Королева Марго (Дюма)/Версия 2/ДО

Yat-round-icon1.jpg
Королева Марго
авторъ Александр Дюма, переводчикъ неизвѣстенъ
Оригинал: французскій, опубл.: 1845. — Источникъ: az.lib.ru • (La Reine Margot).
Роман в двух частях.
Издание И. Д. Сытина, Москва, 1903.

Королева Марго.Править

РОМАНЪ ВЪ ДВУХЪ ЧАСТЯХЪ.
Переводъ съ французскаго.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯПравить

Типографія т-ва И. Д. Сытина,
Пятницкая улица, собств. домъ.
Москва. — 1903.
ОГЛАВЛЕНІЕ.
Часть первая.

I. Латынь герцога Гиза

II. Спальня королевы Наварской

III. Король-поэтъ

IV. Вечеръ 24 августа 1572 года

V. О добродѣтели вообще и о Луврѣ въ частности

VI. Уплаченный долгъ

VII. Ночь 24 августа 1572 года

VIII. Бойня

IX. Убійцы

X. Смерть, месса или Бастилія

XL Боярышникъ на кладбищѣ des Innocents

XII. Признанія

XIII. Какъ иногда ключи отпираютъ совсѣмъ не тѣ двери, для которыхъ они сдѣланы

XIV. Вторая брачная ночь

XV. Женщина всегда достигнетъ желаемаго

XVI. Отъ трупа врага всегда пахнетъ хорошо

XVII. Коллега Амбруаза Паре

XVIII. Выходцы съ того свѣта

XIX. Жилище Ренэ, парфюмера королевы-матери

XX. Черныя куры

XXI. Комнаты баронессы де-Совъ

XXII. Вы будете королемъ!

XXIII. Новообращенный

XXIV. Улица Тизонъ и улица Клошъ Перссе

XXV. Вишневый плащъ

XXVI. Маргарита

XXVII. Десница Божья

XXVIII. Письмо изъ Рима

XXIX. Отъѣздъ

XXX. Морвель

XXXI. Охота

Часть вторая.

I. Братья

II. Благодарность короля Карла IX

III. Богъ располагаетъ

IV. Ночь королей

V. Анаграмма

VI. Возвращеніе въ Лувръ

VII. Приговоръ

VIII. Планы мщенія

IX. Атриды

X. Гороскопъ

XI. Порученіе

XII. Послы

XIII. Орестъ и Пиладъ

XIV. Оршонъ

XV. Гостиница «Прекрасной Звѣзды»

XVI. Де-Муи де-Сенъ-Фаль

XVII. Двѣ головы для одной короны

XVIII. Книга о соколиной охотѣ

XIX. Соколиная охота

XX. Павильонъ Франциска I

XXI. Допросъ

XXII. Актсонъ

XXIII. Венсенскій замокъ

XXIV. Восковая фигура

XXV. Невидимые щиты

XXVI. Судьи

XXVII. «Испанскіе сапоги»

XXVIII. Церковь

XXIX. Гревская площадь

XXX. Башня позорнаго столба

XXXI. Кровавый потъ

XXXII. Венсенская башня

XXXIII. Регентство

XXXIV. Король умеръ: да здравствуетъ король!

XXXV. Эпилогъ

I.
Латынь герцога Гиза.
Править

Въ понедѣльникъ, 18 августа 1572 года, въ Луврѣ было большое празднество.

Окна стариннаго королевскаго дворца, всегда темныя, теперь были ярко освѣщены; сосѣднія улицы и площади, обыкновенно такія пустынныя, послѣ того, какъ на башнѣ Сенъ-Жерменъд’Оксерруа пробьетъ девять часовъ, были теперь запружены народомъ, несмотря на то, что наступила уже полночь.

'Эта грозная, волнующаяся, шумная толпа походила въ темнотѣ на мрачное, бурное море, каждая волна котораго глухо рокотала. Море это разливалось по набережной, хлынувъ туда изъ прилегающихъ улицъ. Когда начинался приливъ, оно доходило до подножія Лувра, а съ отливомъ отступало къ стѣнамъ лежащаго напротивъ Бурбонскаго дворца.

Несмотря на королевскій праздникъ, а можетъ-быть, именно благодаря ему, въ этой толпѣ было что-то угрожающее: она несомнѣвалась, что настоящее торжество, на которомъ она присутствуетъ въ качествѣ зрителя, не что иное, какъ прелюдія другого, отложеннаго на недѣлю, торжества. Тогда и она получитъ приглашеніе и, въ свою очередь, повеселится на славу.

Дворъ праздновалъ свадьбу Маргариты Валуа, дочери Генриха II и сестры короля Карла IX, съ Генрихомъ Бурбонскимъ, королемъ Наваррскимъ. Въ это самое утро кардиналъ Бурбонскій благословилъ союзъ этой юной четы. Онъ сочеталъ ихъ бракомъ на возвышеніи, воздвигнутомъ около входа въ соборъ Парижской Богоматери, съ церемоніаломъ, установленнымъ для принцессъ французскаго королевскаго дома.

Бракъ этотъ удивилъ всѣхъ и заставилъ призадуматься тѣхъ немногихъ лицъ, которыя видѣли" дальше и яснѣе другихъ. Трудно было понять внезапное сближеніе двухъ партій, до такой степени ненавидѣвшихъ одна другую, какъ партіи тогдашнихъ католиковъ и протестантовъ. Неужели молодой принцъ Кондэ проститъ герцогу Анжуйскому, брату короля, смерть своего отца, убитаго Монтескью въ Жарнакѣ? Неужели молодой герцогъ Гизъ забудетъ, что адмиралъ Колиньи виновенъ въ убійствѣ его отца во время осады Орлеана?

Но этого еще мало. Жанна Наваррская, мужественная супруга слабаго Антонія Бурбона, устроившая для своего сына Генриха этотъ завидный бракъ, умерла скоропостижно всего два мѣсяца тому назадъ, и странные слухи ходили о ея смерти. Всюду говорили шопотомъ, а въ нѣкоторыхъ мѣстахъ и громко, что она узнала какую-то ужасную тайну, и Екатерина Медичи, опасаясь, что эта тайна станетъ извѣстна и другимъ, отравила Жанну надушейными перчатками. Ихъ изготовилъ флорентинецъ Ренэ, очень искусный въ такихъ вещахъ. Слухъ этотъ казался тѣмъ вѣроятнѣе, что два врача — одинъ изъ нихъ былъ знаменитый Амбруазъ Нарэ, — вскрывавшіе по требованію сына покойной ея тѣло, не изслѣдовали мозга. А такъ какъ Жанна Наваррская умерла отъ ядовитаго запаха, то только въ мозгу и можно было найти слѣды преступленія. Мы говоримъ «преступленія», потому что никто не сомнѣвался въ немъ.

Но и это еще не все. Король Карлъ съ упорствомъ, доходившимъ до упрямства, настаивалъ на этомъ бракѣ, который не только обезпечивалъ миръ въ его государствѣ, но и долженъ былъ привлечь въ Парижъ самыхъ знатныхъ гугенотовъ. Такъ какъ женихъ исповѣдывалъ протестантскую, а невѣста католическую религію, то на бракъ слѣдовало испросить разрѣшеніе у папы Григорія XIII. Оно долго не приходило, и это замедленіе сильно тревожило покойную королеву, наваррскую. Какъ-то разъ она высказала королю свое опасеніе, что разрѣшеніе совсѣмъ не придетъ.

— Не безпокойтесь, любезная тетушка, — отвѣтилъ король. — Я уважаю васъ больше, чѣмъ папу, а сестру мою люблю больше, чѣмъ боюсь его. Я не гугенотъ, но и не дуракъ. Если его святѣйшество будетъ слишкомъ долго упрямиться, я возьму за руку Марго и самъ приведу ее въ церковь, чтобы она могла обвѣнчаться съ вашимъ сыномъ.

