не можете быть хранителемъ тайны, ла-Моль? кротко спросила Маргерита. Склонившись на спинку кресла и полускрытая въ тѣни густой завѣсы, она наслаждалась счастіемъ свободно читать въ душѣ молодаго человѣка, будучи сама для него недоступна.

— У меня жалкая натура, сказалъ ла-Моль: — я не довѣряю самому-себѣ, и счастіе другаго мнѣ досадно.

— Чье счастіе? спросила Маргерита улыбаясь. — Да! счастіе короля наваррскаго… Бѣдный Генрихъ!

— Вы видите, что онъ счастливъ! живо сказалъ ла-Моль.

— Счастливъ?

— Да, потому-что ваше величество сожалѣете о немъ.

Маргерита мяла свой кошелекъ и обрывала съ него золотое шитье.

— Такъ вы не хотите видѣть короля наваррскаго? сказала она. — Вы такъ рѣшились?

— Я боюсь безпокоить его величество въ настоящую минуту.

— А брата моего, герцога д’Алансона?

— О, воскликнулъ ла-Моль: — его я хочу видѣть еще меньше короля наваррскаго.

— Потому-что?.. спросила Маргерита, тронутая до такой степени, что голосъ ея дрожалъ.

— Потому-что я уже слишкомъ-плохой гугенотъ, и не могу быть преданъ королю наваррскому; а какъ католикъ я еще не такъ хорошъ, чтобъ быть въ числѣ друзей герцога д’Алансова и Гиза.

На этотъ разъ, Маргерита должна была потупить взоры; этотъ отвѣтъ отозвался въ глубинѣ ея сердца. Она не могла опредѣлить, пріятны ли, или непріятны были для нея слова ла-Моля.

Гильйонна воротилась. Маргерита посмотрѣла на нее вопросительно. Гильйонна также отвѣчала взглядомъ утвердительно: она передала ключъ королю наваррскому.

Маргерита еще разъ взглянула на ла-Моля; онъ склонилъ голову на грудь и былъ блѣденъ, какъ человѣкъ, который страдаетъ душевно и тѣлесно.

— Вы горды, сказала она: — и я не рѣшаюсь сдѣлать вамъ предложеніе, отъ котораго вы, конечно, откажетесь.

Ла-Моль всталъ, сдѣлалъ шагъ впередъ и хотѣлъ поклониться въ знакъ повиновенія. Но острая, жгучая боль выжала на глазахъ его слезу, и чувствуя, что готовъ упасть, онъ схватился за завѣсу.

— Видите ли, сказала Маргерита, подбѣгая къ нему и удерживая его въ своихъ рукахъ: — видите ли, что я вамъ еще нужна?

Едва-замѣтное движеніе скользнуло на губахъ ла-Моля.

— Да! прошепталъ онъ: — вы мнѣ необходимы, какъ воздухъ, которымъ я дышу, какъ свѣтъ, который вижу.

Въ эту минуту раздались три удара въ дверь.

— Слышите? сказала съ испугомъ Гильйонна.

— Уже! проговорила Маргерита.

— Прикажете отворить?

— Постой. Можетъ-быть это король наваррскій.

— О! воскликнулъ ла-Моль, силы котораго возвратились при этихъ словахъ, сказанныхъ, впрочемъ, Маргеритою такъ тихо, чтобъ только Гильйонна могла ихъ услышать. — Умоляю васъ на колѣняхъ! позвольте мнѣ уйдти… Живому или мертвому! Сжальтесь… Вы не отвѣчаете. Хорошо же! Я заговорю, и тогда, надѣюсь, вы меня выгоните!

— Молчите, несчастный! сказала Маргерита, находившая безконечное наслажденіе въ упрекахъ молодаго человѣка. — Молчите!

— Ваше величество, отвѣчалъ ла-Моль, не слыша въ голосѣ Маргериты ожидаемой суровости: — повторяю вамъ, что отсюда все слышно. Не заставляйте меня умереть смертью, какой не выдумалъ бы и жесточайшій палачъ.

— Молчите! повторила Маргерита.

— Вы безжалостны! Вы не хотите меня выслушать. Да поймите же, что я васъ лю…

— Молчите же, когда я вамъ говорю! прервала его Маргарита, зажимая ему ротъ рукою, которую онъ схватилъ и прижалъ къ губамъ.

— Но… проговорилъ ла-Моль.

— Замолчите же наконецъ, дитя! Какъ смѣете вы не слушаться своей королевы?

Потомъ, бросившись изъ кабинета, она заперла за собою дверь и, прислонившись къ стѣнѣ, прижала руку къ трепещущему сердцу.

— Отвори, Гильйонна! сказала она.

Гильйонна вышла и черезъ минуту изъ-за завѣсы показалось умное, немного-безпокойное лицо короля наваррскаго.

— Вы призвали меня? сказалъ онъ Маргеритѣ.

— Да. Получили вы мою записку?

— И, признаюсь вамъ, не безъ удивленія, отвѣчалъ Генрихъ, осматриваясь съ недовѣрчивостью, которая, впрочемъ, скоро исчезла.

— И не безъ безпокойства, не правда ли? прибавила Маргерита.

— Сознаюсь и въ этомъ. Однакожь, будучи окруженъ непримиримыми врагами, и друзьями, можетъ-быть еще болѣе-опасными, я вспомнилъ, что однажды въ глазахъ вашихъ сверкало чувство великодушія, именно въ вечеръ нашей свадьбы; вспомнилъ, что въ другой разъ, я видѣлъ въ этомъ взорѣ мужество, — это было вчера, въ день, назначенный для моей смерти.

— Ну? сказала Маргерита, улыбаясь, между-тѣмъ, какъ Генрихъ старался проникнуть до глубины ея сердца.

— Помня все это и прочитавъ ваше приглашеніе, я сказалъ себѣ въ ту же минуту: безъ друзей, безоружному, плѣнному королю наваррскому остается только одно средство — умереть со славою, умереть смертью, которая осталась бы въ лѣтописяхъ: пусть выдастъ его жена, — и я пришелъ сюда.

— Вы заговорите другое, узнавъ, что все совершающееся въ эту минуту — дѣло любящей васъ особы… и любимой вами.

Генрихъ чуть не отступилъ при этихъ словахъ, и сѣрые, быстрые глаза его вопросительно глянули на королеву изъ-подъ черныхъ бровей.

— Успокойтесь! сказала улыбаясь Маргерита. — Я не имѣю притязанія считать себя этой особой.

— Но вѣдь вы прислали мнѣ этотъ ключъ; это ваша рука.

— Моя; это я писала, дѣйствительно. Что касается до ключа, это другое дѣло; довольно съ васъ будетъ знать, что онъ перешелъ черезъ руки четырехъ женщинъ, пока дошелъ до васъ.

— Четырехъ женщинъ! воскликнулъ Генрихъ въ смущеніи.

— Да, черезъ руки четырехъ женщинъ, повторила Маргерита. — Черезъ руки королевы-матери, г-жи де-Совъ, мои и Гильйонны.

Генрихъ началъ разгадывать загадку.

— Поговоримъ же о дѣлѣ, сказала Маргерита: — и, главное, откровенно. Правда ли, какъ носится слухъ, что вы готовы перейдти къ католицизму?

— Это ложный слухъ. Я еще не соглашался.

— Однако вы уже рѣшились?

— То-есть, я еще думаю. Что прикажете дѣлать! Въ двадцать лѣтъ, почти на престолѣ… ventre saint-gris! есть вещи, которыя этого стоятъ.

— И между-прочимъ жизнь? Не правда ли?

Генрихъ не могъ не улыбнуться.

— Вы не высказываете всей своей мысли, замѣтила Маргерита.

— Недомолвки для союзниковъ. Мы, какъ вамъ извѣстно, не больше, какъ союзники. Еслибъ вы были и союзницей моей… и…

— И женой, не такъ ли?

— Ну, да… и женой.

— Тогда?

— Тогда дѣло другое, я, можетъ-быть, и настаивалъ бы на томъ, чтобъ остаться королемъ гугенотовъ, какъ они говорятъ… А теперь… я долженъ удовольствоваться жизнью.

Маргерита посмотрѣла на Генриха такъ странно, что въ менѣе-свѣтлой душѣ этотъ взглядъ пробудилъ бы подозрѣніе.

— И вы увѣрены въ результатѣ? спросила она.

— Да, почти, отвѣчалъ Генрихъ. — Вы знаете, что теперь ни въ чемъ нельзя быть увѣрену.

— Дѣйствительно, вы высказываете столько умѣренности и безкорыстія, что, отказавшись отъ короны, отъ религіи, вѣроятно откажетесь, — такъ, по-крайней-мѣрѣ, надѣются, — и отъ союза съ французской принцессой.

Въ этихъ словахъ заключалось такое глубокое значеніе, что Генрихъ вздрогнулъ. Но, подавивъ это движеніе съ быстротою молніи, онъ отвѣчалъ:

— Вспомните, что я лишенъ теперь свободной воли. Я сдѣлаю то, что прикажетъ мнѣ король французскій. Что касается до меня, еслибъ меня спросились въ этомъ дѣлѣ, которое касается моего престола, чести и жизни, я не основывалъ бы правъ своихъ на нашемъ принужденномъ бракѣ, — по мнѣ, лучше бы зарыться охотникомъ въ какой-нибудь замокъ, или монахомъ въ монастырь.

Это примиреніе съ своего судьбою, это отреченіе отъ всего мірскаго ужаснули Маргериту. Она подумала, что, можетъ-бытъ, этотъ разводъ былъ дѣло рѣшеное между Карломъ, ея матерью и королемъ наваррскимъ. Она — сестра одного и дочь другой; но развѣ это помѣшаетъ имъ обречь ее на жертву? Опытность говорила ей, что на этихъ отношеніяхъ нельзя основывать своей безопасности. Честолюбіе заговорило въ сердцѣ молодой женщины, или, лучше сказать, молодой королевы.

— Ваше величество, сказала Маргерита насмѣшливымъ тономъ: — немного, кажется, вѣрите въ звѣзду, сіяющую надъ головою каждаго короля?

— Это отъ-того, что я никакъ не могу разглядѣть свою звѣзду среди тучь, собравшихся теперь надо мною.

— А еслибъ дыханіе женщины разогнало эти тучи, и звѣзда заблестѣла бы ярче прежняго?

— Это довольно-трудно.

— Сомнѣваетесь вы въ существованіи такой женщины?

— Нѣтъ, я сомнѣваюсь только въ ея могуществѣ.

— Вы хотите сказать въ ея доброй волѣ?

— Я сказалъ въ „могуществѣ“ и повторяю это слово. Женщина дѣйствительно бываетъ сильна тогда только, когда любовь и интересы соединены въ ней въ одинаковой степени. Если одно изъ этихъ чувствъ преобладаетъ, она, какъ Ахиллъ, доступна оружію. А на любовь этой женщины, если не ошибаюсь, я не могу разсчитывать.

Маргерита молчала.

— Послушайте, продолжалъ Генрихъ: — при послѣднемъ ударѣ колокола на башнѣ Сен-Жермен-л’Оксерруа, вы должны были подумать, какъ возвратить себѣ свободу, которой васъ лишили, чтобъ истребить моихъ приверженцевъ. Я долженъ былъ подумать, какъ спасти свою жизнь. Это было главное… Мы тутъ теряемъ Наварру, знаю. Но Наварра не важная вещь въ-сравненіи съ свободою и правомъ громко говорить въ своей комнатѣ, чего вы не смѣли дѣлать, когда васъ слушали изъ этого кабинета.

Маргерита не могла не улыбнуться. Король наваррскій всталъ, чтобъ уйдти; былъ уже двѣнадцатый часъ, и все спало или притворялось спящимъ въ Лувръ.

Генрихъ сдѣлалъ три шага къ двери. Потомъ онъ вдругъ остановился, какъ-будто только теперь вспомнилъ обстоятельство, приведшее его къ королевѣ.

— Да! сказалъ онъ: — не имѣете ли вы мнѣ сообщить чего-нибудь, или не хотите ли дать мнѣ возможность поблагодарить васъ за отсрочку, которой я обязанъ вашему вчерашнему присутствію въ кабинетѣ короля? Вы кстати пришли, этого нельзя отрицать; вы явились на сцену какъ древнее божество, именно въ пору, чтобъ спасти мнѣ жизнь.

— Несчастный! воскликнула Маргерита, схвативъ мужа за руку. — Какъ вы не видите, что ничто не спасено — ни свобода, ни корона, ни жизнь ваша?.. Слѣпой! Безумный! Вы приняли письмо мое за простое назначеніе свиданія? Вы думали, что Маргерита, оскорбленная вашею холодностью, хотѣла поправить дѣла?

— Признаюсь, отвѣчалъ Генрихъ, удивляясь.

Маргерита пожала плечами съ неизъяснимымъ выраженіемъ.

Въ эту минуту послышалось, что кто-то царапаетъ за потаенною дверью.

Маргерита увлекла короля къ этой двери.

— Слушайте, сказала она.

— Королева-мать выходитъ изъ своихъ комнатъ! прошепталъ испуганный голосъ. Генрихъ сейчасъ же узналъ по немъ г-жу де-Совъ.

— Куда идетъ она? спросила Маргерита.

— Къ вашему величеству.

Удаляющійся шумъ шелковаго платья извѣстилъ, что г-жа де-Совъ ушла.

— О! проговорилъ Генрихъ.

— Я была въ этомъ увѣрена, сказала Маргерита.

— Я тоже этого боялся, прибавилъ Генрихъ: — и вотъ доказательство.

Быстро открылъ онъ свой черный бархатный камзолъ, и Маргерита увидѣла, что на немъ надѣта тонкая стальная кольчуга; длинный миланскій кинжалъ блеснулъ въ рукѣ его, какъ змѣя на солнцѣ.

— Очень-нужны тутъ кинжалъ и латы, воскликнула Маргерита. — Спрячьте его. Королева идетъ, это правда; но она одна.

— Однакоже…

— Это она, я слышу; тише.

И она шепнула что-то на ухо Генриху. Генрихъ сейчасъ же спрятался за пологомъ кровати.

Маргерита съ быстротою молніи бросилась къ кабинету, гдѣ былъ ла-Моль, отворила дверь, и, схвативъ его въ темнотѣ за руку, сказала:

— Молчаніе! молчаніе!

Возвратившись въ свою комнату, она распустила свою прическу, разрѣзала кинжаломъ всѣ снурки одежды и бросилась къ себѣ на постель.

Ключъ уже ворочался въ это время въ замкѣ. У Катерины были ключи ко всѣмъ дверямъ въ Луврѣ.

— Кто тамъ? спросила Маргерита, между-тѣмъ, какъ королева-мать ставила у дверей четырехъ караульныхъ, пришедшихъ съ нею.

Маргерита, какъ-будто испугавшись такого неожиданнаго посѣщенія, выскочила изъ-за занавѣсь въ бѣломъ пеньюарѣ, и увидѣвъ Катерину, подошла поцаловать ей руку съ такимъ выраженіемъ удивленія, что обманула даже флорентинку.

VII.
Вторая свадебная ночь.
Править

Королева-мать оглянулась быстро. Бархатныя туфли лежали возлѣ кровати, платья Маргериты были разбросаны по стульямъ, сама она протирала глаза; все это увѣрило Катерину, что дочь ея спала, когда она пришла.

Катерина улыбнулась, какъ женщина, достигнувшая своей цѣли, и, подвигая кресло, сказала:

— Сядемъ и поговоримъ, Маргерита.

— Я васъ слушаю.

— Пора, сказала Катерина, томно закрывая глаза, какъ человѣкъ, погруженный въ глубокое размышленіе или старающійся притвориться: — пора тебѣ понять, Маргерита, сколько братъ твой и я желаемъ твоего счастія.

Начало было ужасно для того, кто зналъ Катерину.

— Что-то она мнѣ скажетъ? подумала Маргерита.

— Конечно, выдавая тебя замужъ, продолжала флорентинка: — мы исполнили требованіе политики. Важные интересы часто заставляютъ правителей дѣйствовать такъ, а не иначе. Но, признаюсь, мы не думали, чтобъ отвращеніе короля наваррскаго къ молодой, прекрасной, обольстительной Маргеритѣ было до такой степени глубоко.

Маргерита встала и, закрывая на себѣ ночное платье, сдѣлала матери торжественный реверансъ.

— Я только сегодня вечеромъ узнала, сказала Катерина: — иначе я поговорила бы съ тобою раньше, — что мужъ твой и не думаетъ исполнять своей обязанности въ-отношеніи къ хорошенькой женщинѣ, и еще болѣе, въ-отношеніи къ французской принцессѣ.

Маргерита вздохнула; Катерина, ободренная этимъ нѣмымъ согласіемъ, продолжала:

— Дѣйствительно, король наваррскій публично содержитъ одну изъ моихъ фрейлинъ, обожаетъ ее до непристойности и презираетъ любовь женщины, съ которою благоволили его соединить; это несчастіе, котораго мы, бѣдные всемогущіе, не можемъ отвратить, но за которое послѣдній дворянинъ въ королевствѣ наказалъ бы его, вызвавъ его лично, или велѣвъ вызвать его своему сыну.

Маргерита склонила голову.

— Уже давно замѣтила я по твоимъ краснымъ глазамъ, по горькимъ вздохамъ твоимъ при видѣ г-жи де-Совъ, что сердечная рана твоя, не смотря на всѣ усилія, не можетъ зажить.

Маргерита вздрогнула; пологъ кровати слегка заколебался; но, къ-счастію, Катерина этого не замѣтила.

— Эту рану, продолжала она съ возрастающею нѣжностью: — эту рану должна вылечить рука матери. Тѣ, которые, думая составить твое счастіе, выдали тебя замужъ и заботятся о тебѣ, замѣчаютъ, что Генрихъ-Наваррскій каждую ночь попадаетъ не въ ту комнату; тѣ, которые не могутъ допустить, чтобъ такой королишка ежеминутно оскорблялъ твое званіе презрѣніемъ къ тебѣ и совершенною беззаботностью на-счетъ потомства; тѣ, наконецъ, которые видятъ, что при первомъ благопріятномъ случаѣ этотъ дерзкій человѣкъ вооружится противъ нашей фамиліи и выгонитъ тебя изъ своего дома, — не имѣютъ ли они права предупредить его и упрочить твою будущность достойнымъ тебя образомъ?

— Не смотря на эти замѣчанія, отвѣчала Маргерита: — полныя материнской любви и которыя я вполнѣ умѣю цѣнить, позвольте мнѣ замѣтить, что король наваррскій мужъ мой.

Катерина сдѣлала жестъ негодованія, и, приблизившись къ Маргеритѣ, сказала:

— Онъ твой мужъ! Да развѣ для того, чтобъ быть мужемъ и женой, достаточно, чтобъ васъ благословила церковь, и развѣ освященіе этого союза заключается только въ словахъ священника? Онъ твой мужъ! Да! еслибъ ты была г-жа де-Совъ, ты могла бы сдѣлать мнѣ такой отвѣтъ. Но, противъ нашего ожиданія, съ-тѣхъ-поръ, какъ ты дала Генриху-Наваррскому право называть тебя своею женою, онъ отдалъ права жены другой, и въ эту самую минуту, продолжала Катерина, возвышая голосъ: — пойдемъ, пойдемъ со мною! Этотъ ключъ отворяетъ дверь въ комнату г-жи де-Совъ, — ты увидишь.

— О, тише! пожалуйста, тише! сказала Маргерита: — вы не только ошибаетесь, но…

— Но?

— Но разбудите еще моего мужа.

Съ этими словами, Маргерита встала съ сладострастною граціей и поднесши свѣчу изъ розоваго воска къ постели, она откинула пологъ и указала пальцемъ на гордый профиль, черные волосы и полураскрытый ротъ короля наваррскаго; онъ спалъ, казалось, глубокимъ сномъ.

Блѣдная, съ помутившимся взоромъ, отступивъ на шагъ, какъ-будто передъ ней раскрылась пропасть, Катерина не вскрикнула, а какъ-то глухо простонала.

— Вы видите, что до васъ дошли ложныя извѣстія, сказала Маргерита.

Катерина бросила взглядъ на Маргериту, потомъ на Генриха. Она соединила въ умѣ своемъ этотъ блѣдный лобъ, эти глаза, окруженные легкимъ желтоватымъ кругомъ, съ улыбкою Маргериты, и закусила тонкія губы свои въ нѣмой ярости.

Маргерита позволила матери смотрѣть нѣсколько минутъ на эту картину, производившую на нее дѣйствіе головы Медузы. Потомъ опустила занавѣсъ, и на ципочкахъ подошла къ Катеринѣ:

— И такъ, вы говорили?.. сказала она, садясь на свое мѣсто.

Флорентинка нѣсколько минутъ наблюдала эту наивность молодой женщины; потомъ, какъ-будто острые взоры ея притупились о спокойствіе Маргериты, и она отвѣчала:

— Ничего.

И большими шагами вышла изъ комнаты.

Какъ-только шумъ шаговъ затихъ въ отдаленіи, пологъ кровати снова раскрылся, и Генрихъ, съ сверкающимъ взоромъ, спертымъ дыханіемъ, дрожащею рукою, — сталъ на колѣно передъ Маргеритою. На немъ были только броня и кольчуга, такъ-что Маргерита, пожимая ему руку отъ всего сердца, не могла не засмѣяться его костюму.

— Чѣмъ я васъ отблагодарю, Маргерита?

И онъ началъ цаловать ея руку, и поцалуи начали восходить къ плечу.

— Не-уже-ли вы забыли, сказала она, тихо отступая: — что въ этотъ самый часъ бѣдная женщина, которой вы обязаны жизнью* страдаетъ за васъ? Г-жа де-Совъ, прибавила она въ-полголоса: — принесла въ жертву свою ревность и прислала васъ ко мнѣ, — а пожертвовавъ ревностью она, можетъ-быть, пожертвуетъ и жизнью. Вамъ лучше всѣхъ извѣстно, что гнѣвъ моей матери ужасенъ.

Генрихъ вздрогнулъ, всталъ и хотѣлъ выйдти.

— Нѣтъ! сказала Маргерита съ удивительнымъ кокетствомъ. — Безпокоиться, впрочемъ, нечего. Ключъ вамъ вручили безъ всякаго наставленія. Подумаютъ, что вы просто на этотъ вечеръ предпочли меня.

— И я васъ предпочитаю, Маргерита; согласитесь только забыть…

— Тише! пожалуйста, тише! прервала его королева, пародируя слова, сказанныя ею за нѣсколько минутъ матери. — Васъ слышатъ изъ кабинета, и такъ-какъ я еще не совсѣмъ-свободна, то и прошу васъ говорить не такъ громко.

— О! сказалъ Генрихъ, полу смѣясь. — Это правда; я и забылъ, что, вѣроятно, не мнѣ назначено доиграть конецъ этой занимательной сцены. Этотъ кабинетъ…

— Войдемте туда, сказала Маргерита. — Я хочу имѣть честь представить вашему величеству храбраго дворянина, раненнаго во время убійствъ; онъ пришелъ даже въ Лувръ, чтобъ извѣстить васъ объ угрожающей вамъ опасности.

Королева подошла къ двери. Генрихъ шелъ за женою. Дверь отворилась, и Генрихъ остановился въ изумленіи, увидя мужчину въ этомъ кабинетѣ, предназначенномъ для всѣхъ неожиданностей.

Ла-Моль былъ пораженъ еще болѣе, неожиданно очутившись передъ королемъ наваррскимъ. Генрихъ иронически взглянулъ на Маргериту; она глядѣла на него равнодушно.

— Дошло до того, сказала Маргерита: — что я боюсь, какъ бы не убили его даже въ моей комнатѣ. Онъ въ вашей службѣ, и я взяла его подъ свое покровительство.

— Ваше величество! сказалъ молодой человѣкъ. — Я графъ Леракъ де-ла-Моль, котораго вы ждали и котораго рекомендовалъ вамъ несчастный Телиньи, убитый возлѣ меня.

— Да! отвѣчалъ Генрихъ. — Королева вручила мнѣ письмо. Но у васъ должно быть еще письмо отъ лангедокскаго губернатора.

— Такъ точно, ваше величество. Мнѣ велѣно отдать вамъ его немедленно по пріѣздѣ.

— Зачѣмъ же вы не отдали?

— Я пришелъ въ Лувръ вчера ввечеру; но ваше величество были заняты и не могли принять меня.

— Правда. Но почему же вы не переслали письмо черезъ другаго?

— Д’Оріакъ приказалъ мнѣ отдать его вамъ лично. Въ немъ, сказалъ онъ: — заключается такое важное извѣстіе, что его нельзя довѣрить обыкновенному посланному.

— Да, сказалъ король, читая письмо: — онъ увѣдомляетъ меня, чтобъ я оставилъ дворъ и удалился въ Беарнъ. Д’Оріакъ… не смотря на то, что католикъ, мой добрый пріятель; какъ губернаторъ, онъ, конечно, узналъ, что затѣваютъ. Ventre-saint-gris! Какъ-таки не отдать мнѣ этого письма дня три тому назадъ!

— Я уже имѣлъ честь доложить вашему величеству, что при всей поспѣшности я пріѣхалъ только вчера.

— Досадно, досадно! возразилъ Генрихъ: — теперь мы были бы уже въ безопасности въ ла-Рошеллѣ, или гдѣ-нибудь въ чистомъ полѣ съ двумя или тремя тысячами конницы.

— Что сдѣлано, то сдѣлано, сказала Маргерита въ-полголоса: — и вмѣсто того, чтобъ терять время, жалѣя о прошедшемъ, не лучше ли употребить его съ возможною пользою для будущаго?

— А вы на моемъ мѣстѣ имѣли бы какую-нибудь надежду? сказалъ Генрихъ съ вопрошающимъ взглядомъ.

— Да, конечно, я считала бы дѣло за игру въ три взятки, изъ которыхъ проиграна еще только одна.

— А! сказалъ Генрихъ тихо: — еслибъ я былъ увѣренъ, что вы со мною въ половинѣ!

— Еслибъ я хотѣла пристать къ вашимъ противникамъ, кажется, я не ждала бы такъ долго.

— Это правда, отвѣчалъ Генрихъ: — я неблагодаренъ, и, какъ вы говорите, все можно поправить еще теперь.

— Желаю вашему величеству всевозможнаго счастія, сказалъ ла-Моль: — но теперь у насъ нѣтъ уже адмирала.

Генрихъ улыбнулся съ лукавою миною простолюдина, которую поняли при дворѣ только тогда, когда онъ сдѣлался французскимъ королемъ.

— Но, продолжалъ онъ, внимательно глядя на ла-Моля и обращаясь къ Маргеритѣ: — онъ не можетъ оставаться здѣсь, не безпокоя васъ до крайности, и его каждую минуту могутъ открыть. Что вы намѣрены съ нимъ сдѣлать?

— Нельзя ли его удалить изъ Лувра? Я съ вами совершенно-согласна.

— Это трудно.

— Нельзя ли найдти ему мѣсто въ домѣ вашего величества?

— Вы говорите, какъ-будто я все еще король гугенотовъ и, въ-особенности, какъ-будто у меня есть еще народъ. Вы знаете, что я въ половину обратился.

Всякая другая поспѣшила бы сказать: онъ католикъ. Но королева хотѣла заставить Генриха попросить ее о томъ, чего сама желала. Что касается до ла-Моля, то онъ, видя, что Маргерита молчитъ на-счетъ его католицизма и не зная куда ступить на скользкой придворной почвѣ, тоже молчалъ.

— Что же это, сказалъ Генрихъ, снова пробѣгая письмо: — провансскій губернаторъ пишетъ, что мать ваша была католичка, и что по этому-то онъ къ вамъ такъ и привязанъ.

— Да и мнѣ, сказала Маргерита: — говорили вы объ обѣтѣ перемѣнить религію. Я что-то неясно помню; объяснитесь, графъ. Кажется, и вы этого хотѣли и король желаетъ.

— Да. Но ваше величество такъ холодно приняли слова мои, сказалъ ла-Моль, что я не смѣлъ…

— Это потому-что дѣло вовсе до меня не касается. Объясните его королю.

— Говорите, что это за обѣтъ? спросилъ Генрихъ.

— Меня преслѣдовали убійцы, сказалъ ла-Моль. Я былъ безоруженъ, полумертвъ отъ этихъ двухъ ранъ; мнѣ почудилось, что тѣнь моей матери, съ крестомъ въ рукахъ, указываетъ мнѣ дорогу къ Лувру. Тогда я далъ обѣтъ, что если спасусь, прійму вѣру моей матери, которой Богъ позволилъ выйдти изъ могилы, чтобъ быть моею путеводительницею въ эту ужасную ночь. Богъ привелъ меня сюда. Здѣсь мнѣ покровительствуютъ король и королева наваррскіе. Жизнь моя спасена чудеснымъ образомъ. Мнѣ остается только исполнить обѣтъ. Я готовъ сдѣлаться католикомъ.

Генрихъ нахмурилъ брови. Будучи скептикомъ, онъ очень понималъ, какъ можно отречься по разсчету, но сильно сомнѣвался въ отреченіи въ-слѣдствіе вѣры.

— Король не хочетъ принять подъ свое покровительство моего кліента, подумала Маргерита.

Ла-Моль чувствовалъ свое неловкое и смѣшное положеніе. Маргерита, съ женскою ловкостью, избавила его отъ этой непріятности.

— Мы забыли, сказала она: — что раненному нуженъ отдыхъ. Я сама чуть держусь на ногахъ. Видите; онъ блѣднѣетъ?

Дѣйствительно, ла-Моль блѣднѣлъ. Но онъ блѣднѣлъ отъ словъ Маргериты, которыя изъяснилъ по-своему.

— Что жь! сказалъ Генрихъ: — это очень-просто. Развѣ мы не можемъ оставить ла-Моля?

Молодой человѣкъ устремилъ на Маргериту умоляющій взоръ, и, не смотря на присутствіе двухъ вѣнчанныхъ особъ, сѣлъ, лишась всѣхъ силъ.

Маргерита поняла любовь этого взгляда и отчаяніе движенія.

— Вамъ слѣдуетъ оказать этому молодому человѣку, который рисковалъ жизнію за короля, спѣша сюда увѣдомить васъ о смерти адмирала и Телиньи, когда самъ былъ раненъ, — вамъ слѣдуетъ оказать ему, говорю я, честь, за которую онъ останется благодарнымъ на всю жизнь.

— Что такое? спросилъ Генрихъ. — Прикажите, я готовъ исполнить.

— Ла-Моль проведетъ эту ночь у ногъ вашего величества; вы будете спать вотъ здѣсь. Я, съ позволенія моего супруга, позову Гильйонну и лягу у себя; увѣряю васъ, я устала не меньше другихъ.

Генрихъ былъ уменъ, можетъ-быть даже слишкомъ; друзья и враги обвиняли его въ этомъ въ-послѣдствіи времени. Онъ понялъ, что Маргерита, изгоняя его изъ супружескаго ложа, имѣла на это право въ-слѣдствіе его собственнаго къ ней равнодушія. Кромѣ-того, Маргерита отмстила ему за это равнодушіе спасеніемъ его жизни. Отвѣтъ его былъ не самолюбивъ.

— Еслибъ ла-Моль былъ въ состояніи перейдти ко мнѣ въ комнату, я предложилъ бы ему собственную постель.

— Да, отвѣчала Маргерита: — только ваша комната не можетъ теперь служить вамъ защитою, и благоразуміе требуетъ, чтобъ ваше величество пробыли здѣсь до утра.

Hé дожидаясь его отвѣта, она позвала Гильйонну, велѣла приготовить ему подушки и въ ногахъ его постлать постель ла-Молю, который былъ такъ доволенъ этой честью, что можно было побожиться, что раны его зажили.

Маргерита поклонилась королю и, возвратясь въ свою комнату, замкнула всѣ двери и легла.

— Завтра, подумала она: — ла-Моль долженъ имѣть покровителя въ Луврѣ; и тотъ, кто сегодня притворяется глухимъ, завтра будетъ раскаяваться.

Потомъ она дала Гильйоннѣ знакъ подойдти.

— Гильйонна, сказала она: — надо, чтобъ завтра, подъ какимъ бы то ни было предлогомъ, братъ мой д’Алансонъ пришелъ сюда до восьми часовъ.

Два часа пробило во дворцѣ.

Ла-Моль поговорилъ съ королемъ немного о политическихъ событіяхъ. Генрихъ скоро заснулъ и захрапѣлъ, какъ-будто спалъ на своей кожаной беарнской постели.

Ла-Моль заснулъ бы, можетъ-быть, не хуже короля, но Маргерита не спала; она ворочалась съ-боку-на-бокъ, и этотъ шумъ мѣшалъ ему заснуть.

— Онъ такъ молодъ, говорила Маргерита среди своей безсонницы: — онъ такъ робокъ; можетъ-быть, даже, — это любопытно, — онъ будетъ смѣшонъ; а впрочемъ у него прекрасные глаза… и чудесная талія. Что, если онъ трусъ! — Онъ бѣжалъ… теперь онъ раскаивается… досадно; а начало было недурно. Пусть же дѣла идутъ своимъ порядкомъ; предоставимъ ихъ тройному божеству этой шалуньи Анріэтты.

И къ утру Маргерита заснула, шепча: Eros, Cupido, Amor.

VIII.
Воля женщины — воля судьбы.
Править

Маргерита не обманулась: злость, пробужденная въ сердцѣ Катерины этою комедіей, которой завязку она видѣла, но развязки которой измѣнить не могла, должна была излиться на кого бы то ни было. Катерина пошла не домой, а прямо къ г-жѣ де-Совъ.

Шарлотта ждала двухъ: думала, не пріидетъ ли Генрихъ, — боялась, чтобъ не пришла Катерина. Она лежала въ постели полуодѣтая; Дарьйола сторожила; вдругъ она услышала, что поворачиваютъ ключомъ въ замкѣ. Потомъ раздались тяжелые шаги, мягко ступавшіе по коврамъ. Это не была легкая, поспѣшная походка Генриха. Шарлотта боялась, какъ бы не помѣшали Дарьйолѣ пріидти извѣстить ее; она ждала, облокотясь на руку и прислушиваясь.

Поднялась занавѣсъ, и передъ испуганною женщиною явилась Катерина.

Катерина, по-видимому, была спокойна; но г-жа де-Совъ, привыкшая наблюдать за нею въ-продолженіи двухъ лѣтъ, тотчасъ увидѣла, сколько мрачныхъ мыслей и, можетъ-быть, жестокаго мщенія скрывается подъ такою оболочкою.

Увидѣвъ Катерину, она хотѣла спрыгнуть съ постели; но королева сдѣлала ей пальцемъ знакъ остаться, и бѣдная Шарлотта осталась какъ прикованная къ своему мѣсту. Она собиралась со всѣми силами души встрѣтить приближающуюся бурю.

— Переслали вы ключъ королю наваррскому? спросила Катерина безъ малѣйшаго измѣненія въ голосѣ. Только губы ея постепенно блѣднѣли больше и больше.

— Переслала, ваше величество, отвѣчала г-жа де-Совъ, напрасно стараясь придать своему голосу такую же твердость.

— И вы его видѣли?

— Кого? спросила Шарлотта.

— Короля наваррскаго.

— Нѣтъ, ваше величество; но я его жду; я даже думала, что это онъ, когда услышала, что отмыкаютъ дверь.

При этомъ отвѣтѣ, обличавшемъ въ г-жѣ де-Совъ или совершенную невинность, или глубокое притворство, Катерина невольно задрожала. Пухлая, короткая кисть ея руки скорчилась.

— А между-тѣмъ, ты очень-хорошо знала, сказала она съ своею злобною улыбкой: — ты очень-хорошо знала, Carlotta, что король наваррскій не прійдетъ сегодня ночью.

— Я это знала? воскликнула Шарлотта съ превосходно-разъиграннымъ изумленіемъ.

— Да, знала.

— Если онъ не пріидетъ, возразила молодая женщина, вздрогнувъ отъ одного такого предположенія: — значитъ, онъ умеръ.

Шарлотта лгала отважно: она знала, что страшное мщеніе ждетъ ее, если откроютъ ея маленькую измѣну.

— Ты, ты не писала королю наваррскому, Carlotta mia? спросила Катерина съ тою же молчаливою и злою улыбкой.

— Нѣтъ, ваше величество, отвѣчала Шарлотта очень-наивно: — вы, помнится, и не приказывали этого.

Съ минуту продолжалось молчаніе. Катерина глядѣла за г-жу де-Совъ, какъ змѣя глядитъ на птичку, которую хочетъ обморочить.

— Ты думаешь, что ты хороша собою, сказала она потомъ: — думаешь, что очень-ловка, не правда ли?

— Нѣтъ, ваше величество, отвѣчала Шарлотта: — я знаю только, что вы бывали ко мнѣ очень-снисходительны, когда дѣло касалось моей красоты и ловкости.

— Такъ знай же, сказала Катерина, одушевляясь: — что ты ошибалась, если думала это, и что я лгала, если говорила тебѣ это; ты дурна и глупа въ-сравненіи съ моею дочерью, Марго.

— Это правда, отвѣчала Шарлотта: — я не осмѣлюсь этого отрицать, особенно передъ вами.

— И король наваррскій предпочитаетъ дочь мою, продолжала Катерина. — Кажется, ты не этого хотѣла, и не такъ мы условились?

Шарлотта заплакала на этотъ разъ безъ принужденія.

— Я очень-несчастна, если это правда, сказала она.

— Это такъ, сказала Катерина, вонзая въ Шарлотту взоры свои, какъ двойной кинжалъ.

— Но почему же вы такъ думаете? спросила г-жа де-Совъ.

— Ступай къ королевѣ наваррской, pazza, и ты увидишь, что твой любезный тамъ.

Шарлотта вздохнула.

Катерина пожала плечами.

— А что, ты ревнива? спросила королева.

— Я? отвѣчала Шарлотта, призывая на помощь всѣ силы души, готовыя покинуть ее.

— Да, ты! Любопытно бы мнѣ посмотрѣть на ревность француженки.

— Но какъ вы хотите, ваше величество, чтобъ я ревновала не изъ самолюбія? я люблю короля наваррскаго сколько нужно для пользъ вашего величества.

Катерина посмотрѣла на нее задумчиво.

— Да, можетъ-статься, ты говоришь и правду, сказала она.

— Ваше величество читаете въ моемъ сердцѣ.

— И это сердце мни предано?

— Прикажите, и вы увидите.

— Ну! если ты готова пожертвовать собою для меня, Carlotta, мнѣ надо, чтобъ ты все еще была очень влюблена въ Генриха, и, главное, очень-ревнива, ревнива какъ Итальянка.

— Но какъ же Итальянки бываютъ ревнивы?

— Я тебѣ это скажу, отвѣчала Катерина и вышла такъ же медленно и неслышно, какъ и вошла.

Шарлотта, встревоженная свѣтлымъ взглядомъ этихъ глазъ, острыхъ и сверкающихъ какъ глаза кошки, не произнесла при ея уходѣ ни слова; она даже не смѣла почти дышать и вздохнула только, услышавъ уже, что дверь опять затворилась и когда Дарьйола пришла сказать ей, что страшное видѣніе дѣйствительно исчезло.

— Дарьйола, сказала Шарлотта: — придвинь ко мнѣ кресло и переночуй на немъ возлѣ меня. Мнѣ страшно остаться одной.

Дарьйола повиновалась; но, не смотря на близость служанки и свѣтъ лампы, которую она не велѣла гасить, Шарлотта тоже заснула только съ разсвѣтомъ. Металлическій голосъ Катерины безпрестанно раздавался у нея въ ушахъ.

Маргерита, хотя и заснула уже на зарѣ, пробудилась при первыхъ звукахъ трубъ и лаѣ собакъ. Она поспѣшно встала и начала надѣвать щегольской утренній костюмъ. Она позвала своихъ служанокъ и велѣла впустить обыкновенныхъ придворныхъ короля наваррскаго. Потомъ, отворивъ дверь, за которою были заключены король и де-ла-Моль, взоромъ привѣтствовала де-ла-Моля и сказала своему мужу:

— Этого мало, что мы увѣрили мать мою въ томъ, чего нѣтъ; вы должны еще увѣрить весь свой дворъ въ нашемъ совершенномъ согласіи. Но успокойтесь, прибавила она смѣясь: — и не забудьте словъ моихъ, которымъ обстоятельства придаютъ торжественное значеніе. Сегодня я въ послѣдній разъ подвергаю васъ этому жестокому испытанію.

Король наваррскій улыбнулся и приказалъ ввести придворныхъ.

Когда они желали ему добраго утра, онъ какъ-будто тогда только замѣтилъ, что плащъ его остался на постели королевы. Онъ извинился, что принимаетъ ихъ такъ за-просго, взялъ плащъ изъ рукъ покраснѣвшей Маргериты и пристегнулъ его къ плечу. Потомъ, обращаясь опять къ придворнымъ, спросилъ, что новаго.

Маргерита тайкомъ замѣчала, какое удивленіе вызоветъ на лица присутствующихъ эта короткость ея съ Генрихомъ. Въ это время вошелъ швейцаръ съ двумя или тремя дворянами, и доложилъ о пріѣздѣ герцога д’Алансона.

Гильйоннѣ стояло только извѣстить его, что король наваррскій провелъ ночь у Маргериты.

Франсуа вошелъ такъ быстро, что чуть не сбилъ съ ногъ тѣхъ, которые шли передъ нимъ. Первый взглядъ его былъ брошенъ на Генриха; только второй достался на долю Маргериты.

Генрихъ отвѣчалъ ему ловкимъ поклономъ. На лицѣ Маргериты выразилось совершеннѣйшее спокойствіе.

Герцогъ окинулъ комнату наблюдательнымъ взоромъ. Онъ замѣтилъ, что постель въ безпорядкѣ, подушки смяты, шляпа короля брошена на стулъ.

Онъ поблѣднѣлъ, но оправился въ ту же минуту.

— Пріидете вы играть сегодня съ королемъ, Генрихъ? спросилъ онъ.

— Король дѣлаетъ мнѣ честь приглашаетъ меня? спросилъ Генрихъ: — или вы отъ себя спрашиваете?

— Нѣтъ; король объ этомъ не говорилъ, сказалъ герцогъ въ замѣшательствѣ. — Но вѣдь вы всегда съ нимъ играете.

Генрихъ улыбнулся. Съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ въ послѣдній разъ игралъ съ королемъ, произошло такъ много важнаго, что нисколько не было бы удивительно, еслибъ Карлъ перемѣнилъ своихъ партнеровъ.

— Прійду, отвѣчалъ Генрихъ улыбаясь.

— Приходите, сказалъ герцогъ.

— Вы уже идете? спросила Маргерита.

— Да, сестрица.

— Развѣ вамъ некогда?

— Некогда.

— Но если я васъ остановлю на нѣсколько минутъ?

Подобная просьба отъ Маргериты была такая рѣдкость, что братъ смотрѣлъ на нее то блѣднѣя, то краснѣя.

— Что-то она ему скажетъ? подумалъ Генрихъ, удивленный неменьше герцога.

Маргерита, какъ-будто отгадавъ мысль своего мужа, обратилась къ нему.

— Вы можете идти къ его величеству, сказала она съ очаровательною улыбкою. — Тайна, которую я хочу открыть моему брату, вамъ уже извѣстна; вы уже отказались вчера отъ исполненія моей просьбы по этому предмету. Я не хочу надоѣдать вамъ повтореніемъ при васъ просьбы, которая была, кажется, вамъ непріятна.

— Что такое? спросилъ Франсуа, глядя на обоихъ съ удивленіемъ.

— А! воскликнулъ Генрихъ, краснѣя отъ досады. — Я знаю, что вы хотите сказать. Право, мнѣ жаль, что я не имѣю больше свободы. Я не могу предложить г. де-ла-Молю покровительства, которое нисколько его не защититъ; я не прочь, однакоже, рекомендовать послѣ васъ герцогу человѣка, въ которомъ вы принимаете такое участіе. Можетъ-быть, прибавилъ онъ, чтобъ придать еще больше силы этимъ словамъ: — можетъ-быть, герцогъ найдетъ даже удобнымъ, чтобъ ла-Моль остался… здѣсь… вблизи васъ… это будетъ лучше всего, не правда ли?

— Прекрасно, подумала Маргерита: — вдвоемъ они сдѣлаютъ то, чего не хочетъ сдѣлать ни одинъ изъ нихъ самъ-по-себѣ.

Она велѣла отворить дверь кабинета, позвать раненнаго, и обратилась къ Генриху:

— Вы должны объяснить брату, почему мы интересуемся г-мъ де-ла-Молемъ.

Генрихъ, попавъ въ силокъ, въ двухъ словахъ разсказалъ д’Алансону, полупротестанту изъ оппозиціи, такъ же, какъ самъ онъ былъ полукатоликъ изъ благоразумія, какъ де-ла-Моль пріѣхалъ въ Парижъ, привезъ ему письмо отъ д’Оріока и былъ раненъ.

Когда герцогъ обернулся, ла-Моль, вышедшій между-тѣмъ изъ кабинета, стоялъ передъ нимъ.