Слова короля разнеслись изъ Лувра по всему городу. Они очень обрадовали гугенотовъ, но заставили призадуматься католиковъ, которые не знали, дѣйствительно ли измѣняетъ имъ король или же играетъ комедію, которая въ одно прекрасное утро или въ одинъ прекрасный вечеръ закончится какой-нибудь неожиданной развязкой.

Поведеніе Карла IX казалось особенно необъяснимымъ по отношенію къ адмиралу Колиньи, который въ продолженіе пяти или шести лѣтъ велъ съ нимъ ожесточенную борьбу. Король, раньше назначавшій награду въ сто пятьдесятъ тысячъ золотыхъ экю за его голову, теперь относился къ нему съ величайшимъ уваженіемъ, называлъ его отцомъ и открыто заявилъ, что поручить ему одному веденіе войны. Дошло до того, что даже сама Екатерина Медичи, всецѣло подчинившая себѣ короля и до сихъ поръ руководившая всѣми его поступками и даже желаніями, начала тревожиться. И на это было нѣкоторое основаніе. Въ минуту откровенности Карлъ IX, разговаривая съ адмираломъ о войнѣ съ Фландріей и сказалъ:

— Намъ нужно остерегаться еще одного, отецъ мой: чтобы королева-мать, которая, какъ вы знаете, любитъ вмѣшиваться во все, ничего бы не узнала объ этомъ. Она съ своимъ вздорнымъ характеромъ только испортитъ намъ дѣло.

Несмотря на свой умъ и опытность, Колиньи не могъ сохранить втайнѣ такое полное довѣріе, оказанное ему королемъ. Хотя у него были нѣкоторыя подозрѣнія, когда онъ пріѣхалъ въ Парижъ, хотя одна крестьянка упала передъ нимъ на колѣни, когда онъ уѣзжалъ, и воскликнула: «Не ѣздите въ Парижъ, добрый господинъ нашъ! Вы умрете тамъ — вы и всѣ, кто отправится туда вмѣстѣ съ вами!» --всѣ подозрѣнія мало-по-малу угасли въ его сердцѣ. Успокоился и его зять Телиньи, къ которому король относился очень дружески, называлъ его своимъ братомъ, какъ называлъ адмирала отцомъ, и говорилъ ему «ты», что дѣлалъ только относительно самыхъ близкихъ своихъ друзей.

Итакъ, гугеноты, за исключеніемъ только немногихъ, самыхъ непримиримыхъ и недовѣрчивыхъ, совершенно успокоились. Смерть королевы Наваррской приписали плевриту, и громадные залы Лувра были теперь переполнены храбрыми протестантами, которымъ, благодаря браку ихъ молодого главы, Генриха, снова неожиданно улыбнулось счастье.

Адмиралъ Колиньи, Ларошфуко, принцъ Кондэ-сынъ, Телиньи, — словомъ, всѣ вожди партіи радовались, видя, какъ радушно приняты въ Парижѣ и какой властью пользуются въ Луврѣ тѣ самыя лица, которыхъ три мѣсяца тому назадъ король Карлъ и королева Екатерина хотѣли повѣсить на висѣлицахъ, еще болѣе высокихъ, чѣмъ висѣлицы убійцъ. Не было тутъ только маршала Монморанси. Никакія обѣщанія не могли соблазнить его, никакое притворство не могло обмануть. Онъ удалился въ свой замокъ Иль-Адамъ, извиняясь тѣмъ, что еще слишкомъ горюетъ о своемъ отцѣ, коннетаблѣ Аннѣ де-Монморанси, который палъ отъ руки Роберта Стюарта вовремя битвы при Сенъ-Дени. Но такъ какъ со смерти коннетабля прошло уже больше трехъ лѣтъ и излишняя чувствительность была не въ модѣ въ то время, то никто не повѣрилъ такой чрезмѣрной сыновней скорби.

Впрочемъ, ничто не оправдывало недовѣрчивости маршала Монморанси: король, королева, герцогъ Анжуйскій и герцогъ Алансонскій необыкновенно радушно принимали гостей.

Герцога Анжуйскаго сами гугеноты осыпали похвалами — и вполнѣ заслуженными — за побѣды при Жарнакѣ и Монконтурѣ, которыя онъ одержалъ, когда ему не было еще восемнадцати лѣтъ. Въ этомъ онъ превзошелъ даже Цезаря и Александра, съ которыми его сравнивали, отдавая, конечно, предпочтеніе ему передъ побѣдителями при Инѣ и Фарсалѣ. Герцогъ Алансонскій смотрѣлъ на все это своими ласковыми и лживыми глазами; королева Екатерина, сіяя радостью и осыпая всѣхъ любезностями, поздравляла принца Генриха Кондэ съ его предстоящей женитьбой на Маріи де-Клевъ. Наконецъ Джо сами Гизы улыбались грознымъ врагамъ своего" дома, а герцогъ Майенскій разсуждалъ съ адмираломъ и де-Таванномъ о войнѣ, которую теперь съ большимъ чѣмъ когда-либо вѣроятіемъ разсчитывали объявить Филиппу II.

Посреди этихъ группъ ходилъ взадъ и впередъ, слегка наклонивъ голову и прислушиваясь къ разговорамъ, девятнадцатилѣтній юноша съ коротко остриженными черными волосами, умными глазами, густыми рѣсницами, орлинымъ носомъ, насмѣшливой улыбкой и едва пробивающимися усами и бородкой. Этотъ молодой человѣкъ, обратившій на себя вниманіе только со времени сраженія при Арнэ-ле-Дюкъ, гдѣ онъ бился съ отчаянной храбростью и заслужилъ всеобщія похвалы, былъ любимый ученикъ Колиньи и герой дня. Три мѣсяца тому назадъ, то-есть когда еще была жива его мать, его звали принцемъ Беарнскимъ; теперь онъ былъ королемъ Наваррскимъ, въ ожиданіи того в(жени, когда ему предстояло сдѣлаться Генрихомъ IV.

Иногда какъ будто легкое облачко пробѣгало у него по лицу; онъ, по всей вѣроятности, вспоминалъ тогда, что прошло всего только два мѣсяца съ тѣхъ поръ, какъ умерла у него мать — умерла отравленная, въ чемъ онъ сомнѣвался меньше, чѣмъ кто-либо другой. Но облачко это появлялось лишь на мгновеніе и тотчасъ же исчезало, какъ мимолетная тѣнь: вѣдь всѣ окружавшіе его, говорившіе съ нимъ, поздравлявшіе его были убійцами мужественной Жанны д’Альбрэ.

Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ короля Наваррскаго разговаривала съ Телиньи молодой герцогъ Гизъ, настолько же задумчивый и озабоченный, насколько Генрихъ старался казаться веселымъ и беззаботнымъ. Гизъ былъ счастливѣе Беарнца. Несмотря на свои двадцать два года, онъ пользовался уже почти такою же славой, какъ и его отецъ, знаменитый Францискъ Гизъ. Это былъ высокій, плотный молодой человѣкъ, съ гордымъ взглядомъ и такой благородной, величавой осанкой, что рядомъ съ нимъ всѣ другіе принцы казались людьми низкаго происхожденія. Несмотря на то, что онъ былъ еще очень молодъ, католики считали его главой своей партіи, подобно тому, какъ протестанты признавали главой своей молодого Генриха Наваррскаго, портретъ котораго мы только что набросали.

Сначала Гизъ носилъ титулъ герцога Жуанвильскаго. Онъ былъ въ первый разъ при осадѣ Орлеана, подъ начальствомъ своего отца, который умеръ у него на рукахъ, указавъ ему на адмирала Колиньи, какъ на своего убійцу. Тогда юный герцогъ далъ, подобно Аннибалу, торжественную клятву. Онъ поклялся отмстить Колиньи и его семьѣ за смерть своего отца и безпощадно преслѣдовать всѣхъ единовѣрцевъ адмирала. Онъ далъ обѣтъ Богу быть на землѣ Его ангеломъ-истребителемъ до тѣхъ поръ, пока останется въ живыхъ хоть одинъ еретикъ. А потому его поведеніе въ этотъ вечеръ не могло не казаться страннымъ. Всегда свято державшій свое слово, герцогъ пожималъ теперь руки тѣмъ, кого поклялся считать своими непримиримыми врагами, и дружески бесѣдовалъ съ зятемъ человѣка, убить котораго обѣщалъ своему умирающему отцу.

Но мы уже говорили, что многое на этомъ вечерѣ казалось страннымъ и возбуждало удивленіе.

Люди, къ счастью, не знаютъ будущаго и не-могутъ читать въ сердцахъ. Но если бы на празднествѣ присутствовалъ наблюдатель, одаренный такими способностями, онъ увидалъ бы одно изъ любопытнѣйшихъ зрѣлищъ, какія только могутъ представить лѣтописи жалкой человѣческой комедіи.

И такой наблюдатель былъ, но не въ залахъ Лувра. Онъ стоялъ на улицѣ и съ грознымъ ропотомъ заглядывалъ въ окна своими сверкающими глазами. Этимъ наблюдателемъ былъ народъ. Съ замѣчательнымъ инстинктомъ, еще изощреннымъ ненавистью, онъ слѣдилъ издали за мелькающими тѣнями своихъ смертельныхъ враговъ и объяснялъ себѣ то, что видѣлъ, настолько вѣрно, насколько это возможно любопытному, стоящему передъ герметически закрытыми окнами большой залы. Музыка опьяняетъ танцора и руководитъ его движеніями; зрителю же эти движенія кажутся безсмысленными и онъ смѣется надъ танцоромъ, похожимъ, по его мнѣнію, на картоннаго паяца, котораго дергаютъ за веревочку. А происходитъ это оттого, что зритель не слышитъ музыки.

Гугенотовъ опьяняла гордость; это была ихъ музыка.

Свѣтъ, мелькавшій среди ночи передъ глазами парижанъ, былъ отблескомъ ихъ ненависти, озарявшимъ будущее.

Но тѣмъ не менѣе всѣ продолжали веселиться во дворцѣ, и говоръ, даже еще болѣе нѣжный и льстивый, пробѣжалъ въ эту самую минуту по всему Лувру. Молодая новобрачная, перемѣнивъ свой парадный костюмъ — платье съ длиннымъ шлейфомъ и вуаль, входила въ это время въ залу въ сопровожденіи своей самой близкой подруги, прекрасной герцогини Неверской. Карлъ IX велъ сестру подъ руку и представлялъ ей наиболѣе почетныхъ гостей.

Эта новобрачная была дочь Генриха II, самый драгоцѣнный перлъ французской короны, Маргарита Валуа, которую Карлъ IX называлъ не иначе, какъ «моя сестра Марго».

Новую королеву Наваррскую осыпали любезностями и комплиментами, которыхъ она вполнѣ заслуживала, какъ ни льстивы они были: Маргаритѣ въ это время только что минуло двадцать лѣтъ, а между тѣмъ, ее ужъ воспѣвали всѣ поэты, изъ которыхъ одни сравнивали ее съ Авророй, другіе — съ Цитерой. И дѣйствительно, ни одна изъ придворныхъ дамъ не могла соперничать съ ней въ красотѣ, несмотря на то, что Екатерина Медичи окружила себя самыми красивыми и очаровательными женщинами, какихъ только могла отыскать.

У Маргариты были черные волосы, великолѣпный цвѣтъ лица, страстные глаза, оттѣненные длинными рѣсницами, маленькія пунцовыя губы, красивая шея, роскошный, гибкій станъ и крошечныя ножки. Французы гордились, что въ ихъ странѣ расцвѣлъ такой чудный цвѣтокъ, а пріѣзжавшіе во Францію иностранцы возвращались домой, очарованные красотой принцессы, если хоть разъ видѣли ее, и изумленные ея ученостью, если хоть разъ говорили съ ней. Маргарита была на самомъ дѣлѣ не только самая красивая, но и самая образованная женщина своего времени. Разсказывали, что одинъ представленный ей итальянскій ученый, поговоривъ съ нею въ продолженіе часа по-итальянски, по-испански, по-латыни и по-гречески, восторженно говорилъ потомъ: «Тотъ, кто видѣлъ дворъ безъ Маргариты Валуа, не видалъ ни Франціи ни двора».

А потому въ похвалахъ и любезностяхъ, которыми осыпали Карла IX и королеву Наваррскую, недостатка не было. Извѣстно, что гугеноты были большіе краснобаи. А вперемежку съ обращенными къ королю комплиментами очень ловко проскальзывали намеки на прошлое и просьбы, имѣвшія въ виду будущее. Но на всѣ эти намеки король неизмѣнно отвѣчалъ одно и то же, при чемъ хитрая улыбка пробѣгала по его блѣднымъ губамъ:

— Отдавая мою сестру Марго Генриху Наваррскому, я отдаю ее и всѣмъ протестантамъ королевства.

Нѣкоторыхъ это завѣреніе успокаивало, другіе не могли удержаться отъ улыбки, такъ какъ словамъ короля можно было придать двоякій смыслъ. Съ одной стороны, они могли означать его отеческую заботливость, которою онъ, говоря по совѣсти, не имѣлъ ни малѣйшаго желанія обременять себя; съ другой — они были оскорбительны для новобрачной, для ея мужа и даже для самого короля: они напоминали о кое-какихъ темныхъ слухахъ, которыми уже поспѣшила воспользоваться скандальная хроника двора, чтобы загрязнить брачную одежду Маргариты Валуа.

Герцогъ Гизъ продолжалъ разговаривать съ Телиньи, но разговоръ, повидимому, не особенно интересовалъ его: онъ часто оборачивался и смотрѣлъ на группу дамъ, въ центрѣ которой сіяла красотой королева Наваррская. И если въ это время ея глаза встрѣчались съ глазами герцога, какъ будто облако пробѣгало по ея пріятному лицу, надъ которымъ сверкала трепетнымъ блескомъ діадема изъ брилліантовыхъ звѣздъ. И что-то тревожное и нетерпѣливое выражалось тогда во всей ея позѣ.

Принцесса Клавдія, старшая сестра Маргариты, уже нѣсколько лѣтъ тому назадъ вышедшая замужъ за герцога Лотарингскаго, замѣтила ея волненіе. Она хотѣла подойти къ ней, чтобы узнать причину ея тревоги, но принуждена была отказаться отъ своего намѣренія: въ это время всѣ разступились, давая дорогу королевѣ-матери, которая приближалась, опираясь на руку молодого принца Кондэ.

Воспользовавшись этимъ общимъ движеніемъ, герцогъ Гизъ пошелъ къ своей невѣсткѣ, герцогинѣ Неверской, а слѣдовательно и къ Маргаритѣ. Герцогиня Лотарингская, не терявшая изъ вида молодую королеву, замѣтила, что озабоченное выраженіе вдругъ исчезло съ ея лица и яркій румянецъ вспыхнулъ у нея на щекахъ.

Между тѣмъ герцогъ продолжалъ подвигаться впередъ. Когда онъ былъ шагахъ въ двухъ отъ Маргариты, она, скорѣе почувствовавъ его приближеніе, чѣмъ увидавъ его, сдѣлала надъ собой страшное усиліе и обернулась къ нему. Теперь лицо ея казалось совершенно спокойнымъ и беззаботнымъ. Гизъ почтительно поклонился ей и въ то время, какъ голова его была низко опущена, прошепталъ:

— Ipse attuli.