Франсуа, увидѣвъ передъ собою блѣднаго, красиваго молодаго человѣка, вдвойнѣ-увлекательнаго красотою и блѣдностью, почувствовалъ новыя опасенія въ глубинѣ своего сердца.

Маргерита разомъ задѣла его ревность и самолюбіе.

— Я ручаюсь, сказала она: — что этотъ молодой человѣкъ будетъ полезенъ тому, кто съумѣетъ употребить его въ дѣло. Если вы его пріймете къ себѣ, онъ найдетъ въ васъ могучаго начальника, а вы въ немъ вѣрнаго слугу. Въ настоящее время, не худо окружать себя приверженцами, особенно, прибавила она такъ тихо, что ее могъ слышать только герцогъ: — кто честолюбивъ и имѣетъ несчастіе быть только третьимъ изъ французскихъ принцевъ.

Она приложила къ губамъ палецъ, желая дать знать герцогу, что не договорила еще важнѣйшей части своей мысли.

— Кромѣ того, прибавила она: — можетъ-быть, вы не найдете удобнымъ, какъ думаетъ Генрихъ, чтобъ этотъ молодой человѣкъ оставался такъ близко отъ моей комнаты…

— Сестрица, живо отвѣчалъ герцогъ: — если ла-Молю только угодно, онъ черезъ полчаса будетъ переведенъ ко мнѣ, гдѣ ему, кажется, нечего опасаться. Лишь-бы онъ меня любилъ, я буду его любить.

Франсуа лгалъ, потому-что въ глубинѣ своего сердца ненавидѣлъ уже ла-Моля.

— Хорошо; значитъ, я не ошиблась, проговорила Маргерита, видя, что Генрихъ нахмурилъ брови. — Чтобъ вести васъ куда угодно, надо водить одного посредствомъ другаго. Анріэтта похвалитъ меня.

Черезъ полчаса, ла-Моль, получивъ наставленія отъ Маргериты и поцаловавъ край ея платья, выходилъ довольно-легко для раненнаго по лѣстницѣ, ведущей въ отдѣленіе д’Алансона.

Прошло два-три дня. Согласіе между Генрихомъ и его женою установлялось, по-видимому, все болѣе и болѣе. Генриху позволили не отрекаться всенародно, но онъ отрекся въ-присутствіи королевскаго духовника и каждое утро посѣщалъ мессу въ Луврѣ. Ввечеру онъ при всѣхъ уходилъ въ комнату жены, говорилъ съ нею нѣсколько минутъ и потомъ уходилъ черезъ потайную дверь къ г-жѣ де-Совъ, которая извѣстила его о посѣщеніи Катерины и о грозившей ему опасности. Генрихъ, получая свѣдѣнія съ двухъ сторонъ, удвоилъ осторожность въ-отношеніи королевы-матери, тѣмъ болѣе, что лицо ея начало по-немногу проясняться. Онъ замѣтилъ даже однажды утромъ на блѣдныхъ губахъ ея благосклонную улыбку. Въ этотъ день, онъ только съ величайшимъ усиліемъ рѣшился съѣсть что-нибудь, кромѣ яицъ, которыя самъ приказалъ сварить, и пилъ только воду, которую при немъ достали изъ Сены.

Убійства продолжались, хотя уже и съ меньшимъ жаромъ. Гугенотовъ истребили такое множество, что ихъ почти уже не оставалось. Большая часть была убита, многіе бѣжали, нѣкоторые спрятались. Отъ-времени-до-времени въ разныхъ частяхъ города подымалась тревога: это значило, что отъискали какого-нибудь гугенота. Убійство совершалось больше или меньше всенародно, смотря по тому, гдѣ бывалъ отъисканъ несчастный: въ какомъ-нибудь углу безъ выхода, или въ такомъ мѣстѣ, откуда могъ бѣжать. Въ послѣднемъ случаѣ, это было торжество для всего квартала; католики, вмѣсто того, чтобъ насытиться истребленіемъ враговъ, стали еще кровожаднѣе, и чѣмъ меньше оставалось жертвъ, тѣмъ жесточе они ихъ преслѣдовали.

Карлу очень полюбилась охота за гугенотами. Когда онъ не могъ уже охотиться самъ, онъ наслаждался, прислушиваясь къ шуму чужой охоты.

Однажды, возвращаясь отъ игры, онъ вошелъ къ матери съ радостною физіономіею, въ сопровожденіи своихъ придворныхъ.

— Матушка, сказалъ онъ, цалуя флорентинку, которая между-тѣмъ уже силилась разгадать его радость: — славная новость! Знаете ли что? Знаменитый трупъ адмирала, который считали уже пропавшимъ, найденъ.

— Право? спросила Катерина.

— Да. Вы думали, такъ же, какъ и я, что собаки его съѣли? Ничуть не бывало! Мой добрый народецъ выдумалъ славную шутку: онъ повѣсилъ его на монфоконской висѣлицѣ.

De haut en bas Gaspard on a jeté,

Et puis de bas en haut on l’a monté.

— Что жь изъ этого? спросила Катерина.

— Мнѣ ужасно хочется увидѣть его еще разъ мертвымъ, сказалъ Карлъ. — Погода теперь прекрасная; все какъ-будто цвѣтетъ. Воздухъ свѣжъ и ароматенъ, да и самъ я здоровъ, какъ никогда еще не былъ. Хотите, матушка, съѣздить въ Монфоконъ?

— Я поѣхала бы охотно, только я назначила свиданіе, котораго не хотѣлось бы отложить. Да и кромѣ того, отправляясь посѣтить столь важную особу, какъ адмиралъ, я должна взять съ собою весь дворъ. Наблюдатели могутъ при этомъ случаѣ сдѣлать любопытныя наблюденія. Мы увидимъ, кто поѣдетъ и кто останется.

— Вы правы; отложимъ это до завтра, — оно лучше. Такъ пригласите же кого угодно, а я приглашу своихъ… или нѣтъ, лучше не приглашать никого. Скажемъ только, что ѣдемъ туда; тогда всякій будетъ воленъ ѣхать съ нами или нѣтъ. Прощайте, матушка; пойду потрубить въ рогъ.

— Ты истощишься, Карлъ. Амбруазъ flapé безпрестанно твердитъ тебѣ это, и онъ правъ. Это занятіе тебѣ не по силамъ.

— Ба! ба! отвѣчалъ Карлъ. — Я очень былъ бы радъ, еслибъ зналъ навѣрное, что умру только отъ этого. Тогда я похоронилъ бы всѣхъ, и даже Ганріо, который, какъ увѣряетъ Нострадамъ, будетъ нашимъ наслѣдникомъ.

Катерина нахмурила брови.

— Не вѣрь, сынъ мой, сказала она: — вещамъ по-видимому невозможнымъ, а между-тѣмъ береги себя.

— Я съиграю только двѣ-три пѣсни; надо же повеселить собакъ; бѣдняжки, какъ не околѣютъ отъ скуки! Ихъ надобно бы пустить на гугенота: это ихъ позабавитъ.

Карлъ вышелъ отъ матери, пришелъ въ свой оружейный кабинетъ, взялъ рогъ и затрубилъ такъ сильно, что это сдѣлало бы честь самому Роланду. Непонятно, какъ изъ этого слабаго, больнаго тѣла и блѣдныхъ губъ вырывалось такое сильное дыханіе.

Катерина дѣйствительно кого-то ждала. Съ минуту послѣ ухода Карла, явилась одна изъ ея женщинъ, и сказала ей что-то на ухо. Королева встала, улыбнулась, поклонилась придворнымъ и вышла за вѣстницею.

Флорентинецъ Рене, съ которымъ король наваррскій обошелся такъ дипломатически въ самый вечеръ св. Варѳоломея, вошелъ въ образную королевы.

— А! это вы, Рене! сказала Катерина. — Я ждала васъ съ нетерпѣніемъ.

Рене поклонился.

— Получили вы вчера мою записку?

— Имѣлъ честь.

— Что жь? повѣрили вы гороскопъ, составленный Руджіери, который такъ хорошо согласуется съ предсказаніемъ Нострадама, увѣряющаго, что всѣ три сына мои будутъ царствовать?.. Вотъ уже нѣсколько дней, какъ дѣла очень измѣнились, Рене, и я подумала: дѣло возможное, что судьба сдѣлалась благопріятнѣе.

— Ваше величество, отвѣчалъ Рене, покачивая головою: — вы очень-хорошо знаете, что событія не измѣняютъ судьбы; напротивъ того, судьба управляетъ событіями.

— Но тѣмъ не менѣе вы повторили жертву, не правда ли?

— Да, ваше величество; мой долгъ повиноваться?..

— Что жь вышло?

— То же, что и прежде.

— Какъ? черный ягненокъ опять прокричалъ три раза?

— Да.

— Въ знакъ трехъ ужасныхъ кончинъ въ моей фамиліи? проговорила Катерина.

— Увы! отвѣчалъ Рене.

— Что еще?

— Во внутренности его опять, какъ и въ первыхъ двухъ опытахъ, нашли страшную аномалію: печень лежала на-оборотъ.

— Это означаетъ перемѣну династіи. Вѣчно, вѣчно и вѣчно! проворчала Катерина, Надо однакожь это перемѣнить, Рене.

Рене покачалъ головою.

— Я сказалъ уже вашему величеству, что судьба управляетъ.

— Ты такъ думаешь?

— Да.

— Помнишь ты гороскопъ Жанны д’Альбре?

— Помню.

— Повтори его вкратцѣ; я забыла.

— Vives honorata, сказалъ Рене: — morieris reformidatà, regina amplificabere.

— Это, кажется, значитъ, сказала Катерина: — будешь жить въ чести, а ей не доставало и необходимѣйшаго, бѣдняжкѣ! Ты умрешь страшною, а мы смѣялись надъ ней! Ты будешь выше, чѣмъ была королевою, и вотъ она умерла и величіе ея покоится въ гробницѣ, на которой забыли даже написать ея имя!

— Ваше величество не такъ переводите слова: vives honorata. Королева наваррская дѣйствительно жила въ чести; она въ-продолженіи цѣлой жизни пользовалась любовью своихъ дѣтей и уваженіемъ приверженцевъ, любовью и почтеніемъ тѣмъ-болѣе чистосердечными, что она была бѣдна.

— Согласна на-счетъ этого выраженія; но morieris reformidata? Посмотримъ, какъ ты это изъяснишь.

— Какъ изъясню? Нѣтъ ничего легче: „ты умрешь страшною“.

— Что жь? Развѣ ея боялись?

— Боялись такъ, что она и не умерла бы, еслибъ ваше величество ея не боялись. Наконецъ: ты будешь выше, чѣмъ была королевой; и это правда: въ замѣнъ тлѣнной короны, она получила, можетъ-быть, какъ королева и мученица, небесную корону, и, кромѣ того, кто знаетъ, какая участь суждена на землѣ ея потомству?

Катерина была чрезвычайно-суевѣрна; хладнокровіе Рене ужаснуло ее еще больше, нежели постоянство явленій при гаданіяхъ. Дурныя обстоятельства были для нея поводомъ смѣло перемѣнять дѣла, и она безъ явнаго перехода прямо спросила Рене:

— Нѣтъ ли духовъ изъ Италіи?

— Есть, ваше величество.

— Пришли мнѣ ящикъ.

— Какихъ?

— Такихъ, какъ тѣ…

Катерина остановилась.

— Какъ тѣ, которые особенно любила королева наваррская? спросилъ Рене.

— Именно.

— Приготовлять ихъ не нужно, не правда ли? Ваше величество теперь умѣете это дѣлать сами не хуже меня.

— Въ-самомъ-дѣлѣ? спросила Катерина. — Правда, опыты удаются.

— Больше ничего не прикажете, ваше величество? спросилъ парфюмеръ.

— Нѣтъ, нѣтъ, въ раздумьѣ отвѣчала Катерина. — Кажется, ничего. Если въ жертвоприношеніяхъ окажется что-нибудь новое, ты мнѣ скажешь. Оставь-ка ягнятъ, да пріймись за циплятъ.

— Измѣнивъ жертвы, едва-ли мы измѣнимъ предсказанія.

— Дѣлай, что я говорю.

Рене поклонился и вышелъ.

Катерина съ минуту оставалась на своемъ мѣстѣ въ раздумьѣ. Потомъ встала, вошла въ свою комнату, гдѣ ждали ее придворныя дамы, и извѣстила всѣхъ о завтрашней поѣздкѣ въ Монфоконъ.

Эта вѣсть была въ тотъ вечеръ предметомъ разговоровъ во дворцѣ и въ городѣ. Дамы начали заботиться о своихъ нарядахъ, мужчины приготовляли оружіе и нарядныхъ коней. Купцы закрыли лавки, а чернь добивала кое-гдѣ гугенотовъ, припасенныхъ на всякій случай; теперь они должны были служить приличною свитою тѣлу адмирала.

Вечеръ и большая часть ночи прошли въ тревогѣ.

Ла-Моль провелъ самый скучный день, и этому дню предшествовали три или четыре такіе же. Д’Алансонъ, повинуясь желанію Маргериты, помѣстилъ его у себя, но съ-тѣхъ-поръ не видалъ его. Ла-Моль былъ какъ покинутое дитя, лишенное нѣжной заботливости двухъ женщинъ, и воспоминаніе объ одной изъ нихъ неотступно преслѣдовало его. Присланный ею Амбруазъ Паре извѣщалъ его о ней; но эти извѣстія, доставляемыя человѣкомъ лѣтъ 50, который не зналъ, или притворялся, что не знаетъ, какъ интересуютъ его малѣйшія подробности о Маргеритѣ, были очень0недостаточны. Правда, Гильйонна посѣтила его однажды сама-отъ-себя, желая навѣдаться о его здоровьѣ. Ея посѣщеніе, какъ солнечный лучъ, озарило его темницу, и ла-Моль былъ какъ-будто ослѣпленъ имъ; онъ все ждалъ вторичнаго появленія, хотя прошло уже два дня, и она не являлась.

Когда ему сказали, что завтра весь дворъ собирается поѣхать въ Монфоконъ, онъ просилъ у д’Алансона позволеніе имѣть честь сопутствовать ему.

Герцогъ не позаботился даже, по силамъ ли это больному; онъ просто отвѣчалъ:

— Пожалуй! пусть дадутъ ему лошадь.

Ла-Моль только этого и желалъ. Паре пришелъ по обыкновенію перевязать его раны. Ла-Моль сказалъ, что ему необходимо должно ѣхать, и просилъ его покрѣпче наложить повязки. Обѣ раны, впрочемъ, закрылись, и только плечо еще немного болѣло. Онѣ были красны, какъ бываетъ всегда заживающее тѣло. Паре наложилъ на нихъ наведенную камедью тафту, бывшую очень-употребительною въ то время, и сказалъ, что дѣло обойдется благополучно, если ла-Моль не будетъ дѣлать особенно сильныхъ движеній.

Ла-Моль былъ въ восторгѣ. За исключеніемъ слабости и иногда легкаго головокруженія отъ потери крови, онъ чувствовалъ себя какъ-нельзя-лучше. Кромѣ того, Маргерита, конечно, будетъ участвовать въ поѣздкѣ; онъ ее увидитъ: помня, какъ благодѣтельно подѣйствовало на него свиданіе съ Гильйонной, онъ не сомнѣвался, что свиданіе съ Маргеритой подѣйствуетъ еще сильнѣе.

Деньги, полученныя имъ при отъѣздѣ въ Парижъ, ла-Моль употребилъ на покупку лучшаго камзола изъ бѣлаго атласа и шитаго плаща, какіе только могъ достать ему модный портной. Онъ же доставилъ ему и кожанные надушенные сапоги, какіе носили въ то время. Все это принесли ему по утру только получасомъ позже назначеннаго срока; стало-быть, не на что было роптать. Ла-Моль поспѣшно одѣлся, поглядѣлъ въ зеркало, нашелъ, что онъ одѣтъ порядочно, причесанъ и надушенъ какъ слѣдуетъ. Потомъ, быстро прошедши нѣсколько разъ по комнатѣ, онъ увѣрился, что, не считая сильной боли, тревожившей его по-временамъ, душевное счастіе заставитъ молчать тѣлесныя страданія.

Между-тѣмъ, какъ эта сцена происходила въ Луврѣ, другая въ томъ же родѣ разъигрывалась въ отели Гиза. Человѣкъ высокаго роста, рыжеволосый, разсматривалъ передъ зеркаломъ красный рубецъ, непріятно-измѣнявшій его лицо. Онъ чесалъ и помадилъ свои усы, и среди этого занятія бранилъ рубецъ, который, на зло всѣмъ косметическимъ средствамъ, извѣстнымъ въ то время, упорно проявлялся на своемъ мѣстѣ. Онъ въ три слоя покрылъ его бѣлилами и румянами — все не помогало. Вдругъ ему пришла въ голову счастливая мысль; лѣтнее солнце палило прямо во дворъ; онъ сошелъ, взялъ шляпу въ руки и, закрывъ глаза и закинувъ голову, ходилъ минутъ съ десять, добровольно подвергаясь жару лучей.

Черезъ десять минутъ, благодаря солнцу, лицо его сдѣлалось такъ ярко, что теперь уже красный рубецъ отсталъ отъ румянца и казался блѣднымъ. Онъ былъ этимъ очень-доволенъ и посредствомъ румянъ привелъ его въ совершенную гармонію со всѣмъ остальнымъ. Потомъ онъ надѣлъ великолѣпное платье, принесенное ему портнымъ, когда онъ его еще и не спрашивалъ. Одѣтый, распомаженный и вооруженный съ ногъ до головы, онъ вторично вышелъ и началъ ласкать воронаго коня, красота котораго была бы единственна, еслибъ въ одномъ сраженіи сабля рейтара не сдѣлала на немъ шрама, подобнаго тому, который былъ на лицѣ ѣздока.

Впрочемъ, въ восторгѣ отъ своей лошади и отъ самого-себя, дворянинъ, котораго читатель, конечно, узналъ безъ труда, сидѣлъ уже за конѣ четвертью часа раньше всѣхъ. Дворъ отели огласился ржаніемъ, на которое отвѣчали по-мѣрѣ-того, какъ ѣздокъ овладѣвалъ конемъ, mordi, произнесенные на всѣ возможныя манеры. Черезъ нѣсколько минутъ, лошадь, совершенно-усмиренная, признала законную власть ѣздока; но побѣда была одержана не безъ шума, и шумъ этотъ (ѣздокъ, можетъ-быть, и разсчитывалъ на него) привлекъ къ окну даму, которой наѣздникъ низко поклонился и получилъ въ отвѣтъ привѣтливую улыбку.

Черезъ пять минутъ, герцогиня де-Неверъ позвала своего управителя.

— Подавали ли графу Коконна завтракъ какъ слѣдуетъ?

— Подавали; онъ сегодня кушалъ еще съ большимъ аппетитомъ.

Потомъ она обратилась къ своему пажу:

— Господинъ д’Аргюзонъ, поѣдемте въ Лувръ; да, пожалуйста, присматривайте за графомъ Коконна; онъ раненъ и еще слабъ. Мнѣ очень не хочется, чтобъ съ нимъ случилось что-нибудь непріятное. Гугеноты станутъ смѣяться; они злы на него съ варѳоломеевской ночи.

Герцогиня сѣла на лошадь и съ радостнымъ лицомъ отправилась въ Лувръ, куда всѣ собирались.

IX.
Тѣло мертваго врага всегда хорошо пахнетъ.
Править

Въ два часа по-полудни поѣздъ, блестящій золотомъ, драгоцѣнными каменьями и великолѣпными одеждами, появился отъ угла Кладбища-Невинныхъ въ Улицѣ-Сен-Дени, развиваясь на солнцѣ между двумя рядами мрачныхъ домовъ, какъ огромная змѣя съ блестящими кольцами.

Никакая группа, какъ бы богата ни была она, не можетъ дать понятія объ этомъ зрѣлищѣ. Шелковыя, богатыя, блестящія одежды, завѣщанныя, какъ великолѣпная мода, Францискомъ I своимъ наслѣдникамъ, не превратились еще въ узкія, мрачныя платья, какія носили при Генрихѣ III. Костюмъ Карла, не столько богатый, но, можетъ-быть, изящный больше костюма предшествовавшей эпохи, отличался своею гармоніею. Намъ, въ наше время, не съ чѣмъ сравнить этого поѣзда; мы, относительно параднаго великолѣпія, заключены въ границахъ симметріи и мундира.

Пажи, мелкіе дворяне, собаки и лошади по бокамъ и въ концѣ, составляли настоящее войско. За нимъ тянулся народъ, или, лучше сказать, народъ былъ вездѣ.

Народъ былъ впереди, съ боковъ, сзади.

Поутру, Карлъ, въ присутствіи Катерины и герцога Гиза, объявилъ Генриху-Наваррскому, какъ о дѣлѣ очень-обыкновенномъ, что они хотятъ посѣтить монфоконскую висѣлицу, или, лучше сказать, обезображенное тѣло адмирала, на ней висящее. Первою мыслью Генриха было отказаться отъ этой поѣздки. Того только и ждала Катерина. При первыхъ словахъ его, выразившихъ эту мысль, она и герцогъ Гизъ обмѣнялись взглядомъ и улыбкой. Генрихъ все видѣлъ, понялъ, и тотчасъ же поправился:

— Впрочемъ, почему же и не поѣхать? сказалъ онъ. — Я теперь католикъ: надо же сдѣлать что-нибудь для новой религіи.

Потомъ, обращаясь къ Карлу, продолжалъ:

— Ваше величество можете считать на меня; мнѣ всегда пріятно сопутствовать вамъ куда бы то ни было.

Онъ быстро оглянулся, чтобъ счесть, сколько нахмурилось бровей.

На него, этого сына безъ матери, короля безъ королевства, гугенота-католика, смотрѣли съ большимъ любопытствомъ, чѣмъ на всѣхъ участниковъ поѣзда. Зрители легко узнавали его по длинной, характеристической наружности, по простымъ пріемамъ, по короткости съ низшими, — короткости, доходившей почти до степени, неприличной королю, — короткости, которая проистекала изъ горскихъ привычекъ его юности и которую онъ сохранилъ до своей смерти. Нѣкоторые изъ зрителей кричали ему:

— Въ мессу, Ганріо, въ мессу!

Генрихъ отвѣчалъ:

— Былъ вчера, былъ сегодня и буду завтра. Ventre saint-gris! Кажется, этого довольно.

Что касается до Маргериты, она была такъ прекрасна и свѣжа, что вокругъ нея слышался ропотъ удивленія, нѣкоторые звуки котораго, впрочемъ, надо признаться, относились и къ герцогинѣ неверской. Она ѣхала рядомъ съ королевой на бѣлой лошади, бѣшено крутившей голову, какъ-будто гордившейся своею ношею.

— Что новаго? спросила ее Маргерита.

— Ничего, сколько мнѣ извѣстно, отвѣчала она громко.

И потомъ прибавила шопотомъ:

— А гугенотъ, что съ нимъ?

— Я нашла для него почти безопасное убѣжище, отвѣчала Маргерита. — А твой великій человѣкоубійца? Что ты изъ него сдѣлала?

— Онъ хотѣлъ непремѣнно участвовать въ поѣздѣ; онъ на боевомъ конѣ герцога де-Невера точно на слонѣ. Ужасный всадникъ! Я позволила ему явиться, потому-что, конечно, твой гугенотъ остался дома, и нечего опасаться ихъ встрѣчи.

— О! еслибъ онъ и былъ здѣсь… но его, кажется, нѣтъ, такъ все-таки нечего опасаться. Мой гугенотъ предобрый малый, и только; голубь, а не коршунъ; онъ воркуетъ, но не кусается. Да и знаешь ли что? прибавила она, слегка пожавъ плечами. — Мы, можетъ-быть, только думали, что онъ гугенотъ, а онъ браминъ, и его религія запрещаетъ ему проливать кровь.

— Но гдѣ же д’Алансонъ? спросила Анріэтга. — Я его что-то не вижу.

— Онъ вѣрно еще подъѣдетъ; сегодня утромъ у него болѣли глаза, и онъ хотѣлъ остаться; но такъ-какъ извѣстно, что онъ, только чтобъ не быть одного мнѣнія съ Карломъ и братомъ своимъ Генрихомъ, стоитъ за гугенотовъ, ему замѣтили, что король можетъ истолковать его отсутствіе въ худую сторону, — и онъ рѣшился ѣхать. Да вотъ, посмотри, тамъ что-то кричатъ. Это вѣрно онъ выѣзжаетъ изъ Монмартрскихъ-Воротъ.

— Точно онъ, я узнаю его, сказала Анріэтта. — Онъ сегодня особенно красивъ. Съ нѣкотораго времени, онъ тщательно занимается своимъ туалетомъ: должно быть, влюбленъ. Посмотри, какъ хорошо быть принцемъ крови: несется-себѣ на всѣхъ, и всѣ даютъ ему дорогу.

— Да этакъ онъ насъ задавитъ, сказала Маргерита. — Велите поторопиться вашей свитѣ, герцогиня; посмотрите, вонъ этотъ, если онъ не дастъ дорогу, его убьютъ.

— А! это мой герой, воскликнула герцогиня. — Смотри, пожалуйста!

Коконна дѣйствительно выѣхалъ изъ ряда, чтобъ приблизиться къ герцогинѣ де-Неверъ. Но въ ту самую минуту, когда онъ переѣзжалъ черезъ наружный бульваръ, отдѣлявшій улицу отъ Сен-Денискаго-Предмѣстья, другой человѣкъ, изъ свиты д’Алансона, напрасно старавшійся удержать несущую его лошадь, на всемъ скаку толкнулъ Коконна. Коконна чуть не слетѣлъ съ колоссальнаго коня своего; шляпа его зашаталась; онъ удержалъ ее и оглянулся съ яростью.

— Боже мой! воскликнула Маргерита, наклоняясь къ уху герцогини. — Это ла-Моль!

— Этотъ блѣдный, хорошенькій собою? отвѣчала Анріэтта, не могши противиться первому впечатлѣнію.

— Да, да, этотъ самый; онъ чуть не свалилъ Пьемонтца.

— О! сказала герцогиня: — теперь произойдутъ ужасныя вещи! Они смотрятъ другъ на друга, они узнаютъ другъ друга.

Дѣйствительно, Коконна узналъ ла-Моля и выпустилъ отъ удивленія изъ рукъ поводья: онъ думалъ, что убилъ его, или по-крайней-мѣръ надолго лишилъ возможности возобновить битву. Ла-Моль тоже узналъ Коконна и почувствовалъ, что лицо у него вспыхнуло. Въ-продолженіи нѣсколькихъ секундъ, въ-теченіи которыхъ выразились всѣ таившіяся въ нихъ чувства, они измѣряли другъ друга глазами, такъ-что обѣ женщины вздрогнули. Потомъ ла-Моль, оглянувшись вокругъ, и конечно понявъ, что здѣсь не мѣсто объясниться, пришпорилъ свою лошадь и присоединился опять къ д’Алансону. Коконна простоялъ еще съ минуту на мѣстѣ, закручивая усы до глазъ; потомъ, видя, что ла-Моль удаляется не говоря ни слова, тронулся съ мѣста.

— А! произнесла Маргерита съ болѣзненнымъ чувствомъ. — Такъ я не ошиблась… Нѣтъ! Это уже слишкомъ.

И она укусила губу до крови.

— А онъ недуренъ собою, сострадательно замѣтила герцогиня.

Въ эту минуту, д’Алансонъ занялъ свое мѣсто за королемъ и королевой-матерью, такъ-что его свита, слѣдуя за нимъ, должна была проѣхать мимо Маргериты и герцогини де-Неверъ. Ла-Моль, проѣзжая мимо ихъ, снялъ шляпу, поклонился королевѣ очень-низко и остался съ открытою головою, ожидая, что она на него взглянетъ.

Но Маргерита гордо отвернулась.

Ла-Моль, конечно, замѣтилъ на лицѣ ея выраженіе презрѣнія, и поблѣднѣлъ еще больше. Онъ долженъ былъ даже схватиться за гриву, чтобъ не упасть съ лошади.

— Да посмотри же на него, жестокая! сказала Анріэтта. — Ему сдѣлается дурно…

— Только этого и не доставало, замѣтила Маргерита съ уничтожающею улыбкою. — Нѣтъ ли съ тобой спирта?

Герцогиня де-Неверъ ошибалась. Ла-Моль оправился и присоединился къ свитѣ д’Алансона.

Поѣздъ между-тѣмъ подавался все впередъ. Вдали нарисовался мрачный силуэтъ висѣлицы, поставленной и обновленной Ангеррандомъ де-Мариньи.

Солдаты пошли впередъ и образовали около нея обширный кругъ. При ихъ приближеніи, вороны поднялись съ висѣлицы и разлетѣлись съ жалобнымъ карканьемъ.

За монфоконскою висѣлицею находили обыкновенно убѣжище собаки, привлеченныя обильною пищею, и разбойники-философы, приходившіе сюда размышлять о превратностяхъ судьбы.

Но въ этотъ день не было, по-видимому, по-крайней-мѣрѣ въ Монфоконѣ, ни собакъ, ни разбойниковъ. Солдаты разогнали собакъ и воровъ, а воры вмѣшались въ толпу погрѣть руки.

Поѣздъ приближался. Впереди ѣхали король и Катерина; за ними герцогъ д’Анжу, герцогъ д’Алансонъ, король наваррскій, Гизъ и ихъ свита; потомъ Маргерита, герцогиня де-Неверъ и всѣ женщины, составлявшія такъ-называемый летучій эскадронъ королевы. Позади были пажи, прислуга, народъ, всего тысячь десять человѣкъ.

На главной висѣлицѣ висѣла безобразная масса, черный трупъ, покрытый запекшеюся кровью и грязью, побѣлѣвшій кое-гдѣ отъ свѣжихъ слоевъ пыли. Трупъ былъ безъ головы. Онъ повѣшенъ былъ за ноги. Впрочемъ, чернь, всегда изобрѣтательная, замѣнила голову пучкомъ соломы и придѣлала къ нему маску; какой-то насмѣшникъ, знавшій, какъ видно, привычки адмирала, воткнулъ маскѣ въ ротъ зубочистку.

Странно и мрачно было это зрѣлище: роскошные кавалеры и дамы проходили въ процессіи, какъ на картинъ Гойя, среди почернѣвшихъ скелетовъ и висѣлицъ. Чѣмъ живѣе была веселость посѣтителей тѣмъ болѣе противорѣчила она мрачному молчанію и холодной безчувственности этихъ труповъ, предметовъ насмѣшки, заставлявшихъ вздрагивать даже тѣхъ, которые надъ ними смѣялись. Многіе съ трудомъ выносили это зрѣлище, и въ группѣ гугенотовъ отличался блѣдностью Генрихъ, немогшій вынести этой сцены, какъ ни владѣлъ самимь-собою и какъ щедро ни одарила его природа даромъ притворства. Онъ сказалъ, что для него невыносимъ смрадъ этихъ человѣческихъ остатковъ, и подъѣхавъ къ Карлу, который рядомъ съ Катериной остановился передъ трупомъ адмирала, сказалъ: — Не находите ли вы, ваше величество, что трупъ этотъ пахнетъ такъ дурно, что здѣсь нельзя оставаться дольше?

— Ты думаешь, Ганріо? сказалъ Карлъ, съ глазами сверкающими дикою радостью.

— Да.

— Ну, я съ тобою не согласенъ… тѣло мертваго врага всегда хорошо пахнетъ.

— Ваше величество, замѣтилъ Таваннъ: — вы знали, что мы ѣдемъ съ визитомъ къ адмиралу; напрасно вы не пригласили Пьерра Ронсара: онъ на мѣстѣ сочинилъ бы эпитафію старому Гаспару.

— Это можно сдѣлать и безъ него, отвѣчалъ Карлъ: — мы и сами составимъ эпитафію… Вотъ, на-примѣръ, не угодно ли, господа, выслушать, прибавилъ онъ, подумавъ съ минуту.

Ci-gît, — mais c’est mal entendu, —

Pour lui le mot est trop honnête,

Ici l’amiral est pendu

Par les pied, à faute de tête.

— Браво! браво! воскликнули въ одинъ голосъ католики. Гугеноты молчали, нахмуривъ брови.

Что касается до Генриха, онъ разговаривалъ съ Маргеритою и герцогинею де-Неверъ, и притворился, что ничего не слышалъ.

— Поѣдемте, поѣдемте! сказала Катерина, которую этотъ смрадъ начиналъ уже безпокоить, не смотря на то, что она была равнодушна какъ-нельзя-больше. — Какъ здѣсь ни пріятно, а воротиться надо. Простимся съ адмираломъ и поѣдемъ въ Парижъ.

Она сдѣлала головою ироническій жестъ, какъ-будто прощаясь съ пріятелемъ, и, занявъ мѣсто въ головѣ колонны, выѣхала на дорогу, между-тѣмъ, какъ свита проѣзжала передъ трупомъ Колиньи.

Солнце садилось.

Толпа вошла за прочими, желая до конца насладиться зрѣлищемъ поѣзда. Воры пошли за толпою, такъ-что черезъ десять минутъ послѣ отъѣзда короля не осталось ни души возлѣ трупа адмирала, освѣщеннаго лучами заходящаго солнца.

Мы ошиблись, говоря, что не осталось ни души. Всадникъ на вороной лошади, который, въ присутствіи высшихъ особъ, не могъ, вѣроятно, порядочно разсмотрѣть обезображенное, почернѣвшее тѣло, остался на мѣстѣ; онъ съ любопытствомъ разсматривалъ цѣни, крюки, столбы, словомъ всю висѣлицу, которая, конечно, казалась ему, недавно пріѣхавшему въ Парижъ и незнакомому со всѣми усовершенствованіями столицы, образцомъ страшно-отвратительнаго.

Не для чего говорить читателю, что это былъ Коконна. Опытный глазъ женщины напрасно искалъ его въ свитѣ.

Коконна въ экстазѣ дивился произведенію Ангерранда де-Мариньи.

Но его искала не одна женщина. Другой всадникъ, въ бѣломъ шелковомъ камзолѣ и съ красивымъ перомъ, оглянувшись впередъ и въ сторону, рѣшился оглянуться наконецъ назадъ, и увидѣлъ на красномъ горизонтѣ неба силуэтъ Коконна и силуэтъ его исполинской лошади.

Онъ оставилъ поѣздъ, своротилъ на тропинку и, сдѣлавъ полукругъ, возвратился къ висѣлицѣ.

Почти въ то же время герцогиня де-Неверъ приблизилась къ Маргеритѣ и сказала:

— Мы обѣ ошиблись; Пьемонтецъ остался назади, и ла-Моль поворотилъ къ нему.

— Mordi! воскликнула Маргерита смѣясь: — значитъ, что-нибудь да будетъ. Признаюсь, мнѣ пріятно бы перемѣнить о немъ мнѣніе.

Маргерита оглянулась и увидѣла маневръ ла-Моля.

Настала очередь обѣихъ дамъ отдѣлиться отъ поѣзда; случай былъ благопріятный: всѣ поворачивали въ это время мимо дороги, огороженной плетнемъ, которая по-немногу вела опять къ висѣлицѣ. Герцогиня шепнула на ухо своему капитану пару словъ. Маргерита сдѣлала знакъ Гильйоннѣ, и всѣ четверо пустились по дорогѣ и спрятались за кустомъ, какъ-можно-ближе къ тому мѣсту, гдѣ должна была происходить сцена, которой свидѣтелями онѣ такъ сильно желали быть. Отсюда до Коконна, дѣлавшаго выразительные жесты передъ адмираломъ, было шаговъ тридцать.

Маргерита сошла съ лошади; герцогиня и Гильйонна сдѣлали то же. Капитанъ взялъ поводья четырехъ лошадей, и самъ сошелъ. Свѣжая густая трава послужила дамамъ софою, какой иногда напрасно желаютъ принцессы.

Пролѣсокъ позволялъ имъ видѣть все происходившее.

Ла-Моль описалъ кругъ. Онъ шагомъ подъѣхалъ къ Коконна сзади, и протянувъ руку, ударилъ его по плечу.

Пьемонтецъ оглянулся.

— А! Такъ это не сонъ? Вы еще живы?

— Да, да, еще живъ, отвѣчалъ ла-Моль. — Это не ваша вина знаю; но все-таки я живъ.

— Mordi! Я васъ узнаю, не смотря на вашу блѣдность. Въ послѣдній разъ, какъ мы видѣлись, вы были краснѣе.

— Да и я васъ узнаю, не смотря на этотъ желтый рубецъ на лицѣ. Вы были блѣдны, когда я васъ угостилъ имъ.

Коконна закусилъ губы; но, рѣшившись, кажется, продолжать разговоръ ироническимъ тономъ, сказалъ:

— Не правда ли, ла-Моль, очень-любопытно, особенно для гугенота, посмотрѣть, какъ виситъ адмиралъ на этомъ крючкѣ? а вѣдь есть же люди, которые утверждаютъ, что мы перерѣзали всѣхъ, даже до грудныхъ гугенотенковъ!

— Графъ! Я уже не гугенотъ; я имѣю счастіе быть католикомъ. Коконна захохоталъ. — Вы обратились? Нечего сказать, ловко!

— Я далъ обѣтъ сдѣлаться католикомъ, если спасусь, продолжалъ ла-Моль тѣмъ же серьёзнымъ и учтивымъ тономъ.

— Это очень-благоразумный обѣтъ; позвольте имѣть честь поздравить васъ; не сдѣлали ли вы еще какого-нибудь?

— И очень, отвѣчалъ ла-Моль, спокойно лаская свою лошадь.

— Какой же? спросилъ Коконна.

— Повѣсить васъ вотъ на этомъ гвоздикѣ; видите? онъ такъ, кажется, и ждетъ васъ.

— Какъ? такъ-таки живьёмъ?

— Нѣтъ! просадивъ васъ сперва шпагою.

Коконна побагровѣлъ; зеленые глаза его вспыхнули.

— Да, такъ вотъ на этотъ гвоздь?

— Да, на этотъ гвоздь.

— Не доросли еще, отвѣчалъ Коконна.

— Ничего. Я стану на вашу лошадь. Вы думаете, любезный Аннибалъ де-Коконна, что можно безнаказанно убивать людей подъ благороднымъ предлогомъ, что васъ сто противъ одного? Нѣтъ! Люди сходятся иногда и одинъ-на-одинъ, и, кажется, теперь случилось то же. Я охотно бы всадилъ въ дрянную вашу голову пулю; да я промахнусь: рука еще дрожитъ отъ вашихъ подлыхъ ударовъ.

— Дрянную голову! заревѣлъ Коконна, соскакивая съ лошади. Долой! Раздѣлаемся!

И онъ схватилъ шпагу.

— Кажется, твои гугенотъ назвалъ его дрянною головою, шепнула герцогиня на ухо Маргеритѣ. — Находишь ты, что онъ дуренъ собою?

— Онъ чудо какъ хорошъ! сказала смѣясь Маргерита. — Я должна признаться, что ла-Моль отъ ярости не знаетъ, что говоритъ. Тише! посмотримъ.

Ла Моль спокойно сошелъ съ лошади, обнажилъ шпагу и сталъ въ оборонительное положеніе.

— Ой! простоналъ онъ, протягивая руку.

— Охъ! сказалъ Коконна, занося свою. Оба они были ранены въ плечо, и быстрое движеніе причиняло имъ боль.

Смѣхъ, худо подавленный, послышался въ кустѣ. Женщины не могли удержаться, видя, какъ бойцы съ гримасою потираютъ себѣ плеча. Коконна и ла-Моль услышали этотъ смѣхъ; они не знали, что есть свидѣтели, и, оглянувшись, узнали своихъ дамъ.

Ла-Моль опять сталъ въ оборонительную позицію, а Коконна выпалъ съ самымъ выразительнымъ mordi!

— Да такъ они зарѣжутъ другъ друга, если мы не вмѣшаемся. Довольно пошутили. Эй, господа!

— Оставь ихъ, сказала Анріэтта; она видѣла Коконна въ битвѣ и надѣялась, что онъ такъ же легко справится съ ла-Молемъ, какъ съ племянниками и сыномъ Меркандона.

— А, право, они чудо-какъ хороши, сказала Маргерита. — Смотри! Такъ и пышатъ.

Битва, начавшаяся съ насмѣшекъ, сдѣлалась молчаливою, какъ только скрестились клинки. Оба бойца не довѣряли своимъ силамъ, и при каждомъ живомъ движеніи принуждены были подавлять болѣзненную ужимку, вызываемую старыми ранами. Впрочемъ, ла-Моль, съ полуоткрытымъ ртомъ и твердо-устремленными на врага взглядами, подвигался понемногу впередъ, а Коконна, нашедъ въ немъ искуснаго бойца, подавался назадъ, по-немногу, правда, но все-таки подавался. Оба они такимъ-образомъ приблизились ко рву, за которымъ были зрители. Здѣсь, какъ-будто отступленіе было только слѣдствіемъ разсчета и желанія приблизиться къ своей дамѣ, Коконна остановился и, выждавъ слишкомъ-смѣлое нападеніе ла-Моля, рубнулъ съ быстротою молніи. На бѣломъ камзолѣ ла-Моля тотчасъ же появилась алая полоса.

— Смѣлѣй! воскликнула герцогиня.

— Бѣдный ла-Моль! проговорила Маргерита.

Ла-Моль слышалъ эти слова и бросилъ на Маргериту одинъ изъ тѣхъ взглядовъ, которые пронзаютъ сердце сильнѣе шпаги.

Въ эту минуту, обѣ женщины вскрикнули разомъ. Конецъ шпаги ла-Моля явился въ крови за спиною Коконна.

Ни одинъ изъ бойцовъ, однакожь, не упалъ. Оба они стояли и смотрѣли другъ на друга съ открытымъ ртомъ. Каждый чувствовалъ, что при малѣйшемъ движеніи потеряетъ равновѣсіе. Наконецъ, Пьемонтецъ, раненный тяжеле своего противника и чувствуя, что лишается силъ вмѣстѣ съ кровью, упалъ на ла-Моля, обхвативъ его рукою, а другою стараясь достать свой кинжалъ. Ла-Моль съ своей стороны собралъ послѣднія силы, занесъ руку и эфесомъ шпаги ударилъ Коконна по лбу. Коконна упалъ оглушенный. Но, падая, онъ увлекъ за собою и противника, и оба скатились въ ровъ.

Маргерита и герцогиня, видя, что они умираютъ и стараются еще добить другъ друга, бросились къ нимъ съ капитаномъ. Но прежде, нежели они добѣжали, руки бойцовъ опустились, глаза закрылись, и, уронивъ оружія, они судорожно вытянулись.

Кровавая лужа окружала ихъ.

— Храбрый, храбрый ла-Моль! воскликнула Маргерита, будучи не въ состояніи скрывать долѣе свое удивленіе. — Прости мое подозрѣніе!

Глаза ея наполнились слезами.

— Увы! проговорила герцогиня. — Мужественный Аннибалъ…

— Скажите, видѣли ли вы когда-нибудь такихъ безстрашныхъ львовъ?

И она зарыдала.

— Славные удары! замѣтилъ капитанъ. — Эй! да поскорѣе же!

Эти слова относились къ ѣхавшему на красной телегѣ. Онъ ѣхалъ и пѣлъ старую пѣсню, припомнивъ ее, вѣроятно, по случаю чуда, совершившагося на Кладбищѣ-Невинныхъ.

Bel aubespin fleurissant,

Verdissant,

Le long de ce beau rivage,

Tu es vêtu jusqu’au bas

Des longs bras

D’un lambrusche sauvage.

Le chantre rossignolet,

Nouvelet,

Courtisant за bien aimée,

Pour ses amours alléger

Vient loger

Tous les ans sous la ramée.

Or, vis gentil aubespin,

Vis sans fin;

Vis, sans que jamais tonnerre,

Ou la cognée, ou les vents,

Ou le temps,

Te puisse ruer par…

— Да двигайся же, когда тебѣ говорятъ! повторилъ капитанъ. — Развѣ ты не видишь, что имъ надо помочь?

Человѣкъ въ телегѣ, котораго отталкивающая наружность и грубая физіономія странно противоречили безконечной пѣснѣ, остановилъ лошадь, сошелъ и, наклонившись къ павшимъ, сказалъ:

— Славныя раны! я, впрочемъ, дѣлаю почище.

— Кто же ты? спросила Маргерита, чувствуя какой-то непобѣдимый ужасъ.

— Я, отвѣчалъ онъ, кланяясь до земли: — я Кабошъ, палачъ парижскаго округа; я пріѣхалъ развѣсить около адмирала его товарищей.

— А я королева наваррская; брось свои трупы, положи въ телегу поповы нашихъ лошадей и вези за нами потихоньку раненныхъ въ Лувръ.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.Править

I.
Собратъ Амбруаза Паре.
Править

Повозка, въ которую положили ла-Моля и Коконна, ѣхала въ Парижъ въ-слѣдъ за свидѣтелями битвы. У Лувра она остановилась; возничему щедро заплатили. Раненныхъ велѣно было перенести къ д’Алансону, и послано за Амбруазомъ Паре.