Что значитъ:

«Я принесъ самъ».

Маргарита отвѣтила реверансомъ на поклонъ графа и, приподнимаясь, сказала тоже шопотомъ:

— Noctu pro more.

То-есть:

«Нынѣшней ночью, какъ всегда».

Этихъ словъ, заглушенныхъ громаднымъ, туго накрахмаленнымъ воротникомъ королевы, не слыхалъ никто, кромѣ того, кому они предназначались. Какъ ни коротокъ былъ этотъ разговоръ, въ немъ, повидимому, заключалось все, что этимъ молодымъ людямъ нужно было сказать другъ другу, такъ какъ герцогъ тотчасъ же отошелъ. Послѣ этого Маргарита стала какъ будто еще задумчивѣе, а лицо герцога просіяло.

Человѣкъ, котораго больше чѣмъ всякаго другого должна бы заинтересовать эта маленькая сцена, не обратилъ на нее никакого вниманія: король Наваррскій не видалъ никого, кромѣ одной женщины, около которой собрался почти такой же большой кружокъ придворныхъ, какъ и около Маргариты Валуа. Эта женщина была прекрасная баронесса де-Совъ.

Шарлотта де-Бонъ-Самблансэ, внучка несчастнаго Самблансэ и жена Симона де-Физа, барона де-Совъ, занимала должность статсъ-дамы при Екатеринѣ Медичи. Въ то же время она была одной изъ самыхъ опасныхъ и ловкихъ помощницъ этой королевы, которая вливала въ сердца своихъ враговъ отраву любви, когда не осмѣливалась отравлять ихъ флорентинскимъ ядомъ. Баронесса де-Совъ, маленькая блондинка, то живая, какъ ртуть, то томная и задумчивая, была всегда готова начать любовную или политическую интригу. Это были два главныхъ занятія двора въ продолженіе пятидесяти лѣтъ, въ царствованіе трехъ слѣдующихъ одинъ за другимъ королей. Баронесса была женщина въ полномъ смыслѣ этого слова и обладала всѣми прелестями своего пола, начиная съ голубыхъ глазъ, иногда томныхъ, иногда полныхъ огня, и кончая маленькими стройными ножками, обутыми въ бархатныя туфельки.

Прошло уже нѣсколько мѣсяцевъ, съ тѣхъ поръ, какъ эта сирена всецѣло завладѣла королемъ Наваррскимъ, дебютировавшимъ въ то время не только на военномъ поприщѣ, но и на поприщѣ любви. Благодаря этому, чудная, царственная красота Маргариты не пробудила даже восхищенія въ сердцѣ ея супруга. И — удивительное дѣло! — Екатерина Медичи, устраивая бракъ своей дочери съ королемъ Наваррскимъ, въ то же время продолжала, ко всеобщему удивленію, покровительствовать почти открыто его любви къ баронессѣ. Такое поведеніе казалось страннымъ даже со стороны этой королевы, душа которой была полна мрака и таинственности. Но, несмотря на такую могущественную покровительницу и легкіе нравы того времени, прекрасная Шарлотта все еще продолжала сопротивляться. И это невозможное, неслыханное сопротивленіе дѣйствовало на Генриха даже сильнѣе, чѣмъ красота и умъ баронессы. Королемъ овладѣла безумная страсть, которая, не находя удовлетворенія, уничтожила въ его сердцѣ робость, гордость и даже ту, отчасти философскую, отчасти лѣнивую безпечность, которая была самой основной чертой его характера.

Баронесса де-Совъ всего только нѣсколько минутъ тому назадъ вошла въ бальную залу. Подъ вліяніемъ досады или горя она сначала рѣшила не присутствовать при торжествѣ своей соперницы. Она сослалась на нездоровье, и мужъ ея, занимавшій въ послѣднія пять лѣтъ должность государственнаго секретаря, отправился въ Лувръ одинъ.

Екатерина Медичи, увидавъ, что баронъ явился безъ жены, пожелала узнать, почему нѣтъ ея любимой статсъ-дамы. А когда оказалось, что ту задержало легкое нездоровье, написала ей пригласительную записку. И баронесса, конечно, поспѣшила исполнить желаніе королевы!

Отсутствіе любимой женщины огорчило Генриха, но въ то же время доставило ему облегченіе. Черезъ нѣсколько времени онъ, слегка вздохнувъ, пошелъ съ улыбкой по направленію къ Маргаритѣ: если онъ не обязанъ любить ее, то во всякомъ случаѣ долженъ относиться къ ней, какъ къ женѣ. Но сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, Генрихъ вдругъ увидалъ на дальнемъ концѣ залы баронессу де-Совъ. Онъ остановился, какъ вкопанный, и устремилъ глаза на эту Цирцею, приковавшую его къ себѣ какъ бы магической цѣпью. А потомъ вмѣсто того, чтобы итти къ женѣ, пошелъ къ баронессѣ.

Придворные, замѣтивъ, что король идетъ къ прекрасной Шарлоттѣ, не осмѣлились мѣшать ему своимъ присутствіемъ и почтительно отошли въ сторону. Такимъ образомъ, въ то время, какъ Маргарита Валуа и герцогъ Гизъ обмѣнивались коротенькими латинскими фразами, которыя мы привели, Генрихъ разговаривалъ съ баронессой де-Совъ. И разговоръ ихъ былъ далеко не такой таинственный и гораздо болѣе понятный, хоть король и пересыпалъ его гасконскими оборотами рѣчи.

— Наконецъ вотъ и вы! — сказалъ онъ. — А я слышалъ, что вы нездоровы, и уже потерялъ надежду видѣть васъ.

— Неужели вы, ваше величество, хотите увѣрить меня, — спросила баронесса, — что вамъ было тяжело лишиться этой надежды?

— Еще бы нѣтъ! — воскликнулъ король. — Развѣ вы не знаете, что вы мое солнце днемъ и моя звѣзда ночью? Меня, дѣйствительно, окружалъ глубокій мракъ въ ту минуту, какъ вы появились и освѣтили все.

— Плохую же услугу оказала я въ такомъ случаѣ вашему величеству!

— Что вы хотите сказать этимъ? — спросилъ король.

— Я хочу сказать, что тотъ, кто обладаетъ самой красивой женщиной во Франціи, долженъ, напротивъ, желать, чтобы поскорѣе погасъ свѣтъ и наступила темнота: вѣдь въ темнотѣ ждетъ насъ счастье.

— Вы знаете, злая, что все мое счастье находится въ рукахъ другой женщины, которая смѣется надъ бѣднымъ Генрихомъ.

— Да, — сказала баронесса. — А я думала, напротивъ, что эта женщина была игрушкой короля Наваррскаго.

Ея рѣзкій тонъ испугалъ Генриха, но только въ первую минуту: она говоритъ рѣзко, потому что сердится, а если сердится — значитъ любитъ.

— Вы совершенно несправедливо упрекаете меня, дорогая Шарлотта, — сказалъ онъ. — Не понимаю, какъ ваши прелестныя губки могутъ быть такъ жестоки. Развѣ вы полагаете, что женился я? Ventre-saint-gris, совсѣмъ не я!

— Ужъ не я ли? — язвительно спросила баронесса, если только можно назвать язвительными слова женщины, упрекающей въ недостаткѣ любви.

— Ну, значитъ, ваши прекрасные глазки не особенно дальнозорки, баронесса. Нѣтъ, не Генрихъ Наваррскій женился на Маргаритѣ Валуа!

— А кто же?

— Sang-dion! Протестантская религія сочеталась бракомъ съ папой, вотъ и все!

— Нѣтъ, нѣтъ, на меня не подѣйствуютъ ваши остроты! Ваше величество любите королеву Маргариту, и я не могу упрекать васъ за это. Избави меня Богъ! Она настолько красива, что достойна быть любимой.

Генрихъ задумался на минуту, и добродушная улыбка промелькнула у него на губахъ.

— Вы, какъ кажется, хотите со мной поссориться, баронесса, — послѣ небольшой паузы сказалъ онъ, — а между тѣмъ вы не имѣете на это никакого права. Посмотримъ, что сдѣлали вы, чтобы помѣшать мнѣ жениться на Маргаритѣ? Положительно ничего. Вы, напротивъ, всегда доводили меня до отчаянія.

— И отлично дѣлала.

— Это почему?

— Да потому, что сегодня вы женились на другой.

— Я женился на ней, потому что вы не любите меня.

— А если бы я васъ любила, то мнѣ пришлось бы умереть черезъ часъ.

— Черезъ часъ? Что вы хотите сказать? Отчего же умерли бы вы?

— Отъ ревности. Черезъ часъ королева Наваррская отпуститъ своихъ придворныхъ дамъ, а ваше величество свою свиту.

— И васъ, дѣйствительно, мучаетъ эта мысль?

— Я не говорю этого. Но если бы я васъ любила, она ужасно мучила бы меня.

— Хорошо! — воскликнулъ Генрихъ, придя въ восторгъ отъ этого перваго признанія, котораго ему удалось добиться. — А что, если король Наваррскій не отошлетъ сегодня вечеромъ свою свиту?

— Ваше величество, — сказала баронесса де-Совъ, смотря на короля съ непритворнымъ удивленіемъ, — вы говорите положительно невозможныя и невѣроятныя вещи!

— Что же нужно сдѣлать, чтобы вы повѣрили моимъ словамъ?

— Нужно дать мнѣ доказательство, котораго вы не можете дать.

— Нѣтъ, могу, могу, баронесса. И, клянусь св. Генрихомъ, я дамъ вамъ его! — воскликнулъ король, страстно глядя на молодую женщину.

— О, ваше величество! — пробормотала прекрасная Шарлотта, опустивъ глаза и понизивъ голосъ. — Я не понимаю… Нѣтъ, нѣтъ, невозможно, чтобы вы отказались отъ счастья, которое васъ ожидаетъ!

— Въ этой залѣ четыре Генриха, — продолжалъ король, — Генрихъ французскій, Генрихъ Кондэ, Генрихъ Гизъ и только одинъ Генрихъ Наваррскій.

— Ну?

— Ну, а что если этотъ Генрихъ Наваррскій проведетъ съ вами всю эту ночь?

— Всю ночь?

— Да. Убѣдитесь вы тогда, что онъ не былъ съ другой?

— Если вы сдѣлаете это, ваше величество…-- воскликнула баронесса де-Совъ.

— Честное слово, сдѣлаю!

Баронесса подняла свои большіе, влажные глаза, обѣщавшіе столько блаженства, и улыбнулась королю, сердце котораго затрепетало отъ радости.

— Ну, что же вы скажете въ такомъ случаѣ? — спросилъ онъ

— О, въ такомъ случаѣ я скажу, что ваше величество, дѣйствительно, любите меня, — отвѣтила Шарлотта.

— Ventre saint-gris! И вы скажете это, потому что это истинная правда!

— Но какъ же устроить это? — прошептала баронесса де-Совъ.

— Какъ? Не можетъ быть, чтобы у васъ не было какой-нибудь камеристки, какой-нибудь служанки, на которую вы могли бы вполнѣ положиться.

— Да, одна изъ нихъ, Даріола, всей душой предана мнѣ! Она пожертвуетъ за меня жизнью. Это настоящее сокровище.

— Sang-diou! Скажите этой дѣвушкѣ, баронесса, что я озолочу ее, когда буду французскимъ королемъ, какъ предсказываютъ мнѣ астрологи.

Шарлотта улыбнулась. Въ то время всѣ уже знали, что на обѣщанія беарнца полагаться нельзя.

— Что же вамъ нужно отъ Даріолы? — спросила она.

— Пустяки для нея — все для меня.

— А именно?

— Ваши комнаты надъ моими?

— Да.

— Такъ Даріола подождетъ за дверью. Я тихонько постучусь три раза. Она впуститъ меня, и вы получите доказательство, которое я обѣщалъ вамъ дать.

Баронесса де-Совъ на минуту задумалась. Потомъ, оглядѣвшись кругомъ, какъ бы изъ опасенія, чтобы кто-нибудь не подслушалъ ихъ, она бросила быстрый взглядъ на группу дамъ, окружавшихъ королеву-мать. И въ это короткое мгновеніе Екатерина Медичи и ея статсъ-дама успѣли обмѣняться взглядомъ.

— Ахъ, если бы я захотѣла уличить ваше величество во лжи…-- сказала баронесса такимъ нѣжнымъ голосомъ, что отъ него растаялъ бы воскъ въ ушахъ Улисса.

— Попробуйте, попробуйте!

— Сознаюсь, что мнѣ этого ужасно хочется.

— Сдайтесь, баронесса: женщины всего сильнѣе послѣ пораженія.

— Когда вы будете королемъ Франціи, ваше величество, — сказала баронесса, — я напомню вамъ обѣщаніе, которое вы дали Даріолѣ.

Генрихъ вскрикнулъ отъ радости.

И въ ту самую минуту, какъ у него вырвался этотъ крикъ, королева Наваррская говорила герцогу Гизу:

— Noctu pro more — нынѣшней ночью, какъ всегда.

Генрихъ отошелъ отъ баронессы де-Совъ такой же счастливый, какъ и герцогъ Гизъ, уходившій отъ Маргариты Валуа.

Черезъ часъ послѣ этой двойной сцены король Карлъ и его мать удалились во внутренніе покои, а затѣмъ залы начали пустѣть. Адмиралъ и принцъ Кондэ, въ сопровожденіи свиты изъ четырехсотъ дворянъ-гугенотовъ, прошли сквозь толпу, глухо роптавшую имъ вслѣдъ. Потомъ вышли Гизы съ лотарингскими вельможами-католиками, которыхъ народъ привѣтствовалъ восторженными криками и рукоплесканіями.

Что же касается Маргариты Валуа, Генриха Наваррскаго баронессы де-Совъ, то они, какъ извѣстно, жили въ самомъ Луврѣ

II.
Спальня королевы Наваррской.
Править

Герцогъ Гизъ проводилъ свою невѣстку, герцогиню Неверскую, домой, въ отель, находившійся на улицѣ дю-Томъ, напротивъ улицы де-Бракъ. Сдавъ ее на руки камеристкамъ, онъ прошелъ въ свою комнату, чтобы переодѣться, взялъ плащъ и короткій, острый кинжалъ, замѣнявшій шпагу и носившій названіе «дворянская честь». Но когда герцогъ взялъ его со стола, онъ замѣтилъ, что между лезвеемъ и ножнами засунута какая-то записка.

Онъ вынулъ ее и прочиталъ слѣдующее:

«Надѣюсь, что герцогъ Гизъ не вернется нынѣшней ночью въ Лувръ. Если же онъ отправится туда, то пусть надѣнетъ изъ предосторожности прочную кольчугу и возьметъ острую шпагу!».

— Это довольно странное предостереженіе, Робенъ, — скатъ герцогъ своему камердинеру. — Кто приходилъ сюда безъ меня?

— Только одинъ человѣкъ, ваше высочество.

— А именно?

— Г. дю-Гастъ.

— Ага! То-то мнѣ показался знакомымъ этотъ почеркъ. Ты знаешь навѣрное, что приходилъ дю-Гастъ? Ты видѣлъ его?