Коконна и ла-Моль были еще безъ чувствъ, когда пришелъ врачъ.

Ла-Моль былъ раненъ легче: ударъ пришелся ему подъ правое плечо, но ни одинъ важный органъ не былъ поврежденъ. У Коконна было проколото легкое, и пламя свѣчи дрожало отъ дыханія, выходившаго изъ раны.

Паре не отвѣчалъ за Коконна.

Герцогиня де-Неверъ была въ отчаяніи; надѣясь на силу, ловкость и мужество Пьемонтца, она остановила Маргериту, когда та хотѣла прекратить поединокъ. Она охотно велѣла бы перевезти Коконна въ отель Гиза и ухаживать за нимъ теперь, какъ и прежде; но, при настоящихъ событіяхъ, мужъ ея каждую минуту могъ пріѣхать изъ Рима, и ему показалось бы страннымъ, что неизвѣстный, чужой принятъ у него въ домѣ.

Желая скрыть причину ранъ, Маргерита велѣла отнести обоихъ къ своему брату, гдѣ одинъ изъ нихъ, какъ извѣстно, уже жилъ нѣсколько времени; она сказала, что они упали съ коней во время прогулки; но капитанъ, бывшій свидѣтелемъ ихъ поединка, разгласилъ истину.

Паре равно заботился объ обоихъ; раненные переходили различные фазы выздоровленія, зависѣвшіе отъ свойства ихъ ранъ. Ла-Моль, раненный легче, очнулся первый. Коконна вынесъ жестокую горячку, и возвращеніе его къ жизни ознаменовалось всѣми признаками самаго страшнаго бреда.

Хотя ла-Моль и лежалъ въ одной комнатѣ съ Коконна, но, пришедъ въ себя, онъ не замѣтилъ своего сотоварища, или по-крайней-мѣрѣ не изъявилъ этого никакимъ знакомъ. Коконна, напротивъ, раскрывъ глаза, устремилъ ихъ на ла-Моля и притомъ съ такимъ выраженіемъ, что, казалось, потеря крови нисколько не усмирила въ немъ страстей огненнаго темперамента.

Коконна думалъ, что онъ во снѣ видитъ врага, котораго убилъ, кажется, два раза; только сонъ продолжался слишкомъ-долго. Онъ видѣлъ, что ла-Моль лежитъ такъ же, какъ и онъ; что ему докторъ также перевязываетъ раны; потомъ замѣтилъ, что ла-Моль приподымается на своей постели, тогда-какъ онъ самъ еще прикованъ къ мѣсту слабостью и страданіемъ; наконецъ, ла-Моль всталъ съ кровати, началъ ходить, опираясь на руку доктора, потомъ съ тростью, потомъ одинъ. Коконна, постоянно въ бреду, смотрѣлъ на эти различные періоды выздоровленія ла-Моля то безжизненнымъ, то яростнымъ, но всегда угрожающимъ взглядомъ.

Въ пламенной душѣ Пьемонтца истина страшно мѣшалась съ мечтами. Ла-Моль былъ для него мертвъ, даже дважды мертвъ, и при всемъ томъ онъ узнавалъ тѣнь этого ла-Моля, лежащую на постели, подобно тому, какъ лежитъ онъ самъ; потомъ онъ видѣлъ, какъ эта тѣнь встала, ходила и — о, ужасъ! — подходила къ его кровати. Эта тѣнь, отъ которой Коконна готовь былъ бѣжать въ преисподнюю, подошла прямо къ нему и остановилась, устремивъ на него взоры, у его изголовья. Въ чертахъ ея выразилось даже чувство состраданія, которое Коконна принялъ за адскую насмѣшку.

Тогда въ душѣ его, страждущей, можетъ-быть, больше тѣла, зародилось слѣпое желаніе отмстить. Коконна началъ думать исключительно объ одномъ: какъ бы достать какое-нибудь оружіе и пронзить имъ жестоко-мучившую его тѣнь или тѣло ла-Моля. Платье его лежало на креслѣ; потомъ его унесли: оно было запачкано кровью, и его сочли за лучшее удалить отъ глазъ раненнаго. Но на креслѣ остался кинжалъ его; никто не предполагалъ, чтобъ ему скоро пришла охота употребить его въ дѣло. Коконна увидѣлъ этотъ кинжалъ; три ночи сряду, пользуясь сномъ ла-Моля, онъ старался протянуть къ нему руку; три раза у него не доставало силъ, и онъ падалъ въ обморокъ. Наконецъ, на четвертую ночь, онъ досталъ оружіе, уцѣпился въ него концами дрожащихъ пальцевъ и, застонавъ отъ боли, спряталъ его подъ подушку.

На другой день онъ увидѣлъ нѣчто неслыханное дотолѣ; тѣнь ла-Моля, съ каждымъ днемъ пріобрѣтавшая, по-видимому, новыя силы, тогда-какъ онъ, постоянно занятый ужаснымъ видѣніемъ, слабѣлъ, замышляя, какъ бы освободиться отъ этого призрака, — тѣнь ла-Моля въ задумчивости прошла раза два или три по комнатѣ; потомъ, набросивъ плащъ, надѣвъ шпагу и шляпу, отворила дверь и вышла.

Коконна вздохнулъ вольнѣе; онъ думалъ, что избавился отъ видѣнія. Часа два или три кровь ровнѣе обращалась въ его жилахъ, и онъ почувствовалъ свѣжесть, какой не было въ немъ съ самой минуты поединка. Отсутствіе ла-Моля въ-продолженіи однихъ сутокъ возвратило бы память Коконна; въ восемь дней безъ него онъ, можетъ-быть, совсѣмъ бы оправился. Къ-несчастію, ла-Моль возвратился черезъ два часа.

Это поразило Пьемонтца, какъ ударъ кинжала, и хотя ла-Моль возвратился не одинъ, Коконна ни разу не взглянулъ на его спутника.

А спутникъ стоилъ того, чтобъ на него взглянуть.

Это былъ человѣкъ лѣтъ сорока, небольшаго роста, сильный; черные волосы его падали до бровей, и борода, противъ тогдашней моды, покрывала всю нижнюю часть лица его; впрочемъ онъ, кажется, мало заботился о модѣ. На немъ было что-то въ родѣ кожанаго камзола, въ бурыхъ пятнахъ, красные штаны, грубые кожаные башмаки выше косточекъ, шапка одного цвѣта съ штанами и поясъ съ висящимъ на немъ ножомъ.

Эта странная особа, присутствіе которой въ Луврѣ казалось аномаліей, бросила плащъ свой на кресло, и довольно-грубо подошла къ постели Коконна. Но глаза больнаго какъ-будто волшебной силой были прикованы къ ла-Молю, стоявшему вдали. Пришедшій посмотрѣлъ на больнаго и, покачавъ головой, сказалъ:

— Долго же вы дожидались,

— Я не могъ выйдти раньше, отвѣчалъ ла-Моль.

— Могли бы прислать за мною.

— Кого?

— И то правда. Я забылъ, гдѣ мы. Я говорилъ вѣдь этимъ дамамъ, да онѣ не хотѣли меня слушать. Если бъ послушались меня, а не этого осла Паре, такъ вы уже давно могли бы повеселиться вмѣстѣ, или опять, пожалуй, подраться. Впрочемъ, посмотримъ. Понимаетъ онъ, что ему говорятъ?

— Плохо.

— Покажите языкъ.

Коконна показалъ ла-Молю языкъ съ такою страшною гримасой, что неизвѣстный опять покачалъ головою.

— О-го! проговорилъ онъ: — контракція мускуловъ! — Тутъ нечего терять времени. Сегодня вечеромъ я пришлю вамъ питье; пусть онъ прійметъ его въ три пріема, каждый черезъ часъ. Разъ въ полночь, другой въ часъ, третій въ два часа.

— Хорошо.

— Но кто же будетъ подавать ему питье?

— Я.

— Вы?

— Да.

— Вы даете честное слово?

— Даю.

— А если какой-нибудь медикъ вздумаетъ взять хоть каплю, чтобъ разложить ее и узнать, изъ чего составлено питье?

— Въ такомъ случаѣ я вылью все до послѣдней капли.

— Тоже честное слово?

— Клянусь вамъ.

— Съ кѣмъ же пришлю я вамъ лекарство?

— Съ кѣмъ хотите.

— Но мой посланный…

— Что?

— Какъ проберется онъ до васъ?

— Я это предвидѣлъ. Пусть скажетъ, что онъ отъ Рене, парфюмера.

— Отъ Флорентинца, что живетъ на мосту Сен-Мишель?

— Именно. Онъ во всякое время дня и ночи имѣетъ право свободно входить въ Лувръ.

Незнакомецъ улыбнулся.

— Дѣйствительно, сказалъ онъ: — королева-мать одолжена ему многимъ. И такъ, я пришлю отъ имени парфюмера Рене. Мнѣ позволительно разъ воспользоваться его именемъ: онъ часто исполнялъ мою обязанность, не имѣя на то никакого права.

— Такъ я на васъ ужь надѣюсь.

— Будьте увѣрены.

— Что касается до платы…

— О! объ этомъ мы поговоримъ съ Коконна, когда онъ выздоровѣетъ.

— И будьте спокойны: онъ, кажется, въ-состояніи вознаградить васъ щедро.

— Я тоже думаю. Но, прибавилъ онъ съ странною улыбкою: — такъ-какъ люди, имѣющіе со мною дѣло, бываютъ обыкновенно мало ко мнѣ признательны, такъ я нисколько не удивлюсь, если Коконна, выздоровѣвъ, не позаботится вспомнить обо мнѣ.

— Хорошо! хорошо! сказалъ ла-Моль, улыбаясь въ свою очередь: — въ такомъ случаѣ я помогу его памяти.

— Пусть такъ! Черезъ два часа вы получите питье.

— До свиданья.

— Что вы говорите?

— До свиданья.

Онъ улыбнулся.

— У меня привычка всегда говорить: прощайте. Итакъ, прощайте, господинъ де ла-Моль. Черезъ два часа питье будетъ здѣсь. Вы помните: принять его въ полночь, въ три пріема, каждый черезъ часъ.

Съ этими словами, онъ вышелъ, и ла-Моль опять остался наединѣ съ Коконна.

Коконна слышалъ весь этотъ разговоръ, по ничего не понялъ. До него долетали только несвязные слова и звуки. Изъ всего разговора у него осталось въ памяти только слово „полночь“.

Онъ продолжалъ пристально смотрѣть на ла-Моля; ла-Моль то задумывался, то ходилъ по комнатѣ.

Неизвѣстный докторъ сдержалъ слово и въ назначенный часъ прислалъ питье. Ла-Моль поставилъ его на серебряную канфорку и легъ.

Это нѣсколько успокоило Коконна; онъ тоже попробовалъ закрыть глаза, по лихорадочное забвеніе его было только слѣдствіемъ его бреда на-яву. То же видѣніе преслѣдовало его и во снѣ; сквозь горячія рѣсницы онъ видѣлъ все ла-Моля, насмѣхающагося и грозящаго, и чей-то голосъ безпрестанно повторялъ у него надъ ухомъ: полночь! полночь! полночь!

Вдругъ среди тишины ночи раздался бой часовъ; — пробило полночь. Коконна открылъ свои горячіе глаза, жаркое дыханіе изсушало его губы; неутолимая жажда палила его горло; маленькая ночная лампада разливала слабый полусвѣтъ, и тысячи видѣній зашевелились передъ Коконна.

Тогда онъ замѣтилъ, что ла-Моль встаетъ съ постели, и прошедъ раза два по комнатѣ, подходитъ къ нему съ поднятымъ кулакомъ. Коконна протянулъ руку къ кинжалу, схватилъ его рукоять и приготовился поразить своего врага.

Ла-Моль все приближался.

Коконна шепталъ:

— А! это ты, все ты, вѣчно ты! Подойди. А! Ты грозишь, ты показываешь мнѣ кулакъ, ты смѣешься, — подходи, подходи! Такъ, такъ, шагъ за шагомъ, сюда, сюда, — я тебя зарѣжу.

И дѣйствительно, дополняя жестомъ эту угрозу, Коконна, въ ту минуту, какъ ла-Моль наклонился къ его кровати, выхватилъ изъ-подъ одѣяла кинжалъ. Но усиліе, съ которымъ Пьемонтецъ приподнялся, уничтожило его силы; рука, протянутая къ ла-Молю, остановилась на полдорогѣ; кинжалъ выпалъ, и умирающій опрокинулся на изголовье.

Ла-Моль тихонько приподнялъ ему голову и поднесъ къ губамъ его чашку.

Эту-то чашку принялъ Коконна въ бреду своемъ за поднятый кулакъ.

Но, коснувшись благодѣтельнаго напитка, освѣжившаго его губы и грудь, Коконна пришелъ немного въ себя; онъ почувствовалъ во всемъ тѣлѣ какое-то пріятное ощущеніе, взглянулъ на ла-Моля, державшаго его на рукахъ, и изъ глазъ его, нахмуренныхъ до-сихъ-поръ яростно, выкатилась слеза.

— Mordi! произнесъ Коконна, опускаясь на изголовье. — Если я выздоровѣю, ла-Моль, вы будете моимъ другомъ.

— Вы выздоровѣете, отвѣчалъ ла-Моль: — если выпьете три такія чашки, и перестанете воображать себѣ Богъ-знаетъ что.

Черезъ часъ, ла-Моль, въ точности повинуясь приказанію неизвѣстнаго доктора, всталъ, опять налилъ чашку лекарства и поднёсъ его Коконна. Но на этотъ разъ Пьемонтецъ не подстерегалъ его уже съ кинжаломъ въ рукѣ: онъ встрѣтилъ его съ открытыми объятіями и съ жадностью проглотилъ питье; за тѣмъ онъ заснулъ, въ первый разъ довольно-спокойно.

Третій пріемъ подѣйствовалъ также удачно. Грудь больнаго начала дышать правильнѣе; окостенѣлые члены его сдѣлались мягче, влага проступила на горячей кожѣ, и когда на другой день Паре пришелъ навѣстить больнаго, онъ улыбнулся съ довольнымъ видомъ и сказалъ:

— Съ этой минуты я отвѣчаю за г. Коконна; это одно изъ удачнѣйшихъ моихъ леченій.

Слѣдствіемъ этой полудраматической, полушутовской сцены было то, что дружба Коконна и ла-Моля, начавшаяся въ гостинницѣ à la Belle Etoile и прерванная событіями варѳоломеевской ночи, возгорѣлась теперь съ новою силою.

Какъ бы то ни было, раны начали наконецъ заживать. Ла-Моль выздоровѣлъ прежде и продолжалъ ухаживать за больнымъ; онъ не хотѣлъ оставить комнаты, пока Коконна не выздоровѣетъ окончательно. Онъ помогалъ ему приподыматься на постели, когда тотъ былъ еще очень-слабъ; потомъ помогалъ ему ходить, — словомъ, помогалъ ему во всемъ, къ чему влекла его нѣжная натура. Заботы его и сильное сложеніе Пьемонтца были причиною такого быстраго выздоровленія, какого никто не ожидалъ.

Впрочемъ, одна мысль тревожила молодыхъ людей: въ бреду горячки каждому изъ нихъ казалось, что къ кровати подходила женщина, предметъ его страсти. Но съ-тѣхъ-поръ, какъ оба они пришли въ память, ни Маргерита, ни герцогиня де-Неверъ не входили въ комнату. Впрочемъ, это было понятно: одна — жена короля наваррскаго, другая — свояченица Гиза, — могли ли онѣ публично показывать, что интересуются простыми дворянами? Нѣтъ! Такъ должны были отвѣчать себѣ ла-Моль и Коконна. Но отсутствіе ихъ было для нихъ тѣмъ не менѣе больно; можетъ-статься, объ нихъ и забыли…

Капитанъ, бывшій при поединкѣ, приходилъ, правда, не разъ освѣдомиться о ихъ здоровьѣ, — только отъ себя. И Гильйонна приходила, тоже отъ себя. Но ла-Моль не смѣлъ заговорить съ ней о Маргеритѣ, какъ Коконна не смѣлъ спросить капитана о герцогинѣ де-Неверъ.

II.
Мертвецы.
Править

Въ-продолженіи нѣкотораго времени, оба молодые человѣка хранили тайну, заключенную въ сердцѣ каждаго изъ нихъ. Наконецъ, въ минуту откровенности, мысль, исключительно занимавшая ихъ сердца, была высказана; это признаніе еще болѣе скрѣпило ихъ дружбу, потому-что дружба можетъ существовать только тамъ, гдѣ есть полная довѣренность.

Они были влюблены до безумія, — одинъ въ принцессу, другой въ королеву.

Для бѣдныхъ вздыхателей было что-то ужасное въ почти-неизмѣримомъ пространствѣ, отдѣлявшемъ ихъ отъ предмета ихъ желаній. Но надежда такъ глубоко врожденна человѣческому сердцу, что, не смотря на всю глупость подобныхъ мечтаній, они все-таки надѣялись.

Впрочемъ, по мѣрѣ выздоровленія, оба они очень занимались своею наружностью.

Всякій, даже самый равнодушный къ физическимъ преимуществамъ, обращается въ извѣстныхъ обстоятельствахъ съ нѣмыми вопросами къ зеркалу, мѣняется съ нимъ различными знаками и удаляется наконецъ отъ этого повѣреннаго очень-довольный своимъ разговоромъ. Наши же герои были не изъ числа тѣхъ, которымъ зеркало говоритъ горькія истины. Ла-Моль — худой, блѣдный, имѣлъ много благородства въ своей наружности. Въ румяной красотѣ Коконна выражалась сила. Болѣзнь послужила ему даже въ пользу. Онъ похудѣлъ и поблѣднѣлъ; знаменитый рубецъ, мучившій его когда-то сходствомъ своимъ съ радугой, исчезъ, вѣроятно предвѣщая, подобно небесному явленію, длинный рядъ ясныхъ дней и ночей.

Раненнымъ оказывали самую заботливую внимательность; каждый изъ нихъ, въ тотъ день, когда могъ встать съ постели, нашелъ на близь стоящемъ креслѣ шлафрокъ, а потомъ, когда могъ совершенно одѣться, и полный костюмъ. Мало того: въ карманѣ лежало по туго-набитому кошельку; но Коконна и ла-Моль, разумѣется, удержали ихъ при себѣ только для того, чтобъ при первомъ случаѣ возвратить неизвѣстному покровителю.

Этотъ покровитель не могъ быть герцогъ, у котораго они жили, потому-что онъ не только ни раза не пришелъ ихъ навѣстить, но даже и не освѣдомлялся о ихъ здоровьѣ.

Въ сердцѣ каждаго изъ нихъ жила тёмная надежда, что этотъ неизвѣстный покровитель — женщина, которую онъ любитъ.

Раненные съ безпримѣрнымъ нетерпѣніемъ ждали минуты, когда имъ можно будетъ выйдти. Ла-Моль, выздоровѣвшій скорѣе Коконна, уже давно могъ бы выйдти; но безмолвное условіе какъ-будто связывало его съ судьбою друга. Они согласились воспользоваться первымъ выходомъ для посѣщенія трехъ особъ.

Во-первыхъ — неизвѣстнаго доктора, котораго спасительное питье произвело такое замѣтное улучшеніе въ горящей груди Коконна.

Во-вторыхъ, они хотѣли зайдти въ гостинницу покойнаго ла-Гюрьера, гдѣ остались ихъ чемоданы и лошади.

Въ-третьихъ, къ флорентинцу Рене, который былъ не только парфюмеромъ, но и чернокнижникомъ, продавалъ не только косметическія средства и яды, но составлялъ зелья и дѣлалъ предсказанія.

Наконецъ, послѣ двухъ мѣсяцевъ страданія и затворнической жизни, этотъ давно-желанпый день наступилъ.

Нѣсколько разъ, въ порывѣ нетерпѣнія, они хотѣли ускорить этотъ срокъ; но караулъ у дверей постоянно заграждалъ имъ выходъ; имъ было сказано, что ихъ выпустятъ не иначе, какъ съ разрѣшенія Амбруаза Паре.

И вотъ, однажды этотъ искусный докторъ, убѣдившись, что если они еще и не совершенно выздоровѣли, то по-крайней-мѣрѣ на дорогѣ къ совершенному исцѣленію, далъ имъ позволеніе выйдти. Часа въ два по-полудни, въ одинъ изъ прекрасныхъ осеннихъ дней, какими изумляетъ иногда Парижъ своихъ жителей, друзья, опираясь другъ другу на руку, вышли изъ Лувра.

Ла-Моль взялъ на себя быть путеводителемъ; Коконна безпрекословно согласился. Онъ зналъ, что другъ поведетъ его къ неизвѣстному доктору, котораго непатентованный напитокъ вылечилъ его въ одну ночь, тогда-какъ лекарства Паре медленно его убивали. Онъ раздѣлилъ бывшія при немъ деньги на двѣ равныя части. Изъ двухъ-сотъ ноблей, сто назначилъ онъ въ награду эскулапу. Коконна не боялся смерти, но вмѣстѣ съ тѣмъ былъ очень не прочь пожить. По-этому онъ собирался щедро наградить своего спасителя.

Ла-Моль пошелъ по Улицѣ-Ластрюсъ, потомъ Сент-Оноре, потомъ Трувелль и вскорѣ вышелъ на площадь де-Галль. Близь стариннаго Фонтана, на томъ мѣстѣ, которое теперь называется Carreau des Halles, было восьміугольное каменное возвышеніе; на немъ стояла деревянная башенка съ остроконечною крышей и скрипящимъ на ней флюгеромъ. Въ этой башнѣ было восемь отверстій, въ которыхъ двигалось нѣчто въ родѣ деревяннаго колеса, захватывавшаго голову и руки осужденныхъ, поставленныхъ въ отверстія.

Это странное зданіе, которому не было подобнаго въ окрестности, называлось позорнымъ столбомъ.

У подошвы башни выросъ, какъ грибъ, безобразный, кривой домишка.

Это было жилище палача.

У столба стоялъ преступникъ и показывалъ проходящимъ языкъ. Это былъ воръ, промышлявшій около монфоконской висѣлицы и нечаянно пойманный на дѣлѣ.

Коконна думалъ, что товарищъ привелъ его посмотрѣть на это любопытное зрѣлище, и вмѣшался въ толпу любителей, отвѣчавшихъ на гримасы осужденнаго кликами и бранью. Коконна былъ отъ природы жестокъ, и зрѣлище это очень его забавляло. Только онъ желалъ, чтобъ вмѣсто брани пустили камни въ преступника, смѣвшаго показывать языкъ благороднымъ господамъ, почтившимъ его своимъ приходомъ.

Когда башенка повернулась на своей оси, чтобъ доставить пріятное зрѣлише и другой части площади, толпа двинулась по тому же направленію. Коконна хотѣлъ пойдти за толпой, но ла-Моль остановилъ его и сказалъ въ-полголоса:

— Мы не затѣмъ сюда пришли.

— А зачѣмъ же? спросилъ Коконна.

— Увидишь.

Они говорили другъ-другу ты съ той самой ночи, когда Коконна силился зарѣзать ла-Моля.

Ла-Моль подвелъ Коконна прямо къ окошку въ домикѣ у башни, гдѣ стоялъ облокотясь какой-то человѣкъ.

— А! Это вы, господа! сказалъ онъ, снимая красную шапку и обнажая черные волосы, низходившіе до бровей. — Милости просимъ — Кто это? спросилъ Коконна, стараясь припомнить прошедшее; ему казалось, что онъ видѣлъ эту голову во время своей горячки.

— Это твой спаситель, отвѣчалъ ла-Моль: — тотъ, который принесъ тебѣ въ Лувръ спасительное питье.

— О! Въ такомъ случаѣ, другъ мой…

И онъ протянулъ ему руку.

Но докторъ, вмѣсто того, чтобъ отвѣчать ему подобнымъ же жестомъ, выпрямился и очутился отъ пришедшихъ дальше, чѣмъ былъ тогда, когда находился въ наклоненномъ положеніи.

— Благодарю за честь! сказалъ онъ Коконна. — Вы меня вѣрно не знаете, а то не сдѣлали бы этого.

— Будьте хоть самимъ чортомъ, отвѣчалъ Коконна: — я вамъ обязанъ, потому-что безъ васъ меня не было бы въ живыхъ.

— Я не совсѣмъ чортъ, отвѣчалъ человѣкъ въ красной шапкѣ; — впрочемъ, многіе охотнѣе встрѣтились бы съ чортомъ, нежели со мною.

— Кто же вы? спросилъ Коконна.

— Я Кабошъ, палачъ парижскаго округа.

— А! произнесъ Коконна и принялъ руку.

— Вотъ видите! сказалъ Кабошъ.

— Такъ нѣтъ же. Я подамъ вамъ руку, или пусть чортъ меня возьметъ. Протяните вашу…

— Право?

— Давайте всю.

— Вотъ она.

— Раздвиньте ее… еще… вотъ такъ! И Коконна досталъ изъ кармана горсть золота, назначенную для неизвѣстнаго доктора и положилъ ее въ руку палача.

— Рука безъ денегъ была бы для меня пріятнѣе, сказалъ Кабошъ, покачивая головою. — Золота у меня довольно, но никто не хочетъ пожать мнѣ руки. Ну, да все равно! Да благословитъ васъ Богъ!

— Такъ это вы, сказалъ Коконна, съ любопытствомъ глядя на палача: — снимаете головы и ломаете члены. Очень-радъ съ вами познакомиться.

— Я не все это дѣлаю лично; какъ у васъ, у господъ, лакеи исполняютъ то, чего вы не хотите дѣлать сами, такъ и у меня помощники занимаются черного работой и расправляются съ мужичьёмъ. Если же случится имѣть дѣло съ дворянами, какъ вы, на-примѣръ, и вашъ товарищъ, тогда, разумѣется, другое дѣло. Я считаю за честь лично исполнить всѣ мелочи казни, отъ первой до послѣдней.

Коконна почувствовалъ, что невольный холодъ пробѣжалъ по его членамъ, какъ-будто сталь коснулась его шеи.

Ла-Моль почувствовалъ то же, не постигая тому причины.

Но Коконна подавилъ ощущеніе, котораго стыдился, и, желая шуткою проститься съ Кабошемь, сказалъ:

— Смотрите же! чуръ сдержать слово! Когда пріидетъ моя очередь взобраться на висѣлицу Ангеррана де-Мариньи, или на эшафотъ Немура, вы лично обо мнѣ позаботитесь?

— Извольте.

— Принимаю обѣщаніе; вотъ рука моя, сказалъ Коконна.

И онъ протянулъ ему руку; палачъ коснулся ея робко, хотя ему очевидно хотѣлось пожать ее безъ церемоніи.

Коконна слегка поблѣднѣлъ отъ этого прикосновенія, но улыбка не исчезла съ лица его. Ла-Моль былъ не въ духѣ, и видя, что толпа снова приближается къ нимъ въ-слѣдъ за оборотомъ башенки, дернулъ его за плащъ.

Коконна, желавшій не меньше ла-Моля окончить эту сцену, въ которую завлекла его живость характера, кивнулъ головою и удалился.

Подошедъ къ кресту дю-Трагуаръ, ла-Моль сказалъ:

— А согласись, что здѣсь дышишь свободнѣе, нежели на Галльской-Площади.

— Правда; я, впрочемъ, все-таки радъ, что познакомился съ Кабошемъ. Друзей нигдѣ не мѣшаетъ имѣть.

— Даже и подъ вывѣскою à la Belle Etoile, замѣтилъ смѣясь ла-Моль.

— О! Что касается до бѣдняжки ла-Гюрьера, онъ умеръ. Я видѣлъ, какъ вспыхнулъ огонь у пищали, слышалъ, какъ ударилась пуля будто въ колоколъ за Нотр-Дамъ, и когда я ушелъ, онъ лежалъ въ лужѣ крови, вытекшей изъ его носа и рта. Положимъ, онъ и другъ, только другъ на томъ свѣтѣ.

Разговаривая такимъ-образомъ, они вышли въ улицу Арбр-Секъ и приблизились къ гостинницѣ à la Belle Etoile. Вывѣска была на томъ же мѣстѣ и по-прежнему манила къ себѣ путника своею аппетитною легендою.

Коконна и ла-Моль ожидали, что найдутъ въ этомъ домѣ печаль и отчаянье, вдову и дѣтей въ траурѣ; но, къ величайшему удивленію ихъ, въ немъ царствовала прежняя дѣятельность. Г-жа ла-Гюрьеръ была очень-весела, а дѣти рѣзвились больше, нежели когда-нибудь.

— А, измѣнница! сказалъ ла-Моль. — Она вѣрно опять вышла замужъ.

Потомъ, обратившись къ новой Артемизѣ, онъ продолжалъ:

— Мы, сударыня, знакомые несчастнаго ла-Гюрьера. Мы оставили здѣсь пару лошадей и два чемодана, и теперь пришли за ними.

Хозяйка старалась припомнить ихъ лица, но потомъ отвѣчала: — Я не имѣю чести васъ знать; позвольте, я позову мужа… Грегуаръ, позови его.

Грегуаръ вышелъ изъ первой кухни, общаго пандемоніума, во вторую; здѣсь, при жизни ла-Гюрьера, готовились кушанья, которыя онъ считалъ достойными, чтобъ заняться ими лично.

— Чортъ возьми! проговорилъ Коконна: — мнѣ ужасно-досадно, что тутъ веселятся, когда должны бы горевать. Бѣдняжка ла-Гюрьеръ!

— Онъ хотѣлъ убить меня, сказалъ ла-Моль: — но я прощаю ему отъ всего сердца.

Едва только ла-Моль произнесъ эти слова, какъ къ нимъ вышелъ человѣкъ съ кострюлькою въ рукѣ, мѣшая въ ней деревянною ложкою лукъ.

Ла-Моль и Коконна вскрикнули отъ изумленія.

Вышедшій поднялъ голову, вскрикнулъ тоже, и выронилъ изъ рукъ кострюлю. Только ложка осталась у него въ рукахъ, и, махая ею какъ кропиломъ, онъ произнесъ: In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancli!

— Ла-Гюрьеръ! воскликнули вмѣстѣ молодые люди.

— Коконна! Ла-Моль! отвѣчалъ ла-Гюрьеръ.

— Такъ вы живы? спросилъ Коконна.

— И вы въ живыхъ? спросилъ трактирщикъ.

— Какъ же я видѣлъ, что вы пали? продолжалъ Коконна: — я слышалъ стукъ пули, которая раздробила вамъ что-то, — не знаю, что именно. Я оставилъ васъ въ лужѣ крови; а кровь текла у васъ изъ носа, изо рта, даже изъ глазъ.

— Все это правда, господинъ Коконна; но пуля стукнула въ шишакъ, и, къ-счастью, на немъ же и расплющилась. Впрочемъ, ударъ все-таки былъ силенъ. Вотъ доказательство.

Съ этими словами, онъ снялъ шапку и открылъ лысую какъ ладонь голову.

— Вы видите, прибавилъ онъ: — на мнѣ не осталось ни волоса. Молодые люди захохотали, увидѣвъ эту смѣшную фигуру.

— А! вы смѣетесь? сказалъ ла-Гюрьеръ. — Значитъ, у васъ нѣтъ ничего худаго на умѣ?

— А вы, ла-Гюрьеръ, тоже исцѣлились отъ воинственной горячки?

— Да, господа, да; и теперь…

— Что жь теперь?

— Теперь я далъ обѣтъ не видѣть другаго огня, кромѣ огня въ моей печи.

— Браво! сказалъ Коконна. — Вотъ что благоразумно, такъ благоразумно. Теперь, — мы оставили у васъ въ конюшнѣ пару лошадей и два чемодана въ комнатѣ.

— Ахъ, чортъ возьми! проговорилъ трактирщикъ, почесывая за ухомъ.

— Что?

— Пару лошадей, вы говорите?

— Да, на конюшнѣ.

— И два чемодана?

— Да, въ комнатѣ.

— Вотъ видите ли… вѣдь вы думали, что я умеръ?

— Думали.

— Признайтесь же, что если вы ошиблись, такъ и я съ своей стороны могъ ошибиться.

— Считая насъ мертвыми?

— Вотъ видите ли, — и такъ какъ вы умерли безъ завѣщанія…

— Ну, такъ что же?

— Такъ я думалъ, — я ошибся, теперь я это вижу…

— Что же вы думали?

— Я думалъ, что могу вамъ наслѣдовать.

— А! а! воскликнули молодые люди.

— Тѣмъ не менѣе, однакожь, я очень-радъ, что вижу васъ въ живыхъ, господа.

— Такъ лошадей-то вы продали? спросилъ Коконна.

— Увы! отвѣчалъ ла-Гюрьеръ.

— А чемоданы? сказалъ ла-Моль.

— О, чемодановъ я не продавалъ! отвѣчалъ ла-Гюрьеръ: — а только поклажу.

— Каковъ мошенникъ? спросилъ Коконна, обращаясь къ ла-Молю. — Какъ ты думаешь, не выпотрошить ли его?

Эта угроза, казалось, сильно подѣйствовала на ла-Гюрьера; онъ рѣшился сказать:

— Дѣло, надѣюсь, господа, можно уладить.

— Послушай, отвѣчалъ ла-Моль: — я больше всѣхъ имѣю право на тебя жаловаться.

— Конечно, ваше сіятельство; я помню, что въ глупую минуту я имѣлъ дерзость грозить вамъ.

— Да, пулей, которая просвистѣла на вершокъ отъ моей головы.

— Вы думаете?

— Совершенно увѣренъ.

— Если вы въ этомъ такъ увѣрены, отвѣчалъ ла-Гюрьеръ, съ невинною физіономіею подымая свою кострюлю: — я не смѣю вамъ противорѣчить.

— Да; что касается до меня, сказалъ ла-Моль: — такъ я ничего не требую.

— Какъ!..

— Только…

— Только что? спросилъ ла-Гюрьеръ.

— Только, чтобъ ты угощалъ обѣдомъ меня и моихъ пріятелей, когда намъ случится быть въ этомъ кварталѣ.

— Извольте! воскликнулъ восхищенный ла-Гюрьеръ. — Готовъ служить!

— Итакъ, это рѣшено?

— Съ моимъ удовольствіемъ… А вы, господинъ Коконна? вы тоже согласны?

— Да, только съ условіемъ, такъ же, какъ ла-Моль.

— Съ какимъ?

— Чтобъ ты заплатилъ господину ла-Молю пятьдесятъ экю, которые я ему проигралъ и далъ тебѣ на сохраненіе.

— Мнѣ, когда же?

— За четверть часа до продажи моей лошади и чемодана.

Ла-Гюрьеръ кивнулъ головою.

— Понимаю, сказалъ онъ, подошелъ къ шкафу, досталъ 50 экю и отдалъ ихъ ла-Молю.

— Хорошо, хорошо! сказалъ онъ. — Приготовь-ка намъ теперь позавтракать. А 50 экю отдай Грегуару.

— Вы, господа, ведете себя по-царски, сказалъ ла-Гюрьеръ. — Готовъ служить вамъ вѣрой и правдой.

— Въ такомъ случаѣ, подавай завтракъ, да не скупись.

Потомъ, взглянувъ по часы, онъ прибавилъ:

— Твоя правда, ла-Моль, намъ приходится ждать еще три часа; здѣсь можно провесть ихъ не хуже, чѣмъ гдѣ-нибудь. Да, кстати же, мы тутъ, если не ошибаюсь, на полдорогѣ къ мосту Сен-Мишель.

И молодые люди сѣли за тотъ же столъ и въ той же комнатѣ, гдѣ сидѣли вечеромъ 24 августа 1572 года, и гдѣ Коконна предложилъ ла-Молю играть на первую любовницу.

Къ чести нашихъ героевъ, должно прибавить, что теперь они не думали сдѣлать другъ другу подобное предложеніе.

III.
Жилище Рене, парфюмера королевы-матери.
Править

Въ эпоху нашего повѣствованія только пять мостовъ связывали обѣ части города; мосты эти были отчасти каменные, отчасти деревянные, и всѣ примыкали къ Сите. Они назывались: Мостъ о-Менье; о-Шанжъ, Нотр-Дамъ, Пети-Нонъ и Сен-Мишель.

Въ другихъ мѣстахъ, гдѣ сообщеніе было необходимо, были устроены паромы, кое-какъ замѣнявшіе собою мосты.

Эти пять мостовъ были застроены домами, какъ, на-примѣръ, и теперь еще застроенъ Понте-Веккіо, во Флоренціи.

Мостъ Сен-Мишель былъ выстроенъ изъ камня, въ 1373 году; не смотря на его кажущуюся прочность, разлитіе Сены разрушило его отчасти 31 января 1408 года; въ 1416 году его вновь выстроили изъ дерева, но вода снесла его опять въ ночи 16 декабря 1547; около 1550 года, то-есть за 22 года до эпохи разсказываемыхъ нами событій, его опять выстроили изъ дерева, и хотя его пора было бы починить, однакожь онъ все еще держался довольно-прочно.

Посреди домовъ, тянувшихся вдоль моста, замѣтно было досчатое строеніе съ широкою крышею, нависшею на него, какъ рѣсница на огромный глазъ. Красноватый свѣтъ исходилъ изъ открытаго окна, бывшаго надъ окномъ и дверью въ подвальномъ этажѣ, герметически затворенными. Глаза проходящихъ останавливались на этомъ свѣтѣ и низкомъ, широкомъ фасадѣ дома, выкрашенномъ голубою краскою съ богатою золотою каймою. Родъ фриза, отдѣлявшаго наземное строеніе отъ перваго этажа, былъ составленъ изъ множества чертиковъ въ самыхъ странныхъ положеніяхъ; между фризомъ и окномъ перваго этажа видивлась полоса, окрашенная такою же голубою краскою, съ слѣдующею надписью:

„Рене, флорентинецъ, парфюмеръ королевы-матери“.

Двери этого жилища были, какъ мы уже сказали, крѣпко заперты; но страшная знаменитость жильца защищала ихъ отъ ночнаго нападенія еще лучше крючковъ и засововъ. Проходившіе по мосту въ этомъ мѣстѣ, почти всегда отходили отъ дома въ другую сторону, какъ-будто опасаясь, чтобъ ароматы Рене не проникли до нихъ сквозь стѣну.

Когда Рене поселился на мосту Сен-Мишель, даже сосѣди его справа и слѣва убрались, одинъ за другимъ изъ квартиръ своихъ, такъ-что оба сосѣдніе съ Рене дома опустѣли. Впрочемъ, не смотря на это запустѣніе, запоздалые прохожіе видѣли сквозь запертыя ставни этихъ домовъ свѣтъ и слышали какіе-то звуки, похожіе на жалобы. Это доказывало, что какія-то существа посѣщаютъ странное жилище. Неизвѣстно только было, къ этому или къ тому міру принадлежатъ они.

Это было причиною, что сосѣди двухъ опустѣвшихъ домовъ подумывали иногда, не лучше ли и имъ, подобно сосѣдямъ, убраться подальше?

Такая страшная слава давала Рене возможность имѣть въ своей квартирѣ огонь дольше назначеннаго часа.

Такъ-какъ мы предполагаемъ, что философія XVIII столѣтія уничтожила въ нашемъ читателѣ вѣру въ магію и маговъ, то и приглашаемъ его войдти съ нами въ это жилище, распространявшее около себя такой ужасъ въ эпоху суевѣрія.

Лавка въ нижнемъ этажѣ темна и пуста до восьми часовъ вечера; въ это время закрываютъ ее и не отворяютъ до слѣдующаго дня. Здѣсь продаются духи, мази и косметическія средства всѣхъ сортовъ, составленныя искуснымъ химикомъ. Два ученика помогаютъ ему при этой розничной продажѣ, но они не спятъ въ этомъ домѣ: ночь проводятъ они въ Улицѣ-де-Каландръ. Вечеромъ, они выходятъ незадолго до того, какъ запирается лавка; поутру прогуливаются передъ лавкой, пока она не отворится.

Итакъ, эта лавка теперь темна и безмолвна.

Въ лавкѣ, довольно-широкой и глубокой, двѣ двери: каждая ведетъ на лѣстницу. Одна лѣстница идетъ въ самой стѣнѣ, — это боковая; другая, наружная, видна съ набережной, что теперь набережная des Augustins, и съ берега, гдѣ теперь набережная Орфевръ.

Обѣ лѣстницы ведутъ въ комнату перваго этажа.

Эта комната одинаковой величины съ комнатою въ нижнемъ этажѣ. Только занавѣсъ, висящій по направленію моста, раздѣляетъ ее на двѣ половины. Въ глубинѣ перваго отдѣленія дверь, ведущая къ наружной лѣстницѣ. Съ боку втораго отдѣленія другая дверь ведетъ къ потайной лѣстницѣ; но двери этой невидно, потому-что она закрыта высокимъ рѣзнымъ шкифомъ. Только Катерина и Рене знаютъ о ея существованіи; сюда входитъ Катерина и отсюда выходитъ; здѣсь, приложивъ глазъ или ухо къ шкафу, въ которомъ продѣланы отверстія, она слышитъ и видитъ все, что происходитъ въ комнатѣ.

Въ этомъ второмъ отдѣленіи есть еще двѣ другія боковыя двери, нисколько-нескрытыя. Одна ведетъ въ маленькую комнату, освѣщенную сквозь крышу; все убранство ея состоитъ изъ печи, колбъ, ретортъ и тому подобнаго: это лабораторія алхимика. Другая ведетъ въ коморку еще болѣе странную: здѣсь вовсе нѣтъ свѣта, нѣтъ ни ковровъ, ни мёбели, — есть только родъ каменнаго алтаря. Полъ состоитъ изъ каменной плиты, наклоненной отъ центра комнаты къ стѣнамъ; вдоль стѣнъ пробѣгаетъ жолобокъ и оканчивается воронкой, черезъ отверстіе которой виднѣется мрачная вода Сены. На вбитыхъ въ стѣну гвоздяхъ висятъ инструменты странной формы, но всѣ острые, какъ иголка или какъ бритва; одни блестятъ какъ зеркало, другіе мутно-сѣроватаго или темно-синяго цвѣта. Въ углу бьются двѣ черныя курицы, связанныя другъ съ другомъ за ноги: здѣсь святилище гаданій.

Возвратимся въ среднюю комнату, раздѣленную на два отдѣленія.

Сюда-то вводятъ обыкновенныхъ посѣтителей; здѣсь египетскіе ибисы, муміи съ золотыми повязками, крокодилъ съ разверстою пастью, мертвыя головы съ пустыми глазами и оскалившимися зубами, наконецъ старинныя, обглоданныя мышами книги, развлекаютъ вниманіе зрителя и не позволяютъ мыслямъ стремиться по прямой дорогѣ. За занавѣсомъ стоятъ стклянки, ящички, кружки страннаго вида; все это освѣщено двумя маленькими серебряными лампами, совершенно-похожими одна на другую и какъ-будто похищенными изъ какой-нибудь церкви Санта-Маріа Новелла или Деи-Серви во Флоренціи. Благовонное масло, горя въ лампахъ, изливаетъ желтоватый свѣтъ съ высоты свода.

Рене, одинъ, сложивъ накрестъ руки и покачивая головою, ходитъ большими шагами по второму отдѣленію средней комнаты. Послѣ долгаго и мрачнаго раздумья онъ останавливается противъ песочныхъ часовъ.

— А! сказалъ онъ. — Я забылъ перевернуть ихъ; песокъ, можетъ-быть, уже давно пересыпался.

Потомъ, взглянувъ на мѣсяцъ, выходившій изъ-за чернаго облака надъ верхушкою колокольни Нотр-Дамъ, онъ продолжалъ: — Девять часовъ. Если она пріидетъ, то пріидетъ, какъ обыкновенно, черезъ часъ или черезъ полтора. На все довольно будетъ времени.

Въ эту минуту, на мосту послышался какой-то шумъ. Рене приложилъ ухо къ отверстію длинной трубы, которой противоположной конецъ выходилъ на улицу въ видѣ мѣдной головы.

— Нѣтъ, сказалъ онъ, это не она, и не онѣ. Это мужскіе шаги; они остановились у моихъ дверей… идутъ сюда.

Послышались три удара.

Рене быстро сошелъ внизъ. Впрочемъ, не отворяя еще дверей, онъ сталъ прислушиваться.

Три удара повторились.

— Кто тамъ? спросилъ Рене.

— Развѣ непремѣнно надо объявить имена? спросилъ чей-то голосъ.

— Непремѣнно, отвѣчалъ Рене.

— Въ такомъ случаѣ, я графъ Аннибалъ де-Коконна, сказалъ тотъ же голосъ.

— А я Леракъ де-ла-Моль, прибавилъ другой голосъ.

— Погодите немножко, господа. Сейчасъ.

Рене отодвинулъ задвижки, отворилъ пришедшимъ дверь, и заперъ ее за ними только за замокъ. Потомъ повелъ ихъ по наружной лѣстницѣ во второе отдѣленіе.

Ла-Моль, входя, тихонько перекрестился; онъ былъ блѣденъ, и руки его дрожали.