— Не только видѣлъ, ваша свѣтлость, но и говорилъ съ нимъ.

— Отлично. Такъ я послѣдую его совѣту. Подай мою кольчугу и шпагу.

Камердинеръ, привыкшій къ такимъ переодѣваньямъ, привезъ то и другое.

Герцогъ натянулъ длинные сапоги, доходившіе ему до бедеръ, кольчугу, сдѣланную изъ такихъ тонкихъ колечекъ, что ея стальная ткань была не толще бархата, а поверхъ нея — сѣрый съ серебрянымъ шитьемъ камзолъ, — это былъ его любимый цвѣтъ, затѣмъ онъ завернулся въ темный плащъ, надѣлъ бархатную шапочку, не украшенную ни перьями ни аграфомъ съ драгоцѣнными камнями, и засунулъ за поясъ кинжалъ. Шпагу онъ отдалъ пажу и, взявъ только его одного въ провожатые, направился въ Лувръ.

Когда онъ выходилъ изъ отеля, на башнѣ Сенъ-Жерменъ д’Оксерруа пробило часъ.

Несмотря на то, что было уже такъ поздно, а ходить по улицамъ ночью было далеко небезопасно въ то время, ничего особеннаго не случилось съ герцогомъ, и онъ благополучно добрался до громаднаго зданія стариннаго Лувра. Всѣ огни въ немъ были уже погашены, и онъ грозно поднимался среди безмолвія и темноты.

Передъ королевскимъ дворцомъ тянулся глубокій ровъ, на который выходили окна большей части комнатъ, занимаемыхъ лицами, живущими но дворцѣ. Апартаменты Маргариты были въ первомъ этажѣ.

Но этотъ первый этажъ, до оконъ котораго было бы легко добраться, не будь рва, оказывался, благодаря ему, футовъ на тридцать надъ землею и, такимъ образомъ, былъ недоступенъ ни для воровъ ни для любовниковъ. Тѣмъ не менѣе, герцогъ де-Гизъ все-таки спустился въ ровъ.

Въ ту же минуту въ первомъ этажѣ отворилось окно. Оно было съ рѣшеткой, но чья-то рука приподняла заранѣе подпиленную желѣзную полосу и спустила въ это отверстіе шелковый шнурокъ.

— Это вы, Гильона? — тихо спросилъ герцогъ.

— Да, ваша свѣтлость, — еще тише отвѣтила женщина.

— А Маргарита?

— Она ждетъ васъ.

— Хорошо.

Сказавъ это, герцогъ сдѣлалъ знакъ своему пажу. Тотъ распахнулъ плащъ и, вынувъ изъ-подъ него веревочную лѣстницу, развернулъ ее. Герцогъ привязалъ одинъ конецъ лѣстницы къ опущенному шнурку, послѣ чего Гильона притянула лѣстницу къ себѣ и прикрѣпила ее къ окну. Когда все было готово, герцогъ прицѣпилъ къ поясу шпагу и благополучно взобрался по лѣстницѣ. Какъ только онъ вошелъ въ комнату, желѣзная полоса снова опустилась на свое мѣсто и окно затворилось, а пажъ, завернувшись въ плащъ, улегся на травѣ, во рву, въ тѣни, падавшей отъ стѣнъ. Много разъ приходилось ему провожать сюда своего господина.

Ночь была темная; теплыя, крупныя капли дождя начали падать изъ надвигавшихся грозовыхъ тучъ.

Герцогъ Гизъ послѣдовалъ за своей путеводительницей, — это была дочь фельдмаршала Жака Матиньона. Маргарита довѣряла ей вполнѣ и ничего не скрывала отъ нея. Говорили, что въ числѣ тайнъ, которыя хранила эта неподкупная повѣренная, были такія ужасныя, что она изъ-за нихъ молчала и обо всѣхъ остальныхъ.

Ни въ низкихъ комнатахъ ни въ коридорахъ не было огня. Только время отъ времени голубоватый свѣтъ молніи озарялъ на мгновеніе темные покои и тотчасъ же погасалъ.

Герцогъ продолжалъ итти за своей путеводительницей, которая держала его за руку. Наконецъ они дошли до винтовой лѣстницы, продѣланной въ толстой стѣнѣ. Она привела ихъ къ совершенно незамѣтной потайной двери, выходившей въ переднюю апартаментовъ Маргариты.

Въ передней было тоже темно.

Войдя въ нее, Гильона остановилась.

— Принесли вы то, что желала получить королева? — шопотомъ спросила она.

— Принесъ, — отвѣтилъ Гизъ, — но отдамъ только ея величеству.

— Въ такомъ случаѣ войдите, не будемъ терять ни минуты, — раздался въ темнотѣ голосъ, заставившій герцога вздрогнуть: онъ узналъ голосъ Маргариты.

Въ то же мгновеніе фіолетовая бархатная портьера, затканная золотыми гербовыми лиліями, приподнялась съ одной стороны, и Гизъ смутно различилъ королеву, которая, въ своемъ нетерпѣніи, вышла встрѣтить его.

— Иду, ваше величество, — проговорилъ онъ.

И, откинувъ портьеру съ другой стороны, онъ вышелъ изъ передней.

Теперь Маргарита Валуа, въ свою очередь, стала его путеводительницей и повела его по комнатамъ, которыя, впрочемъ, были ему хорошо знакомы Гильона осталась около двери и, приложивъ палецъ къ губамъ, успокоила свою царственную покровительницу.

Какъ бы понявъ его ревнивую тревогу, Маргарита провела его въ свою спальню.

— Ну, что, довольны вы, герцогъ? — спросила она.

— Доволенъ? Чѣмъ же это, ваше величество?

— Доказательствомъ, которое я даю вамъ, — съ нѣкоторой досадой сказала Маргарита. — Теперь вы видите, что человѣкъ, которому я принадлежу, въ вечеръ своей свадьбы, въ самую брачную ночь, обращаетъ на меня такъ мало вниманія, что даже не пришелъ ко мнѣ. Да, онъ не считаетъ нужнымъ поблагодарить меня за честь, которую я оказала ему, не говорю, выбравъ его своимъ мужемъ, но, по крайней мѣрѣ, согласившись быть его женой.

— Успокойтесь, ваше величество, — грустно отвѣтилъ герцогъ, — онъ придетъ, въ особенности, если вы желаете этого.

— И вы говорите это, Генрихъ! — воскликнула Маргарита, — вы, кому лучше, чѣмъ всякому другому, извѣстно, что у меня не можетъ быть подобнаго желанія. Неужели въ такомъ случаѣ я просила бы васъ притти въ Лувръ?

— Вы просили меня притти, Маргарита, потому что хотите уничтожить послѣдній слѣдъ нашего прошлаго и потому, что это прошлое хранилось не только въ моемъ сердцѣ, но и въ этой серебряной шкатулкѣ, которую я принесъ вамъ.

— А знаете что, Генрихъ, — сказала Маргарита, пристально взглянувъ на герцога, — вы теперь похожи не на принца, а на школьника. Неужели вы думаете, что я стану отрицать мою любовь къ вамъ? Что я захочу погасить пламя, которое, можетъ-быть, и потухнетъ, но отблескъ котораго останется навсегда? Любовь женщины моего сана озаряетъ свѣтомъ, иногда разгорающимся въ пожаръ, всю современную ей эпоху. Нѣтъ, нѣтъ, герцогъ! Можете сохранить письма вашей Маргариты и шкатулку, которую она вамъ дала. Изъ всѣхъ находящихся въ ней писемъ она проситъ васъ дать ей только одно, да и то потому, что это письмо можетъ навлечь опасность не только на нее, но и на васъ самихъ.

— Вотъ они всѣ, — сказалъ герцогъ. — Выберите то, которое хотите уничтожить.