Коконна осмотрѣлъ всѣ вещи одну за другою и, встрѣтивъ, между-прочимъ, дверь, ведущую въ коморку, хотѣлъ отворить ее.

— Извините! произнесъ Рене важнымъ голосомъ, останавливая Коконна: — дѣлающіе мнѣ честь своимъ посѣщеніемъ, остаются только въ этой комнатѣ.

— А! Это дѣло другое; отвѣчалъ Коконна: — къ-тому же, мнѣ хочется присѣсть.

И онъ сѣлъ на стулъ.

Настала минута глубокаго молчанія. Рене ждалъ, что кто-нибудь изъ молодыхъ людей начнетъ объясненіе. Среди общей тишины слышенъ былъ свистъ отъ дыханія Коконна, невполнѣ еще выздоровѣвшаго.

— Рене! сказалъ онъ наконецъ. — Вы человѣкъ искусный: скажите, пожалуйста, останусь ли я навсегда калекой, то-есть, съ одышкой, такъ-что не могу ни ѣздить верхомъ, ни владѣть оружіемъ?

Рене приложилъ ухо къ груди Коконна и началъ внимательно прислушиваться къ движенію легкихъ.

— Вы выздоровѣете, графъ.

— Право?

— Увѣряю васъ.

— Это меня радуетъ.

Опять воцарилось молчаніе.

— Не желаете ли вы еще что-нибудь узнать?

— Желаю, отвѣчалъ Коконна: — я желаю узнать, точно ли я влюбленъ?

— Вы влюблены, отвѣчалъ Рене.

— Почему вы это знаете?

— Потому-что вы объ этомъ спрашиваете.

— Mordi! Чуть ли это не правда! Но въ кого?

— Въ ту, которая теперь кстати и некстати восклицаетъ: mordi! какъ вы.

— Право, Рене, вы ловкій человѣкъ! сказалъ изумленный Коконна. — Теперь твоя очередь, ла-Моль.

Ла-Моль покраснѣлъ и смѣшался.

— Что за чортъ! говори же! сказалъ Коконна.

— Говорите, сказалъ флорентинецъ.

— Я, проговорилъ ла-Моль дрожащимъ голосомъ: — я не спрошу у васъ, влюбленъ ли я, потому-что знаю это очень-хорошо и не стараюсь обмануть себя; ео скажите, буду ли я любимъ? Все, что подавало мнѣ сначала надежду, приводитъ меня теперь въ отчаяніе.

— Но, можетъ-быть, вы не сдѣлали всего, что надо.

— А что же тутъ дѣлать? Я думаю, слѣдуетъ только доказать уваженіемъ и преданностью, что я люблю ее глубоко и истинно?

— Вы знаете, сказалъ Рене: — что эти доказательства имѣютъ иногда очень-мало силы.

— Такъ должно, значитъ, отчаяваться?

— Нѣтъ, надо обратиться къ наукъ. Въ человѣческой натурѣ есть антипатіи, которыя можно побѣдить, есть и симпатіи, которыя можно пробудить насильно. Желѣзо не магнитъ; но если оно намагничено, оно также притягиваетъ къ себѣ желѣзо.

— Конечно, конечно, сказалъ ла-Моль: — но я не люблю заговоровъ.

— А! въ такомъ случаѣ, не зачѣмъ было и приходить.

— Полно ребячиться, сказалъ Коконна. — Рене, не можете ли вы мнѣ показать чорта?

— Нѣтъ, не могу.

— Жаль; мнѣ хотѣлось бы сказать ему слова два: это, можетъ-быть, придало бы смѣлости ла-Молю.

— Такъ и быть! сказалъ ла-Моль. — Безъ обиняковъ: мнѣ говорили о восковыхъ подобіяхъ любимой особы? Средство ли это?

— И вѣрнѣйшее.

— И это нисколько не повредитъ здоровью любимой особы, не укоротитъ ея жизни?

— Нисколько.

— Такъ испытаемъ его.

— Хочешь, чтобъ я началъ? спросилъ Коконна.

— Нѣтъ, отвѣчалъ ла-Моль: — я началъ и кончу самъ.

— Вы сильно, страстно желаете знать истину, ла-Моль? спросилъ флорентинецъ.

— До смерти, отвѣчалъ ла-Моль.

Въ эту минуту, кто-то постучался въ дверь съ улицы; но стукъ былъ такъ тихъ, что его услышалъ одинъ Рене, и то вѣроятно потому только, что ждалъ его.

Предлагая пустые вопросы ла-Молю, онъ безъ всякаго принужденія приблизилъ ухо къ слуховой трубѣ и услышалъ чей-то голосъ, приковавшій къ себѣ все его вниманіе.

— Теперь обдумайте свое желаніе, сказалъ онъ: — и назовите любимую особу.

Ла-Моль сталъ на колѣни, какъ-будто обращаясь къ божеству, а Рене, вышелъ въ первое отдѣленіе, безъ шума скользнулъ по лѣстницъ; черезъ минуту, легкіе шаги раздались въ лавкѣ.

Ла-Моль, вставая, опять увидѣлъ передъ собою Рене; въ рукахъ у флорентинца была маленькая восковая фигура, посредственной отдѣлки, въ коронѣ и мантіи.

— Вы все-таки хотите, чтобъ царственная особа любила васъ? спросилъ парфюмеръ.

— Да; пусть утрачу я жизнь, пусть погублю душу, — все равно! отвѣчалъ ла-Моль.

— Хорошо, сказалъ Флорентинецъ, обмочивъ концы своихъ пальцевъ въ воду въ какомъ-то кувшинѣ; онъ обрызгалъ ею голову фигурки, произнося латинскія слова.

Ла-Моль вздрогнулъ; онъ чувствовалъ, что совершается преступленіе.

— Что это вы дѣлаете? спросилъ онъ.

— Я крещу эту фигурку именемъ вашей любезной.

— Но какая цѣль?..

— Цѣль — возбудить симпатію.

Ла-Моль открылъ ротъ, желая прекратить дальнѣйшее дѣйствіе; но насмѣшливый взглядъ Коконна остановилъ его.

Рене, замѣтившій это движеніе, остановился.

— На это необходима полная воля, сказалъ онъ.

— Продолжайте, отвѣчалъ ла-Моль.

Рене написалъ на красной полоскѣ бумаги какіе-то кабалистическіе знаки, продѣлъ бумажку въ ушко стальной иглы, и кольнулъ фигурку въ сердце.

Странное дѣло! изъ раны показалась капелька крови. Въ-слѣдъ за тѣмъ Рене сжегъ бумажку.

Жарь иглы растопилъ около нея воскъ и высушилъ каплю крови.

— Итакъ, сказалъ Рене: — силою симпатіи ваша любовь протекаетъ въ сердце любимой вами женщины и зажжетъ въ немъ взаимное чувство.

Коконна, какъ вольнодумецъ, потихоньку подсмѣивался; но ла-Моль, влюбленный и суевѣрный, почувствовалъ, что холодный потъ выступаетъ у него на лбу.

— Приложите теперь свои губы къ губамъ статуйки и произнесите:

— Маргерита, я люблю тебя! Ко мнѣ, Маргерита!

Ла-Моль повиновался.

Въ это время послышалось, что отворились двери во второй комнатѣ, и раздался шелестъ легкихъ шаговъ. Коконна, любопытный и недовѣрчивый, выхватилъ кинжалъ; онъ опасался, что если вздумаетъ приподнять занавѣску, то Рене опять его остановитъ, и потому сдѣлалъ въ ней прорѣзъ кинжаломъ и приложилъ къ нему глазъ. Въ ту же минуту онъ вскрикнулъ отъ изумленія, и на его крикъ отвѣчали крикомъ два женскіе голоса.

— Что тамъ? спросилъ ла-Моль, чуть не выронивъ изъ рукъ восковую фигуру, которую Рене успѣлъ взять у него.

— Герцогиня де-Неверъ и королева Маргерита здѣсь, отвѣчалъ Коконна.

— Ну, что, невѣрующіе? спросилъ Рене съ мрачною улыбкою. — Вы и теперь сомнѣваетесь еще въ силѣ симпатіи?

Ла-Моль окаменѣлъ при видѣ королевы; Коконна потерялся на минуту, увидѣвъ герцогиню. Онъ вообразилъ себѣ, что колдовство Рене вызвало духъ Маргериты; другой, видя полурастворенную дверь, въ которую проскользнули милыя тѣни, скоро объяснилъ себѣ это чудо самымъ естественнымъ образомъ.

Между-тѣмъ, какъ ла-Моль крестился, Коконна, имѣвшій время надѣлать себѣ философскихъ вопросовъ и отогнать злаго духа кропиломъ, называемымъ невѣріемъ, Коконна замѣтилъ въ прорѣзъ занавѣски изумленіе герцогини и довольно-саркастическую улыбку Маргериты. Онъ понялъ, что минута была рѣшительна, и что за друга можно сказать то, чего не скажешь за самого-себя. Онъ прямо подошелъ не къ герцогинѣ, а къ Маргеритѣ, и ставъ на колѣно, воскликнулъ голосомъ, которому свистъ отъ его раны придавалъ какую-то особенную силу выраженія:

— Ваше величество! Рене, по просьбѣ друга моего, ла-Моля, вызывалъ въ эту самую минуту вашу тѣнь. Къ величайшему удивленію моему, тѣнь ваша явилась въ сопровожденіи дорогаго для меня тѣла. Тѣнь ея величества королевы наваррской! Не угодно ли сказать тѣлу вашей спутницы, чтобъ оно перешло на другую сторону занавѣски?

Маргерита засмѣялась и сдѣлала герцогинѣ знакъ перейдти, куда говорилъ Коконна.

— Ла-Моль, другъ мой! сказалъ Коконна. — Будь краснорѣчивъ, какъ Демосѳенъ, какъ Цицеронъ, какъ л’Опиталь! Увѣрь герцогиню де-Неверъ, что я преданнѣйшій, вѣрнѣйшій слуга ея! Не забудь — дѣло идетъ о моей жизни!

— Но… проговорилъ ла-Моль.

— Дѣлай, что я говорю. Вы, Рене, смотрите, чтобъ никто не помѣшалъ намъ.

Рене повиновался.

— Mordi! сказала Маргерита: — вы сметливы. Извольте, я васъ слушаю; что хотите вы сказать мнѣ?

— Я долженъ сказать вамъ, что тѣнь моего друга (это тѣнь; доказательство: онъ не можетъ выговорить ни слова) — такъ я долженъ объявить вамъ, что эта тѣнь умоляетъ меня воспользоваться моею тѣлесною способностью внятно произносить слова, и сказать вамъ: — Прекрасная тѣнь! Бѣдный ла-Моль лишился и тѣла и дыханія изъ-за вашихъ суровыхъ взглядовъ. Еслибъ вы были вы-сами, я скорѣе попросилъ бы Рене запрятать меня въ какую-нибудь стклянку, а ужь ни за что не рѣшился бы сказать этого дочери Генриха II-го, сестрѣ Карла ІХ-го, супругѣ короля наваррскаго. Но тѣни не причастны земной гордости и не сердятся за то, что ихъ любятъ. Попросите же ваше тѣло хоть немного полюбить душу ла-Моля, бѣдную, страждущую душу, — душу, обиженную сперва дружбою, которая нѣсколько разъ пронзала его шпагой; душу, опаленную огнемъ вашихъ глазъ, огнемъ, который въ тысячу разъ истребительнѣе огня преисподней. Сжальтесь надъ бѣдною душою. Полюбите немножко того, кто нѣкогда былъ прекраснымъ ла-Молемъ, и если вы лишены слова, улыбнитесь, привѣтствуйте его рукою. Душа моего друга очень-понятлива, она сейчасъ пойметъ васъ. Улыбнитесь же, — или mordi! я проколю шпагою Рене, чтобъ онъ заставилъ такъ кстати-вызванную тѣнь вашу сдѣлать что-нибудь не очень для нея приличное.

Коконна произнесъ эту рѣчь съ позою Энея, низходящаго въ адъ; Маргерита не могла удержаться отъ громкаго смѣха и, сохраняя приличное царской тѣни молчаніе, протянула къ Коконна руку. нъ учтиво взялъ ея руку и воскликнулъ:

— Тѣнь моего друга! Пріиди сюда немедленно! Ла-Моль, дрожа, въ замѣшательствѣ, подошелъ.

— Хорошо, сказалъ Коконна, взявъ его за затылокъ: — теперь наклони свое смуглое безтѣлесное лицо къ духовной бѣлизнѣ этой ручки.

И Коконна, подкрѣпивъ слова свои жестомъ, соединилъ красивую ручку съ губами ла-Моля; онъ продержалъ ихъ такъ съ минуту, и ручка вовсе не старалась освободиться изъ плѣна.

Маргерита не переставала улыбаться; по герцогиня, пораженная неожиданною встрѣчею съ молодыми людьми, не улыбалась. Къ-тому же, она почувствовала первое движеніе ревности: Коконна не долженъ былъ, по ея мнѣнію, до такой степени забывать свои дѣла изъ-за чужихъ.

Ла-Моль замѣтилъ, какъ нахмурила она брови, какъ грозно сверкнули ея глаза, и, не смотря на собственное упоеніе, понялъ, какой опасности подвергается другъ его, — догадался, что можно сдѣлать для его спасенія.

Онъ всталъ и оставилъ руку Маргериты въ рукѣ Коконна; потомъ подошелъ къ герцогинѣ, взялъ ее за руку, и ставъ за колѣно, произнесъ:

— Прекраснѣйшая, достойнѣйшая любви женщина. Я говорю о живыхъ женщинахъ, а не о тѣняхъ, прибавилъ онъ, съ улыбкою оглянувшись на Маргериту. — Позвольте душѣ, освобожденной отъ своей земной оболочки, исправить отсутствіе тѣла, увлекшагося матеріальною дружбою. Коконна человѣкъ твердый и смѣлый; тѣло, можетъ-быть, очень-красивое собою, но бренное, какъ всѣ тѣла. Omnis саго foenum. Не смотря на то, что онъ съ утра до вечера читаетъ мнѣ панегирики за вашъ счетъ, не смотря на то, что онъ въ вашихъ глазахъ наносилъ изумительные удары врагамъ, — онъ, этотъ боецъ, столь краснорѣчиво говорящій къ тѣни, не смѣетъ обратиться къ женщинѣ. Вотъ почему онъ прибѣгъ къ тѣни королевы, и поручилъ мнѣ заговорить съ вашимъ прекраснымъ тѣломъ, — сказать вамъ, что онъ повергаетъ къ стопамъ вашимъ свое сердце и душу, проситъ подарить его божественнымъ взглядомъ, сдѣлать ему изящною рукою знакъ приблизиться, сказать ему гармоническимъ голосомъ одно изъ тѣхъ словъ, которыя навсегда остаются въ памяти; въ противномъ случаѣ, онъ просилъ меня вторично пронзить его моею шпагою, — а шпага моя не тѣнь: это настоящій клинокъ. Онъ не можетъ жить, если вы не позволите ему жить исключительно для васъ.

Коконна произнесъ свою рѣчь съ силою и жаромъ; ла-Моль высказалъ въ своихъ словахъ много чувства и умиленія.

Глаза Анріэтты, внимательно выслушавшей ла-Моля, обратились на Коконна; она хотѣла увидѣть, согласуется ли лицо его съ любовною рѣчью его друга. Вѣроятно, она осталась довольна выраженіемъ его лица: покраснѣвъ, съ стѣсненнымъ дыханіемъ, она сказала ему улыбаясь:

— Это правда?

— Mordi! воскликнулъ Коконна, очарованный ея взглядомъ. — Правда ли! Да, правда, клянусь жизнью и смертью!

— Такъ подойдите же, сказала Анріэтта, протягивая ему руку.

Коконна бросилъ въ воздухъ свой бархатный беретъ, и въ одинъ скачокъ очутился возлѣ герцогини. Ла-Моль, подозванный Маргеритою, сдѣлалъ съ своимъ товарищемъ любовное chassez-croisez.

Въ эту минуту, Рене появился у дверей въ глубинѣ комнаты.

— Тише! сказалъ онъ такимъ голосомъ, что весь пылъ любви вдругъ угасъ: — тише!

И въ толщѣ стѣны послышался скрипъ желѣза, поворачиваемаго въ замкѣ, и визгъ двери на петляхъ.

— Но, кажется, никто не имѣетъ права войдти сюда, когда мы здѣсь? гордо сказала Маргерита.

— Даже и королева-мать? шопотомъ спросилъ Рене.

Маргерита въ то же мгновеніе бросилась по наружной лѣстницѣ, увлекая за собою ла-Моля; Анріэтта и Коконна послѣдовали за ними.

Всѣ четверо улетѣли, какъ улетаютъ съ вѣтки дерева испуганныя птички.

IV.
Черныя куры.
Править

Обѣ парочки успѣли улетѣть только-что во-время. Въ ту самую минуту, когда Коконна и герцогиня де-Неверъ выходили изъ комнаты, Катерина отмыкала замокъ во второй двери, и при входѣ въ комнату могла слышать скрипъ лѣстницы подъ ногами уходящихъ.

Она оглянулась внимательно, и, устремивъ потомъ подозрительный взоръ на Рене, почтительно передъ ней склонившагося, спросила:

— Кто здѣсь былъ?

— Влюбленные, которые успокоились, когда я сказалъ имъ, что они любятъ другъ друга.

— Оставимъ ихъ въ покоѣ, сказала Катерина, пожимая плечами. — Никого здѣсь больше нѣтъ?

— Никого, исключая вашего величества и мен.

— Сдѣлали вы то, что я говорила?

— На-счетъ черныхъ куръ?

— Да.

— Онѣ готовы, ваше величество.

— Ахъ, еслибъ вы были Еврей! проговорила Катерина.

— Я — Еврей? зачѣмъ?

— Вы могли бы прочесть драгоцѣнныя писанія Евреевъ о жертвоприношеніяхъ. Я велѣла перевести для себя одну изъ этихъ книгъ; тамъ сказано, что Евреи не искали предзнаменованій, подобно Римлянамъ, въ сердцѣ или въ печени: они искали ихъ въ расположеніи мозга и въ очертаніи буквъ, начертанныхъ на немъ всемогущею рукою судьбы.

— Да, ваше величество, я слышалъ то же самое отъ одного стараго раввина, моего хорошаго знакомаго.

— Эти буквы, продолжала Катерина: — разоблачаютъ цѣлую жизнь. Только халдейскіе мудрецы совѣтуютъ…

— Что же они совѣтуютъ? спросилъ Рене, видя, что Катерина остановилась.

— Совѣтуютъ дѣлать опыты надъ человѣческимъ мозгомъ, который больше развитъ и въ которомъ больше симпатіи съ волею гадателя.

— Ваше величество очень-хорошо знаете, что это невозможно, замѣтилъ Рене.

— По-крайней-мѣрѣ, трудно; еслибъ мы знали это въ варѳоломеевскую ночь… вотъ была богатая жатва, Рене! Но при первомъ осужденномъ… я объ этомъ подумаю. Пока удовольствуемся тѣмъ, что теперь возможно. Комната для жертвоприношеній готова?

— Готова, ваше величество.

— Пойдемъ.

Рене зажегъ свѣчу, составленную изъ различныхъ веществъ; она распространяла то тонкій, то смрадный запахъ, доказывавшій разнородность ея состава. Освѣщая дорогу Катеринѣ, онъ первый вошелъ въ комнату.

Катерина сама выбрала изъ множества инструментовъ ножъ синей стали, а Рене пошелъ за одною изъ лежавшихъ въ углу куръ.

— Какъ же мы распорядимся?

— Посовѣтуемся съ печенью одной и съ мозгомъ другой курицы. Если результатъ обоихъ опытовъ будетъ одинъ и тотъ же, надобно будетъ имъ повѣрить; особенно, если они будутъ согласны съ предшествовавшими.

— Съ чего же мы начнемъ?

— Съ печени.

— Хорошо, сказалъ Рене. Онъ привязалъ курицу на маленькій алтарь за два кольца, вдѣланныя съ двухъ концовъ его, такъ-что животное, лежа на спинѣ, могло только биться, не двигаясь съ мѣста.

Катерина разсѣкла грудь его однимъ ударомъ. Курица вскрикнула три раза и издохла.

— Опять крикнула три раза, проговорила Катерина: — три знака смерти. — Потомъ она вскрыла ея тѣло.

— И печень обращена влѣво, продолжала она: — постоянно влѣво. Тройная смерть и въ-слѣдъ за тѣмъ паденіе. Не ужасно ли это, Рене?

— Посмотримъ, что скажетъ второй опытъ.

Рене отвязалъ тѣло курицы, бросилъ его въ уголъ, и пошелъ за другою. Но другая курица, предчувствуя судьбу свою, старалась ускользнуть отъ смерти бѣгая вокругъ комнаты. Наконецъ ее прижали въ уголъ, но она перелетѣла черезъ голову Рене и погасила на лету магическую свѣчу, бывшую въ рукѣ Катерины.

— Видите, Рене, сказала Катерина, — Такъ угаснетъ родъ нашъ. Смерть дохнетъ на него, и онъ исчезнетъ съ лица земли. Три сына, однакоже, три сына!.. проговорила она печально.

Рене взялъ погасшую свѣчу и вышелъ зажечь ее въ другую комнату.

Когда онъ возвратился, курица лежала забившись головою въ воронку.

— На этотъ разъ я предупрежу крикъ, сказала Катерина. — Я отсѣку ей голову съ-разу.

И дѣйствительно, когда курицу привязали, Катерина однимъ ударомъ снесла ей голову. Посреди послѣднихъ судорогъ клювъ три раза открылся и закрылся.

— Видишь ли, сказала въ ужасѣ Катерина: — она не могла крикнуть, она зѣвнула три раза. Три, и вѣчно три! Они умрутъ всѣ трое. Посмотримъ теперь на мозгѣ.

Катерина срѣзала поблѣднѣвшій гребень животнаго, осторожно вскрыла черепъ, и, раздвинувъ его такъ, чтобъ можно было видѣть возвышенія мозга, старалась найдти въ кровавыхъ чертахъ мозговой оболочки изображеніе какой-нибудь буквы.

— Опять! сказала она: — опять! И теперь еще яснѣе, нежели когда-нибудь! Подойди, посмотри.

Рене подошелъ.

— Что это за буква? спросила Катерина, указывая на мозгъ.

— Это Г, отвѣчалъ Рене.

— Сколько разъ повторяется она?

Рене счелъ.

— Четыре раза, сказалъ онъ.

— Ну, что, не правда ли? Это значитъ: Генрихъ IV… О! сказала она, бросая ножъ: — я проклята въ моемъ потомствѣ.

Ужасенъ былъ блѣдный видъ этой женщины, озаренной тусклымъ пламенемъ свѣчи.

— Онъ будетъ царствовать, сказала она съ улыбкою отчаянія: — онъ будетъ царствовать!

— Онъ будетъ царствовать, повторилъ Рене въ глубокомъ раздумьѣ.

Но мрачное выраженіе скоро исчезло съ лица Катерины при свѣтѣ мысли, блеснувшей въ душъ ея.

— Рене, сказала она, протягивая руку къ Флорентинцу, но не подымая головы своей, поникшей на грудь. — Рене, слышалъ ли ты ужасную исторію о перузскомъ докторѣ, который, посредствомъ ядовитой помады, разомъ отравилъ и дочь свою и ея любовника?

— Слышалъ, ваше величество.

— И этотъ любовникъ былъ…? продолжала Катерина задумчиво.

— Король Владиславъ.

— Да, правда. Знаешь ты подробности этой исторіи?

— У меня есть старая книга; тамъ все описано.

— Такъ пойдемъ въ другую комнату; ты одолжишь мнѣ эту книгу.

Оба вышли изъ коморки, и Рене замкнулъ дверь за собою.

— Прикажете, ваше величество, распорядиться на-счетъ новыхъ жертвоприношеній? спросилъ флорентинецъ.

— Нѣтъ, Рене, нѣтъ; теперь я достаточно убѣждена. Подождемъ, пока можно будетъ употребить въ дѣло голову какого-нибудь осужденнаго, и въ день казни ты условишься съ палачомъ.

Рене поклонился въ знакъ согласія, подошелъ со свѣчою въ рукахъ къ книжнымъ полкамъ, сталъ на стулъ, взялъ книгу и подалъ ее королевѣ.

Катерина раскрыла ее.

— Что это такое? спросила она. — „О способѣ воспитанія кречетовъ и соколовъ, и о лучшихъ средствахъ дѣлать ихъ смѣлыми и всегда готовыми на охоту“.

— Ахъ, извините, ваше величество! я ошибся. Это охотничье сочиненіе, написанное однимъ луккскимъ ученымъ для знаменитаго Каструччіо Кастракани. Оно стояло рядомъ съ той книгой, и въ одинаковомъ переплетѣ. Я ошибся. Впрочемъ, это драгоцѣнная книга; ея всего только и существуетъ три экземпляра: одинъ принадлежитъ венеціанской библіотекѣ, другой былъ купленъ вашимъ предкомъ Лаврентіемъ и подаренъ Петромъ Медичи королю Карлу VIII во время его пребыванія во Флоренціи, — а это третій.

— Уважаю его за рѣдкость, сказала Катерина: — но онъ мнѣ не нуженъ, и я возвращаю его тебѣ.

Она протянула правую руку къ Рене за другою книгою, отдавая въ то же время рѣдкій экземпляръ.

На этотъ разъ, Рене не ошибся, доставая книгу. Рене сошелъ со скамейки, порылся немного въ книгѣ и вручилъ ее королевѣ открытую.

Катерина сѣла къ столу; Рене поставилъ передъ нею магическую свѣчу и при свѣтѣ ея голубоватаго пламени Катерина вполголоса прочла нѣсколько строкъ.

— Хорошо, сказала она, закрывая книгу. — Вотъ все, что я хотѣла знать.

Она встала, оставивъ книгу на столѣ, и отошла съ родившеюся въ головѣ ея мыслью.

Рене ждалъ почтительно, держа въ рукахъ свѣчу, новыхъ приказаній или новыхъ вопросовъ.

Катерина сдѣлала нѣсколько шаговъ, склонивъ голову, и молча приложивъ къ губамъ палецъ.

Вдругъ она остановилась передъ Рене и, устремивъ на него ястребиный взоръ, сказала:

— Признайся, что ты составилъ для нея какое-нибудь зелье?

— Для кого? спросилъ вздрогнувъ Рене.

— Для госпожи де-Совъ.

— Я, ваше величество? Никогда.

— Никогда?

— Клянусь вамъ.

— Тутъ, однакожь, не безъ колдовства; онъ влюбленъ въ нее какъ дуракъ, — а вѣдь не славится своимъ постоянствомъ!

— Кто, ваше величество?

— Онъ, проклятый Генрихъ, — тотъ, который будетъ наслѣдникомъ нашихъ трехъ сыновей, тотъ, котораго будутъ звать Генрихомъ IV, и который, однакожь, сынъ Жанны д’Альбре.

Катерина вздохнула при этихъ словахъ, такъ-что Рене вздрогнулъ. Онъ вспомнилъ о знаменитыхъ перчаткахъ, которыя приготовилъ, по приказанію Катерины, для королевы наваррской.

— Такъ онъ все-еще къ ней ходитъ? спросилъ Рене.

— Да, отвѣчала Катерина.

— А я думалъ, что онъ совсѣмъ обратился къ женѣ.

— Комедія, Рене, комедія! Не знаю, съ какою цѣлью, но всѣ стараются обмануть меня. Даже дочь моя Маргерита противъ меня; можетъ-быть, и она разсчитываетъ за смерть своихъ братьевъ и надѣется быть французской королевой.

— Да, можетъ-быть, повторилъ Рене, погруженный въ задумчивость, какъ эхо отвѣчая на страшное предположеніе Катерины.

— Впрочемъ, посмотримъ, сказала она, и пошла къ двери въ глубинѣ комнаты; она была увѣрена, что они одни, и потому ей не зачѣмъ было идти по потайной лѣстницѣ.

Рене пошелъ впередъ, и черезъ нѣсколько минутъ они очутились въ лавкѣ парфюмера.

— Ты обѣщалъ мнѣ доставить новыя косметическія средства для рукъ и губъ, Рене. Теперь настала зима, а кожа моя, ты знаешь, чувствительна къ холоду.

— Я объ этомъ уже позаботился, ваше величество, и завтра же доставлю ихъ.

— Завтра ты меня не застанешь раньше девяти или десяти часовъ вечера. Днемъ я говѣю.

— Я явлюсь въ Лувръ въ девять часовъ.

— У госпожи де-Совъ прекрасныя руки и губы, равнодушно замѣтила Катерина: — чѣмъ она ихъ притираетъ?

— Руки?

— Да, во-первыхъ, руки.

— Геліотропомъ.

— А губы?

— Для губъ она будетъ употреблять новоизобрѣтенный мною опіатъ; завтра я хотѣлъ доставить по баночкѣ этого средства и ей и вашему величеству.

Катерина на минуту задумалась.

— Впрочемъ, она хороша собою, сказала она, отвѣчая на собственную мысль, и тутъ нѣтъ ничего удивительнаго, что Беарнецъ влюбленъ въ нее.

— А главное, она предана вашему величеству, сказалъ Рене: — по-крайней-мѣрѣ, мнѣ такъ кажется.

Катерина усмѣхнулась и пожала плечами,

— Развѣ влюбленная женщина можетъ быть предана кому-нибудь, кромѣ предмета своей страсти? Ты далъ ей какое-нибудь зелье, Рене!

— Клянусь вамъ, что нѣтъ!

— Довольно, оставимъ это. Покажи же мнѣ этотъ новый опіатъ, который освѣжитъ ея губы.

Рене подошелъ къ полкѣ и показалъ Катеринѣ шесть серебряныхъ баночекъ одинаковой формы, стоявшихъ рядомъ.

— Вотъ единственное средство, о которомъ она меня просила, сказалъ Рене. — Правда, я составилъ его собственно для нея; у нея такія нѣжныя губы, что равно сохнутъ отъ солнца и отъ вѣтра.

Катерина открыла одну баночку; она была наполнена мазью прелестнаго кармазиннаго цвѣта.

— Рене, сказала она: — дай мнѣ мази для моихъ рукъ; у меня ея уже нѣтъ, такъ я возьму теперь съ собою.

Рене взялъ свѣчу и пошелъ въ сосѣднее отдѣленіе отъискивать требуемое. Между-тѣмъ, онъ замѣтилъ, что Катерина быстро схватила одну баночку и спрятала подъ манто. Онъ уже такъ привыкъ къ подобнымъ похищеніямъ королевы-матери, что притворился, будто ничего не замѣтилъ. Подавая ей мазь, онъ сказалъ:

— Извольте, ваше величество.

— Благодарю! сказала она.

Потомъ, помолчавъ съ минуту, прибавила:

— Отнеси этотъ опіатъ къ госпожѣ де-Совъ не раньше, какъ дней черезъ восемь или десять. Я сама прежде хочу его попробовать,

И она собралась уйдти.

— Прикажете проводить васъ, ваше величество?

— Только до конца моста, отвѣчала Катерина. — Тамъ ждутъ меня носилки.

Они вышли и скоро поравнялись съ угломъ Улицы-ла-Барильеръ, гдѣ ждали Катерину четверо придворныхъ верхомъ и носилки безъ герба.

Возвратившись домой, Рене прежде всего перечелъ баночки съ опіатомъ.

Одной недоставало.

V.
Жилище г-жи де-Совъ.
Править

Катерина не обманулась въ своихъ подозрѣніяхъ. Генрихъ принялся за старое и каждый вечеръ уходилъ къ г-жѣ де-Совъ. Сначала, онъ дѣлалъ это съ величайшею осторожностью; но потомъ недовѣрчивость его мало-по-малу ослабѣла, и онъ распоряжался довольно-небрежно, такъ-что Катеринѣ не трудно было увѣриться, что Маргерита только называлась королевой наваррской, а что въ сущности ею была г-жа де-Совъ.

При началѣ нашей повѣсти, мы сказали нѣсколько словъ о комнатѣ г-жи де-Совъ; по дверь, отворенная Даріолою для Генриха, закрывалась за нимъ герметически, такъ-что комната эта, театръ таинственной любви Беарнца, совершенно намъ неизвѣстна.

Это жилище было въ родѣ тѣхъ квартиръ, какія отводятся для лицъ, которыхъ желаютъ имѣть всегда подъ рукою. Оно было меньше и не такъ удобно, какъ квартира, нанятая въ городѣ. Обиталище г-жи де-Совъ было, какъ уже извѣстно читателю, во второмъ этажѣ, почти надъ отдѣленіемъ Генриха; дверь изъ него вела въ корридоръ, освѣщенный въ концѣ черезъ стрѣльчатое окно. Даже и въ самые ясные дни года, свѣтъ плохо проникалъ въ его маленькія стекла, оправленныя свинцовымъ переплетомъ. Во время зимы, уже съ трехъ часовъ пополудни надобно было зажигать лампу; а такъ-какъ въ лампу вливали, лѣтомъ и зимою, постоянно одинаковое количество масла, то она и угасала въ девять часовъ вечера. Мракъ покровительствовалъ любовникамъ зимою.

Маленькая передняя, обитая шелковою матеріею съ крупными желтыми цвѣтами, пріемная, обтянутая голубымъ бархатомъ, спальня съ кроватью, украшенною витыми столбиками и вишневыми шелковыми занавѣсами, съ зеркаломъ въ серебряной рамѣ и двумя картинами, изображающими любовь Венеры и Адониса — таково было жилище (теперь назвали бы его гнѣздомъ) фрейлины Катерины Медичи.

Внимательный наблюдатель замѣтилъ бы еще противъ туалета со всѣми его принадлежностями, въ темномъ углу комнаты, маленькую дверь: она вела въ молельню, гдѣ, на двухъ ступеняхъ, возвышался налой. Въ этой молельнѣ висѣли на стѣнѣ, какъ-будто въ искупленіе двухъ упомянутыхъ миѳологическихъ картинъ, три или четыре произведенія самаго фанатическаго спиритуализма. Между ними, на вызолоченныхъ гвоздяхъ, висѣло женское оружіе; въ эту эпоху таинственныхъ интригъ, женщины носили оружіе, какъ мужчины, и нерѣдко владѣли имъ такъ же ловко.

Ввечеру, на другой день послѣ описанныхъ нами происшествій въ жилищѣ Рене, г-жа де-Совъ сидѣла въ спальнѣ и говорила Генриху о своихъ опасеніяхъ и любви своей, приводя въ доказательство преданность, выказанную ею въ ночь, слѣдовавшую за избіеніемъ протестантовъ, — ночь, которую Генрихъ провелъ у жены своей.

Генрихъ, съ своей стороны, благодарилъ ее. Г-жа де-Совъ была въ этотъ вечеръ очаровательна въ простомъ батистовомъ пеньюарѣ, и Генрихъ былъ очень-признателенъ.

Но онъ былъ дѣйствительно влюбленъ и, слѣдовательно, сдѣлался мечтателемъ. Г-жа де-Совъ, всею душою предавшаяся любви, которая началась по приказанію Катерины, внимательно смотрѣла на Генриха, желая замѣтить, согласны ли глаза его съ словами.

— Будьте откровенны, Генрихъ, говорила она. — Когда вы провели ночь въ кабинетѣ королевы паваррской, и ла-Моль лежалъ у вашихъ ногъ, не жалѣли вы, что онъ между вами и спальней королевы?

— Да, отвѣчалъ Генрихъ: — потому-что я неизбѣжно долженъ былъ пройдти черезъ эту комнату, чтобъ прійдти сюда, гдѣ мнѣ такъ хорошо, гдѣ я такъ счастливъ въ эту минуту…

Г-жа де-Совъ улыбнулась.

— И послѣ того вы туда не заходили?

— Заходилъ, когда говорилъ вамъ объ этомъ.

— И никогда не зайдете не сказавши?

— Никогда.

— Побожитесь?

— Отъ-чего жь бы не побожиться, еслибъ я былъ еще гугенотомъ! Но…

— Но что?

— Но католическая религія, которой догматы я теперь изучаю, запрещаетъ божиться.

— Гасконецъ! сказала г-жа де-Совъ, качая головою.

— А если я, въ свою очередь, стану предлагать вамъ вопросы, Шарлотта, будете вы отвѣчать?

— Конечно. Мнѣ нечего отъ васъ скрывать.

— Посмотримъ. Объясните, пожалуйста, хорошенько, какъ это случилось, что послѣ упорнаго сопротивленія вашего до моей женитьбы, вы вдругъ сдѣлались не такъ жестоки ко мнѣ, неловкому Беарнцу, смѣшному провинціалу, бѣдняку-государю, который не въ состояніи поддержать блеска своей короны?

— Генрихъ, вы требуете отъ меня разрѣшенія загадки, которое вотъ уже три тысячи лѣтъ какъ отъискиваютъ философы всѣхъ странъ. Не спрашивайте женщины, Генрихъ, почему она васъ любитъ; удовольствуйтесь вопросомъ: любите ли вы меня?

— Любите ли вы меня, Шарлотта? спросилъ Генрихъ.

— Люблю, отвѣчала она съ обворожительной улыбкой, опуская руку свою въ руку Генриха.

Генрихъ пожалъ ее.

— Что жь, сказалъ онъ, продолжая свою мысль: — что если я отгадалъ это слово, которое философы тщетно ищутъ три тысячи лѣтъ; отгадалъ, по-крайней-мирѣ, въ-отношеніи васъ, Шарлотта?

Г-жа де-Совъ покраснѣла.

— Вы любите меня, продолжалъ Генрихъ: — слѣдовательно, мнѣ не о чемъ больше просить васъ, и я считаю себя счастливѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ. Но, вы знаете, для счастія всегда чего-нибудь да не достаетъ. Адамъ, посреди рая, не былъ вполнѣ счастливъ, и отвѣдалъ несчастнаго яблока, вселившаго въ насъ это непреодолимое любопытство, которое каждаго изъ насъ заставляетъ гоняться всю жизнь за чѣмъ-то неизвѣстнымъ. Скажите, не Катерина ли приказала вамъ сначала любить меня?

— Говорите тише, Генрихъ, когда вы говорите о королевѣ-матери.

— О! сказалъ Генрихъ такъ непринужденно и добродушно, что обманулъ даже г-жу де-Совъ: — прежде, когда мы были не въ ладахъ, конечно, я могъ не довѣрять ей; но теперь, женившись на ея дочери…

— На Маргеритѣ! прервала его Шарлотта, покраснѣвъ отъ ревности.

— Говорите тише и вы въ свою очередь, сказалъ Генрихъ. — Теперь, когда я сдѣлался мужемъ ея дочери, мы друзья какъ-нельзя-больше. Чего хотѣли? Чтобъ я сдѣлался католикомъ, кажется? Что же, благодать низошла и на меня; заступленіемъ св. Варѳоломея я обращенъ. Мы живемъ теперь доброй семьей, какъ братья и христіане.

— А королева Маргерита?

— Королева Маргерита? сказалъ Генрихъ: — она связь, которая соединяетъ всѣхъ насъ.

— Но вы говорили мнѣ, Генрихъ, что королева наваррская была великодушна ко мнѣ за то, что я была предана ей. Если вы сказали мнѣ правду, если это великодушіе, за которое я ей столько благодарна, не выдумка, то это условная связь, которую легко разорвать. Вы не можете полагаться на такую опору, потому-что ваша кажущаяся короткость ни на кого не сдѣлала особеннаго впечатлѣнія.

— И, однакожь, я опираюсь на нее; на этомъ изголовьѣ покоюсь уже три мѣсяца.

— Въ такомъ случаѣ, вы меня обманули, воскликнула г-жа де-Совъ. — Маргерита дѣйствительно жена ваша.

Генрихъ улыбнулся.

— Вотъ эти-то улыбки и выводятъ меня изъ терпѣнія, сказала Шарлотта: — хоть вы и король, а, право, мнѣ приходитъ иногда страшная охота выцарапать вамъ глаза…

— Такъ выходитъ, что эта кажущаяся короткость сдѣлала свое впечатлѣніе; есть минуты, когда вы хотите вырвать мнѣ глаза, потому-что считаете ее не притворствомъ.

— Генрихъ! Генрихъ! Нѣтъ возможности узнать ваши мысли.

— А моя мысль вотъ какая: сперва Катерина приказала вамъ любить меня, потомъ то же самое приказало вамъ ваше собственное сердце, и теперь когда вы слышите оба голоса, вы внимаете только голосу своего сердца. Я люблю васъ тоже, люблю отъ всей души, и потому-то именно, если у меня будутъ тайны, я не довѣрю ихъ вамъ, разумѣется, чтобъ не компрометтировать васъ… дружба королевы измѣнчива; это дружба… тещи.

Шарлотта не этого добивалась; ей казалось, что завѣса, становившаяся каждый разъ непроницаемѣе, когда она хотѣла проникнуть въ глубь этого бездоннаго сердца, какъ стѣна отдѣлила ее теперь отъ ея любовника. Слезы выступили у ней на глазахъ при его отвѣтѣ; часы пробили десять, и она сказала:

— Мнѣ пора отдохнуть. Завтра я должна явиться на службу къ королевѣ-матери очень-рано.

— Такъ вы прогоняете меня на этотъ вечеръ?

— Генрихъ, мнѣ грустно, я буду неласкова, и вы меня разлюбите. Вы видите: лучше вамъ уйдти.

— Извольте, я уйду, если вы этого требуете, Шарлотта; однако, ventre saint-gris! вы позволите мнѣ быть при вашемъ туалетѣ?

— Такимъ-образомъ вы заставите, я думаю, ждать королеву Маргериту.

— Шарлотта! возразилъ Генрихъ серьёзно: — мы условились никогда не говорить о королевѣ наваррской, а сегодня ввечеру, кажется, только и было рѣчи, что о ней.

Г-жа де-Совъ вздохнула и сѣла противъ туалета. Генрихъ взялъ кресло, придвинулъ его къ ней, и оперся на него колѣномъ.

— Полно, милая Шарлотта; я хочу видѣть, какъ вы наряжаетесь именно для меня. Господи! сколько тутъ духовъ, порошковъ, сткляночекъ и банокъ!

— Кажется, много, отвѣчала Шарлотта: — а между-тѣмъ, этого очень-мало: со всѣмъ этимъ я еще не нашла средства исключительно царствовать въ сердцѣ вашего величества.

— Оставимъ политику. Что это за тоненькая кисточка? Не для окрашиванія ли бровей моего олимпійскаго Юпитера?

— Да, ваше величество.

— А эти маленькія грабли изъ слоновой кости?

— Это, чтобъ раздѣлять волосы.

— А эта серебряная коробочка съ чеканною крышечкой?

— Это подарокъ Рене; это знаменитый опіатъ, который онъ обѣщалъ мнѣ такъ долго; онъ умягчитъ губы, которыя вашему величеству угодно находить довольно-нѣжными.

И Генрихъ, въ подтвержденіе словъ Шарлотты, приложилъ губы свои къ ея губамъ.

Шарлотта протянула руку къ коробочкѣ, о которой шла рѣчь, и хотѣла, вѣроятно, показать Генриху употребленіе ея, какъ вдругъ тихій ударъ въ двери раздался въ передней. Любовники вздрогнули.

— Стучатся, сказала Даріола, выглядывая изъ-за занавѣски.

— Узнай кто, и пріиди сказать, сказала графиня.

Генрихъ и Шарлотта взглянули другъ на друга съ безпокойствомъ; Генрихъ думалъ уже спрятаться въ молельню, гдѣ не разъ находилъ убѣжище; но въ это время вошла Даріола.

— Это Рене, сказала она.

При этомъ имени, Генрихъ невольно наморщилъ брови и закусилъ губу.

— Прикажете отказать? спросила Даріола.

— Нѣтъ, сказалъ Генрихъ: — Рене не дѣлаетъ ничего необдуманно; если онъ пришелъ къ вамъ, такъ имѣетъ на это достаточную причину.

— Хотите спрятаться?

— Ни за что. Рене знаетъ все; онъ знаетъ, что я здѣсь.

— Но развѣ его посѣщеніе не будетъ для васъ непріятно?

— Для меня? спросилъ Генрихъ, напрасно стараясь притвориться равнодушнымъ: — нисколько! Мы чуждались другъ друга, это правда; но съ варѳоломеевской ночи сошлись.

— Проси, сказала г-жа де-Совъ Даріолѣ.

Черезъ минуту вошелъ Рене и разомъ оглянулъ всю комнату.

Г-жа де-Совъ все еще сидѣла передъ туалетомъ.

Генрихъ сѣлъ на софу. Онъ сидѣлъ въ тѣни, а Шарлотта на свѣту.

— Я пришелъ просить у васъ извиненія, сказалъ Рене съ учтивою короткостью.

— Въ чемъ? снисходительно спросила Шарлотта.

— Въ томъ, что такъ давно обѣщалъ потрудиться для этихъ прекрасныхъ губъ, и…

— И исполнили свое обѣщаніе только сегодня, не такъ ли? прервала его Шарлотта.

— Сегодня! повторилъ Рене.

— Да, только сегодня, и то вечеромъ, получила я отъ васъ эту коробочку.

— Дѣйствительно! сказалъ Рене, съ страннымъ выраженіемъ глядя на маленькую коробочку съ опіатомъ, стоявшую на туалетѣ г-жи де-Совъ, и совершенно-сходную съ тѣми, которыя были у него въ магазинѣ.

— Я отгадалъ, проговорилъ онъ: — вы уже употребляли ее?

— Нѣтъ еще; я только-что хотѣла попробовать, когда вы вошли.

Лицо Рене приняло задумчивое выраженіе, неускользнувшее отъ Генриха, который, впрочемъ, рѣдко что пропускалъ.

— Что съ вами, Рене? спросилъ онъ.

— Ничего, ваше величество, отвѣчалъ парфюмеръ. — Я жду, чтобъ ваше величество сказали мнѣ что-нибудь.

— Полноте, сказалъ Генрихъ улыбаясь. — Надобно ли говорить вамъ, что я считаю за удовольствіе васъ видѣть?

Рене посмотрѣлъ вокругъ, обошелъ комнату, какъ-будто стараясь ощупать глазами и ушами занавѣски и двери, — потомъ остановился такъ, чтобъ разомъ видѣть Генриха и Шарлотту, и сказалъ:

— Этого я не знаю.

Благодаря удивительному инстинкту, который, подобно шестому чувству, былъ для Генриха путеводителемъ въ-продолженіи первой половины его жизни среди окружавшихъ его опасностей, — Генрихъ догадался, что тутъ происходитъ что-то странное, что-то въ родъ борьбы въ душѣ парфюмера. Онъ обратился къ нему, оставаясь въ тѣни, тогда-какъ лицо Рене было вполнѣ освѣщено.

— Вы въ этотъ часъ здѣсь, Рене? сказалъ онъ.

— Можетъ-быть, я имѣлъ несчастіе помѣшать вашему величеству? отвѣчалъ Рене, дѣлая шагъ къ дверямъ.

— Нѣтъ. Только мнѣ хотѣлось бы узнать одно.

— Что такое?

— Думали вы найдти меня здѣсь?

— Я былъ въ этомъ увѣренъ.

— Стало-быть, вы меня искали?

— По-крайней-мѣрѣ, мнѣ пріятно было встрѣтить ваше величество.

— Вы хотите что-нибудь сказать мнѣ? спросилъ Генрихъ.

— Можетъ-быть, отвѣчалъ Рене.

Шарлотта покраснѣла; она боялась, не вздумаетъ ли Рене объяснять Генриху ея прошедшее поведеніе въ-отношеніи къ нему. Она притворилась, что, занимаясь туалетомъ, ничего не слышала, и, прерывая ихъ разговоръ, сказала:

— Право, Рене, вы прелюбезный человѣкъ!

Съ этими словами, она открыла серебряную коробочку.

— Что за цвѣтъ! продолжала она. — Кстати, вы здѣсь, такъ я при васъ же сдѣлаю честь вашему произведенію.

И она взяла на кончикъ пальца розовую мазь, чтобъ намазать ею губы.

Рене задрожалъ.

Баронесса, улыбаясь, поднесла мазь къ губамъ.

Рене поблѣднѣлъ.

Генрихъ не пропустилъ ни одного изъ этихъ движеній.

Рука Шарлотты была только на нѣсколько линій отъ губъ, какъ вдругъ Рене схватилъ ее въ ту самую минуту, когда Генрихъ всталъ съ намѣреніемъ сдѣлать то же.

Генрихъ опять тихонько опустился на софу.

— Позвольте одну минуту, сказалъ Рене съ принужденною улыбкою. — Этотъ опіатъ не слѣдовало бы употреблять безъ предварительнаго наставленія.

— А кто же дастъ мнѣ это наставленіе?

— Когда?

— Какъ только кончу то, что мнѣ нужно сказать его величеству.

Шарлотта устремила на него глаза свои, не понимая этого таинственнаго разговора; коробочка съ опіатомъ осталась въ одной рукѣ ея, а частичка розовой мази на пальцѣ другой.

Генрихъ всталъ, и съ мыслью, въ которой, какъ во всѣхъ мысляхъ молодаго короля, были двѣ стороны, одна поверхностная, другая глубокая, — подошелъ къ Шарлогтѣ, взялъ ея руку, на которой была мазь, и хотѣлъ поцаловать.

— Постойте! живо проговорилъ Рене. — На минуту!. Не угодно ли вамъ вымыть руки вотъ этимъ неаполитанскимъ мыломъ? я забылъ прислать вамъ его вмѣстѣ съ опіатомъ и принесъ теперь лично.

Вынувъ изъ серебряной обертки зеленоватый кусокъ мыла, онъ положилъ его въ позолоченный тазъ, налилъ воды, и, ставъ на колѣно, подалъ его г-жѣ де-Совъ.

— Право, я не узнаю васъ, Рене, сказалъ Генрихъ: — вы перещеголяете всѣхъ придворныхъ любезниковъ.

— Какой чудесный запахъ! воскликнула Шарлотта, растирая на прекрасныхъ рукахъ своихъ пѣну неаполитанскаго мыла.

Рене до конца выполнилъ обязанности cavalière servente: онъ подалъ баронессѣ салфетку тонкаго голландскаго полотна.

— Теперь, если угодно, можете, сказалъ онъ, обращаясь къ Генриху.

Шарлотта подала свою руку Генриху; онъ поцаловалъ ее, и между-тѣмъ, какъ Шарлотта оборотилась, чтобъ послушать, что скажетъ ему Рене, онъ сѣлъ на свое прежнее мѣсто, будучи совершенно убѣжденъ, что въ душѣ флорентинца происходитъ что-то необыкновенное.

— Ну, что жь? спросила Шарлотта.

Флорентинецъ собрался, казалось, со всѣми силами души и обратился къ Генриху.

VI.
Вы будете королемъ.
Править

— Ваше величество, сказалъ Рене Генриху: — я пришелъ поговорить съ вами объ одномъ дѣлѣ, которымъ уже давно занимаюсь.

— О духахъ? спросилъ Генрихъ улыбаясь.

— Да… о духахъ, отвѣчалъ Рене дѣлая странный знакъ согласія.

— Говорите; я васъ слушаю; этотъ предметъ всегда интересовалъ меня.

Рене посмотрѣлъ на Генриха, стараясь, мимо словъ, проникнуть въ мысль его; но видя, что это напрасный трудъ, продолжалъ:

— Одинъ изъ моихъ друзей пріѣхалъ изъ Флоренціи. Онъ много занимался астрологіей.

— Да, знаю, замѣтилъ Генрихъ: — это страсть флорентинцевъ.

— Онъ составилъ, вмѣстѣ съ первѣйшими учеными въ мірѣ, гороскопы главнѣйшихъ особъ въ Европѣ.

— А-га! сказалъ Генрихъ.

— И такъ-какъ домъ Бурбоновъ считается въ числѣ первыхъ, потому-что происходитъ отъ графа де-Клермона, пятаго сына Лудовика-Святаго, то ваше величество, конечно, догадываетесь, что и вы не были забыты.

Генрихъ началъ слушать еще внимательнѣе.

— И вы помните этотъ горскопъ? спросилъ онъ, стараясь улыбнуться равнодушно.

— Вашъ гороскопъ не изъ тѣхъ, которые забываются, отвѣчалъ Рене.

— Право? сказалъ Генрихъ съ ироническимъ жестомъ.

— Да, ваше величество; этотъ гороскопъ говоритъ, что вамъ суждена самая блестящая судьба.

Глаза Генриха невольно сверкнули молніей, тотчасъ же угасшей въ туманѣ равнодушія.

— Всѣ эти итальянскіе оракулы льстятъ, сказалъ Генрихъ: — а кто льститъ, тотъ лжетъ. Не предсказывали ли они мнѣ, что я буду командовать арміями?

И онъ захохоталъ. Но наблюдатель, занятый собою меньше, нежели Рене, увидѣлъ бы принужденность этого смѣха.

— Ваше величество, холодно замѣтилъ Рене: — гороскопъ обѣщаетъ больше.

— Что жь онъ предвѣщаетъ? что, предводительствуя этими арміями, я буду выигрывать сраженія?

— Больше, ваше величество.

— Вы увидите, если я не буду завоевателемъ!

— Вы будете королемъ.

— Ventre-saint-gris! сказалъ Генрихъ, подавляя сильное біеніе сердца. — Да развѣ я уже не король?

— Ваше величество! Пріятель мой знаетъ, что обѣщаетъ. Вы не только будете королемъ, но будете и царствовать.

— Въ такомъ случаѣ, продолжалъ Генрихъ тѣмъ же насмѣшливымъ тономъ: — вашему пріятелю нужны десять тысячъ экю золотомъ, не такъ ли, Рене? Такое пророчество очень-честолюбиво по настоящему положенію дѣлъ; я не богать, Рене, и дамъ вашему другу пять тысячъ теперь, а пять остальныхъ, когда пророчество исполнится.

— Не забудьте, прибавила баронесса: — что вы кое-что обѣщали уже и Даріолѣ: — не раздавайте слишкомъ много обѣщаній.

— Ваше величество, сказалъ Рене: — позвольте досказать…

— А! Такъ это еще не все! отвѣчалъ Генрихъ. — Продолжайте! Если я буду императоромъ, я дамъ вдвое.

— Пріятель мой возвратился съ этимъ гороскопомъ изъ Флоренціи, повѣрилъ его въ Парижѣ, нашелъ одни и тѣ же выводы, и сообщилъ мнѣ одну тайну.

— Тайну, которая интересуетъ ея величество? поспѣшно спросила Шарлотта.

— Думаю, отвѣчалъ флорентинецъ.

— Онъ ищетъ словъ, подумалъ Генрихъ: — должно быть, это трудно вымолвить.

— Такъ говорите, продолжала баронесса: — въ чемъ же дѣло?

— Дѣло идетъ, отвѣчалъ флорентинецъ, взвѣшивая каждое слово: — о всѣхъ этихъ слухахъ объ отравленіяхъ, которые съ нѣкотораго времени пронеслись при дворѣ.

При этомъ оборотѣ разговора, вниманіе Генриха увеличилось; но по наружности его это едва было примѣтно.

— И вашъ другъ, сказалъ онъ: — знаетъ кое-что новое объ этихъ отравленіяхъ?

— Да, ваше величество.

— Какъ же вы довѣряете мнѣ чужую тайну, Рене, особенно такую важную тайну? сказалъ Генрихъ самымъ естественнымъ тономъ.

— Пріятель мой желаетъ спросить совѣта у вашего величества.

— У меня?

— Что жь тутъ удивительнаго? Вспомните стараго акціумскаго солдата, который просилъ у Августа совѣта по своему процессу.

— Августъ былъ адвокатъ, Рене, а я не адвокатъ.

— Когда пріятель сообщилъ мнѣ свою тайну, ваше величество принадлежали еще къ кальвинистской партіи; вы были ея первымъ предводителемъ, а Конде вторымъ.

— Что жь дальше?

— Пріятель мой надѣялся, что ваше вліяніе на Конде отвратитъ отъ него непріязненное расположеніе, которое принцъ Конде питалъ къ нему.

— Объясните мнѣ это, Рене, если хотите, чтобъ я понялъ, сказалъ Генрихъ безъ малѣйшаго измѣненія въ голосѣ или чертахъ лица.

— Вы поймете меня съ перваго слова: пріятель мой знаетъ всѣ обстоятельства покушенія отравить принца Конде.

— Такъ его хотѣли отравить? спросилъ Генрихъ съ превосходно-разъиграннымъ удивленіемъ. — Право? Когда же это?

Рене пристально посмотрѣлъ на короля и отвѣчалъ только:

— Восемь дней тому назадъ.

— Кто-нибудь изъ враговъ?

— Да, врагъ, котораго ваше величество знаете, и который знаетъ ваше величество.

— Точно, кажется, я что-то объ этомъ слышалъ; но я не знаю подробностей, которыя, говорите вы, пріятель вашъ хочетъ сообщить мнѣ.

— Конде попотчивали душистымъ яблокомъ; но, къ-счастію, докторъ его былъ при немъ, когда подали ему плодъ. Онъ взялъ его изъ рукъ посланнаго и понюхалъ, чтобъ узнать его качество. Черезъ два дня, въ награду за свою преданность, или неблагоразуміе, онъ получилъ на лицѣ гангренозную опухоль, кровотеченіе, и рану, разъѣзшую ему лицо.

— Къ-несчастію, отвѣчалъ Генрихъ: — я теперь вполовину католикъ, и не имѣю уже никакого вліянія на Конде. Напрасно вашъ пріятель адресовался ко мнѣ.

— Ваше величество могли быть ему полезны не только заступленіемъ у Конде, но и у принца Порсіанъ, брата того, который былъ отравленъ.

— Знаете ли, Рене, сказала Шарлотта: — ваши исторіи въ квакерскомъ духѣ. Вы просите очень-некстати. Теперь поздно, — разговоръ вашъ — гробовой разговоръ. Право, духи ваши гораздо-лучше.

И Шарлотта снова протянула руку къ коробочкѣ съ опіатомъ.

— Прежде, нежели вы попробуете эту мазь, сказалъ Рене: — послушайте, какъ жестоко могутъ пользоваться обстоятельствами злые люди.

— Рѣшительно, вы сегодня страшны, сказала баронесса.

Генрихъ нахмурилъ брови; онъ понялъ, что Рене ведетъ рѣчь къ чему-то, о чемъ онъ еще не догадался, и рѣшился довести разговоръ до конца.

— Такъ вамъ извѣстны подробности отравленія принца де-Порсіана?

— Да, отвѣчалъ Рене. — Всѣмъ было извѣстно, что ночью возлѣ его постели горитъ лампа. Отравили масло, и онъ задохся въ ядовитыхъ испареніяхъ.

— Стало-быть, тотъ, кого вы называете вашимъ другомъ, знаетъ не только подробности отравленія, но и виновника его?

— Да, и потому-то онъ желалъ узнать отъ васъ, имѣете ли вы столько вліянія на принца де-Порсіанъ, чтобъ уговорить его простить убійцу его брата.

— Къ-несчастію, отвѣчалъ Генрихъ: — я еще вполовину гугенотъ, и не имѣю никакого вліянія на принца де-Порсіанъ. Напрасно вашъ пріятель адресовался ко мнѣ.

— Но что вы думаете о расположеніи принца Конде и де-Порсіана?

— Какъ мнѣ это знать, Рене? Богъ, которому я служу, не далъ мнѣ привилегіи читать въ сердцахъ.

— Ваше величество можете обратиться съ вопросомъ сами къ себѣ, спокойно возразилъ Флорентинецъ. — Въ жизни вашего величества не случилось ли чего-нибудь столь мрачнаго, что можетъ служить пробою милосердія, какъ ни былъ бы жестокъ этотъ оселокъ великодушія?

Эти слова были произнесены такимъ голосомъ, что даже Шарлотта вздрогнула. Намекъ былъ такъ прямъ, что молодая женщина отвернулась, покраснѣвъ, чтобъ избѣжать встрѣчи со взоромъ Генриха.

Генрихъ сдѣлалъ надъ собою страшное усиліе, прояснилъ лицо, принявшее во время рѣчи Рене выраженіе угрозы, и перешелъ отъ сыновней скорби, сжимавшей его сердце, въ неопредѣленное раздумье.

— Мрачное событіе въ моей жизни… сказалъ онъ: — нѣтъ, Рене, нѣтъ; отъ молодости остались въ памяти моей только шалости и безпечность, перемѣшанныя съ жестокою нуждою, общимъ всѣхъ удѣломъ.

Рене въ свою очередь подавилъ движеніе въ душѣ своей и обращалъ вниманіе то на Генриха, то на Шарлотту, какъ-будто желая возбудить одного и удержать другую; Шарлотта, обратившись къ туалету, чтобъ скрыть свое смущеніе, опять протянула руку къ коробочкѣ съ опіатомъ.

— Однакожь, сказалъ Рене: — еслибъ вы были братомъ принца де-Порсіана, или сыномъ Конде, еслибъ отравили вашего брата или отца…

Шарлотта слегка вскрикнула и опять поднесла опіатъ къ губамъ. Рене видѣлъ это движеніе. Но онъ не остановилъ ея теперь ни словомъ, ни рукою, а только воскликнулъ:

— Во имя неба, отвѣчайте, ваше величество! Что сдѣлали бы вы за ихъ мѣстѣ?

Генрихъ собрался съ мыслями, отеръ дрожащею рукою холодный потъ со лба, и вставъ, отвѣчалъ среди общаго глубокаго молчанія:

— Еслибъ я былъ на ихъ мѣстѣ и зналъ навѣрное, что я король, то-есть представитель Бога на землѣ, я сдѣлалъ бы то же, что сдѣлалъ бы Богъ, — я простилъ бы.

— Постойте! воскликнулъ Рене, выхвативъ коробочку изъ рукъ г-жи де-Совъ. — Отдайте мнѣ эту коробочку. Мальчикъ мой ошибся. Завтра я пришлю вамъ другую.

VII.
Новообращенный.
Править

На слѣдующій день, назначена была охота въ Сен-Жерменскомъ-Лѣсу.

Генрихъ приказалъ, чтобъ въ восемь часовъ поутру была осѣдлана маленькая беарнская лошадь, которую онъ хотѣлъ дать г-жѣ де-Совъ, но предварительно желалъ самъ попробовать. Въ три четверти восьмаго, лошадь была готова; ровно въ восемь, Генрихъ вышелъ.

Лошадь, не смотря на небольшой ростъ свой, была горяча, мотала гривой и била копытами. Было холодно, и тонкій слой льда покрывалъ землю.

Генрихъ хотѣлъ пройдти черезъ дворъ къ конюшнѣ, гдѣ ждалъ его конюшій съ лошадью; но, проходя мимо швейцарскаго солдата, стоявшаго на часахъ и отдававшаго ему честь, онъ услышалъ эти слова:

— Да хранитъ Господь его величество, короля наваррскаго!

Беарнецъ вздрогнулъ при такомъ привѣтствіи; особенно поразилъ его звукъ голоса.

Онъ оглянулся и отступилъ на шагъ.

— Де-Муи! сказалъ онъ.

— Такъ точно, ваше величество, де-Муи.

— Что вы здѣсь дѣлаете?

— Я ищу васъ.

— Зачѣмъ?

— Мнѣ надо поговорить съ вашимъ величествомъ.

— Несчастный! сказалъ король, подходя къ нему ближе. — Развѣ ты не знаешь, что рискуешь головою?

— Знаю.

Генрихъ немного поблѣднѣлъ; онъ зналъ, что раздѣляетъ опасность, которой подвергался отважный юноша. Съ безпокойствомъ оглянулся вокругъ, и отступилъ во второй разъ, такъ же проворно, какъ и въ первый.

Онъ замѣтилъ у окна герцога д’Алансона.

Измѣнивъ тотчасъ же пріемы, Генрихъ взялъ мушкетъ изъ рукъ де-Муи, и, дѣлая видъ, какъ-будто экзаменуетъ его, сказалъ:

— Ты, конечно, не безъ важной причины бросился въ западню?

— Нѣтъ, ваше величество. Вотъ уже восемь дней, что я подстерегаю васъ. Вчера только узналъ я, что сегодня утромъ вы выйдете пробовать лошадь, и сталъ здѣсь на часахъ.

— Но какимъ же образомъ ты въ этомъ костюмѣ?

— Капитанъ отряда протестантъ и мой пріятель.

— Вотъ твой мушкетъ; стань во фронтъ. За нами наблюдаютъ. Идя назадъ, я постараюсь переговорить съ тобою. Но если не заговорю, не останавливай меня. Прощай.

Де-Муи началъ ходить, а Генрихъ пошелъ къ лошади.

— Что это за хорошенькая лошадка? спросилъ д’Алансонъ изъ окна.

— Да вотъ хочу попробовать, отвѣчалъ Генрихъ.

— Это не мужская лошадь.

— Она и назначена для хорошенькой женщины.

— Не проболтайтесь, Генрихъ; мы увидимъ эту хорошенькую даму на охотѣ, и если я не узнаю чей вы рыцарь, такъ узнаю, по-крайней-мѣрѣ, чей конюшій.

— Не узнаете, отвѣчалъ Генрихъ съ своимъ притворнымъ простодушіемъ. — Хорошенькая дама нездорова и не можетъ выѣхать сегодня утромъ.

И онъ сѣлъ на коня.

— Бѣдная г-жа де-Совъ! сказалъ смѣясь д’Алансонъ.

— Вы сами проболтались, Франсуа.

— Что же съ ней сдѣлалось? продолжалъ герцогъ.

— Не знаю, право, отвѣчалъ Генрихъ, галопируя вокругъ двора: — Даріола говорила, что у ней тяжесть въ головѣ, какое-то разслабленіе во всемъ тѣлѣ.

— И это вамъ помѣшаетъ быть съ нами? спросилъ герцогъ.

— Мнѣ? Почему же? Вы знаете, что я страстный охотникъ, и что меня ничто въ мірѣ не удержитъ.

— А на этой охотѣ васъ не будетъ, возразилъ герцогъ, отворотившись отъ окна и переговоривъ нѣсколько словъ съ кѣмъ-то, кого Генрихъ не могъ видѣть: — его величество прислалъ сказать мнѣ, что охоты сегодня не будетъ.

— А! произнесъ Генрихъ съ досадою. — Отъ-чего?

— Кажется, получены очень-важныя письма отъ герцога де-Невера. Король, королева-мать и братъ мой д’Анжу сошлись на совѣтъ.

— Ужь не новости ли изъ Польши? подумалъ Генрихъ, и прибавилъ rpoмко:

— Въ такомъ случаѣ, мнѣ не для чего дольше рисковать собою на этой гололедицѣ. До свиданія.

Онъ остановился передъ Муи.

— Позови кого-нибудь изъ своихъ товарищей на смѣну, сказалъ онъ. — Помоги конюшему разсѣдлать лошадь и отнеси сѣдло къ золотыхъ-дѣлъ-мастеру; онъ не успѣлъ докончить на немъ золотой нашивки къ нынѣшнему дню. Ты прійдешь съ отвѣтомъ ко мнѣ.

Де-Муи поспѣшилъ повиноваться, потому-что д’Алансонъ отошелъ отъ окна, и очевидно подозрѣвалъ что-то.

Дѣйствительно, едва только Муи успѣлъ отворить калитку, какъ появился д’Алансонъ. На мѣстѣ Муи стоялъ настоящій Швейцарецъ.

Д’Алансонъ внимательно посмотрѣлъ на новаго часоваго, потомъ обратился къ Генриху:

— Вы вѣдь не съ нимъ говорили? спросилъ онъ.

— Нѣтъ, тотъ изъ моихъ; я его опредѣлилъ въ швейцарскую команду. Я кое-что приказалъ ему, такъ онъ пошелъ исполнить.

— А! сказалъ герцогъ, какъ-будго удовольствовавшись этимъ отвѣтомъ. — А что Маргерита?

— Я иду теперь къ ней.

— Такъ вы ея не видали со вчерашняго дня?

— Нѣтъ. Я заходилъ къ ней ночью, часовъ въ одиннадцать; но Гильйонна сказала, что она устала и спитъ.

— Вы не застанете ее: она вышла.

— Да, можетъ-быть; ей надо было ѣхать въ монастырь дел’Аннонсіадъ.

Разговора невозможно было продлить, потому-что Генрихъ рѣшился, кажется, только отвѣчать.

Они разошлись.

Вскорѣ потомъ кто-то постучался въ спальню Генриха.

— Кто тамъ? спросилъ онъ.

— Я принесъ отвѣтъ отъ золотыхъ-дѣлъ-мастера, сказалъ голосъ де-Муи.

Генрихъ, видимо тронутый, впустилъ молодаго человѣка и заперъ за нимъ дверь.

— Это вы, де-Муи? сказалъ онъ. — Я думалъ, что вы одумаетесь.

— Я обдумывалъ дѣло три мѣсяца сряду; теперь пора дѣйствовать.

Движеніе Генриха выказало его безпокойство.

— Не бойтесь ничего, ваше величество. Мы одни, и я поспѣшу, потому-что минуты дороги. Ваше величество однимъ словомъ можете возвратить намъ все, чего лишили насъ и нашу вѣру событія этого года. Будемъ говорить ясно, коротко и откровенно.

— Я слушаю, отвѣчалъ Генрихъ, видя, что невозможно избѣжать объясненія.

— Правда ли, что ваше величество отреклись отъ протестантской религіи?

— Правда.

— Да; но на словахъ, или въ душѣ?

— Человѣкъ всегда благодаритъ Бога, когда Онъ спасаетъ ему жизнь, отвѣчалъ Генрихъ, изворачивая вопросъ, что обыкновенно дѣлывалъ онъ въ подобныхъ случаяхъ: — а Богъ видимо сохранилъ меня среди ужасной опасности.

— Признайтесь въ одномъ, ваше величество.

— Въ чемъ?

— Въ томъ, что отреченіе ваше — дѣло разсчета, а не убѣжденія. Вы отреклись, чтобъ король позволилъ вамъ жить…

— Что бы ни было причиною моего обращенія, я все-таки католикъ.

— Да; по останетесь ли вы имъ навсегда? Развѣ вы не воспользуетесь первою возможностью возвратить себѣ свободу существованія и совѣсти? Теперь представилась эта возможность: ла-Рошелль возстала, Руссильйонъ и Беарнъ ждутъ только одного слова, чтобъ дѣйствовать. Въ Гіеннъ все жаждетъ войны. Скажите только, что вы католикъ по принужденію, и я отвѣчаю за будущее.

— Людей моего происхожденія не принуждаютъ. Если я что сдѣлалъ, то сдѣлалъ добровольно.

— Но, ваше величество, замѣтилъ молодой человѣкъ съ сердцемъ, стѣсненнымъ отъ этого неожиданнаго противорѣчія: — вы забываете, что, поступая такимъ-образомъ, вы, оставляете васъ… вы измѣняете намъ?

Генрихъ слушалъ равнодушно.

— Да, продолжалъ де-Муи: — вы измѣняете намъ, ваше величество: многіе изъ насъ прибыли сюда съ опасностью жизни для спасенія вашей чести и свободы. Мы приготовили все, чтобъ доставить вамъ престолъ; слышите ли? Не только свободу, но и могущество, тронъ на-выборъ; черезъ два мѣсяца, отъ васъ будетъ зависѣть быть королемъ наваррскимъ или французскимъ…

— Де-Муи, сказалъ Генрихъ съ невольно-сверкнувшимъ взоромъ: — я въ безопасности, я католикъ, я мужъ Маргериты, я братъ Карла, я зять Катерины. Вступая въ эти отношенія, я разсчитывалъ выгоды, но не забылъ и того, къ чему онѣ меня обязываютъ.

— Но чему же вѣрить, ваше величество? Мнѣ сказали, что ваше супружество только форма, что сердце ваше свободно, что ненависть Катерины…

— Ложь! ложь! поспѣшно перервалъ его Генрихъ. — Васъ безстыдно обманули, другъ мой. Маргерита дѣйствительно жена моя; Катерина мнѣ мать; Карлъ властелинъ моей жизни и моего сердца.

Де-Муи вздрогнулъ; на губахъ его скользнула почти-презрительная улыбка.

— Итакъ, сказалъ онъ, опустивъ руки и стараясь взорами проникнуть въ эту темную душу: — этотъ отвѣтъ долженъ я передать моимъ братьямъ? Я скажу имъ, что король наваррскій подалъ руку и отдалъ сердце тѣмъ, которые насъ перерѣзали; скажу имъ, что онъ сдѣлался льстецомъ королевы-матери и другомъ Морвеля…

— Любезный де-Муи! Король сейчасъ выйдетъ изъ совѣта, и мнѣ надо идти спросить его, почему онъ отложилъ такое важное дѣло, какъ охота. Протайте; поступите по-моему, любезный другъ: бросьте политику, обратитесь къ королю и посѣщайте мессу.

Съ этими словами, Генрихъ проводилъ, или лучше сказать, оттѣснилъ до дверей молодаго человѣка, въ которомъ изумленіе уже начало уступать мѣсто ярости.

Едва только переступилъ де-Муи черезъ порогъ, какъ, будучи не въ состояніи противиться желанію выместить свою досаду на чемъ бы то ни было, снялъ свою шляпу, бросилъ въ ноги, и началъ топтать, какъ топчетъ быкъ плащъ матадора.

— Жалкій человѣкъ! воскликнулъ онъ. — Право, я не прочь, чтобъ меня здѣсь убили, лишь-бы навсегда запятнать его моею кровью.

— Тише, де-Муи! шепталъ чей-то голосъ въ полурастворенную дверь. — Васъ можетъ услышать кто-нибудь и кромѣ меня.

Де-Муи быстро оглянулся и увидѣлъ герцога д’Алансона; окутавшись въ плащъ, онъ выставилъ блѣдное лицо свое въ корридоръ, желая увѣриться, что здѣсь никого нѣтъ, кромѣ его и де-Муи.

— Герцогъ д’Алансонъ! воскликнулъ де-Муи. — Я погибъ!

— Напротивъ того, возразилъ герцогъ: — можетъ-быть, вы нашли именно того, чего искали; доказательство: я не хочу, чтобъ васъ тутъ убили, какъ вы желаете. Повѣрьте, ваша кровь можетъ быть употреблена лучше.

Съ этищи словами, герцогъ растворилъ двери настежъ.

— Это комната двухъ моихъ придворныхъ, сказалъ онъ: — здѣсь насъ никто не потревожитъ, и мы можемъ говорить свободно. Войдите.

— Я здѣсь, отвѣчалъ ошеломленный заговорщикъ.

Онъ вошелъ, и герцогъ замкнулъ дверь такъ же проворно, какъ замкнулъ двери Генрихъ при входѣ де-Муи.

Де-Муи вошелъ въ ярости, въ бѣшенствѣ; но холодный и неподвижный взоръ французскаго принца произвелъ на гугенотскаго капитана мало-по-малу дѣйствіе заколдованнаго стекла, отъ котораго проходитъ опьянѣніе.

— Ваше высочество, если не ошибаюсь, хотѣли говорить со мною.

— Да. Не смотря на вашъ маскарадъ, я думалъ, что узналъ васъ, а когда на часахъ отдавали вы честь Генриху, я убѣдился въ этомъ вполнѣ. Ну, что, де-Муи? Вы не довольны королемъ наваррскимъ?

— Ваше высочество!…

— Говорите смѣло. Вы, можетъ-быть, и не подозрѣваете, что я изъ числа друзей вашихъ.

— Вы, ваше высочество?

— Да, я. Говорите же.

— Не знаю, что вамъ сказать, ваше высочество. То, о чемъ я хотѣлъ говорить съ королемъ наваррскимъ, касается интересовъ, которыхъ вы не раздѣляете. Впрочемъ, прибавилъ де-Муи возможно-равнодушнымъ тономъ: — дѣло шло о пустякахъ.

— О пустякахъ?

— Да, ваше высочество.

— О пустякахъ, за которые вы готовы были пожертвовать жизнью, возвращаясь въ Лувръ, гдѣ, какъ вамъ извѣстно, голова ваша оцѣнена на вѣсъ золота. Повѣрьте мнѣ, всѣ очень-хорошо знаютъ, что вы, вмѣстѣ съ королемъ наваррскимъ и принцемъ Конде, одинъ изъ главнѣйшихъ предводителей гугенотовъ.

— Если вы вѣрите этому, поступите со мною какъ слѣдуетъ поступить брату короля Карла и сыну королевы Катерины.

— Зачѣмъ же, когда я вамъ сказалъ, что я изъ числа вашихъ друзей? Говорите правду.

— Клянусь вамъ, ваше высочество…

— Не клянитесь; реформатская религія запрещаетъ клятвы, особенно ложныя.

Де-Муи нахмурилъ брови.

— Говорю вамъ, что мнѣ все извѣстно, сказалъ герцогъ.

Де-Муи молчалъ.

— Вы сомнѣваетесь? продолжалъ д’Алансонъ съ настойчивостью. — Значитъ, васъ надо убѣдить. Судите же сами, ошибаюсь ли я. Не предлагали ли вы брату моему Генриху сію минуту, вонъ тамъ, — герцогъ указалъ по направленію комнаты Генриха, — помощь вашу и вашихъ приверженцевъ, чтобъ снова утвердить его на наваррскомъ престолѣ?

Де-Муи съ изумленіемъ глядѣлъ на герцога.

— Это предложеніе онъ отвергъ съ ужасомъ?

Де-Муи былъ окончательно пораженъ.

— Не призвали ли вы тогда на помощь воспоминанія старинной дружбы, общей религіи? Не польстили ли вы ему блестящей надеждой, такой блестящей, что она чуть не ослѣпила его, надеждой получить корону Франціи? Хорошо ли я знаю дѣла, скажите? Это ли предлагали вы Беарнцу?

— Да, правда, отвѣчалъ де-Муи: — правда до такой степени, что я думаю теперь, не сказать ли вашему высочеству, что вы лжете! Зажечь битву на смерть и смертью одного изъ насъ сейчасъ же уничтожить возможность разглашенія этой ужасной тайны…

— Тише, мой храбрый де-Муи, тише! сказалъ д’Алансонъ, не измѣняясь въ лицѣ, не дѣлая ни малѣйшаго движенія въ отвѣтъ на эту угрозу. — Тайна лучше будетъ сохранена между нами, если мы оба останемся въ живыхъ. Выслушайте меня и перестаньте тревожить эфесъ своей шпаги. Въ третій разъ повторяю вамъ, что передъ вами другъ. Отвѣчайте же мнѣ, какъ другу. Скажите, король наваррскій отказался отъ вашего предложенія?

— Да; я признаюсь въ этомъ, потому-что это признаніе можетъ выдать только меня.

— Не вы ли воскликнули, вышедши отъ него и топча ногами свою шляпу, что онъ жалкій человѣкъ, недостойный быть вашимъ предводителемъ?

— Да, я говорилъ это.

— А! наконецъ-то вы признаётесь!

— Признаюсь.

— И вы все еще этого мнѣнія?

— Больше, нежели когда-нибудь.

— Ну, такъ спрашиваю васъ, де-Муи: я, я, третій сынъ Генриха II-го, я, французскій принцъ крови, гожусь ли я быть предводителемъ вашихъ солдатъ? Говорите: считаете ли вы меня столько честнымъ, что можно полагаться на мое слово?

— Вы, ваше высочество, вы предводитель гугенотовъ?

— Почему же нѣтъ? Теперь вѣкъ обращеній. Генрихъ сдѣлался же католикомъ: я могу сдѣлаться протестантомъ.

— Конечно, ваше высочество, — и я жду, чтобъ вы объяснили мнѣ…

— Нѣтъ ничего проще; въ двухъ словахъ я объясню вамъ политику всѣхъ. Братъ мой Карлъ убиваетъ гугенотовъ, чтобъ царствовать на-просторѣ. Братъ д’Анжу позволяетъ убивать ихъ, потому-что онъ наслѣдникъ Карла, а Карлъ, какъ вамъ извѣстно, часто бываетъ болѣнъ. Но я… совсѣмъ-другое дѣло: я никогда не буду царствовать, по-крайней-мѣрѣ во Франціи, потому-что передо мною еще два старшіе брата; ненависть матери и братьевъ удаляетъ меня отъ престола еще больше, нежели законъ природы; я не могу разсчитывать ни на родственное расположеніе, ни на славу, ни на царство; а у меня такое же благородное сердце, какъ и у старшихъ братьевъ моихъ. Что жь, де-Муи! Я хочу шпагой вырубить себѣ королевство… во Франціи, которую они обливаютъ кровью… Вотъ чего я хочу, де-Муи. Слушайте! Я хочу быть королемъ наваррскимъ не по рожденію, а по избранію. Замѣтьте, что вы ничего не можете на это возразить; я не похититель: братъ отказывается отъ вашихъ предложеній и, предавшись своей безпечности, высокомѣрно признаетъ, что Наваррское-Королевство — мечта. Съ Генрихомъ-Беарнскимъ у васъ ничего нѣтъ; со мною — у васъ есть шпага и имя. Франсуа д’Алансонъ защититъ всѣхъ своихъ товарищей или соумышленниковъ, — назовите, какъ хотите. Что вы скажете на это предложеніе, де-Муи?

— Скажу, что вы меня изумили, отвѣчалъ де-Муи.

— Де-Муи! де-Муи! Намъ прійдется побѣдить много препятствій. Не будьте же съ самаго начала такъ взъискательны къ сыну и брату короля, который самъ идетъ вамъ на встрѣчу.

— Ваше высочество! Дѣло было бы рѣшено, еслибъ я одинъ поддерживалъ свои намѣренія; но у насъ есть совѣтъ, и какъ ни блестяще это предложеніе, можетъ-быть, именно по этому-то предводители партіи и не пріймутъ его безъ условій.

— Это другое дѣло; вы отвѣтили какъ благородный и умный человѣкъ. По моему поступку, вы тоже можете заключать о моей добросовѣстности. Обращайтесь же со мною, какъ съ человѣкомъ, котораго уважаете. Могу ли я разсчитывать на удачу, де-Муи?

— Такъ-какъ ваше высочество требуете моего мнѣнія, то увѣряю васъ честью, что съ той минуты, какъ король наваррскій отказался отъ сдѣланнаго мною предложенія, всѣ вѣроятности успѣха на вашей сторонѣ. Но, повторяю вамъ, мнѣ необходимо сговориться съ нашими предводителями.

— Переговорите же. Только… когда получу я отвѣтъ?

Де-Муи молча посмотрѣлъ на герцога; потомъ, какъ-будто рѣшившись на что-то, отвѣчалъ:

— Вашу руку, ваше высочество. Рука французскаго принца крови должна коснуться моей, чтобъ я былъ увѣренъ, что меня не выдадутъ.

Герцогъ не только протянулъ ему свою руку, но и пожалъ руку де-Муи.

— Теперь я спокоенъ, сказалъ молодой гугенотъ. — Если насъ выдадутъ, я скажу, что вы въ сторонѣ. Безъ этого вы были бы обезчещены.

— Зачѣмъ говорите вы мнѣ это, де-Муи, не отвѣчая еще на вопросъ, когда принесете мнѣ отвѣтъ вашихъ предводителей?

— Потому-что, спрашивая, когда я доставлю отвѣтъ, вы вмѣстѣ съ тѣмъ спрашиваете, гдѣ эти предводители; и если я вамъ отвѣчу: сегодня ввечеру, — вы будете знать, что они скрываются въ Парижѣ.

Произнося эти слова, де-Муи съ недовѣрчивостью устремилъ проницательный взглядъ на острые глаза герцога.

— Полноте, сказалъ д’Алансонъ: — вы еще сомнѣваетесь. Но правда, съ перваго раза я не могу требовать отъ васъ полной довѣренности. Co-временемъ вы узнаете меня лучше. Общность интересовъ свяжетъ насъ тѣснѣе и уничтожитъ въ васъ подозрѣнія. И такъ, сегодня ввечеру?

— Да, ваше высочество; долго откладывать нельзя. Сегодня ввечеру. Но гдѣ?

— Въ Луврѣ, здѣсь, въ этой комнатѣ; это вамъ съ-руки?

— Но эта комната занята? спросилъ де-Муи, указывая на двѣ стоявшія тутъ кровати.

— Да, двумя изъ моихъ придворныхъ.

— Ваше высочество! Мнѣ, кажется, неблагоразумно будетъ возвратиться въ Лувръ.

— Отъ-чего?

— Отъ-того, что другіе могутъ меня узнать такъ же, какъ вы. Впрочемъ, я возвращусь въ Лувръ, если вы мнѣ дадите то, о чемъ я васъ попрошу.

— Что такое?

— Билетъ для свободнаго входа и выхода.

— Де-Муи! отвѣчалъ герцогъ: — паспортъ отъ моего имени, захваченный у васъ, погубитъ меня и не спасетъ васъ. Я могу быть вамъ полезенъ только съ тѣмъ условіемъ, что при комъ бы то ни было, мы рѣшительно незнакомы другъ съ другомъ. Малѣйшее сношеніе съ вами, если о немъ узнаетъ матушка или кто-нибудь изъ моихъ братьевъ, будетъ стоять мнѣ жизни. Собственный интересъ мой служитъ вамъ защитою. Свободный въ сферѣ моихъ дѣйствій, сильный, покамѣстъ я не разгаданъ, я ручаюсь вамъ за все, — не забудьте это. Обратитесь къ вашему мужеству; отважьтесь, полагаясь на мое слово, на что отваживались, полагаясь на слово моего брата. Приходите сегодня вечеромъ въ Лувръ.

— Но какъ же прійдти мнѣ? Въ комнатахъ я не могу явиться въ этомъ костюмѣ. Онъ годился для переднихъ и для двора. Мой — еще хуже; всѣ меня здѣсь знаютъ, и онъ не скроетъ меня.

— Я самъ объ этомъ думаю… постойте… кажется — да, точно. Герцогъ оглянулся, и глаза его остановились на парадномъ костюмѣ ла-Моля, лежавшемъ на постели. Тутъ былъ великолѣпный, шитый золотомъ, плащъ вишневаго цвѣта, берётъ съ бѣлымъ перомъ, перевитый золотымъ и серебристымъ снуркомъ, камзолъ перловаго цвѣта, съ золотымъ шитьемъ.

— Видите ли вотъ этотъ плащъ, этотъ камзолъ и это перо? Это платье ла-Моля, одного изъ моихъ придворныхъ, щеголя лучшаго тона. Оно надѣлало при дворѣ много шума, и ла-Моля узнаютъ въ немъ за сто шаговъ. Я дамъ вамъ адресъ портнаго, который шилъ его: за двойную цѣну у васъ будетъ такое же платье сегодня вечеромъ. Вы не забудете имя ла-Моль?

Едва-только герцогъ договорилъ эти слова, какъ въ корридорѣ послышались шаги, и кто-то началъ отмыкать дверь.

— Кто тамъ? воскликнулъ герцогъ, бросившись къ двери и задвинувъ задвижку.

— Странный вопросъ, отвѣчалъ голосъ за дверью. — Да вы-то кто? Вотъ забавно! Приходишь домой, а въ домѣ спрашиваютъ: кто тамъ?

— Это вы, ла-Моль?

— Конечно, я. А вы кто?

Между-тѣмъ, какъ ла-Моль изъявлялъ свое удивленіе, что комната его занята, и старался узнать, кто этотъ новый постоялецъ, герцогъ, держа одну руку на задвижкѣ, а другую на замкѣ, быстро оборотился къ де-Муи.

— Знаете вы ла-Моля? спросилъ онъ.

— Нѣтъ.

— А онъ васъ знаетъ?

— Не думаю.

— Хорошо; впрочемъ, притворитесь, будто смотрите въ окно.

Де-Муи молча повиновался, потому-что ла-Моль началъ выходить изъ терпѣнія и стучалъ изо-всей-мёчи.

Герцогъ еще разъ взглянулъ на де-Муи и видя, что тотъ стоитъ къ нему спиною, отворилъ дверь.

— Герцогъ! воскликнулъ ла-Моль, отступая отъ изумленія. — Извините, ваше высочество!

— Ничего, господинъ де-ла-Моль. Мнѣ понадобилась ваша комната, чтобъ кое-съ-кѣмъ переговорить.

--Извольте, ваше высочество, извольте. Позвольте только, сдѣлайте одолженіе, взять мнѣ плащъ и шляпу съ постели; я и то и другое потерялъ сегодня ночью на Гревской-Набережной.

— Точно, отвѣчалъ герцогъ, подавая ему вещи собственноручно: — вы довольно растрепаны: должно-быть имѣли дѣло съ упорными разбойниками.

Молодой человѣкъ улыбнулся и вышелъ переодѣться въ переднюю, нисколько не заботясь о томъ, что дѣлаетъ герцогъ въ его комнатѣ.

Де-Муи подошелъ къ герцогу, и оба внимательно стали слушать, скоро ли переодѣнется и уйдетъ ла-Моль. Но онъ, переодѣвшись, самъ вывелъ ихъ изъ затрудненія: онъ подошелъ къ двери и сказалъ:

— Извините, ваше высочество, — вы не встрѣчали Коконна?

— Нѣтъ; впрочемъ, онъ сегодня поутру долженъ быть на службѣ.

— Такъ его, видно, зарѣзали, что ли, сказалъ ла-Моль про-себя, удаляясь.

Герцогъ слушалъ, какъ удалялись шаги; потомъ отворилъ дверь и, уводя за собою де-Муи, сказалъ:

— Посмотрите, какъ онъ идетъ; старайтесь перенять эту неподражаемую походку.

— Постараюсь какъ могу, отвѣчалъ де-Муи. — Къ-несчастію, я не волокита, а солдатъ,

— Во всякомъ случаѣ, я жду васъ передъ полуночью въ этомъ корридорѣ. Если комната моихъ придворныхъ будетъ свободна, я прійму васъ въ ней; если нѣтъ, мы найдемъ другую.

— Хорошо, ваше высочество.

— И такъ, до двѣнадцатаго часа?

— До двѣнадцатаго часа.