Маргарита стала торопливо перебирать дрожащими руками лежащія въ шкатулкѣ письма, вынимая ихъ одно за другимъ. Она ограничивалась только тѣмъ, что смотрѣла на адресы, какъ будто ей было достаточно и этого, чтобы припомнить содержаніе письма. Просмотрѣвъ ихъ всѣ, она поблѣднѣла.

— Того письма, которое я ищу, здѣсь нѣтъ, — сказала она, взглянувъ на герцога. — Неужели вы потеряли его? Потому что выдать…

— Какое письмо ищете вы?

— То, въ которомъ я совѣтовала вамъ поскорѣе жениться.

— Чтобы оправдать вашу измѣну?

Маргарита пожала плечами.

— Нѣтъ, чтобы спасти вамъ жизнь. Мнѣ нужно то письмо, въ которомъ я извѣщаю васъ, что король, замѣтивъ нашу любовь и мои старанія помѣшать вашему предполагаемому браку съ португальской принцессой, позвалъ своего побочнаго брата, герцога Ангулемскаго, и сказалъ ему, показывая на двѣ шпаги: «Одной изъ этихъ шпагъ ты долженъ убить сегодня вечеромъ Генриха Гиза, а не то я убью тебя завтра другой». Гдѣ это письмо?

— Вотъ оно, — сказалъ герцогъ, вынимая письмо, которое было спрятано у него на груди.

Маргарита почти вырвала его изъ рукъ, торопливо развернула и, удостовѣрившись, что это то самое, которое ей было нужно, вскрикнула отъ радости и поднесла его къ свѣчѣ. Бумага вспыхнула и въ одно мгновеніе сгорѣла; но Маргарита не удовольствовалась этимъ. Какъ бы опасаясь, что и самый пепелъ можетъ выдать содержаніе ея неосторожнаго письма, она растоптала этотъ пепелъ ногами.

Герцогъ Гизъ молча слѣдилъ глазами за лихорадочными движеніями своей любовницы.

— Ну, что же, Маргарита, довольны вы? — спросилъ онъ, когда она кончила.

— Да. Теперь, когда вы женились, мой братъ проститъ мнѣ вашу любовь. Но онъ никогда не простилъ бы мнѣ разоблаченія тайны, которую я, изъ любви къ вамъ, была не въ силахъ скрыть отъ васъ.

— Это правда, — сказалъ герцогъ Гизъ, — въ то время вы, дѣйствительно, любили меня.

— Я люблю васъ и теперь, Генрихъ, люблю такъ же, если не больше прежняго. И никогда еще не нуждалась я такъ въ вѣрномъ и преданномъ другѣ. Я королева, но у меня нѣтъ престола; жена, но у меня нѣтъ мужа.

Герцогъ грустно покачалъ головой.

— Но говорю же вамъ, повторяю вамъ еще разъ, Генрихъ, что мой мужъ не только не любитъ, но ненавидитъ и презираетъ меня. Ужъ одно ваше присутствіе въ этой комнатѣ, гдѣ слѣдовало бы быть ему, доказываетъ эту ненависть и презрѣніе.

— Теперь еще не очень поздно, — сказалъ герцогъ, — и король Наваррскій не успѣлъ отпустить своихъ придворныхъ. Онъ еще не пришелъ къ вамъ, но скоро придетъ.

— А я говорю вамъ, — съ еще большимъ раздраженіемъ воскликнула Маргарита, — что онъ не придетъ.

— Ваше величество, — сказала Гильона, отворивъ дверь и приподнимая портьеру. — Король Наваррскій вышелъ изъ своихъ покоевъ.

— О, я зналъ — я зналъ, что онъ придетъ! — воскликнулъ герцогъ Гизъ.

— Генрихъ, — сказала Маргарита, схвативъ его за руку, — вы сейчасъ убѣдитесь, умѣю ли я держать свое слово и можно ли полагаться на мое обѣщаніе. Войдите въ этотъ кабинетъ.

— Нѣтъ, позвольте мнѣ уйти, пока еще есть время. Я не могу остаться здѣсь, потому что при первой же его ласкѣ я выйду изъ кабинета, и тогда горе ему!

— Вы сошли съ ума! Входите же, входите — я отвѣчаю за все!

Съ этими словами она втолкнула его въ кабинетъ.

И какъ разъ во-время. Только что затворилась за герцогомъ дверь, какъ король Наваррскій съ улыбкой вошелъ въ комнату. Его сопровождали два пажа, несшіе канделабры, въ которыхъ горѣло по четыре желтыхъ восковыхъ свѣчи.

Маргарита постаралась скрыть свое волненіе и сдѣлала глубокій реверансъ.

— Вы еще не легли? — спросилъ Беарнецъ, на лицѣ котораго было, какъ всегда, веселое, открытое выраженіе. — Можетъ-быть, вы ждали меня?

— Нѣтъ, ваше высочество, — отвѣтила Маргарита. — Вы сами говорили мнѣ вчера, что бракъ нашъ, какъ вамъ хорошо извѣстно, состоялся изъ политическихъ видовъ, и что вы не будете стѣснять меня.

— Отлично. Но это не помѣшаетъ намъ поболтать немного. Оставьте насъ, Гильона, и затворите дверь.

Маргарита встала и протянула руку, какъ бы желая остановить пажей.

— Не прикажете ли позвать вашихъ камеристокъ? — спросилъ король. — Если угодно, я исполню ваше желаніе, но долженъ предупредить васъ, что для того, что я имѣю сказать вамъ, намъ было бы лучше остаться наединѣ.

И, сказавъ это, король пошелъ къ двери кабинета.

— Нѣтъ, нѣтъ, не нужно! — воскликнула Маргарита, заступая ему дорогу. — Я готова выслушать васъ.

Король узналъ то, что хотѣлъ узнать. Онъ бросилъ быстрый, проницательный взглядъ на портьеру, закрывавшую дверь кабинета, какъ будто хотѣлъ проникнуть въ глубь комнаты, а потомъ посмотрѣлъ на свою поблѣднѣвшую отъ ужаса жену.

— Въ такомъ случаѣ, — совершенно спокойно проговорилъ онъ, — потолкуемъ немного.

— Какъ будетъ угодно вашему величеству, — сказала молодая женщина и скорѣе упала, чѣмъ сѣла, на кресло, на которое указалъ ей мужъ.

Король сѣлъ рядомъ съ ней.

— Что бы тамъ ни говорили, — началъ онъ, — а нашъ бракъ, по-моему, недурный бракъ. Я принадлежу вамъ, вы — мнѣ.

— Но…-- начала, испугавшись, Маргарита.

— А потому мы должны вести себя относительно другъ друга, какъ добрые союзники, — продолжалъ король Наваррскій, какъ бы не замѣчая смущенія Маргариты. — Вѣдь сегодня мы дали въ этомъ клятву передъ Богомъ. Вы, надѣюсь, согласны со мной?

— Конечно, согласна.

— Я знаю, какъ вы проницательны, и знаю, какими опасными пропастями усѣяна почва двора. Я молодъ, и хоть никому въ жизни не сдѣлалъ зла, у меня много враговъ. И мнѣ хотѣлось бы знать, къ какому лагерю будетъ принадлежать женщина, которая носитъ мое имя и поклялась передъ алтаремъ любить меня?

— Какъ можете вы предполагать…

— Я не предполагаю ничего. Я только надѣюсь и хочу убѣдиться, что эта надежда не обманетъ меня. Нашъ бракъ, безъ сомнѣнія, устроили или только для вида, или же онъ не что иное, какъ ловушка.

Маргарита вздрогнула: должно-быть, эта мысль приходила въ голову и ей.