— Не забудьте сильно размахивать правой рукой, когда будете идти: это привычка ла-Моля.

VIII.
Улица-Тизонъ и Улица-Клош-Персе.
Править

Ла-Моль выбѣжалъ изъ Лувра и бросился оттискивать Коконна.

Первою его заботою было поспѣшить въ Улицу-д’Арбр-Секъ къ ла-Гюрьеру; ла-Моль помнилъ, что не разъ повторялъ своему товарищу латинскую поговорку, въ которой доказывалось, что Амуръ, Вакхъ и Церера божества первѣйшихъ необходимостей; онъ надѣялся, что Коконна, слѣдуя латинской пословицѣ, расположился въ гостинницѣ à la Belle Étoile послѣ ночи, равно бурной для нихъ обоихъ.

Ла-Моль никого не нашелъ у ла-Гюрьера; ему только довольно-радушно предложили завтракъ, который онъ и съѣлъ съ большимъ аппетитомъ, не смотря на свое безпокойство. Успокоивъ желудокъ вмѣсто души, ла-Моль пошелъ вверхъ по Сенѣ, какъ извѣстный супругъ, отъискивавшій жену свою утопленницу. Пришедъ на Гревскую-Набережную, онъ узналъ мѣсто, гдѣ его остановили часа три или четыре тому назадъ, и нашелъ на мѣстѣ битвы обрывокъ пера съ своей шляпы. Чувство собственности врождено человѣку. У ла-Моля было съ десятокъ перьевъ, одно лучше другаго; не смотря на то, онъ остановился, поднялъ этотъ обрывокъ и смотрѣлъ на него съ сожалѣніемъ. Въ это время, послышались тяжелые шаги, и грубый голосъ потребовалъ, чтобъ онъ посторонился. Ла-Моль поднялъ голову и увидѣлъ носилки: впереди шли два пажа, сзади оруженосецъ.

Ла-Моль какъ-будто узналъ эти носилки и поспѣшилъ посторониться.

Онъ не обманулся.

— Мосьё де-ла-Моль? произнесъ въ носилкахъ сладкій голосъ, и бѣлая, нѣжная какъ атласъ ручка отодвинула занавѣску.

— Да, это я, отвѣчалъ ла-Моль кланяясь.

— Мосьё де-ла-Моль, съ перомъ въ рукахъ… продолжала дама въ носилкахъ: — вы влюблены, и напали здѣсь на потерянный слѣдъ?

— Да, я влюбленъ, и очень-сильно; но теперь я напалъ на собственный свой слѣдъ, — хоть и не того искалъ; позвольте узнать о здоровьѣ вашего величества?

— Благодарю васъ, слава Богу; я еще никогда, кажется, не была такъ здорова; вѣроятно, это отъ-того, что я не ночевала дома.

— Не ночевали дома! повторилъ ла-Моль, странно глядя на Маргериту.

— Да, да; что жь тутъ удивительнаго?

— Позволено ли узнать, въ какомъ монастырѣ?

— Конечно, тутъ нѣтъ тайны. Въ Монастырѣ Благовѣщенія. Но что вы тутъ дѣлаете? Вы, кажется, разстроенія?

— Я ищу моего пропавшаго товарища и нашелъ перо.

— Его перо? Вы пугаете меня; это мѣсто нехорошо.

— Успокойтесь, ваше величество; это мое перо. Я потерялъ его здѣсь часу въ шестомъ утра, спасаясь отъ четырехъ разбойниковъ, которые, кажется, во что бы то ни стало хотѣли убить меня.

Маргерита подавила невольное движеніе ужаса.

— Разскажите, сказала она.

— Это очень-просто. Было, какъ я уже имѣлъ честь доложить вашему величеству, часовъ пять утра.

— И въ это время вы уже вышли?

— Я еще не возвращался домой, ваше величество.

— А! возвращаться домой въ шестомъ часу утра, сказала Маргерита съ злобною улыбкою, которую ла-Моль нашелъ очаровательною: — возвращаться домой такъ поздно! Вы заслужили наказаніе.

— Я и не жалуюсь, отвѣчалъ ла-Моль, почтительно кланяясь.

— Еслибъ меня зарѣзали, я и тогда считалъ бы себя гораздо-счастливѣе, нежели заслуживаю. Но поздно ли, рано ли возвращался я домой, только въ это время изъ улицы ла-Мортелльри выскочили четыре негодяя и бросились за мною съ предлинными кухонными ножами. Оно смѣшно, конечно; но такъ было. Я долженъ былъ бѣжать, потому-что забылъ шпагу въ томъ домѣ, гдѣ ночевалъ.

— Понимаю, сказала Маргерита съ неподражаемою наивностью: — вы возвращаетесь теперь за шпагой?

Ла-Моль посмотрѣлъ на Маргериту, какъ-будто какое-то сомнѣніе потревожило его душу.

— Я дѣйствительно пошелъ бы за нею и очень-охотно, потому0что это превосходный клинокъ. Да не знаю, гдѣ этотъ домъ.

— Какъ? Вы не знаете дома, гдѣ ночевали?

— Пусть истребитъ меня сатана, если я хоть подозрѣваю, гдѣ этотъ домъ!

— Странно. Да это цѣлый романъ!

— Именно, настоящій романъ.

— Разскажите же его.

— Онъ немного-длиненъ.

— Что за нужда! Мнѣ теперь есть время.

— И, главное, романъ очень-невѣроятный.

— Ничего, разсказывайте; я очень-легковѣрна.

— Вы приказываете, ваше величество?

— Да, если на это нужно приказаніе.

— Я повинуюсь. Вчера ввечеру мы ужинали у ла-Гюрьера…

— Во-первыхъ, что это за ла-Гюрьеръ?

— Ла-Гюрьеръ, отвѣчалъ ла-Моль, опять сомнительно посмотрѣвъ на Маргериту: — хозяинъ гостинницы à la Belle Étoile, въ Улицѣ-д’Арбр-Секъ.

— Хорошо; ее видно отсюда… Итакъ, вы ужинали у ла-Гюрьера, конечно, съ пріятелемъ вашимъ Коконна?

— Да, съ Коконна; вдругъ входитъ человѣкъ и вручаетъ намъ по запискѣ.

— Одинаковой?

— Совершенно.

— И въ которой было написано…

— Только по одной строчкѣ: „Васъ ждутъ въ Улицѣ-Сент-Антуанъ, противъ улицы де-Жуи“.

— И ничьего имени не было подписано? спросила Маргерита.

— Нѣтъ; только три слова, три чудныя слова, которыя трижды обѣщали одно и то же, то-есть тройное счастіе.

— Что жь это за слова?

— Eros, Cupido, Amor.

— Дѣйствительно, слова недурны. Сдержали они обѣщаніе?

— Больше, во сто разъ больше! съ энтузіазмомъ воскликнулъ ла-Моль.

— Продолжайте; мнѣ любопытно знать, что ожидало васъ въ Улицѣ-Сент-Антуанъ.

— Двѣ дуэньи съ платками въ рукахъ. Мы должны были позволить завязать себѣ глаза. Ваше величество догадаетесь, что мы не упрямились. Мой проводникъ повелъ меня налѣво, проводникъ Коконна повелъ его направо, и мы разстались.

— Что жь потомъ? спросила Маргерита, рѣшившись, по-видидимому, разспросить все до конца.

— Не знаю, куда увели моего товарища, — въ адъ, можетъ-быть. Что касается до меня, меня привели въ рай.

— И васъ выгнали, конечно, изъ этого рая за неумѣренное любопытство?

— Именно. Вы удивительно отгадываете! Я съ нетерпѣніемъ ожидалъ дня, чтобъ увидѣть, гдѣ я, какъ вдругъ въ четыре часа съ половиною вошла та же дуэнья, опять завязала мнѣ глаза, взяла съ меня обѣщаніе не приподымать повязки, вывела меня вонъ, проводила шаговъ сто и взяла клятву, что я не прежде сниму повязку, пока насчитаю пятьдесятъ. Я счелъ это число — и очутился въ Улицѣ-Сент-Аптуанъ, противъ улицы де-Жуи… Нашедъ здѣсь кусокъ своего пера, продолжалъ ла-Моль: — я затрепеталъ отъ восторга и поднялъ его, чтобъ спрятать въ память этой блаженной ночи. Одна только мысль возмущаетъ мое счастіе: что сталось съ моимъ товарищемъ?

— Такъ онъ не возвращался въ Лувръ?

— Нѣтъ. Я искалъ его вездѣ, гдѣ только онъ могъ быть: въ l'Étoile d’Or и въ сотнѣ другихъ мѣстъ, по нигдѣ нѣтъ ни Аннибала, ни Коконна.

Эти слова ла-Моль произнесъ съ особеннымъ жестомъ, такъ-что изъ-подъ распахнувшагося плаща можно было замѣтить, что камзолъ на немъ порванъ и подкладка выглядываетъ въ диры.

— Да вы ощипаны, сказала Маргерита.

— Именно ощипанъ, отвѣчалъ ла-Моль, намекая на опасность, которой подвергался. — Посмотрите.

— Какъ же это вы не перемѣнили платья? Вѣдь вы заходили въ Лувръ?

— У меня въ комнатѣ кто-то былъ.

— У васъ въ комнатѣ былъ кто-то? сказала Маргерита съ величайшимъ изумленіемъ. — Кто же это?

— Его высочество.

— Тс! сказала Маргерита.

Молодой человѣкъ повиновался.

— Qui ad lecticam meam slant? спросила она.

— Duo pueri et unus eques.

— Optime barbari! продолжала она. — Die, Moles, quem inveneris in cubiculo tuo?

— Franciscum ducem.

— Agentem?

— Nescio quid.

— Quo cum?

— Cum ignolo {-- Кто возлѣ моихъ носилокъ?

— Два пажа и конюшій.

— Варвары! Скажи, ла-Моль, кого нашелъ ты въ своей спальнѣ?

— Герцога Франсуа.

— Что онъ тамъ дѣлалъ?

— Не знаю.

— Съ кѣмъ?

— Съ кѣмъ-то неизвѣстнымъ.}.

— Странно, сказала Маргерита. — Итакъ, вы не отъискали Коконна? продолжала она, очевидно не думая о томъ, что говоритъ.

— И это меня ужасно безпокоитъ.

— Я не хочу васъ отвлекать дольше отъ поисковъ, но не знаю, отъ-чего мнѣ кажется, что онъ найдется самъ-собою. Впрочемъ, все равно; ищите.

И королева приложила палецъ къ губамъ. Маргерита не довѣрила ему никакой тайны, не сдѣлала никакого признанія; слѣдовательно, этотъ знакъ не означалъ „молчите“, а что-нибудь другое. Такъ изъяснялъ его ла-Моль.

Носилки тронулись, и ла-Моль, продолжая свои поиски, пошелъ по набережной до Улицы-Лои-Попъ, ведшей въ Улицу-Сент-Антуанъ.

Противъ Улицы-де-Жуи онъ остановился.

Здѣсь-то, наканунѣ вечеромъ, дуэньи завязали глаза ему и Коконна. Онъ поворотилъ влѣво и отсчиталъ двадцать шаговъ; повторилъ то же движеніе и очутился прямо противъ дома или, лучше сказать, противъ стѣны, за которою возвышался домъ. Посреди стѣны была калитка съ навѣсомъ, убитымъ толстыми гвоздями, и съ бойницей.

Этотъ домъ находился въ Улицѣ-Клош-Персе, маленькой и узкой, начинавшейся отъ Улицы Сент-Антуанъ и выходившей въ Улицу-Руа-де-Сисиль.

— Par-la-sangbleu! воскликнулъ ла-Моль: — вотъ оно, это мѣсто, я готовъ присягнуть! Выходя, я протянулъ руку и попалъ какъ-разъ вотъ на эти гвозди. Потомъ сошелъ двѣ ступеньки. Человѣкъ, кричавшій „помогите!“, — тотъ, котораго убили въ Улицѣ-Руа-де-Сисиль, пробѣгалъ въ ту самую минуту, когда я ступилъ на первую ступеньку. Посмотримъ.

Ла-Моль постучалъ въ калитку.

Она отворилась, и оттуда выглянулъ какой-то усатый сторожъ.

— Was ist das? спросилъ онъ.

— А! а! сказалъ ла-Моль: — кажется, Швейцарецъ. Мнѣ хотѣлось бы взять свою шпагу, любезный; я забылъ ее ночью въ этомъ домѣ.

— Ich verstehe nicht, отвѣчалъ сторожъ.

— Шпагу, повторилъ ла-Моль.

— Ich verstehe nicht, повторилъ сторожъ.

— Которую я здѣсь оставилъ, — шпагу, которую я здѣсь оставилъ…

— Ich verstehe nicht.

— Здѣсь, вотъ въ этомъ домѣ, гдѣ я ночевалъ.

— Gehe zum Teufel!

И онъ захлопнулъ дверь.

— Mordieu! воскликнулъ ла-Моль: — еслибъ эта шпага была у меня въ рукахъ, я съ удовольствіемъ просадилъ бы ею этого болвана… Ну, да еще успѣю!

Ла-Моль прошелъ до Улицы-Руа-де-Сисиль, поворотилъ направо, сдѣлалъ шаговъ пятьдесятъ, поворотилъ опять направо и очутился въ Улицѣ-Тизонъ, маленькой, параллельной съ Улицею-Клош-Персе и во всемъ съ нею сходной. Мало того: прошедъ не больше тридцати шаговъ, онъ опять встрѣтилъ калитку съ убитымъ гвоздями павѣсомъ и съ бойницами, — стѣну и двѣ ступени. Точно какъ-будто Улица-Клош-Персе повернулась еще разъ взглянуть на ла-Моля.

Тогда ему пришло въ голову, что онъ легко могъ ошибиться въ поворотѣ направо или налѣво, и подошелъ къ калиткѣ, чтобъ и здѣсъ постучать и попытаться войдти. Но на этотъ разъ, не смотря на стукъ его, дверь даже не отворилась,

Ла-Моль обошелъ домъ раза два или три, и остановился на очень-естественной мысли, что у этого дома было два выхода, одинъ въ Улицу-Клош-Персе, другой въ Улицу-Тизонъ.

Но это разсужденіе, при всей своей основательности, не возвращало ему шпаги и не говорило, гдѣ его товарищъ.

Ему вздумалось-было купить другую шпагу и заколоть мерзавца-сторожа, который рѣшился говорить только по-нѣмецки. Но онъ обдумалъ, что если этотъ сторожъ былъ выбранъ Маргеритой и служилъ ей, значитъ, она имѣла на это достаточныя причины, и ей непріятно было бы лишиться его.

А ла-Моль ни за что въ свѣтѣ не рѣшился бы сдѣлать непріятность Маргеритѣ.

Опасаясь уступить искушенію, онъ часа въ два по-полудни пошелъ назадъ въ Лувръ.

Комната его не была занята, и онъ вошелъ свободно. Камзолъ на немъ дѣйствительно былъ ужасно оборванъ, какъ замѣтила королева, и онъ подошелъ прямо къ постели, чтобъ надѣть другой перловый. Но къ величайшему изумленію своему, первая вещь, которая попалась ему на глаза, была шпага, забытая имъ въ Улицѣ-Клош-Персе.

Ла-Моль взялъ ее въ руки и началъ осматривать со всѣхъ сторонъ; шпага точно была его.

— Ужь не замѣшалось ли тутъ колдовство? подумалъ онъ, и потомъ прибавилъ съ улыбкою: — что, еслибъ и Коконна нашелся какъ эта шпага.

Часа два или три спустя послѣ путешествія ла-Моля вокругъ дома съ двойнымъ выходомъ, дверь въ улицу Тизонъ отворилась. Было часовъ пять вечера, стало-быть, совершенно-темно.

Женщина въ длинной мантильѣ, обложенной мѣхомъ, вышла, въ сопровожденіи служанки, въ эту дверь, отворенную ей дуэньею лѣтъ сорока. Потомъ она быстро прошла до Улицы-Руа-де-Сисиль, постучалась въ маленькую дверь въ отели д’Аржапсонъ, вошла и вышла въ главный выходъ этой отели въ улицѣ Віель-Рю-дю-Тампль. Оттуда она прошла до отели Гиза, отворила бывшимъ съ нею ключомъ маленькую дверь, — и скрылась.

Черезъ полчаса, изъ той же двери того же домика вышелъ молодой человѣкъ съ завязанными глазами. Какая-то женщина довела его до угла улицы Жоффруа-Ланье и Мортелльри. Тутъ она попросила его сосчитать пятьдесятъ и потомъ снять повязку.

Молодой человѣкъ въ точности исполилъ ея требованія, сосчиталъ до пятидесяти и снялъ платокъ.

— Mordi! воскликнулъ онъ, оглядываясь. — Хоть убей, не знаю, гдѣ я! Шесть часовъ! продолжалъ онъ, услышавъ бой часовъ на башнѣ Нотр-Дамъ. — Что-то сталось съ бѣднымъ ла-Молемъ? Поспѣшу въ Лувръ; тамъ, можетъ-быть, что-нибудь о немъ знаютъ.

Съ этими словами Коконна побѣжалъ по улицѣ Мортелльри, и достигъ Лувра такъ же скоро, какъ порядочная лошадь; на бѣгу онъ толкнулъ и сбилъ съ ногъ не одного гражданина, мирно прохаживавшагося около лавокъ площади Бодойе.

Во дворцѣ онъ началъ разспрашивать швейцара и часоваго. Швейцаръ сказалъ, что, кажется, ла-Моль воротился въ Лувръ по-утру, но послѣ не выходилъ. Часовой стоялъ всего только полтора часа на своемъ мѣстъ и ничего не видѣлъ.

Онъ бѣгомъ добѣжалъ до комнаты, быстро отворилъ дверь, но нашелъ здѣсь только разорванный камзолъ ла-Моля, что и удвоило его безпокойство.

Тогда онъ вспомнилъ о ла-Гюрьеръ и побѣжалъ къ нему. Ла-Гюрьеръ видѣлъ ла-Моля; ла-Моль у него завтракалъ. Коконна совершенно успокоился, и, чувствуя голодъ, спросилъ ужинать.

Коконна былъ именно въ томъ состояніи, которое необходимо, чтобъ пріятно покушать: онъ былъ спокоенъ духомъ и голоденъ. Ужинъ его продлился до восьми часовъ. Подкрѣпившись двумя бутылками анжуйскаго вина, которое очень пришлось ему по вкусу, онъ снова пустился отъискивать ла-Моля, надѣляя встрѣчныхъ толчками соразмѣрно своему чувству дружбы, усиленному добрымъ ужиномъ.

Такъ прошелъ часъ; въ часъ Коконна обѣжалъ всѣ улицы, сосѣднія съ Гревской-Набережной, угольную пристань, улицу Сент-Антуанъ, и улицы Тизонъ и Клош-Персе, куда, думалъ онъ, ла-Моль, можетъ-быть, возвратился. Наконецъ, онъ вспомнилъ, что есть мѣсто, котораго ла-Моль не можетъ миновать, именно: входъ въ Лувръ; онъ рѣшился стать у входа и ждать, пока онъ воротится.

Онъ былъ уже шаговъ за сто отъ Лувра и помогалъ подняться дамѣ, мужа которой сбилъ съ ногъ на Площади Сен-Жермен-Л’Оксерруа, какъ вдругъ замѣтилъ передъ собою на горизонтѣ, при невѣрномъ свѣтѣ фонаря у подъемнаго моста Лувра, вишневый плащъ и бѣлое перо своего друга. Онъ видѣлъ, какъ онъ отвѣчалъ на честь отданную ему часовымъ, и исчезъ въ калиткѣ.

Знаменитый вишневый плащъ надѣлалъ въ свѣтѣ столько шума, что нельзя было обмануться.

— Mordi! воскликнулъ Коконна. — Это онъ, навѣрно, — онъ пришелъ домой. Эй! ла-Моль! Чортъ возьми! А кажется, у меня хорошій голосъ. Отъ-чего же это онъ не слышитъ? Но, къ-счастію, и ноги у меня не хуже; я догоню.

Коконна бросился со всѣхъ ногъ, и въ минуту достигъ Лувра; но какъ онъ ни спѣшилъ, а вишневый плащъ, тоже по-видимому спѣшившій, исчезъ въ сѣняхъ въ ту самую минуту, какъ онъ ступилъ на дворъ.

— Ла-Моль! кричалъ Коконна, продолжая бѣжать: — постой! это я, Коконна. Кой чортъ ты спѣшишь? Ужь не спасаешься ли ты отъ кого?

Дѣйствительно, вишневый плащъ не взошелъ, а взлетѣлъ во второй этажъ.

— А! ты не хочешь подождать! воскликнулъ Коконна. — А! ты сердишься на меня! убирайся же къ чорту, mordi!

Коконна провожалъ бѣглеца этими восклицаніями съ низу лѣстницы; онъ пересталъ бѣжать за нимъ, но слѣдилъ глазами. Плащъ достигъ до этажа, гдѣ были покои Маргериты. Вдругъ изъ отдѣленія королевы вышла женщина и схватила вишневый плащъ за руку.

— О-го! продолжалъ Коконна. — Чуть ли это не Маргерита. Его ждали. Это другое дѣло; теперь я понимаю, почему онъ не отвѣчалъ мнѣ.

И онъ прилегъ къ периламъ, глядя сквозь ихъ отверстіе.

Наверху обмѣнялись нѣсколькими словами вполголоса, и вишневый плащъ вошелъ за королевой въ ея покои.

— Такъ и есть, сказалъ Коконна. — Я не ошибся. Бываютъ минуты, когда присутствіе лучшаго друга несносно, а ла-Моль именно въ такихъ обстоятельствахъ.

Коконна тихо пошелъ по лѣстницѣ и сѣлъ на бархатную скамью на площадкѣ.

— Быть такъ! сказалъ онъ. — Будемъ ждать, а не преслѣдовать. Впрочемъ, онъ, должно быть, у королевы наваррской: такъ прійдется долго прождать… А холодно, mordi! Все равно, можно дождаться его и у себя въ комнатѣ. Надо же ему когда-нибудь воротиться домой.

Едва только договорилъ онъ эти слова и хотѣлъ исполнить свое намѣреніе, какъ надъ головою его раздался легкій шумъ шаговъ и звуки любимой пѣсни его друга; Коконна тотчасъ оглянулся въ ту сторону. Это былъ ла-Моль. Сходя съ верхняго этажа, гдѣ была его комната, онъ увидѣлъ Коконна, и началъ шагать черезъ четыре ступени. Черезъ минуту, онъ бросился въ его объятія.

— Mordi! Это ты! воскликнулъ Коконна. — Откуда же ты вышелъ?

— Изъ Улицы-Клош-Персе.

— Нѣтъ. Я не о томъ спрашиваю…

— О чемъ же?

— Отъ королевы-то откуда?

— Отъ королевы?

— Да, наваррской.

— Я у ней не былъ.

— Полно!

— Ты бредишь, mon cher Аннибаль. Я прямо изъ своей комнаты, гдѣ прождалъ тебя часа два.

— Изъ своей комнаты?

— Да.

— Такъ я не за тобою гнался по Луврской-Площади?

— Когда?

— Да вотъ теперь.

— Нѣтъ.

— И не ты исчезъ минутъ съ десять тому назадъ?

— Нѣтъ;

— И не ты взбѣжалъ по этой лѣстницѣ, какъ-будто за тобой гнался цѣлый легіонъ чертей?

— Нѣтъ.

— Mordi! воскликнулъ Коконна. — Славное же вино у ла-Гюрьера! Говорю тебѣ, что я узналъ твой вишневый плащъ и бѣлое перо въ воротахъ Лувра, что я преслѣдовалъ ихъ до этой лѣстницы, и что твой плащъ, твое перо и твою руку, этотъ живой маятникъ, ждала здѣсь какая-то дама; подозрѣваю, что это королева Маргерита. Она увлекла его вотъ въ эту дверь, которая, кажется, ведетъ къ королевѣ наваррской.

— Mordieu! воскликнулъ ла-Моль блѣднѣя: — не-уже-ли измѣна?

— Я не ошибаюсь.

Ла-Моль съ минуту стоялъ въ нерѣшимости, сжавъ руками голову, удерживаемый почтеніемъ и тревожимый ревностью. Но ревность взяла верхъ; онъ бросился къ двери и началъ стучать изо всей силы.

— Этакъ насъ арестуютъ, сказалъ Коконна: — да все равно, это довольно-забавно. Скажи, пожалуйста, ла-Моль, въ Луврѣ водятся домовые?

— Не знаю, отвѣчалъ онъ, блѣдный какъ перо на его шляпѣ. — Впрочемъ, мнѣ давно хотѣлось увидѣть домоваго, и вотъ прекрасный случай, — я не упущу его.

— Я тебѣ не помѣха, сказалъ Коконна: — только стучи не такъ сильно, а то онъ озлится.

Ла-Моль, при всемъ своемъ бѣшенствѣ, понялъ справедливость этого замѣчанія и продолжалъ стучать тише.

IX.
Вишневый плащъ.
Править

Коконна не обманулся. Дама, остановившая человѣка въ вишневомъ плащѣ, была королева наваррская. Что до кавалера, читатель, конечно, уже догадался, что это былъ храбрый де-Муи.

Узнавъ королеву, онъ тотчасъ понялъ, что тутъ какое-то недоразумѣніе, но не смѣлъ произнести ни слова, опасаясь, чтобъ она не вскрикнула и такимъ образомъ не выдала его. Онъ предпочелъ пойдти за нею во внутренность ея отдѣленія, чтобъ имѣть право сказать ей: „молчаніе, за молчаніе“.

Королева слегка сжала руку того, кого въ полумракѣ приняла за ла-Моля, и наклонившись къ его уху, сказала по-латинѣ:

— Войдите, другъ мой, я одна.

Де-Муи молча пошелъ за нею; но едва только дверь за нимъ затворилась, и онъ очутился въ передней Маргериты, освѣщенной лучше лѣстницы, какъ она увидѣла, что это вовсе не ла-Моль.

Легкій крикъ, котораго такъ опасался де-Муи, вырвался изъ груди Маргериты.

— Де-Муи! сказала она, отступая на шагъ.

— Точно я, ваше величество; умоляю васъ, позвольте мнѣ идти моею дорогой и не говорите никому, что я въ Луврѣ.

— Такъ я ошиблась!.. проговорила Маргерита.

— Да, я понимаю, отвѣчалъ де-Муи. — Вы приняли меня за короля наваррскаго; мы одного роста, носимъ одинаковое перо, и многіе, желая мнѣ польстить, говорятъ, что наши манеры очень-сходны.

Маргерита пристально посмотрѣла на де-Муи.

— Знаете вы по-латинѣ? спросила она.

— Зналъ когда-то, по забылъ.

Маргерита улыбнулась.

— Вы можете быть увѣрены въ моемъ молчаніи, сказала она. — И такъ, какъ я думаю, что мнѣ извѣстна особа, которой вы ищете въ Луврѣ, я провожу васъ къ ней въ безопасности.

— Извините, ваше величество; вы, вѣроятно, ошибаетесь; вамъ вовсе неизвѣстно…

— Какъ! развѣ вы не, къ королю наваррскому?…

— Мнѣ очень-жаль, что я долженъ просить васъ всего болѣе скрывать мое присутствіе въ Луврѣ отъ его величества.

— Послушайте, сказала Маргерита въ изумленіи: — до-сихъ-поръ я считала васъ однимъ изъ непоколебимѣйшихъ предводителей гугенотовъ, однимъ изъ вѣрнѣйшихъ приверженцевъ моего супруга; не-уже-ли я ошибалась?

— Нѣтъ, ваше величество; еще сегодня поутру былъ я всѣмъ этимъ.

— Что же измѣнило васъ съ-тѣхъ-поръ?

— Избавьте меня отъ отвѣта на этотъ вопросъ, ваше величество, и позвольте удалиться.

Де-Муи сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ двери.

Маргерита остановила его.

— Но если я осмѣлюсь попросить васъ объясниться? На мое слово можно, кажется, положиться.

— Я долженъ молчать, ваше величество. Есть, стало-быть, неотразимыя причины, если я не отвѣчаю вашему величеству.

— Однакожь…

— Вы можете погубить меня, ваше величество, но не можете требовать, чтобъ я измѣнилъ новымъ друзьямъ своимъ.

— А старые? не-уже-ли они потеряли всѣ права свои на васъ?

— Тѣ, которые остались вѣрными, нѣтъ; но тѣ, которые оставили не только насъ, но и самихъ-себя, — тѣ потеряли эти права.

Маргерита была въ безпокойномъ раздумьѣ; она, конечно, предложила бы еще не одинъ вопросъ, — но въ это время вбѣжала Гильйонна.

— Король наваррскій! сказала она.

— Откуда онъ идетъ?

— Изъ потайнаго корридора.

— Проводи его въ другую дверь.

— Нельзя. — Слышите? тамъ стучатъ.

— Кто это?

— Не знаю.

— Посмотри и скажи мнѣ.

— Смѣю замѣтить вашему величеству, сказалъ де-Муи: — что если король наваррскій увидитъ меня въ Луврѣ въ это время и въ этомъ костюмѣ, — я погибъ.

Маргерита схватила де-Муи за руку и подвела къ знаменитому кабинету.

— Войдите сюда, сказала она. — Здѣсь вы такъ же скрыты и безопасны, какъ у себя дома. За васъ ручается мое слово.

Де-Муи поспѣшно бросился въ кабинетъ, и только-что успѣлъ затворить за собою дверь, какъ Генрихъ вошелъ.

На этотъ разъ, Маргерита не была встревожена; она была только мрачна, — и любовь была за сто льё отъ ея мыслей.

Генрихъ вошелъ съ мелочною недовѣрчивостью, которая даже и въ минуты безопасности заставляла его присматривать за всѣми мелочами; онъ еще больше былъ наблюдателенъ въ настоящихъ обстоятельствахъ.

Онъ тотчасъ замѣтилъ облако на челѣ Маргериты.

— Вы были заняты? спросилъ онъ.

— Я? Да… я мечтала.

— И вы правы, это вамъ очень къ-лицу. Я тоже мечталъ; но вы ищете уединенія, а я, напротивъ, пришелъ подѣлиться съ вами моими мечтами.

Маргерита пригласила его сѣсть, и сама сѣла на тонкій, рѣзной столъ изъ чернаго дерева.

Съ минуту супруги молчали. Генрихъ заговорилъ первый.

— Я вспомнилъ, сказалъ онъ: — что мечты мои о будущемъ сходны съ вашими въ томъ отношеніи, что хотя мы и не имѣемъ ничего общаго, какъ мужъ и жена, но желаемъ соединить судьбу свою.

— Это правда.

— Кажется, я не ошибся также, предполагая, что какой бы планъ ни составилъ я для общаго нашего возвышенія, я найду въ васъ не только вѣрную, но и дѣятельную союзницу?

— Да; и я прошу васъ только объ одномъ: приступите какъ-можно-скорѣе къ дѣлу и дайте мнѣ возможность тоже дѣйствовать.

— Очень-радъ, что вы такихъ мыслей. Надѣюсь, вы ни на минуту не сомнѣвались, что я не теряю изъ вида плана, задуманнаго мною въ тотъ самый день, когда, благодаря вашему заступленію, я почти увѣрился, что жизнь моя въ безопасности.

— Ваша безпечность не больше какъ маска, — такъ я думаю; и вѣрю не только въ предсказанія астрологовъ, но и въ вашъ геній.

— Что же вы сказали бы, еслибъ кто-нибудь вздумалъ мѣшать исполненію нашихъ плановъ и угрожалъ поставить насъ въ беззащитное положеніе?

— Я сказала бы, что готова бороться вмѣстѣ съ вами, тайно ли, явно ли, — и съ кѣмъ бы то ни было.

— Вы во всякое время можете войдти къ брату вашему д’Алансону, не правда ли? Онъ къ вамъ довѣрчивъ и питаетъ живую дружбу. Смѣю ли просить васъ узнать, нѣтъ ли у него тайнаго свиданія съ кѣмъ-нибудь въ эту самую минуту?

Маргерита вздрогнула.

— Съ кѣмъ? спросила она.

— Съ де-Муи.

— Зачѣмъ? спросила Маргерита, подавляя душевное движеніе.

— Затѣмъ, что если это правда, такъ мы можемъ проститься со всѣми нашими планами, — по-крайней-мѣрѣ, я прощусь съ своими.

— Говорите тише, сказала Маргерита, дѣлая ему знакъ и указывая пальцемъ на кабинетъ.

— О! Опять кто-то? Право, въ этомъ кабинетѣ такъ-часто бываютъ гости, что къ вамъ нѣтъ возможности входить.

Маргерита улыбнулась.

— И все это ла-Моль? спросилъ Генрихъ.

— Нѣтъ, это де-Муи.

— Онъ! воскликнулъ Генрихъ съ изумленіемъ и радостью: — такъ онъ не у д’Алансона? Позовите же его; я хочу говорить съ нимъ…

Маргерита подошла къ кабинету, отворила дверь, взяла де-Муи за руку и прямо подвела его къ королю.

— А! сказалъ молодой гугенотъ съ упрекомъ, но больше съ грустнымъ, нежели съ горькимъ выраженіемъ голоса: — вы измѣняете, не смотря на свое обѣщаніе, — это дурно. Что бы вы сказали, еслибъ я захотѣлъ отмстить, объявивъ…

— Вы не станете мстить, де-Муи, прервалъ его Генрихъ, пожимая ему руку: — или, по-крайней-мѣрѣ, прежде выслушаете меня… Присмотрите, пожалуйста, прибавилъ онъ, обращаясь къ королевѣ: — чтобъ никто насъ не подслушалъ.

Едва выговорилъ Генрихъ эти слова, какъ прибѣжала Гильйонна, встревоженная, и шепнула что-то на ухо Маргеритѣ. Маргерита вскочила съ мѣста и убѣжала съ Гильйонной въ переднюю. Генрихъ, между-тѣмъ, нисколько не заботясь о томъ, что заставило ее выйдти, осматривалъ постель, занавѣсы, ощупывалъ стѣны. Де-Муи, раздраженный всѣми этими предосторожностями, попробовалъ, хорошо ли выдвигается изъ ноженъ его шпага.

Маргерита, вышедъ изъ спальни, бросилась въ прихожую и очутилась лицомъ-къ-лицу съ ла-Молемъ, который, не смотря ни на какія просьбы Гильйонны, хотѣлъ, во что бы то ни стало, войдти къ Маргеритѣ.

За нимъ стоялъ Коконна, готовый толкнуть его впередъ, или прикрывать отступленіе.

— А! это вы, ла-Моль! Что съ вами? Вы блѣдны, вы дрожите…

— Господинъ де-ла-Моль до того стучалъ въ двери, сказала Гильйонна: — что, не смотря на приказаніе вашего величества, я принуждена была отворить ему.

— Что это значитъ? строго спросила Маргерита. — Правда это, господинъ де-ла-Моль?

— Я хотѣлъ предостеречь ваше величество, что кто-то чужой, неизвѣстный, можетъ-быть разбойникъ, вошелъ къ вамъ въ моемъ плащѣ и моей шляпѣ.

— Вы съ ума сошли, отвѣчала Маргерита: — вашъ плащъ на васъ, да и шляпа, если не ошибаюсь, тоже, хотя вы и говорите съ королевой.

— Извините! сказалъ ла-Моль, быстро снимая шляпу. — Свидѣтель Богъ, это не отъ непочтенія.

— Нѣтъ, отъ невѣрія, не такъ ли?

— Что дѣлать! отвѣчалъ онъ. — Когда у вашего величества мужчина, когда онъ зашелъ туда въ моемъ костюмѣ, можетъ-быть, подъ моимъ именемъ…

— Мужчина! сказала Маргерита, легонько сжавъ руку влюбленнаго ла-Моля: — мужчина! вы очень-скромны… Взгляните сквозь занавѣску, — и вы увидите двоихъ.

И Маргерита раздвинула шитый золотомъ пологъ двери. Ла-Моль увидѣлъ Генриха разговаривающаго съ человѣкомъ въ вишневомъ плащѣ. Коконна, тревожимый любопытствомъ, какъ-будто дѣло касалось лично его, посмотрѣлъ тоже и узналъ де-Муи. Оба какъ-будто окаменѣли.

— Теперь, надѣюсь, вы успокоились, сказала Маргерита: — станьте же у дверей моей комнаты, ла-Моль, и, ради Бога, чтобъ никто не вошелъ. Если кто-нибудь будетъ идти по лѣстницѣ… дайте знать.

Ла-Моль, покорный какъ ребенокъ, вышелъ; онъ и Коконна смотрѣли другъ на друга съ удивленіемъ.

— Де-Муи! воскликнулъ Коконна.

— Генрихъ! проговорилъ ла-Моль.

— Де-Муи, въ твоемъ вишневомъ плащѣ и шляпѣ съ бѣлымъ перомъ.

— Да! Но… если дѣло идетъ не о любви, то, конечно, это какой-нибудь заговоръ.

— А! Mordi! Заѣхали въ политику! проворчалъ Коконна. — Къ-счастію, что не замѣшана еще герцогиня де-Неверъ!

Маргерита возвратилась въ комнату и сѣла возлѣ разговаривавшихъ. Отсутствіе ея продолжалось не больше минуты, и она хорошо употребила это время. Гильйонна поставлена сторожемъ у тайнаго входа, ла-Моль и Коконна у главнаго, — значитъ, все было въ безопасности.

— Могутъ ли насъ какимъ бы то ни было образомъ слышать? спросилъ Генрихъ.

— Эта комната обита тюфяками, и двойные панели совершенно уничтожаютъ отраженіе звуковъ, отвѣчала Маргерита.

Генрихъ обратился къ де-Муи; какъ-будто, не смотря на увѣреніе Маргериты, опасеніе его не вовсе исчезло, онъ спросилъ де-Муи въ-полголоса:

— Зачѣмъ вы сюда пришли?

— Сюда? отвѣчалъ де-Муи.

— Да, сюда, въ эту комнату.

— Ни зачѣмъ, сказала Маргерита: — я ввела его.

— Такъ вы знали?..

— Я обо всемъ догадываюсь.

— Видите, де-Муи: догадываться можно.

— Де-Муи, продолжала Маргерита: — былъ сегодня поутру у Франсуа, въ комнатъ двухъ его придворныхъ.

— Видите, де-Муи, повторилъ Генрихъ: — все извѣстно.

— Это правда, отвѣчалъ де-Муи.

— Я былъ увѣренъ, замѣтилъ Генрихъ: — что д’Алансонъ ухватится за васъ.

— Вы сами виноваты, ваше величество. Зачѣмъ вы такъ упорно отказывались отъ моихъ предложеніи?

— Вы отказались! воскликнула Маргерита. — Я предчувствовала это — и не обманулась!

— Право, ваши восклицанія заставляютъ меня улыбаться, сказалъ Генрихъ, качая головою. — Какъ! Входитъ ко мнѣ человѣкъ и начинаетъ говорить мнѣ о престолѣ, о возмущеніи, о революціи, говорить это мнѣ, Генриху, государю, терпимому только съ тѣмъ, чтобъ онъ велъ себя скромно, гугеноту, пощаженному съ тѣмъ, чтобъ онъ прикидывался католикомъ, — и хотятъ, чтобъ я принялъ его предложенія, когда они высказаны въ комнатѣ безъ двойныхъ панелей и необитой тюфяками? Ventre saint-gris! Вы дѣти или безумные!

— Но развѣ ваше величество не могли подать мнѣ надежду, если не словомъ, то по-крайней-мѣръ какимъ-нибудь знакомъ?

— Что вамъ говорилъ мой шуринъ? спросилъ Генрихъ.

— Это не моя тайна.

— И! Боже мой, сказалъ Генрихъ съ нетерпѣніемъ: — я не спрашиваю васъ, какія онъ вамъ дѣлалъ предложенія, я спрашиваю васъ только, слушалъ ли и слышалъ ли онъ?

— Да, слушалъ и слышалъ.

— Слушалъ и слышалъ? Вы сами съ этимъ согласны, де-Муи. Жалкій же вы заговорщикъ! Произнеси я хоть одно слово, и вы погибли. Я не зналъ, но подозрѣвалъ, что онъ подслушиваетъ, — онъ ли, или кто-нибудь другой: герцогъ д’Анжу, Карлъ, королева-мать. Вы не знаете луврскихъ стѣнъ, де-Муи; для нихъ изобрѣтена поговорка: „у стѣнъ есть уши“. Зная эти стѣны, что бы я сталъ говорить? Полноте, Муи! не высокаго же вы мнѣнія о сметливости короля наваррскаго, и я удивляюсь, какъ вы, ставя его въ умѣ своемъ такъ невысоко, предлагаете ему корону…

— Но, ваше величество, повторилъ де-Муи: — отказываясь отъ этой короны, вы все-таки могли сдѣлать мнѣ какой-нибудь знакъ. Я не отчаялся бы, не счелъ бы всего потеряннымъ.

— Ventre saint-gris! воскликнулъ Генрихъ: — если онъ слышалъ, онъ точно также могъ и видѣть; знакъ могъ погубить насъ не хуже слова. Даже и теперь, продолжалъ онъ, оглядываясь во всѣ стороны: — когда я говорю такъ тихо, что слова мои едышны, кажется, только намъ троимъ, — даже и теперь я боюсь, чтобъ не подслушали, какъ я говорю: де-Муи, повтори мнѣ твои предложенія.

— Но теперь я уже въ союзѣ съ д’Алансономъ, произнесъ съ отчаяніемъ де-Муи.

Маргерита выразила жестомъ досаду.

— Значитъ, теперь поздно? сказала она.

— Напротивъ! возразилъ Генрихъ. — Поймите же, что даже и въ этомъ случаѣ видно покровительство Бога. Останься съ нимъ въ союзѣ, де-Муи; этотъ герцогъ наше спасеніе. Не-уже-ли ты думаешь, что король наваррскій можетъ ручаться за ваши головы? Несчастный! Я дамъ перерѣзать всѣхъ васъ до единаго, по малѣйшему подозрѣнію. Но французскій принцъ крови — дѣло другое. Требуй отъ него поруки, де-Муи, требуй залога безопасности! А ты, я думаю, спроста, предался отъ всей души, и готовъ былъ удовольствоваться словомъ?

— Вѣрьте, ваше величество, что въ руки герцога бросило меня отчаяніе, овладѣвшее мною послѣ вашего отказа. Кромѣ того, и страхъ быть выданнымъ… онъ зналъ нашу тайну.

— Теперь ты знаешь его тайну и воспользуйся этимъ, де-Муи. Чего онъ хочетъ? быть королемъ наваррскимъ? Обѣщай ему корону. Оставить дворъ? Доставь ему средства бѣжать; трудись для него, какъ трудился бы для меня, ворочай этимъ щитомъ такъ, чтобъ на него падали всѣ удары, которые направлены на насъ. Когда надо будетъ бѣжать, мы убѣжимъ вдвоемъ. Когда надо будетъ сражаться и царствовать, я буду одинъ.

— Не довѣряйте герцогу, сказала Маргерита: — это мрачная и зоркая дума, незнакомая ни съ ненавистью, ни съ дружбою, всегда готовая обращаться съ друзьями какъ съ врагами, и съ врагами какъ съ друзьями.

— Онъ ждетъ васъ, де-Муи?

— Да.

— Гдѣ?

— Въ комнатѣ своихъ придворныхъ.

— Въ которомъ часу?

— До полуночи.

— Теперь еще нѣтъ одиннадцати; время не потеряно, ступайте!

— Мы беремъ съ васъ честное слово, сказала Маргерита.

— Полноте, сказалъ Генрихъ съ довѣрчивостью, которую такъ хорошо умѣлъ выказывать извѣстнымъ людямъ въ извѣстныхъ обстоятельствахъ: — съ де-Муи объ этомъ нечего толковать.

— Вы правы, ваше величество, отвѣчалъ де-Муи. — Но мнѣ нужно ваше слово, чтобъ я могъ сказать предводителямъ, что получилъ его. Вы вѣдь не католикъ, не правда ли?

Генрихъ пожалъ плечами.

— Вы не отказываетесь отъ наваррской короны?

— Я не отказываюсь ни отъ какой короны; предоставляю себѣ выбрать лучшую, то-есть ту, которая будетъ мнѣ и вамъ больше съ-руки.

— А если между-тѣмъ васъ арестуютъ, обѣщаете ли вы не открывать ничего, даже еслибъ осмѣлились пыткой оскорбить королевское величество?

— Клянусь въ томъ Богомъ.

— Еще одно слово. Какъ мнѣ съ вами увидѣться?

— Завтра я доставлю вамъ ключъ къ моей комнатѣ; вы можете входить когда и сколько разъ вамъ угодно. За присутствіе ваше въ Луврѣ будетъ отвѣчать д’Алансонъ. Теперь выйдьте по маленькой лѣстницѣ; я проведу васъ. Королева между-тѣмъ впуститъ сюда такой же вишневый плащъ: онъ только-что былъ въ прихожей. Никто не долженъ знать, что васъ два экземпляра… Не такъ ли, де-Муи? Не такъ ли, Маргерита?

Съ этими словами, Генрихъ засмѣялся.

— Да, отвѣчала она: — ла-Моль въ службѣ брата.

— Такъ постарайтесь завербовать его къ намъ, сказалъ Генрихъ серьёзно. — Не жалѣйте ни золота, ни обѣщаній. Всѣ мои сокровища къ его услугамъ.

— Хорошо, отвѣчала Маргерита съ улыбкой, какая встрѣчается только у женщинъ Боккачіо: — я постараюсь содѣйствовать ему всѣми силами, если вы этого желаете.

— Хорошо; а вы, де-Муи, идите къ герцогу и затяните его въ петлю.

X.
Маргерита.
Править

Въ-продолженіи этого разговора, ла-Моль и Коконна стояли на часахъ; ла-Моль былъ немного-грустенъ, Коконна безпокоенъ.

Ла-Моль имѣлъ время одуматься, и Коконна не мало помогъ ему въ этомъ.

— Что ты объ этомъ думаешь? спросилъ ла-Моль Коконна.

— Я думаю, отвѣчалъ Пьемонтецъ, что тутъ не безъ придворной интриги.

— И ты готовъ, при случаѣ, съиграть въ ней роль?

— Выслушай меня со вниманіемъ, отвѣчалъ Коконна: — и воспользуйся моими словами. Во всей этой королевской путаницѣ — мы только тѣни: гдѣ король наваррскій потеряетъ клочокъ отъ своего пера, или д’Алансонъ кусокъ плаща, тамъ мы утратимъ жизнь. Дурачься изъ любви, но ради политики — не совѣтую.

Это былъ мудрый совѣтъ. Ла-Моль выслушалъ его съ грустнымъ видомъ человѣка, который чувствуетъ, что колеблется между благоразуміемъ и дурачествомъ, и сдѣлаетъ глупость.

— Но я люблю королеву, Аннибалъ; и, къ-счастью или неучастью, люблю ее всею душою. Ты скажешь: глупость! Положимъ, такъ; я сумасшедшій. Но ты, мудрецъ, не долженъ страдать ради моихъ глупостей и раздѣлять мое несчастіе. Ступай къ герцогу и не вдавайся въ опасности.

Коконна подумалъ съ минуту; потомъ поднялъ голову и отвѣчалъ:

— Ты совершенно-правъ; ты влюбленъ, поступай же какъ влюбленный. Я честолюбивъ, и по-моему жизнь дороже женской улыбки. Я не стану рисковать жизнью безъ условій. Старайся и ты, бѣдный Медоръ, сдѣлать условія.

Коконна пожалъ руку ла-Молю и ушелъ.

Минуты черезъ двѣ, дверь отворилась, и Маргерита, осторожно выглянувъ, взяла ла-Моля за руку и, не говоря ни слова, увела его въ глубину своей комнаты. Она сама тщательно заперла всѣ двери, и ла-Моль могъ догадаться, что разговоръ будетъ важный.

Возвратившись въ комнату, она остановилась, сѣла на стулъ изъ чернаго дерева и взяла ла-Моля за руки.

— Теперь мы одни; сказала она: — поговоримъ же серьёзно.

— Серьёзно? спросилъ ла-Моль.

— Или отъ души… это лучше, можетъ-быть? Въ задушевномъ разговорѣ могутъ заключаться важныя вещи, особенно въ разговорѣ королевы.

— Поговоримте же… объ этихъ важныхъ вещахъ. Только съ условіемъ, чтобъ ваше величество не сердились за глупости, которыя я скажу.

— Я буду сердиться только за одно, ла-Моль: если вы вздумаете называть меня ваше величество. Для васъ, другъ мой, я просто Маргерита.

— Да, Маргерита!.. сказалъ молодой человѣкъ, пожирая ее глазами.

— Вотъ это такъ, отвѣчала она: — итакъ, вы ревнивы?

— До безумія.

— Вотъ еще!

— Говорю вамъ, до безумія.

— Къ кому же вы ревнивы?

— Ко всѣмъ.

— Однакожь?

— Во-первыхъ, къ королю.

— Я думала, что на этотъ счетъ вы можете быть спокойны: вы сами видѣли и слышали.

— И къ де-Муи, котораго видѣлъ сегодня по-утру въ первый разъ, и который ввечеру уже такъ близокъ къ вамъ.

— Де-Муи?

— Да.

— Отъ-чего же вы подозрѣваете де-Муи?

— Послушайте: я узналъ его по росту, по цвѣту волосъ, по естественному чувству ненависти. Онъ былъ сегодня поутру у д’Алансона.

— Какое же отношеніе имѣетъ это ко мнѣ?

— Не знаю; но во всякомъ случаѣ будьте откровенны. Такай любовь, какъ моя, имѣетъ по-крайней-мѣрѣ право на откровенность, за недостаткомъ другаго чувства. Я у вашихъ ногъ. Если то, что вы чувствовали ко мнѣ, только мимолетный капризъ сердца, я возвращаю вамъ ваше слово, ваши обѣщанія; поблагодарю герцога д’Алансона за его ласки и откажусь отъ его службы. Я полечу въ ла-Рошелль на встрѣчу смерти, если любовь не уничтожитъ меня на полудоротѣ.

Маргерита съ улыбкою выслушала эти страстныя слова, и, задумчиво склонивъ голову на руку, сказала:

— Вы любите меня?

— Больше жизни, больше вѣчнаго спасенія! Но вы, вы — не любите меня…

— Безумецъ! проговорила она.

— Да! воскликнулъ ла-Моль, все еще у ногъ ея: — я говорю вамъ, что я безумный.

— Итакъ, для васъ важнѣе всего — любовь?

— Единственная цѣль моей жизни.

— Пусть такъ! Остальное будетъ дѣломъ постороннимъ. Итакъ, вы меня любите; вы хотите остаться со мною?

— Я только объ одномъ молю Бога; чтобъ Онъ не разлучалъ меня съ вами.

— Мы не разстанемся; вы мнѣ нужны, ла-Моль.

— Я вамъ нуженъ? Солнцу нуженъ свѣтящійся червякъ?

— Если я скажу вамъ, что люблю васъ, будете ли вы вполнѣ мнѣ преданы?

— Да развѣ я вамъ не преданъ уже всею душою?

— Да, но вы еще сомнѣваетесь…

— Я виноватъ, я неблагодарный, я безумецъ, — вы сами сознались въ этомъ. Но зачѣмъ былъ у васъ сегодня вечеромъ де-Муи? Зачѣмъ видѣлъ я его поутру у я Алансона? Къ-чему этотъ вишневый плащъ, бѣлое перо, это подражаніе моей походкѣ?

— Несчастный! Вы говорите, что ревнуете, и не догадались, въ чемъ дѣло! Знаете ли, ла-Моль, что герцогъ собственноручно закололъ бы васъ завтра же, еслибъ зналъ, что вы теперь здѣсь, у ногъ моихъ, и что я, вмѣсто того, чтобъ прогнать васъ, говорю вамъ: останьтесь, ла-Моль; я люблю васъ. Слышите ли: я люблю васъ!.. Повторяю вамъ: онъ васъ закололъ бы!

— Великій Боже! воскликнулъ ла-Моль, съ ужасомъ глядя на Маргериту. — Возможно ли?

— Въ наше время и при этомъ дворѣ все возможно, другъ мой. Одно слово: де-Муи, одѣтый въ вашъ плащъ, и въ вашей шляпѣ, приходилъ въ Лувръ не ко мнѣ. Онъ приходилъ къ д’Алансону. Я не знала объ этомъ, приняла его за васъ, привела сюда и заговорила съ нимъ, думая, что это вы. Онъ узналъ нашу тайну, ла-Моль; стало-быть, его надо приласкать.

— По-моему, лучше убить его, сказалъ ла-Моль: — это короче и вѣрнѣе.

— А по-моему пусть лучше останется онъ живъ. Узнайте все, ла-Моль. Жизнь его для насъ не только полезна, но и необходима. Выслушайте меня, и когда будете отвѣчать, обдумайте каждое свое слово. Любите ли вы меня до такой степени, что порадуетесь, если я дѣйствительно сдѣлаюсь королевой, то-есть, государыней настоящаго королевства?

— Я люблю васъ столько, что желаю всего, что вы желаете, еслибъ даже исполненіе этого желанія было несчастіемъ всей моей жизни.

— Хотите ли вы помочь мнѣ осуществить это желаніе? Васъ оно сдѣлаетъ еще счастливѣе.

— Я лишусь васъ, сказалъ ла-Моль, закрывая лицо руками.

— Нѣтъ, напротивъ; изъ перваго слуги моего вы сдѣлаетесь первымъ подданнымъ. Вотъ все.

— О! прочь разсчеты… прочь честолюбіе… не унижайте чувства, которое я къ вамъ питаю. Преданность, одна преданность!

— Благородная душа! сказала Маргерита. — Я принимаю твою преданность и съумѣю оцѣнить ее.

Она протянула ему руки, и ла-Моль сжалъ ихъ въ своихъ рукахъ.

— Теперь я начинаю понимать этотъ таинственный планъ, сказалъ ла-Моль: — о которомъ гугеноты поговаривали еще до варѳоломеевской ночи. Для исполненія его я былъ вызванъ въ Парижъ, такъ же, какъ и многіе другіе, болѣе-достойные меня. Вы желаете, чтобъ воображаемое наваррское королевство сдѣлалось дѣйствительнымъ: король наваррскій настаиваетъ на этомъ. Де-Муи съ вами въ заговорѣ, не такъ ли? Но какую же роль играетъ тутъ герцогъ д’Алансонъ? Гдѣ тутъ для него престолъ? Я не вижу. Или герцогъ такъ сильно… къ вамъ привязанъ, что помогаетъ вамъ даромъ, не требуя ничего въ вознагражденіе опасности, которой подвергается?

— Герцогъ, другъ мой, вступилъ въ заговоръ собственно для самого-себя. Пусть заблуждается: его жизнь отвѣчаетъ за нашу.

— Но я у него въ службѣ, какъ могу я измѣнить ему?

— Измѣнить? Въ чемъ же? Что онъ вамъ довѣрилъ? Не онъ ли измѣнилъ вамъ, давъ де-Муи вашъ плащъ и шляпу, какъ средства добраться до него? Вы у него въ службѣ? говорите вы. Но развѣ вы не были еще прежде моимъ? Доказалъ ли онъ вамъ дружбу свою такъ сильно, какъ я доказала любовь мою?

Ла-Моль всталъ, блѣдный и какъ пораженный громомъ.

— Коконна говорилъ правду, подумалъ онъ. — Интрига опутываетъ меня. Она меня задушитъ.

— Что жь вы скажете? спросила Маргерита.

— Вотъ мой отвѣтъ: говорятъ, — я слышалъ это еще на другомъ концѣ Франціи, когда ваше славное имя, молва о красотѣ вашей коснулись моего сердца, какъ желаніе чего-то неизвѣстнаго, — говорятъ, что вы иногда любили, и что любовь ваша всегда была пагубна для предмета любви, такъ-что всѣхъ ихъ похитила смерть. Завидуя, конечно, ихъ счастію…

… Не прерывайте меня, Маргерита! Говорятъ также, что вы храните сердца этихъ вѣрныхъ друзей въ золотыхъ ящикахъ; что иногда вы дарите эти грустные останки воспоминаніемъ и любящимъ взглядомъ. Вы вздыхаете, глаза ваши помутились, — это правда. Пусть же я буду самый любимый, самый счастливый изъ всѣхъ любимцевъ. Вы пронзили сердца другихъ и храните ихъ; меня вы удостоиваете большей чести, — вы играете моею головою… Поклянитесь же мнѣ передъ образомъ Бога, спасшаго мнѣ жизнь, поклянитесь, Маргерита, что если я умру за васъ (предчувствіе говоритъ мнѣ это), вы сохраните мою голову, отдѣленную сѣкирой палача, и будете иногда дарить ее взглядомъ. Поклянитесь, Маргерита, и обѣщаніе такой награды сдѣлаетъ меня нѣмымъ, измѣнникомъ, негодяемъ, всѣмъ, что будетъ нужно, — но совершенно-преданнымъ, каковъ долженъ быть вашъ любимецъ и соумышленникъ.

— Что за мрачное безумство!

— Поклянитесь…

— Поклясться?

— Да; на этомъ серебряномъ крестъ. Клянитесь!

— Хорошо. Если твое мрачное предчувствіе, чего Боже сохрани! исполнится, клянусь тебѣ этимъ крестомъ, что ты не разстанешься со мною, пока я жива. И, если я буду въ состояніи спасти тебя отъ опасности, въ которую ты бросаешься для меня, для меня одной, — я это знаю, — по-краиней-мѣръ, я обѣщаю утѣшить бѣдную душу свою исполненіемъ твоего желанія.

— Еще одно слово, Маргерита. Теперь я могу умереть, — я обезпеченъ на-счетъ смерти; но могу и остаться въ живыхъ; планъ нашъ можетъ удаться. Король наваррскій можетъ сдѣлаться королемъ, вы королевой, — и тогда король возьметъ васъ съ собою. Обѣтъ, данный вами быть чуждыми другъ другу, рушится — и тогда я сдѣлаюсь для васъ чуждъ. Милая Маргерита, вы успокоили меня на-счетъ смерти, — успокойте же и на-счетъ жизни!

— Не бойся ничего, сказала Гуіаргерита, снова протягивая руку къ кресту: — если я уѣду, ты послѣдуешь за мною; а если король не захочетъ взять тебя — я останусь.

— Но вы не посмѣете противиться ему?

— Ты не знаешь Генриха, милый Ясентъ, сказала Маргерита: — Генрихъ думаетъ теперь только объ одномъ: какъ бы сдѣлаться королемъ, и за это онъ готовъ пожертвовать всѣмъ, чѣмъ только владѣетъ, а тѣмъ болѣе тѣмъ, чѣмъ не владѣетъ… Прощай.

Съ этого вечера, ла-Моль былъ уже не простымъ любимцемъ, и могъ заносить голову, которой, живой или мертвой, была обѣщана такая прекрасная будущность.

Однакожь, чело его иногда склонялось, щеки блѣднѣли, и мрачное раздумье виднѣлось на бровяхъ человѣка, прежде столь веселаго, теперь столь счастливаго!

XI.
Десница Божія.
Править

Генрихъ, уходя отъ г-жи де-Совъ, сказалъ ей:

— Ложитесь въ постель, Шарлотта. — Притворитесь, будто вы очень-нездоровы, и не принимайте къ себѣ завтра никого, подъ какимъ бы предлогомъ кто ни явился.

Шарлотта послушалась, не стараясь объяснить себѣ причину этого наставленія. Она уже начала привыкать къ странностямъ Генриха.

Кромѣ того, она знала, что сердце Генриха заключаетъ въ себѣ тайны, которыхъ онъ никому не открываетъ; что въ умѣ его таятся планы, о которыхъ онъ боится проговориться и во снѣ. Она повиновалась всѣмъ его прихотямъ, будучи увѣрена, что самыя странныя требованія его имѣютъ какую-нибудь цѣль.

И такъ, она уже съ вечера начала жаловаться Даріолѣ на тяжесть въ головѣ и потемнѣніе въ глазахъ. Эти припадки назначилъ Генрихъ.

На другой день, она притворилась, что хочетъ встать, но едва только спустила съ кровати ногу, какъ почувствовала необыкновенную слабость и легла опять.

Эта болѣзнь, о которой Генрихъ разсказалъ уже д’Алансону, была первою новостью, сообщенною Катеринѣ, когда она очень-спокойно спросила, почему г-жи де-Совъ нѣтъ при ея туалетѣ?

— Она больна, отвѣчала принцесса де-Лоррень, бывшая подлѣ королевы.

— Больна? повторила Катерина, и ни одинъ мускулъ на лицѣ ея не высказалъ, какъ интересуетъ ее это извѣстіе. — Что за лѣнивица]

— Нѣтъ, ваше величество, продолжала принцесса. — Она жалуется на сильную головную боль и такъ слаба, что не можетъ стать на ноги.

Катерина ничего не отвѣчала, но, чтобъ лучше скрыть свою радость, отворотилась къ окну. Она увидѣла Генриха, шедшаго по двору, послѣ разговора съ де-Муи; она встала, чтобъ видѣть его лучше и, тревожимая совѣстью, которая всегда шевелится въ сердцѣ, какъ бы ни свыклось оно съ преступленіемъ, спросила у своего капитана:

— Не правда ли, что онъ сегодня блѣднѣе обыкновеннаго?

Ничуть не бывало; Генрихъ былъ неспокоенъ душою, но здоровъ какъ-нельзя-лучніе.

Мало-по-малу, всѣ бывшіе при туалетѣ королевы разошлись, исключая трехъ или четырехъ самыхъ приближенныхъ. Катерина, въ нетерпѣніи, отпустила и ихъ, сказавъ, что хочетъ остаться одна.

Когда всѣ до одного удалились, она замкнула дверь, подошла къ потайному шкафу, вдѣланному въ стѣну, подавила пружину и достала книгу, которой истертые листы доказывали, что она часто была въ употребленіи.

Она положила книгу на столъ, раскрыла и склонила голову на руку.

— Такъ и есть! проговорила она, читая: головная боль, всеобщая слабость, боль въ глазахъ, опухоль неба. До-сихъ-поръ говорили еще только о слабости и головной боли… другіе припадки не замедлятъ.

Она продолжала:

— П отомъ воспаленіе переходитъ въ горло, въ желудокъ; сердце начинаетъ горѣть, и мозгъ наконецъ какъ-будто лопается.

Она повторила тихонько прочитанное, потомъ продолжала вполголоса:

— На лихорадку шесть часовъ; на общее воспаленіе двѣнадцать; на гангрену двѣнадцать; на агонію шесть; всего тридцать-шесть часовъ.

— Теперь положимъ, что всасываніе совершится нѣсколько медленно, — вмѣсто тридцати-шести часовъ будетъ сорокъ, даже сорокъ-восемь; да! сорока-восьми часовъ довольно! Но какъ онъ еще на ногахъ, Генрихъ? Онъ крѣпкаго сложенія; можетъ-быть, онъ выпилъ воды, поцаловавъ ее, и отеръ губы?..

Катерина съ нетерпѣніемъ дожидалась обѣда. Генрихъ ежедневно обѣдалъ за столомъ короля. Онъ явился и сегодня, жаловался на тяжесть въ головѣ, ничего не ѣлъ, и ушелъ тотчасъ послѣ обѣда, говоря, что не спалъ половину ночи и очень усталъ.

Катерина замѣтила невѣрную поступь Генриха и велѣла слѣдить за нимъ. Ей доложили, что онъ пошелъ къ г-жѣ де-Совъ.

— Онъ пошелъ навстрѣчу смерти, подумала она: — отъ которой ускользнулъ-было случайно.

Король наваррскій дѣйствительно пошелъ къ г-жѣ де-Совъ, но только затѣмъ, чтобъ попросить ее продолжать свою роль.

На другой день, онъ цѣлое утро пробылъ у себя и не явился къ обѣду. Г-жѣ де-Совъ, какъ говорили, становилось все хуже и хуже, и вѣсть о болѣзни Генриха, разглашенная самою Катериною, пронеслась въ Луврѣ какъ предчувствіе, котораго никто не могъ себѣ объяснить.

Катерина торжествовала: она еще наканунѣ утромъ услала Паре подать помощь одному изъ ея служителей, который заболѣлъ въ Сен-Жерменѣ. Къ Генриху и г-жѣ де-Совъ должно было пригласить кого-нибудь изъ ея приверженцевъ; онъ скажетъ то, что она ему прикажетъ. Еслибъ даже, противъ всякаго ожиданія, въ дѣло замѣшался какой-нибудь другой докторъ, и еслибъ вѣсть объ отравѣ встревожила дворъ, при которомъ уже не разъ разглашались подобныя вѣсти, она много разсчитывала на то, что при дворѣ поговаривали о ревности Маргериты. Читатель припомнитъ, что Катерина на всякій случай громко разсуждала объ этой ревности, выказывавшейся при многихъ случаяхъ, и между-прочимъ во время прогулки на кладбище къ чудесному боярышнику, когда она, въ присутствіи многочисленнагособранія, сказала своей дочери:

— Ты ужасно ревнива, Маргерита!

И такъ, она съ минуты на минуту ждала, что отворится дверь, и какой-нибудь слуга вбѣжитъ блѣдный и воскликнетъ:

— Ваше величество! король наваррскій умираетъ, и г-жа де-Совъ скончалась!

Пробило четыре часа вечера. Катерина раздавала въ своемъ птичникѣ крошки бисквитовъ рѣдкимъ птицамъ, которыхъ кормила собственноручно. Лицо ея было спокойно, или, лучше сказать, мрачно, какъ всегда, но сердце сильно билось при малѣйшемъ шумѣ.

Вдругъ дверь отворилась.

— Ваше величество, сказалъ дежурный капитанъ: — король наваррскій…

— Болѣнъ? быстро прервала его Катерина.

— Нѣтъ, слава Богу! его величество, кажется, совершенно-здоровъ.

— Такъ что жь?

— Онъ пришелъ къ вамъ.

— Что ему нужно?

— Онъ принесъ вамъ какую-то рѣдкую обезьяну.

Въ это время, вошелъ Генрихъ; въ рукахъ у него была корзина, а въ корзинѣ сидѣла маленькая обезьяна.

Генрихъ улыбался и, кажется, исключительно былъ занятъ животнымъ; впрочемъ, онъ успѣлъ быстро окинуть взоромъ Катерину и все ее окружавшее. Одного взгляда было довольно для его зоркаго глаза. Катерина была очень-блѣдна и сдѣлалась еще блѣднѣе, когда замѣтила, что на щекахъ Генриха играетъ здоровый румянецъ.

Королева-мать была поражена. Она машинально приняла подарокъ Генриха, смутилась, сказала что-то на счетъ свѣжести его лица и прибавила:

— Мнѣ тѣмъ пріятнѣе видѣть васъ здоровымъ, что я слышала, будто вы заболѣли; да, кажется, вы сами жаловались при мнѣ на нездоровье. Теперь я понимаю, продолжала она, стараясь улыбнуться: — это былъ только предлогъ вырваться на свободу.

— Я дѣйствительно былъ очень-болѣнъ, сказалъ Генрихъ: — но мнѣ помогло лекарство, очень-употребительное у насъ въ горахъ; мнѣ сообщила его покойная матушка.

— Вы дадите мнѣ рецептъ, не правда ли? сказала Катерина, на этотъ разъ улыбаясь непритворно, но съ худо-скрытою ироніею.

— Какое-нибудь противоядіе, думала она: — посмотримъ… или нѣтъ: видя, что де-Совъ заболѣла, онъ вѣрно началъ подозрѣвать. Право, подумаешь, что этого человѣка хранитъ десница Божія!

Катерина съ нетерпѣніемъ дожидалась ночи. Г-жа де-Совъ не являлась. За игрою, Катерина освѣдомилась о ней; ей сказали, что ей все хуже. Въ-продолженіи цѣлаго вечера, она была въ безпокойствѣ, и всѣ со страхомъ спрашивали другъ друга, что за мысли могли бы тревожить это обыкновенно-неподвижное лицо.

Всѣ удалились. Катерина раздѣлась и легла; когда всѣ въ Луврѣ улеглись, она встала, надѣла длинный черный шлафрокъ, взяла лампу, отъискала ключъ отъ комнаты г-жи де-Совъ, и пошла къ ней.

Предвидѣлъ ли Генрихъ это посѣщеніе? Былъ ли онъ занятъ у себя? Былъ ли гдѣ-нибудь спрятанъ? Неизвѣстно; только Шарлотта была одна.

Катерина осторожно отомкнула дверь, прошла черезъ переднюю, вошла въ салонъ, поставила на столъ лампу, потому-что въ комнатѣ больной горѣлъ ночникъ, и какъ тѣнь скользнула въ спальню.

Даріола спала возлѣ своей госпожи въ широкихъ креслахъ.

Кровать совершенно была закрыта пологомъ.

Дыханіе молодой женщины было такъ легко, что съ минуту Катерина думала, что она вовсе не дышитъ.

Наконецъ, она услышала легкій вздохъ; съ злобною радостью раздвинула она занавѣсъ, чтобъ лично удостовѣриться въ дѣйствіи страшнаго яда; она дрожала, ожидая увидѣть синеватую блѣдность или румянецъ смертельной лихорадки на лицъ умирающей; но, вмѣсто того, увидѣла, что г-жа де-Совъ спитъ очень-спокойно; глаза ея были тихо закрыты бѣлыми вѣками, розовыя губы полураскрыты, голова покоилась на изящно-округленной рукѣ; улыбка играла на устахъ ея: ей, конечно, снилось что-нибудь пріятное.

Катерина невольно вскрикнула отъ удивленія, и разбудила наминуту Даріолу.

Королева спряталась за пологъ кровати.

Даріола открыла глаза, отягченные сномъ. Не отъискивая даже причины своего пробужденія, она снова опустила вѣки и заснула.

Тогда Катерина вышла изъ-за занавѣса и, осмотрѣвъ другія части комнаты, замѣтила на столѣ бутылку испанскаго вина, плоды, пастетъ и два стакана. Ясно, что Генрихъ ужиналъ здѣсь и былъ совершенно-здоровъ.

Катерина подошла къ туалету и взяла серебряную коробочку, въ которой еще оставалось двѣ трети мази. Это была та самая коробочка, или по-крайней-мѣрѣ совершенно-схожая съ той, которую она ей послала. Она взяла на кончикъ золотой иглы кусочекъ мази величиною съ горошину, возвратилась къ себѣ и поподчивала этимъ обезьяну, которую принесъ ей Генрихъ. Животное жадно проглотило мазь и, свернувшись въ корзинкѣ, заснуло. Катерина подождала съ четверть часа.

— Отъ половинной дозы собака моя Брюно издохла въ одну минуту, сказала она. — Меня обманули… Ужь не Рене ли? Рене! Это невозможно. Такъ Генрихъ? О, судьба! Это ясно: онъ долженъ царствовать, и потому не можетъ умереть.

— Но, можетъ-быть, надъ нимъ безсиленъ только ядъ: посмотримъ, что скажетъ желѣзо.

Катерина легла, питая въ умѣ своемъ новую мысль; къ утру планъ, конечно, былъ готовъ: она позвала капитана, вручила ему письмо, и приказала отдать его лично тому, къ кому оно было адресовано.

Письмо было къ Лувье де-Морвелю, капитану королевскихъ петардщиковъ, въ Улицѣ Серизэ, близь Арсенала.

XII.
Письмо изъ Рима.
Править

Прошло нѣсколько дней. Однажды утромъ, къ Лувру прибыли носилки, въ сопровожденіи нѣсколькихъ придворныхъ герцога Гиза; королевѣ наваррской доложили, что герцогиня де-Неверъ желаетъ имѣть честь представиться ей.

У Маргериты была въ это время г-жа де-Совъ. Баронесса въ первый разъ вышла послѣ притворной своей болѣзни. Она знала, что королева очень безпокоилась на-счетъ ея положенія, о которомъ разсуждали при дворѣ цѣлую недѣлю, — и пришла поблагодарить ее за вниманіе.

Маргерита поздравляла ее съ выздоровленіемъ отъ этой странной болѣзни, которой важность она, какъ французская принцесса, понимала очень-хорошо.

— Надѣюсь, теперь вы явитесь на большую охоту? сказала она. — Разъ ее отложили, но она окончательно назначена завтра. Для зимы теперь прекрасная погода. Солнце обогрѣло землю, и охотники увѣряютъ, что день будетъ очень-удачный.

— Не знаю, буду ли я въ состояніи, отвѣчала баронесса.

— И! принудьте себя. У меня, какъ вамъ извѣстно, воинственный духъ, и я позволила королю наваррскому располагать маленькою беарнскою лошадью, которая была приготовлена для меня. Она вамъ очень пригодится. Вы не слышали объ ней?

— Слышала; но я не знала, что она назначена для васъ; иначе, я не приняла бы ея.

— Изъ гордости?

— Напротивъ, изъ почтенія.

— Такъ вы будете?

— Благодарю васъ за честь. Буду, потому-что вы приказываете.

Въ эту минуту, доложили о пріѣздѣ герцогини де-Неверъ. При этомъ имени, Маргерита сдѣлала движеніе радости; баронесса догадалась, что онѣ имѣютъ кое-что сообщить другъ другу и встала, чтобъ проститься.

— И такъ, до завтра? сказала Маргерита.

— До завтра, ваше величество.

— А propos, прибавила Маргерита: — вы вѣдь знаете, что при свидѣтеляхъ я васъ ненавижу, потому-что страшно-ревнива.

— А наединѣ? спросила г-жа де-Совъ.

— О! наединѣ, я не только прощаю вамъ, но даже благодарю васъ.

— Такъ позвольте, ваше величество…

Маргерита протянула ей руку: баронесса поцаловала ее съ легкостью серны, герцогиня де-Неверъ обмѣнялась съ Маргеритой оффиціальными привѣтствіями; сопровождавшіе ее придворные между-тѣмъ удалились.

— Гильйонна! воскликнула Маргерита, когда затворилась за ними дверь: — Гильйонна, смотри, чтобъ никто не помѣшалъ намъ.

— Да, прибавила герцогиня: — намъ надо переговорить объ очень-важныхъ дѣлахъ.

Она взяла стулъ и сѣла безъ церемоній, будучи увѣрена, что никто не помѣшаетъ имъ быть другъ съ другомъ запросто.

— Ну! сказала Маргерита съ улыбкою: — что нашъ великій боецъ?

— Милая королева, божусь тебѣ, это лицо миѳологическое. Остроуміе его неподражаемо и безконечно. У него бываютъ такія выходки, что хоть мертваго разсмѣшатъ. Впрочемъ, это самый страшный язычникъ въ образѣ католика. Я къ нему ужасно привязалась; а что твой Аполлонъ?

— Увы! сказала Маргерита со вздохомъ.

— Что за увы? это меня пугаетъ. Не-уже-ли онъ слишкомъ-почтителенъ и сентименталенъ, твой ла-Моль? Въ такомъ случаѣ, я должна сознаться, что онъ живая противоположность Коконна.

— Нѣтъ, онъ бываетъ иногда въ ударѣ, сказала Маргерита: — и это увы относится только ко мнѣ.

— Что же это значитъ?

— То, что я боюсь его любить.

— Право?

— Честное слово.

— О! тѣмъ лучше! Какъ пріятно, моя милая, моя ученая королева, отдыхать сердцемъ послѣ занятій ума! Знаешь ли, Маргерита, я предчувствую, что мы проведемъ чудесный годъ?

— Ты думаешь? А я напротивъ; не знаю отъ-чего, только для меня какъ-будто все подернуто крепомъ. Эта политика ужасно занимаетъ меня… Кстати, узнай, пожалуйста, дѣйствительно ли твой Аннибалъ такъ преданъ моему брату, какъ кажется. Узнай это, — это важно.

— Онъ преданъ кому-нибудь, или чему-нибудь! По всему видно, что ты его не знаешь такъ хорошо, какъ я. Если онъ посвятитъ себя чему-нибудь, такъ это своему честолюбію — и только. А братъ твой, можетъ ли онъ обѣщать ему много? Если да, такъ пожалуй, онъ будетъ ему преданъ; во въ такомъ случаѣ, пусть твой брать, хоть онъ и французскій принцъ, остережется не исполнить своихъ обѣщаній, — или горе ему!

— Право?

— Я тебѣ говорю. Да, Маргерита, бываютъ минуты, когда этотъ тигръ, котораго я приласкала, пугаетъ даже меня. Намедни я ему говорю: берегитесь, Аннибалъ, не обманите меня; если вы меня обманете!.. И я говорила ему это глядя на него своими зелеными глазами, о которыхъ Ронсаръ сказалъ:

La duchesse de Nevers

Aux yeux verts,

Qui, sous leur paupière blonde,

Lancent sur nous plus d'éclairs

Que ne font vingt Jupiters

Dans les airs

Lorsque la tempête gronde.

— Что жь онъ?

— Я думала, что онъ скажетъ: „мнѣ обмануть васъ? никогда!“ и т. п. Знаешь ли, что онъ мнѣ отвѣчалъ?

— Нѣтъ.

— Суди же; онъ отвѣчалъ: „Берегитесь и вы, если вздумаете обмануть меня…“ и съ этими словами онъ погрозилъ мнѣ не только глазами, но и пальцемъ, съ его заостреннымъ ногтемъ, почти подъ носъ. Онъ былъ такъ страшенъ, что, признаюсь тебѣ, я вздрогнула; а я, ты знаешь, не трусиха.

— И онъ осмѣлился грозить тебѣ?

— Mordi! Вѣдь я же грозила ему. Если разсудить хорошенько, онъ правъ. Ты видишь, онъ преданъ только до извѣстной степени, или, лучше сказать, до неизвѣстной степени.

— Въ такомъ случаѣ, посмотримъ, сказала Маргерита въ раздумьѣ: — я поговорю съ ла-Молемь. Ты ничего больше не хотѣла сказать мнѣ?

— Нѣтъ, хотѣла сообщить тебѣ очень-интересную вещь; я именно за тѣмъ и пріѣхала, да ты заговорила объ еще-болѣе интересномъ. Я получила письмо…

— Изъ Рима?

— Да, мужъ прислалъ курьера.

— По польскому дѣлу?

— Да. Оно идетъ какъ-нельзя-лучше. Черезъ нѣсколько дней ты, вѣроятно, избавишься отъ твоего брата д’Анжу.

— И такъ, папа утвердилъ его избраніе?

— Да.

— И ты не сказала мнѣ этого! Сообщи же скорѣе подробности.

— Я не знаю дальше никакихъ подробностей. Впрочемъ, постой, я тебѣ дамъ письмо мужа. Вотъ оно. Нѣтъ, это стихи Аннибала, — ужасные стихи, да что дѣлать, онъ другихъ не сочиняетъ. Вотъ! Нѣтъ, это опять не то: это записочка; пожалуйста, попроси ла-Моля передать ему. Вотъ, наконецъ, письмо.

И герцогиня подала его Маргеритѣ.

Маргерита поспѣшно раскрыла и прочла его. Въ немъ дѣйствительно не заключалось никакихъ особенныхъ подробностей.

— Какъ же ты получила это письмо?

— Черезъ курьера. Мужъ приказалъ ему заѣхать прежде въ отель Гиза, а потомъ уже въ Лувръ, и вручить мнѣ письмо прежде короля. Я знала, какъ важно для васъ это извѣстіе, и просила мужа распорядиться такъ. Ты видишь, онъ послушался: онъ не похожъ на это чудовище, Коконна! Теперь во всемъ Парижѣ знаютъ эту новость только ты, я, да король; развѣ человѣкъ, который гнался за курьеромъ…

— Что за человѣкъ?

— Ужасная должность! Вообрази себѣ, что этотъ несчастный курьеръ пріѣхалъ усталый, разбитый, весь въ пыли; онъ скакалъ семь сутокъ не останавливаясь, день и ночь.

— Но что же за человѣкъ, о которомъ ты говорила?

— Дай срокъ. За нимъ постоянно слѣдовалъ человѣкъ угрюмой наружности, перемѣнялъ лошадей тамъ же, гдѣ и онъ, и не отставалъ отъ него въ-продолженіи четырехъ-сотъ льё; бѣдняжка курьеръ каждую минуту ждалъ, что ему всадятъ въ затылокъ пулю. Оба они въ одно время подъѣхали къ Сен-Марсельской-Заставѣ, вмѣстѣ промчались по улицѣ Муффетаръ и вмѣстѣ проѣхали Сите. Но съ Моста-Нотр-Дамъ нашъ курьеръ поворотилъ направо, а тотъ налѣво по площади Шателе, и потомъ по набережной къ Лувру.

— Благодарю тебя, милая Анріетіа! Ты права, эта новость очень-интересна. Но къ кому же другой-то курьеръ?.. Я это узнаю. Теперь оставь меня. Сегодня вечеромъ, въ улицѣ Тизонъ, не такъ ли? А завтра на охоту? Только, пожалуйста, возьми лошадь погорячѣе, чтобъ она тебя унесла, и чтобъ такимъ образомъ мы могли однѣ отъѣхать въ сторону. Сегодня ввечеру я Скажу тебѣ, что надо узнать отъ Коконна.

— Не забудь же мое письмецо.

— Нѣтъ, будь спокойна. Онъ получитъ его во-время.

Герцогиня вышла, и Маргерита тотчасъ послала за Генрихомъ.

Тотъ сейчасъ же явился, и она дала ему письмо герцога де-Невера.

— О-го! сказалъ онъ.

Потомъ Маргерита разсказала ему о двухъ курьерахъ.

— Я видѣлъ, какъ онъ вошелъ въ Лувръ, сказалъ Генрихъ.

— Можетъ-быть, онъ къ королевѣ-матери?

— Нѣтъ, я въ этомъ увѣренъ; на всякій случай я сталъ въ корридорѣ, и никто тамъ не проходилъ.

— Такъ онъ…

— Къ брату вашему д-Алансону? Не такъ ли?

— Да; но какъ это узнать?

— Нельзя ли послать за кѣмъ-нибудь изъ его придворныхъ? и…

— Правда, я пошлю за ла-Молемъ. Гильйонна! Гильйонна!

Гильйонна вошла.

— Мнѣ надо сейчасъ же поговорить съ ла-Молемъ. Съищи его и попроси сюда.

Гильйонна вышла. Генрихъ сѣлъ къ столу, на которомъ лежала нѣмецкая книга съ гравюрами Альбрехта Дюрера; онъ такъ углубился въ разсматриваніе ея, что вовсе не слышалъ, кажется, какъ вошелъ ла-Моль.

Ла-Моль, увидѣвъ короля въ комнатѣ Маргериты, остановился на порогѣ; онъ онѣмѣлъ отъ изумленія и поблѣднѣлъ отъ безпокойства.

Маргерита подошла къ нему.

— Не знаете ли вы, спросила она его: — Кто сегодня дежурнымъ у д’Алансона?

— Коконна, отвѣчалъ онъ.

— Узнайте отъ него, пожалуйста, вводилъ ли онъ къ герцогу человѣка, покрытаго пылью, какъ-будто явившагося прямо съ дальней дороги?

— Онъ, боюсь, не скажетъ; вотъ ужь нѣсколько дней, какъ онъ сдѣлался очень молчаливъ.

— Право? За это письмецо, я думаю; онъ чіо-нибудь скажетъ.

— Отъ герцогини? Пожалуйте; съ этимъ письмомъ я сдѣлаю все. Онъ ушелъ.

— Завтра мы узнаемъ, знаетъ ли д’Алансонъ о польскомъ дѣлѣ, спокойно сказала Маргерита, обращаясь къ мужу.

— Этотъ ла-Моль премилый услужникъ, сказалъ Беарнецъ съ своею оригинальною улыбкою. — Я его не забуду!

XIII.
Отъѣздъ.
Править

На другое утро, когда прекрасное, но не палящее зимнее солнце взошло изъ-за холмовъ, окружающихъ Парижъ, на дворѣ Лувра уже два часа какъ все было въ движеніи.

Превосходная варварійская лошадь, за тонкихъ ногахъ, покрытыхъ сѣтью жилъ, была приготовлена для Карла IX; въ нетерпѣніи била она копытами, фыркала и вострила уши; но Карлъ былъ еще въ большемъ нетерпѣніи: Катерина остановила его въ галереѣ, чтобъ переговорить, какъ она сказала, о важномъ дѣлѣ.

Катерина была блѣдна, безстрастна и холодна, какъ всегда; Карлъ кусалъ отъ нетерпѣнія ногти и билъ хлыстомъ пару любимыхъ собакъ, одѣтыхъ въ кольчуги, чтобъ клыки кабана не могли вредить имъ.

— Замѣть, Карлъ, говорила Катерина: — кромѣ тебя и меня, никто еще не знаетъ о будущемъ прибытіи польскихъ пословъ. А король наваррскій ведетъ себя, какъ-будто это ему извѣстно. Не смотря на его отреченіе, которому я никогда не вѣрила, у него есть сношенія съ гугенотами. Замѣтилъ ты, какъ съ нѣкотораго времени онъ началъ часто выходить? У него и деньги появились, чего никогда не было; онъ покупаетъ лошадей, оружіе, и въ дождливые дни съ утра до вечера упражняется въ фехтованіи.

— Ужь не думаете ли вы, что онъ хочетъ убить меня, или брата д’Анжу? сказалъ Карлъ съ нетерпѣніемъ. — Въ такомъ случаѣ, ему надо будетъ еще поучиться, потому-что не дальше какъ вчера я прорѣзалъ у него въ камзолѣ одиннадцать новыхъ петель моей рапирой. Что касается до брага д’Анжу, вы знаете, что онъ фехтуетъ еще лучше меня, или, какъ говорятъ по-крайней-мѣрѣ, не хуже.

— Послушай, Карлъ, продолжала Катерина: — не принимай такъ слегка, что говоритъ тебѣ мать. Послы скоро пріѣдутъ; ты увидишь, что какъ-только они явятся. Генрихъ всѣми силами постарается привлечь къ себѣ ихъ вниманіе. Онъ хитеръ, вкрадчивъ; кромѣ того, жена, Богъ ее знаегъ почему, помогаетъ ему: она начнетъ съ ними перешептываться, заговоритъ по-латинѣ, по-гречески, по-венгерски, — мало ли еще что! Говорю тебѣ, Карлъ, — а ты знаешь, что я никогда не ошибаюсь: — говорю тебѣ, что тутъ что-то кроется.

Въ это время, раздался бой часовъ. Карлъ пересталъ слушать мать и началъ считать удары.

— Mort de ma vie! воскликнулъ онъ: — ужь семь часовъ! часъ ѣзды — это восемь; часъ на сборъ къ мѣсту; охота начнется не раньше девяти! Право, матушка, вы отнимаете у меня ужасно много времени. Прочь, Риск-Ту… mort de ma vie! прочь, говорятъ тебѣ!

Собака взвизгнула отъ удара плетью, которымъ Карлъ отвѣтилъ на ея ласки.

— Ради Бога, выслушай меня, Карлъ! продолжала Катерина. — Не бросай на авось свою судьбу и судьбу Франціи! Охота, охота, охота, говоришь ты… Охотиться ты еще успѣешь, когда исполнишь обязанности короля.

— Объяснитесь же скорѣе, сказалъ Карлъ, блѣдный отъ нетерпѣнія. — Вы только портите кровь во мнѣ. Право, я васъ иногда не могу понять.

И онъ остановился, хлопая хлыстомъ по сапогу.

Катерина смекнула, что минута благопріятна, и что ее не надо упускать.

— Мы знаемъ навѣрное, сказала она: — что де-Муи возвратился въ Парижъ. Морвель видѣлъ его. Для кого же быть ему здѣсь, если не для короля наваррскаго? Этого, кажется, достаточно, чтобъ сдѣлать его болѣе-подозрительнымъ, нежели когда-нибудь.

— Вы опять нападаете на бѣднаго Ганріо. Вамъ хочется, чтобъ я убилъ его, не правда ли?

— О, нѣтъ!

— Изгналъ? Но какъ же вы не понимаете, что въ изгнаніи онъ будетъ гораздо-опаснѣе, нежели здѣсь, въ Луврѣ, на-глазахъ, гдѣ всякій поступокъ его намъ извѣстенъ?

— Да я и не хочу, чтобъ ты изгналъ его.

— Чего жь вы хотите? говорите скорѣе!

— Я хочу, чтобъ его спрятали въ безопасное мѣсто, пока будутъ здѣсь Поляки; въ Бастилію, напримѣръ.

— Нѣтъ! воскликнулъ Карлъ. — Сегодня мы охотимся за кабаномъ; Ганріо одинъ изъ лучшихъ охотниковъ. Безъ него что за охота! Mordieu! Вы, кажется, только и думаете, какъ бы мнѣ противорѣчить.

— Да я не требую, чтобъ его арестовали сегодня утромъ, другъ мой… Послы пріѣдутъ не раньше, какъ завтра или послѣ-завтра. Арестуемъ его послѣ охоты… вечеромъ… ночью.

— Это другое дѣло. Хорошо, мы еще поговоримъ. Послѣ охоты, посмотримъ. Прощайте! Сюда, Риск-Ту! Ты тоже на меня дуешься?

— Карлъ! сказала Катерина, останавливая его за руку, и рискуя взбѣсить его новою остановкой: — я думаю лучше всего сейчасъ подписать приказаніе арестовать, а исполнить его вечеромъ или ночью.

— Написать приказъ, да идти еще за печатью, и подписать, когда меня ждутъ на охоту? Да я никогда не заставлялъ себя ждать. Подите!

— Я не хочу тебя задерживать; я все предвидѣла; зайди ко мнѣ.

И Катерина, проворно, какъ-будто ей было всего лѣтъ двадцать, отворила дверь въ кабинетъ свой и указала королю на чернилицу, перо, пергаментъ, печать и зажженпую свѣчу.

Король взялъ пергаментъ и быстро пробѣжалъ его:

— „Приказаніе, и проч., и проч., взять подъ стражу и отвести въ Бастилію брата нашего Генриха-Наваррскаго.“

— Хорошо; сказалъ онъ подписывая приказъ. — Вотъ и дѣло съ концомъ. Прощайте.

Онъ бросился изъ кабинета въ сопровожденіи своихъ собакъ, и былъ очень-радъ, что такъ легко отдѣлался отъ Катерины.

Карла ждали съ нетерпѣніемъ; всѣ знали его аккуратность на охотѣ, и удивлялись его отсутствію. Когда онъ вышелъ, охотники привѣтствовали его громкими кликами и звуками роговъ, копи ржаніемъ, собаки лаемъ. Этотъ шумъ и гамъ вызвалъ румянецъ на его блѣдныя щеки; сердце его забилось сильнѣе, и Карлъ на минуту сталъ молодъ и счастливъ.

Король на-скоро раскланялся съ блестящимъ обществомъ, собравшимся на дворѣ; онъ кивнулъ головою д’Алансону, привѣтствовалъ рукою Маргериту и прошелъ мимо Генриха, какъ-будто не замѣчая его. Онъ вскочилъ на лошадь; лошадь сдѣлала нѣсколько скачковъ, но вскорѣ почувствовала, какой на ней ѣздокъ, и усмирилась.

Звуки роговъ раздались снова, и король выѣхалъ изъ Лувра въ сопровожденіи д’Алансона, короля наваррскаго, Маргериты, герцогини де-Неверъ, г-жи де-Совъ, Таванна и знатнѣйшихъ придворныхъ. Ла-Моль и Коконна, само-собою разумѣется, участвовали въ охотѣ.

Что касается до герцога д’Анжу, онъ уже три мѣсяца былъ при осадѣ ла-Рошели.

Когда еще ждали короля, Генрихъ подъѣхалъ къ женѣ своей; отвѣчая на его привѣтствіе, она шепнула ему на ухо:

— Курьеръ изъ Рима былъ введенъ къ д’Алансону самимъ Коконна; посланный Невера явился къ королю четвертью часа позже.

— Такъ онъ знаетъ все? сказалъ Генрихъ.

— Долженъ все знать, отвѣчала Маргерита: — посмотрите, какъ у него блестятъ глаза, хоть онъ и мастеръ притворяться.

— Надѣюсь, ventre saint-gris! проговорилъ Беарнецъ: — онъ охотится сегодня за тройною добычею: за Франціею, Польшею и Наваррою, не считая кабана.

Онъ поклонился женѣ, возвратился на свое мѣсто и подозвалъ къ себѣ одного изъ своихъ слугъ, родомъ Беарнца, котораго предки служили предкамъ Генриха въ-продолженіи цѣлаго столѣтія, и котораго онъ употреблялъ обыкновенно по любовнымъ дѣламъ своимъ.

— Ортонъ, сказалъ онъ ему: — возьми этотъ ключъ и отнеси его къ брату г-жи де-Совъ, знаешь, что живетъ на углу улицы Катрфисъ; скажи ему, что она желаетъ поговорить съ нимъ сегодня ввечеру. Пусть войдетъ ко мнѣ въ комнату, и если меня не будетъ, пусть подождетъ; если я запоздаю, пусть покамѣстъ ляжетъ на мою кровать.

— Отвѣта не ждать?

— Нѣтъ; скажи только, засталъ ли его. Ключъ отдать ему лично, понимаешь?

— Понимаю, ваше величество.

— Постой! Выѣзжая изъ Парижа, я подзову тебя поправить что-нибудь у сѣдла; ты отстанешь и исполнишь порученіе очень-просто. Въ Бонди ты опять къ намъ пристанешь.

Слуга поклонился и отошелъ.

Проѣхали Улицу-Сент-Оноре, потомъ Сен-Дени, и въѣхали въ предмѣстье; въ улицѣ Сен-Лоранъ лошадь Генриха разнуздалась, Ортонъ подбѣжалъ, и все было сдѣлано, какъ сказалъ Генрихъ. Онъ поѣхалъ дальше съ прочими по Улицѣ-Реколле, а вѣрный слуга пошелъ по Улицѣ-Тампль.

Когда Генрихъ опять присоединился къ королю, Карлъ былъ занятъ чрезвычайно интереснымъ разговоромъ съ д’Алансономъ о возрастѣ подсмотрѣннаго кабана, о мѣстѣ, гдѣ онъ залегъ, и не замѣтилъ, или притворился, что не замѣтилъ отсутствія Генриха.

Между-тѣмъ, Маргерита издали наблюдала за всѣми; ей показалось, что братъ ея какъ-будто смущается, встрѣчаясь взорами съ Генрихомъ. Герцогиня де-Неверъ была чрезвычайно-весела, потому-что Коконна былъ въ ударъ и тѣшилъ дамъ.

Ла-Моль уже два раза нашелъ случай поцаловать бѣлый, шитый золотомъ шарфъ Маргериты; все это было сдѣлано съ обыкновенною ловкостью влюбленнаго, такъ-что это замѣтили человѣка три или четыре, не больше.

Около четверти девятаго пріѣхали въ Бонди.

Первою заботою Карла было узнать, тутъ ли кабанъ. Кабанъ лежалъ въ своемъ логовищѣ, и охотникъ, подсмотрѣвшій его, отвѣчалъ за него.

Завтракъ былъ готовъ. Король выпилъ стаканъ венгерскаго и пригласилъ дамъ сѣсть за столъ; а самъ, въ нетерпѣніи, пошелъ осмотрѣть псарни и не велѣлъ разсѣдлывать свою лошадь.

Между-тѣмъ, пріѣхалъ герцогъ Гизъ. Онъ былъ вооруженъ, какъ-будто собрался не на охоту, а на битву; съ нимъ было человѣкъ 20 или 30 свиты, подобно ему вооруженныхъ. Онъ тотчасъ освѣдомился, гдѣ король, пошелъ къ нему, и возвратился, разговаривая съ нимъ.

Ровно въ девять часовъ король самъ подалъ знакъ въ рожокъ; всѣ сѣли на коней и поѣхали къ сборному мѣсту.

Дорогою, Генрихъ нашелъ случай еще разъ подъѣхать къ женѣ.

— Что? Узнали вы что-нибудь новое? спросилъ онъ.

— Нѣтъ; только Карлъ что-то странно на васъ посматриваетъ.

— Я самъ это замѣтилъ.

— Приняли вы предосторожности?

— На мнѣ кольчуга, и я взялъ съ собою превосходный испанскій охотничій ножъ, острый, какъ бритва; онъ рубитъ дублоны.

— Такъ съ Богомъ! сказала Маргерита.

Охотникъ, указывавшій дорогу, остановился: подъѣхали къ логовищу.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.Править

I.
Морвель.
Править

Между-тѣмъ, какъ веселая, безпечная молодёжь золотымъ вихремъ неслась по дорогѣ къ Бонди, Катерина свернула драгоцѣнный пергаментъ, подписанный Карломъ, и велѣла позвать къ себѣ въ кабинетъ человѣка, къ которому, нѣсколько дней назадъ, дежурный капитанъ отнесъ отъ нея письмо въ улицу Серизе, близь арсенала.

Широкая повязка изъ тафты закрывала одинъ глазъ вошедшаго; ястребиный носъ выглядывалъ между выдавшихся скулъ, и нижняя часть лица обросла сѣдоватою бородой. Онъ былъ закутанъ въ длинный широкій плащъ, подъ которымъ, какъ можно было догадаться, скрывался цѣлый арсеналъ. Сверхъ того, съ боку у него висѣла длинная и широкая шпага. Одна рука его была спрятана и какъ-будто приросла подъ плащомъ къ рукояткѣ длиннаго кинжала.

— А! вотъ вы, сказала королева, садясь: — вы знаете: послѣ варѳоломеевской ночи, въ которую вы оказали намъ столько услугъ, я обѣщала не оставлять васъ въ бездѣйствіи. Теперь прекрасный случай; поблагодарите же меня: объ этомъ я постаралась.

— Почтительнѣйше благодарю ваше величество, отвѣчалъ онъ съ какою-то дерзко-униженною миной.

— Прекрасный случай! Такого не представится другой разъ въ цѣлой жизни. Воспользуйтесь имъ.

— Я жду, ваше величество. Боюсь только, судя по предисловію…

— Что порученіе довольно-мирно? А кто хочетъ повышенія, тотъ не прочь погрѣть руки? Знайте же, что такому порученію позавидовалъ бы самъ Таваннъ или Гизъ.

— Какого рода ни было бы это порученіе, я готовъ исполнить приказаніе вашего величества.

— Такъ читайте.

Она подала ему пергаментъ.

Онъ прочелъ его и поблѣднѣлъ.

— Какъ! воскликнулъ онъ. — Приказаніе арестовать короля наваррскаго!

— Что жь тутъ необыкновеннаго?

— Ваше величество… короля! Не знаю, право… я плохой царедворецъ.

— Моя довѣренность дѣлаетъ васъ первымъ изъ всѣхъ царедворцевъ.

— Благодарю, ваше величество.

— Такъ вы исполните?

— Если ваше величество приказываете, — развѣ это не долгъ мой?

— Да, я приказываю.

— Я повинуюсь.

— Какъ же вы распорядитесь?

— Не знаю, ваше величество; мнѣ бы хотѣлось услышать, что вы скажете.

— Вы боитесь шума?

— Признаюсь…

— Возьмите двѣнадцать человѣкъ, на которыхъ можно положиться; если надо — и больше.

— Понимаю. Но гдѣ же взять короля наваррскаго?

— Гдѣ для васъ удобнѣе?

— Въ такомъ мѣстѣ, которое само-по-себѣ служило бы мнѣ защитою, если можно.

— Да, въ какомъ-нибудь изъ королевскихъ дворцовъ; что вы скажете, на-примѣръ, на счетъ Лувра?

— О! Если позволите, я сочту это великою милостью.

— Такъ возьмите его въ Луврѣ.

— Гдѣ же именно?

— Въ его собственной комнатѣ.

Морвель поклонился.

— Когда, ваше величество?

— Сегодня ввечеру, или лучше ночью.

— Слушаю, ваше величество. Позвольте спросить еще одно.

— Что такое?

— Въ какой степени долженъ я оказывать почтеніе къ его сану?

— Почтеніе!.. Санъ!.. Да развѣ вы не знаете, что французскій король никому не обязанъ почтеніемъ въ своемъ королевствъ, потому-что никто не равняется съ нимъ саномъ?

Морвель опять поклонился.

— Однакожь я настою на одномъ, сказалъ онъ: — если только позволите, ваше величество.

— Позволяю.

— Если король не признаетъ подлинности приказа; оно, конечно, невѣроятно, однакожь…

— Напротивъ, это вѣрно.

— Онъ не признаетъ его?

— Безъ-сомнѣнія.

— И, слѣдовательно, не захочетъ повиноваться?

— Да.

— И станетъ противиться?

— Вѣроятно.

— Чортъ возьми! Въ такомъ случаѣ…

— Въ какомъ случаѣ? спросила Катерина съ своимъ неподвижнымъ взоромъ.

— Въ случаѣ, если онъ станетъ сопротивляться, что прикажете дѣлать?

— А что вы дѣлаете, когда у васъ въ рукахъ королевскій приказъ, то-есть, когда вы представитель короля, и вамъ противятся?

— Если меня почтятъ такимъ приказомъ, и приказъ относится къ простому дворянину, я убью его.

— Я ужь вамъ сказала, — и, кажется, не такъ давно, чтобъ вы могли забыть, — что французскій король не признаётъ никакого сана въ своемъ королевствѣ; это значитъ, что только французскій король — король, и что передъ нимъ важнѣйшія лица — просто дворяне.

Морвель поблѣднѣвъ, — онъ началъ понимать.

— О! сказалъ онъ: — убить короля наваррскаго?

— Кто вамъ говоритъ: убить его? Гдѣ приказаніе убить? Королю угодно, чтобъ его отвели въ Бастилію; въ повелѣніи ничего больше не содержится. Пусть отдается подъ арестъ — и только; но такъ-какъ онъ не позволитъ арестовать себя, будетъ сопротивляться, вздумаетъ убить васъ…

Морвель поблѣднѣлъ.

— Вы станете защищаться, продолжала Катерина. — Нельзя же позволить зарѣзать себя ни за что; а во время защиты мало ли что можетъ случиться? Вы понимаете меня?

— Понимаю, ваше величество.

— Вы, вѣроятно, хотите, чтобъ послѣ словъ: приказъ арестовать, я прибавила собственною рукою: живаго или мертваго?

— Признаюсь, ваше величество, это разсѣяло бы мои сомнѣнія.

— Если вы думаете, что безъ этого нельзя исполнить моего порученія, — нечего дѣлать.

Катерина пожала плечами, развернула пергаментъ, и написала: „живаго или мертваго“.

— Теперь все ли по вашему сдѣлано?

— Все, ваше величесто; но позвольте мнѣ распорядиться исполненіемъ совершенно по моему усмотрѣнію.

— Въ какомъ отношеніи? Развѣ то, что я говорила, повредитъ исполненію?

— Вы изволили говорить, чтобъ я взялъ двѣнадцать человѣкъ?

— Да, оно вѣрнѣе…

— Позвольте взять только шесть.

— Зачѣмъ?

— Затѣмъ, что если, какъ легко можно предположить, съ нимъ случится несчастіе, шести человѣкамъ можно простить, что они боялись упустить арестанта; а двѣнадцати не извинительно, если они подымутъ руку на короля, когда изъ нихъ не погибло по-крайней-мѣрѣ половины.

— Хорошъ король, признаюсь, безъ королевства!

— Королевскій санъ даетъ рожденіе, а не королевство.

— Дѣлайте, какъ хотите. Только я должна вамъ сказать, что мнѣ не хочется, чтобъ вы вышли изъ Лувра.

— Какъ же собрать людей?

— Да у васъ есть же родъ сержанта; развѣ вы не можете поручить этого ему?

— У меня есть слуга; онъ вѣренъ, и помогалъ уже мнѣ въ подобныхъ предпріятіяхъ.

— Пошлите за нимъ и уговоритесь. Вы знаете королевскій оружейный кабинетъ? Тамъ вамъ дадутъ завтракать; тамъ вы отдадите свои приказанія. Это мѣсто ободритъ васъ, если вы упали духомъ. Когда король воротится съ охоты, вы пріидете съ мою молельню и дождетесь тамъ назначеннаго часа.

— Но какъ намъ войдти въ его комнату? Онъ, конечно, что-нибудь подозрѣваетъ, и запрется.

— У меня есть второй ключъ ко всѣмъ дверямъ; съ дверей Генриха сняли замокъ. Прощайте, Морвель, до скораго свиданія. Я велю проводить васъ въ оружейный кабинетъ. Не забудьте, что королевскій приказъ, во что бы то ни стало, долженъ быть исполненъ; тутъ не принимаются никакія извиненія; пораженіе, даже просто неудача, окомпрометтируетъ честь короля. Это важно!

И Катерина, не давая Морвелю времени отвѣчать ей, позвала Нансе, капитана гвардіи, и велѣла ему проводить Морвеля въ оружейный кабинетъ.

— Mordieu! говорилъ Морвель, слѣдуя за нимъ: — я возвышаюсь въ іерархіи убійства: отъ простаго дворянина къ капитану; отъ капитана къ адмиралу; отъ капитана къ королю безъ короны…

II.
Охота.
Править

Охотникъ, высмотрѣвшій кабана и увѣрявшій короля, что звѣрь лежитъ еще на томъ же мѣстѣ, не ошибся. Едва-только спустили собаку, какъ она бросилась въ чащу, и изъ глубины ея показался вепрь необыкновенной величины.

Звѣрь ударился прямо и перебѣжалъ дорогу шагахъ въ пятидесяти отъ короля; за нимъ гналась только спугнувшая его собака. Спустили первыя своры, и собакъ двадцать бросилось за кабаномъ.

Охота была страстью Карла. Чуть только звѣрь перебѣжалъ дорогу, какъ онъ бросился за нимъ, трубя въ рогъ; въ-слѣдъ ему поскакали д’Алансонъ и Генрихъ, которому Маргерита знакомъ дала знать, чтобъ онъ не отставалъ отъ Карла.

Всѣ прочіе послѣдовали за королемъ.

Тогда королевскіе лѣса были не то, что теперь: не парки, прорѣзанные проѣзжими дорогами. За ними почти вовсе не ухаживали. Короли и не думали еще дѣлаться негоціантами и не дѣлили лѣсовъ своихъ на рощи, засѣки и т. п. Деревья были посѣяны не учеными лѣсоводами, а рукою случая, бросавшаго зерно по волѣ вѣтра, и росли не однородными полосами, а смѣшанно, какъ теперь въ дѣвственныхъ лѣсахъ Америки. Словомъ, въ тогдашнихъ лѣсахъ водилось много вепрей, оленей, волковъ и разбойниковъ. Тропинокъ съ двѣнадцать перерѣзывало бондійскій лѣсъ, и вокругъ него тянулась дорога, связывая эти тропинки, какъ ободъ спицы колеса.

Продолжая это сравненіе, скажемъ, что ступица представляла единственный перекрестокъ, въ центрѣ лѣса, куда собирались заблудившіеся охотники, чтобъ снова броситься оттуда въ ту сторону, гдѣ появится звѣрь.

Черезъ четверть часа, случилось то, что обыкновенно случается въ подобныхъ случаяхъ: охотники встрѣтили на своемъ пути почти-непобѣдимыя препятствія, голоса собакъ исчезли въ отдаленіи, и самъ король выѣхалъ на перекрестокъ, произнося сгоряча разныя ругательства.

— Ну, что, д’Алансонъ? Что, Ганріо? Вы, mordieu, равнодушны и спокойны, какъ монахини, идущія за игуменьей. Это не называется охотиться. Вы, д’Алансонъ, точно будто прямо изъ банки съ духами; отъ васъ такъ несетъ, что если вы проѣдете между звѣремъ и собаками, такъ онѣ потеряютъ слѣдъ. А вы, Ганріо, гдѣ ваше копье и пищаль?

— Къ-чему тутъ пищаль, ваше величество? отвѣчалъ Генрихъ. — Я знаю, вы любите застрѣлить звѣря, когда онъ схватится съ собаками. А копьемъ я владѣю плохо: это оружіе не употребительно у васъ въ горахъ; мы ходимъ на медвѣдя просто съ кинжаломъ.

— Par la mordieu! Воротясь въ свои Пиренеи, вы должны прислать мнѣ цѣлую подводу медвѣдей; это должна быть чудесная охота: схватиться одинъ-на-одинъ съ звѣремъ, которому ничего не стоитъ задушить васъ… Слушайте! Чуть ли это не собаки! Нѣтъ, это мнѣ послышалось.

Король взялъ рогъ и затрубилъ. Ему отвѣчали тѣмъ же изъ разныхъ мѣстъ. Вдругъ выѣхалъ охотникъ и затрубилъ другое.

— Напали! напали! закричалъ король.

И онъ пустился вскачь со всѣми охотниками, которые собрались около него.

Охотникъ не ошибся. Чѣмъ больше король подавался впередъ, тѣмъ явственнѣе слышался лай собакъ, которыхъ было спущено уже до шестидесяти. Своры спускали одну за другою, какъ только звѣрь пробѣгалъ мимо. Король завидѣлъ его опять и бросился за нимъ въ чащу, трубя изъ всѣхъ силъ.

Принцы слѣдовали за нимъ нѣсколько времени. Но у короля была такая сильная лошадь и уносила его по такой ужасной дорогѣ, сквозь такія чащи, что сперва женщины, потомъ герцогъ Гизъ и его свита, потомъ и д’Алансонъ съ Генрихомъ принуждены были отстать отъ него. Таваннъ скакалъ за нимъ еще нѣсколько минутъ; но наконецъ и онъ отсталъ.

Всѣ, кромѣ Карла и нѣсколькихъ охотниковъ, которые ни за что не хотѣли отстать отъ короля, помня обѣщанную награду, начали опять съѣзжаться къ перекрестку.

Генрихъ и д’Алансонъ ѣхали рядомъ по длинной аллеѣ. Гизъ и свита его остановилась шаговъ за сто. Женщины были уже на перекресткѣ.

— Не правда ли, сказалъ д’Алансонъ, мигнувъ на Гиза: — Что этого человѣка съ его желѣзной свитой можно принять за настоящаго короля? Насъ, несчастныхъ, онъ едва удостоиваетъ взгляда.

— Да зачѣмъ бы ему обращаться съ нами лучше родныхъ? отвѣчалъ Генрихъ. — Что мы при французскомъ дворѣ? Плѣнники, аманаты нашей партіи.

Герцогъ вздрогнулъ при этихъ словахъ и посмотрѣлъ на Генриха, какъ-будто вызывая его объясниться больше; но Генрихъ и то уже сказалъ много — и молчалъ.

— Что вы хотите сказать, Генрихъ? спросилъ Франсуа, видимо досадуя, что онъ заставляетъ его-самого предлагать вопросы.

— Я говорю, сказалъ Генрихъ: — что эти вооруженные люди, которыхъ дѣло состоитъ, кажется, въ томъ, чтобъ не упускать насъ изъ вида, очень-похожи на стражу, готовую помѣшать бѣгству двухъ плѣнниковъ.

— Бѣгству? Какъ это? Почему? спросилъ герцогъ, превосходно притворяясь изумленнымъ.

— Что за чудесный конь у васъ, Франсуа! отвѣчалъ Генрихъ, перемѣняя разговоръ и вмѣстѣ съ тѣмъ договаривая свою мысль. — Я увѣренъ, что на немъ можно проскакать семь льё въ часъ, двадцать до полудня. Погода прекрасная; такъ и хочется пустить поводья. Посмотрите, какая гладкая дорога. И это васъ не соблазняетъ, Франсуа? Что касается до меня, признаюсь, шпоры у меня такъ и зудятъ.

Франсуа не отвѣчалъ ничего. Онъ то краснѣлъ, то блѣднѣлъ; потомъ какъ-будто началъ прислушиваться къ охотѣ.

— Вѣсть изъ Польши произвела свое дѣйствіе, подумалъ Генрихъ: — и у него есть свой планъ. Ему очень-хочется, чтобъ я бѣжалъ; только я безъ него не тронусь.

Едва докончилъ онъ эту мысль, какъ появилось нѣсколько вновь обращенныхъ; они были при дворѣ уже мѣсяца два или три, и поклонились теперь принцамъ съ особенно-привѣтливою улыбкою.

Было ясно, что д’Алансону стояло только сказать слово или сдѣлать знакъ, и человѣкъ тридцать или сорокъ всадниковъ, собравшихся около нихъ, будутъ содѣйствовать ихъ бѣгству. Но онъ отворотился и затрубилъ сборъ.

Всадники, между-тѣмъ, какъ-будто полагали, что герцогъ не рѣшается, опасаясь присутствія гизовцевъ; они понемногу стѣснились между ними и принцами и выстроились съ ловкостью, изобличавшею въ нихъ привычку къ манёврамъ. Дѣйствительно, чтобъ добраться до Генриха и д’Алансона, надо было пробиться сквозь ихъ толпу, — а передъ принцами разстилалась далекая, широкая дорога…

Вдругъ, шагахъ въ десяти отъ короля наваррскаго выѣхалъ изъ чаши деревьевъ другой всадникъ, котораго они еще не видали. Генрихъ старался разсмотрѣть, кто это такой, какъ тотъ приподнялъ свою шляпу, и Генрихъ узналъ въ немъ виконта Тюренна, одного изъ протестантскихъ предводителей, о которомъ полагали, что онъ въ это время былъ въ Пуату.

Виконтъ осмѣлился даже сдѣлать знакъ, который значилъ:

— Ѣдете вы?

Но Генрихъ, посмотрѣвъ на безстрастное лицо и мутный взоръ герцога, поворотилъ раза два или три головою, какъ-будто неловко сидитъ на немъ галстухъ.

Это былъ отрицательный отвѣтъ. Виконтъ понялъ его, пришпорилъ коня и исчезъ въ чащѣ.

Въ ту же минуту, послышался шумъ приближающейся охоты; въ концѣ аллеи показался вепрь, за нимъ собаки, потомъ, какъ дикій охотникъ, Карлъ, безъ шляпы, трубившій въ рогъ, какъ сумасшедшій; за нимъ промчались два-три охотника. Таваннъ исчезъ.

— Король! воскликнулъ д’Алансонъ, и бросился по его слѣдамъ. Генрихъ, успокоенный близостью друзей, сдѣлалъ имъ знакъ не удаляться и подъѣхалъ къ дамамъ.

— Ну, что? спросила Маргерита, подъѣзжая къ нему.

— Ничего, отвѣчалъ онъ: — охотился за кабаномъ.

— И только?

— Да; вѣтеръ съ другой стороны со вчерашняго утра; да я, кажется, это и предсказывалъ.

— Эта перемѣна вѣтра неблагопріятна для охоты, не правда ли?

— Да; это иногда уничтожаетъ всѣ распоряженія, и надо выдумывать новый планъ.

Опять послышался лай собакъ, быстро приближавшійся; всѣ подняли головы и навострили уши.

Почти въ ту же минуту показался кабанъ и, вмѣсто того, чтобъ уйдти въ лѣсъ, онъ побѣжалъ по дорогѣ прямо къ перекрестку, гдѣ стояли дамы, придворные и охотники, отставшіе отъ охоты.

За нимъ, чуть не вцѣпившись въ его шерсть, слѣдовали тридцать или сорокъ самыхъ сильныхъ собакъ; шагахъ въ двадцати Карлъ, съ обнаженною головой, безъ плаща, съ платьемъ, разорванымъ вѣтвями, съ окровавленнымъ лицомъ и руками.

Съ нимъ было всего только два охотника.

Король оставлялъ свой рогъ только за тѣмъ, чтобъ голосомъ травить звѣря, и потомъ опять принимался трубить. Весь міръ исчезъ для него. Упади его лошадь, онъ воскликнулъ бы, какъ Ричардъ III: „корону за лошадь!“

Но лошадь была такъ же горяча, какъ и сѣдокъ; ноги ея едва касались земли, она дышала огнемъ.

Кабанъ, собаки, король мелькнули какъ призракъ.

— Hallali! Hallali! закричалъ король, проѣзжая мимо, и снова схватился за рогъ.

Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него промчались д’Алансонъ и два охотника; лошади другихъ отстали.

Всѣ бросились по ихъ слѣдамъ, потому-что кабанъ очевидно готовъ былъ остановиться.

Не прошло и десяти минутъ, какъ кабанъ бросился съ дороги въ лѣсъ; по, выбѣжавъ въ пролѣсокъ, онъ прислонился къ камню и обернулся мордой къ собакамъ.

На крикъ Карла всѣ съѣхались.

Настала самая интересная минута охоты. Звѣрь рѣшился, кажется, защищаться отчаянно. Собаки, раздраженныя долгимъ бѣгомъ, бросились на него съ яростью, удвоенною крикомъ короля.

Охотники стали въ кругъ. Король нѣсколько впереди; за нимъ д’Алансонъ съ пищалью и Генрихъ съ ножомъ своимъ.

Д’Алансонъ снялъ пищаль съ крючка и зажегъ фитиль; Генрихъ попробовалъ, легко ли вынимается ножъ.

Гизъ, презирая всѣ эти охотничьи занятія, стоялъ поодаль съ своею свитой.

Въ другой сторонѣ образовалась другая группа изъ дамъ.

Всѣ охотники устремили глаза на вепря съ тревожнымъ ожиданіемъ.

Въ сторонѣ стоялъ охотникъ, едва удерживая пару огромныхъ собакъ, одѣтыхъ въ кольчугу; онѣ выли и рвались къ вепрю, такъ-что цѣпи едва держались.

Звѣрь защищался на славу. На него разомъ напало собакъ сорокъ, впиваясь со всѣхъ сторонъ въ щетинистую шкуру; но вепрь каждымъ взмахомъ клыковъ взбрасывалъ на воздухъ собаку футовъ на десять, и собака, падая назадъ съ растерзаннымъ животомъ, опять бросалась въ схватку. Карлъ, съ разтрепанными волосами, съ пылающимъ взоромъ, наклонившись къ шеѣ дымящагося коня своего, трубилъ какъ бѣшеный.

Меньше, нежели въ десять минутъ, двадцать собакъ уже было убито.

— Бульдоговъ! закричалъ Карлъ: — бульдоговъ!

Охотникъ спустилъ свору, и собаки врѣзались въ середину схватки, такъ-что все разлетѣлось въ сторону, и впились каждая въ одно ухо кабана.

Кабанъ щелкнулъ зубами отъ боли и ярости.

— Браво, Дюрданъ! Браво, Рискту! кричалъ Карлъ. — Ату его! Ату! Копье! копье!

— Не хотите ли мою пищаль? спросилъ д’Алансонъ.

— Нѣтъ, нѣтъ! Пуля не чувствуешь какъ входитъ, — что за удовольствіе! Копье дѣло другое. Копье! копье!

Королю подали копье.

— Берегитесь, братецъ! сказала Маргерита.

— Не промахнитесь! прибавила герцогиня де-Неверъ.

— Будьте спокойны, герцогиня, отвѣчалъ Карлъ.

И, уставивъ копье въ упоръ, онъ бросился на вепря; собаки держали его за уши, и онъ не могъ увернуться отъ удара. Но, завидя блескъ копья, онъ покачнулся въ сторону, и оружіе, вмѣсто того, чтобъ пронзить его грудь, скользнуло по плечу и раздробилось о камень, къ которому звѣрь прислонился.

— Mille noms de diable! закричалъ король. — Промахъ!.. Копье! копье!

Отъѣхавъ опять, онъ бросилъ въ сторону сломанное копье.

Но въ ту же самую минуту, кабанъ, какъ-будто предвидя свою участь и желая избѣгнуть ея, рванулся, освободилъ свои окровавленныя уши изъ зубовъ собакъ, и съ налитыми кровью глазами, поднявшеюся щетиной, пыша какъ кузнечный мѣхъ, щелкая зубами, ринулся внизъ головою къ лошади короля.

Карлъ былъ хорошій охотникъ и предвидѣлъ это нападеніе; онъ поднялъ лошадь на дыбы, но не разсчелъ силы руки и затянулъ поводья. Лошадь опрокинулась.

Зрители вскрикнули отъ ужаса; нога короля запуталась въ стремени.

— Бросьте поводья! закричалъ Генрихъ.

Король бросилъ поводья, схватился лѣвою рукою за сѣдло и правою хотѣлъ достать охотничій ножъ; но ножъ былъ придавленъ тяжестью его тѣла, и Карлъ никакъ не могъ его вынуть.

— Кабанъ! кабанъ! воскликнулъ Карлъ. — Ко мнѣ, д’Алансонъ! Ко мнѣ!

Лошадь, почувствовавъ свободу, какъ-будго поняла опасносность, въ которой находится сѣдокъ; она уже привстала на три ноги, когда король обратился съ восклицаніемъ къ д’Алансону. Генрихъ увидѣлъ въ эту минуту, что герцогъ страшно поблѣднѣлъ, и приложился изъ пищали, но пуля ударила не въ кабана, который былъ уже въ двухъ шагахъ отъ Карла, но въ колѣно лошади, которая тотчасъ же упала.

Въ ту же самую минуту кабанъ разрѣзалъ клыкомъ сапогъ Карла.

— О! прошепталъ д’Алансонъ: — кажется, д’Анжу французскій король, а я польскій.

Дѣйствительно, кабанъ терзалъ ногу Карла; вдругъ Карлъ почувствовалъ, что кто-то приподымаетъ его за руку, — потомъ сверкнулъ острый клинокъ и нѣсколько разъ погрузился до рукоятки подъ плечо звѣря, между-тѣмъ, какъ рука въ желѣзной перчаткѣ отклонила его морду.

Карлъ, высвободившій ногу при движеніи лошади, тяжело приподнялся и, увидѣвъ, что весь облитъ кровью, поблѣднѣлъ какъ мертвецъ.

— Ничего, ничего, ваше величество! сказалъ Генрихъ, стоя на колѣняхъ и удерживая вепря, пораженнаго въ самое сердце: — вы не ранены.

Потомъ онъ всталъ, бросивъ свой ножъ, и кабанъ палъ, изрыгая горломъ потокъ крови.

Карлъ, окруженный испуганными лицами, слыша крики ужаса, которые могли бы встревожить самое хладнокровное мужество, готовъ былъ упасть возлѣ издыхающаго звѣря. Но онъ оправился, оборотился къ Генриху и пожалъ ему руку со взоромъ, въ которомъ первый разъ въ жизни блеснуло живое чувство.

— Благодарю, Ганріо, сказалъ онъ.

— Что съ вами, братецъ? спросилъ подходя д’Алансонъ.

— А! Это ты, д’Алансонъ? сказалъ король. — Ну что, славный стрѣлокъ, гдѣ твоя пуля?

— Должно быть, расплющилась за вепрѣ, отвѣчалъ герцогъ.

— Посмотрите, пожалуйста, воскликнулъ Генрихъ, превосходно притворяясь удивленнымъ: — ваша пуля разбила ноги лошади его величества. Странно!

— Генрихъ! сказалъ король: — правда ли это?

— Можетъ-статься, отвѣчалъ герцогъ въ замѣшательствѣ: — у меня очень дрожала рука.

— Для хорошаго стрѣлка это странный выстрѣлъ, сказалъ Карлъ, нахмуривъ брови. — Благодарю тебя еще разъ, Ганріо. Поѣдемте домой, господа; довольно.

Маргерита подъѣхала поздравить Генриха.

— Да, да, поздравляй его, Марго, сказалъ Карлъ: — и отъ чистаго сердца: безъ него, короля французскаго звали бы теперь Генрихъ III.

— Герцогъ д’Анжу и безъ того врагъ мой, сказалъ Беарнецъ: — теперь онъ разсердится на меня еще больше. Но какъ быть? Всякій дѣлаетъ, что можетъ; спросите у д’Алансона…

Онъ наклонился, вытащилъ свой охотничій ножъ изъ груди звѣря, и погрузилъ его раза два или три въ землю, чтобъ отереть кровь.

III.
Братство.
Править

Спасая жизнь Карла, Генрихъ спасъ больше нежели просто жизнь человѣка; онъ остановилъ перемѣну государей въ трехъ королевствахъ.

Еслибъ Карлъ IX былъ убитъ, герцогъ д’Анжу. сдѣлался бы королемъ французскимъ, д’Алансонъ, по всей вѣроятности, польскимъ. Что касается до Наварры, то д’Анжу былъ въ связи съ г-жею де-Конде и, вѣроятно, наваррская корона наградила бы ея мужа за услужливость жены.

Во всемъ этомъ не было бы ничего для Генриха. Онъ очутился бы во власти другаго государя, — и только мѣсто Карла, который терпѣлъ его, заступилъ бы д’Анжу, у котораго была одна голова и одно сердце съ Катериной, который поклялся въ его смерти и, конечно, сдержалъ бы свое слово.

Все это разомъ пришло ему въ голову, когда кабанъ бросился на Карла; мы видѣли, что было слѣдствіемъ мысли, что съ жизнью Карла связана его собственная жизнь.

Карла спасла преданность, источника которой онъ не могъ постигнуть.

Но Маргерита поняла все и удивлялась странному мужеству Генриха, сверкающему, подобно молніи, только во время бури.

Къ-несчастію, избавиться отъ власти д’Анжу было еще не все: надо было самому сдѣлаться королемъ; надо было поспорить за Наварру съ д’Алансономъ и Конде; надо было, главное, оставить этотъ дворъ, гдѣ тропинки вели между пропастей, — и притомъ надо было оставить его подъ покровительствомъ французскаго принца.

Генрихъ, возвращаясь изъ Бонди, обдумывалъ свое положеніе. Когда пріѣхали въ Лувръ, планъ у него былъ готовъ.

Не переодѣваясь, весь въ пыли и крови, пошелъ онъ къ д’Алансону; онъ нашелъ его очень-встревоженнымъ; герцогъ большими шагами ходилъ по комнатѣ.

Увидѣвъ Генриха, д’Алансонъ сдѣлалъ особенное движеніе.

— Да, я, понимаю, сказалъ Генрихъ, взявъ его за обѣ руки: — вы сердитесь на меня за то, что я первый замѣтилъ, что ваша пуля раздробила лошади ногу, вмѣсто того, чтобъ убить кабана, какъ вы хотѣли. Что дѣлать! Я не могъ удержаться отъ движенія. Впрочемъ, король замѣтилъ бы это и безъ того; не правда ли?

— Разумѣется, разумѣется, проговорилъ герцогъ. — Впрочемъ, я не могу приписать этого доноса ничему другому, какъ злому намѣренію съ вашей стороны; слѣдствіемъ этого, вы сами видѣли, было то, что Карлъ подозрѣваетъ во мнѣ умыселъ.

— Мы сейчасъ поговоримъ объ этомъ обстоятельнѣе. Что касается до моего злаго намѣренія, я нарочно пришелъ къ вамъ, чтобъ сослаться на собственный вашъ судъ.

— Хорошо; говорите, я слушаю.

— Когда я выскажу вамъ все, Франсуа, вы увидите, злы ли мои намѣренія; довѣренность, которую я хочу оказать вамъ, исключаетъ всякое благоразуміе, всякую осторожность. Когда я скажу вамъ то, что хочу сказать, вы можете погубить меня однимъ словомъ.

— Что же это такое? спросилъ герцогъ, начиная тревожиться.

— И при всемъ томъ, продолжалъ Генрихъ: — я долго не рѣшался говорить вамъ объ этомъ, особенно послѣ сегодняшней вашей глухоты или недогадливости.

— Не понимаю, право, что вы хотите сказать, Генрихъ! сказалъ д’Алансонъ блѣднѣя.

— Ваши интересы слишкомъ-близки для меня. — Я долженъ предварить васъ, что гугеноты сдѣлали мнѣ предложенія.

— Предложенія? какія?

— Одинъ изъ нихъ, де-Муи де-Сен-Фаль, сынъ храбраго де-Муи, убитаго Морвелемъ, вы знаете…

— Да.

— Ну, такъ онъ пришелъ ко мнѣ, рискуя своею жизнью, за тѣмъ, чтобъ доказать мнѣ, что я въ плѣну.

— Скажите! Что же вы ему отвѣчали?

— Вы знаете, что я искренно люблю Карла, спасшаго мнѣ жизнь, и что королева Катерина замѣнила мнѣ мать. Я отказался отъ всѣхъ его предложеній.

— А что онъ вамъ предлагалъ?

— Гугеноты хотятъ возстановить наваррскій престолъ, и такъ-какъ онъ принадлежитъ мнѣ по наслѣдству, они предложили мнѣ его.

— Да; и г. де-Муи получилъ отъ васъ, вмѣсто согласія, отказъ?

— Формальный; но послѣ… продолжалъ Генрихъ.

— Вы пожалѣли? прервалъ его д’Алансонъ.

— Нѣтъ, я только замѣтилъ, если не ошибаюсь, что де-Муи, недовольный мною, обратился къ другому.

— Къ кому же? живо спросилъ Франсуа.

— Не знаю. Можетъ-быть, къ принцу Конде.

— Да, это очень-легко можетъ быть!

— Впрочемъ, я безошибочно могу узнать, кого онъ выбралъ себѣ въ предводители.

Франсуа поблѣднѣлъ.

— Но гугеноты раздѣлены между собою, продолжалъ Генрихъ: — и де-Муи, какъ ни храбръ и благороденъ, представитель только половины ихъ. Другая половина, которою пренебрегать нельзя, не потеряла надежды возвести на престолъ Генриха-Наваррскаго, который не рѣшился съ перваго раза, но потомъ могъ еще одуматься.

— Вы думаете?

— Я съ каждымъ днемъ удостовѣряюсь въ этомъ больше и больше. Отрядъ всадниковъ, примкнувшій къ намъ на охотѣ, — замѣтили вы, изъ какихъ людей онъ состоялъ?

— Изъ обращенныхъ.

— Узнали вы ихъ начальника, который дѣлалъ мнѣ знаки?

— Да; виконтъ Тюреннъ.

— И поняли вы, чего они хотѣли?

— Да; они предлагали вамъ бѣжать.

— Значитъ, ясно, что есть другая партія, которая хочетъ не того, чего хочетъ де-Муи, — да, и очень-сильная партія, говорю вамъ. Для успѣха необходимо соединить эти двѣ партіи, Тюренна и де-Муи. Заговоръ развивается; войска назначены; ждутъ только сигнала. Положеніе важно, и я долженъ быстро на что-нибудь рѣшиться; но я колеблюсь между двумя рѣшеніями, о которыхъ пришелъ посовѣтоваться съ вами, какъ съ другомъ.

— Скажите лучше, какъ съ братомъ.

— Да, какъ съ братомъ.

— Говорите же, я васъ слушаю.

— Во-первыхъ, я долженъ раскрыть передъ вами состояніе моего духа. Во мнѣ нѣтъ ни желанія, ни честолюбія, ни способностей; я просто мирный деревенскій дворянинъ; ремесло заговорщика, въ моихъ глазахъ, не вознаграждается даже почти-вѣрною перспективою престола.

— Вы клевещете на себя. Я вамъ не вѣрю.

— А между-тѣмъ это до такой степени правда, что еслибъ у меня былъ истинный другъ, я отрекся бы въ его пользу отъ власти, которою хочетъ облечь меня моя партія; — но, прибавилъ Генрихъ со вздохомъ: — у меня нѣтъ такого друга.

— Можетъ-быть, и есть. Я увѣренъ, что вы ошибаетесь.

— Нѣтъ, ventre-saint-gris! Кромѣ васъ, никто ко мнѣ не привязанъ; если предоставить это предпріятіе самому-себѣ, оно распадется и изобличитъ какого-нибудь… недостойнаго человѣка… Лучше, я думаю, открыть все королю. Я никого не назову, — но катастрофа будетъ предупреждена.

— Боже! воскликнулъ д’Алансонъ, будучи не въ-состояніи скрыть своего ужаса. Что вы это говорите? Вы единственная надежда вашей партіи со смерти адмирала; вы, обращенный гугенотъ, обращенный плохо (такъ позволительно по-крайней-мѣрѣ думать), вы занесете ножъ на своихъ братьевъ? Генрихъ! Генрихъ! Знаете ли, что вы готовите всѣмъ кальвинистамъ новую варѳоломеевскую ночь? Знаете ли вы, что Катерина ждетъ только благопріятнаго случая, чтобъ дорѣзать всѣхъ, оставшихся въ живыхъ?

Герцогъ дрожалъ; красныя пятна выступили у него на лицѣ; онъ жалъ Генриху руку, умоляя его отказаться отъ этого пагубнаго намѣренія.

— Какъ! сказалъ Генрихъ съ удивительнымъ простодушіемъ: — вы думаете, что это повлечетъ за собою столько несчастій? Но, взявъ слово съ короля, я думаю, можно быть покойнымъ на-счетъ безразсудныхъ.

— Слово короля Карла… развѣ не давалъ онъ его адмиралу? Телиньи? вамъ самимъ? Говорю вамъ, Генрихъ, если вы это сдѣлаете, вы погубите всѣхъ ихъ; не только ихъ, но и всѣхъ, кто былъ съ ними въ прямыхъ или посредственныхъ сношеніяхъ.

Генрихъ подумалъ съ минуту.

— Будь я важнымъ лицомъ при дворѣ, сказалъ онъ; — я поступилъ бы иначе; на вашемъ мѣстѣ, на-примѣръ, Франсуа, на мѣстѣ французскаго принца крови, вѣроятнаго наслѣдника престола…

Франсуа иронически покачалъ головою.

— Что же бы вы сдѣлали на моемъ мѣстѣ? спросилъ онъ.

— На вашемъ мѣстѣ я сдѣлался бы главою заговора. Имя и вѣсъ ручались бы за жизнь заговорщиковъ, и я извлекъ бы пользу, во-первыхъ, для себя, а тамъ, можетъ-быть, и для короля. Безъ этого, ихъ предпріятіе можетъ причинить величайшее зло Франціи.

Франсуа выслушалъ эти слова съ радостью; лицо его прояснилось.

— Думаете ли вы, сказалъ онъ: — что это средство возможно, и что оно избавитъ насъ отъ всѣхъ этихъ несчастій?

— Я думаю, отвѣчалъ Генрихъ. — Гугеноты васъ любятъ; ваша скромная наружность, ваше возвышенное положеніе, доброе расположеніе, которое вы всегда имъ оказывали, — все побуждаетъ ихъ служить вамъ.

— Но партія раздѣлена. Ваши захотятъ ли быть моими?

— Я берусь примирить ихъ съ вами двумя средствами.

— Какими?

— Во-первыхъ, довѣренностью, которую имѣютъ ко мнѣ предводители моей партіи; во-вторыхъ, боязнью, что вы, зная ихъ поименно…

— Кто же назоветъ мнѣ ихъ?

— Я, ventre-saint-gris!

— Вы сдѣлаете это?

— Послушайте, Франсуа, я уже сказалъ вамъ, что люблю здѣсь только васъ… можетъ-быть, отъ-того, что васъ преслѣдуютъ такъ же, какъ и меня; да и жена моя горячо къ вамъ привязана.

Франсуа покраснѣлъ отъ удовольств