— Но что же изъ двухъ? — продолжалъ Генрихъ. — Король меня ненавидитъ, герцогъ Анжуйскій ненавидитъ, герцогъ Алансонскій ненавидитъ, Екатерина Медичи такъ ненавидѣла мою мать, что ненавидитъ и меня.

— Полноте! Что вы говорите!

— Я говорю правду, — отвѣтилъ король, — и желаю, чтобы поняли, наконецъ, что меня не удалось обмануть и скрыть отъ меня убійство де-Муи и отравленіе моей матери. Очень бы мнѣ хотѣлось, чтобы тутъ былъ кто-нибудь кромѣ навъ и слышалъ мои слова.

— Но вѣдь вы хорошо знаете, — быстро сказала Маргарита, улыбаясь и стараясь принять беззаботный видъ, — что, кромѣ насъ двоихъ, здѣсь нѣтъ никого.

— Вотъ потому-то я и говорю такъ откровенно — потому-то и рѣшаюсь сказать вамъ, что меня не обманутъ ни любезности французскаго двора ни любезности лотарингскаго дома.

— Государь, государь! — воскликнула Маргарита.

— Ну, въ чемъ же дѣло? — съ улыбкой спросилъ король.

— Въ томъ, что такіе разговоры очень опасны.

— Но не тогда же, когда мы вдвоемъ? Итакъ, я говорилъ вамъ…

Маргарита, видимо, испытывала страшную пытку. Ей хотѣ* лось остановить короля, но онъ, какъ бы не замѣчая ея волненія, продолжалъ съ своимъ кажущимся простодушіемъ:

— Итакъ, я говорилъ вамъ, что мнѣ отовсюду угрожаетъ опасность. Мнѣ грозитъ король, грозитъ герцогъ Алансонскій, герцогъ Анжуйскій, королева-мать, герцогъ Гизъ, герцогъ Майенскій, кардиналъ Лотарингскій, — словомъ, всѣ. Это чувствуется и инстинктивно. Угрозы эти не замедлятъ, конечно, перейти въ нападеніе, которое мнѣ можно будетъ отразить только съ вашей помощью, потому что всѣ тѣ, кто ненавидитъ меня, любятъ васъ.

— Меня?! — воскликнула Маргарита.

— Да, васъ, — простодушно отвѣтилъ король Наваррскій. — Васъ любитъ король Карлъ, любитъ (онъ сдѣлалъ удареніе на этомъ словѣ) герцогъ Алансонскій, любитъ королева Екатерина, наконецъ, васъ любитъ герцогъ Гизъ.

— Ваше величество! — прошептала Маргарита.

— Что же тутъ такого? Нѣтъ ничего удивительнаго, что всѣ васъ любятъ. Вѣдь я говорю про вашихъ братьевъ и родственниковъ. А любить родныхъ и братьевъ повелѣваетъ намъ самъ Богъ.

— Но что же, наконецъ, вы хотите сказать всѣмъ этимъ? — спросила совсѣмъ растерявшаяся Маргарита.

— Я хочу сказать то, что уже говорилъ раньше — что если вы захотите быть, не говорю моимъ другомъ, но моей союзницей, то ничьи угрозы не будутъ страшны мнѣ; если же и вы будете въ числѣ моихъ враговъ — я пропалъ.

— Въ числѣ вашихъ враговъ я не буду никогда! — воскликнула Маргарита.

— Но и другомъ никогда не будете?

— Можетъ-быть.

— А союзницей?

— Союзницей буду во всякомъ случаѣ.

И Маргарита протянула королю руку.

Онъ любезно поцѣловалъ ее и удержалъ въ своей рукѣ, скорѣе съ намѣреніемъ наблюдать за женой, чѣмъ изъ желанія оказать ей ласку.

— Я вѣрю вамъ, — сказалъ онъ, — и принимаю васъ своей союзницей. Насъ соединили бракомъ, несмотря на то, что мы не знали и не любили другъ друга; нашего согласія не спрашивали, хоть это касалось ближе всего именно насъ двоихъ. А потому, мы не имѣемъ никакихъ обязательствъ другъ къ другу, какъ мужъ и жена. Вы видите, я предупреждаю ваши желанія и повторяю еще разъ то, что говорилъ вамъ вчера. Но быть союзниками мы рѣшились сами, никто не принуждалъ насъ къ этому. Это союзъ свободный, союзъ двухъ честныхъ людей, которые обязались помогать другъ другу. Вѣдь такъ, не правда ли?

— Да, такъ! — отвѣтила Маргарита, стараясь высвободить свою руку.

— Чтобы доказать вамъ, — продолжалъ король, устремивъ глаза на дверь кабинета, — какъ искренно вступаю я въ этотъ союзъ, я буду вполнѣ откровененъ съ вами. Слушайте. Я разскажу вамъ со всѣми подробностями планъ, который я составилъ, чтобы восторжествовать надъ своими врагами.

— Ваше величество…-- прошептала Маргарита и тоже невольно взглянула на дверь, ведущую въ кабинетъ.

Замѣтивъ, что его хитрость удалась, король усмѣхнулся про себя.

— Такъ вотъ, что я хочу сдѣлать, — сказалъ онъ, какъ бы не замѣчая тревоги молодой женщины. — Я…

— Ваше величество! — воскликнула Маргарита, вскочивъ съ мѣста и схватывая короля за руку, — Потрудитесь открыть окно — мнѣ нуженъ свѣжій воздухъ! Волненіе… жара… я задыхаюсь…

Маргарита, дѣйствительно, поблѣднѣла и такъ дрожала, что едва могла держаться на ногахъ.

Генрихъ подошелъ къ окну, находившемуся на дальнемъ концѣ комнаты, и отворилъ его. Оно выходило на рѣку.

Маргарита послѣдовала за королемъ.

— Молчите, молчите, ваше величество, ради васъ самихъ! — прошептала она.

— Полноте! — возразилъ съ своей обычной улыбкой король, — вѣдь вы же сами говорили, что мы одни.

— Да, говорила; но развѣ вы не знаете, что при помощи трубы, проведенной въ стѣнкѣ или потолкѣ, можно услыхать все, не входя въ комнату?

— Хорошо, хорошо, — сказалъ Генрихъ и прибавилъ то потомъ: — вы меня не любите, это правда; но вы честная женщина.

— Что вы хотите сказать?

— Что если бы вы желали выдать меня, то позволили бы мнѣ продолжать; вѣдь я выдавалъ только себя. Но вы остановили меня. Я знаю теперь, что кто-то спрятанъ здѣсь, и что вы — невѣрная жена, но вѣрная союзница. А въ настоящее время, — съ улыбкой прибавилъ король, — мнѣ нужнѣе вѣрность въ политикѣ, чѣмъ въ любви.

— Государь…-- растерянно пробормотала Маргарита.

— Хорошо, хорошо. Мы поговоримъ объ этомъ, когда лучше узнаемъ другъ друга, — сказалъ король и прибавилъ, повысивъ голосъ: — Ну, какъ вы себя чувствуете? Лучше вамъ?

— Да, да, — отвѣтила Маргарита.

— Такъ я не буду безпокоить васъ больше. Я хотѣлъ увѣрить васъ въ моемъ уваженіи и предложить вамъ мою дружбу. Примите ее такъ же искренно, какъ я предлагаю ее вамъ. А теперь отдохните. Спокойной ночи!

Маргарита взглянула на мужа съ глубокой благодарностью и протянула ему руку.

— Это рѣшено, — сказала она.

— Значитъ политическій союзъ, честный и свободный? — спросилъ Генрихъ.

— Честный и свободный, — отвѣтила королева.

Король пошелъ къ двери, взглядомъ приглашая Маргариту слѣдовать за собой, и она, какъ завороженная, пошла за нимъ.

Когда портьера спальной опустилась за ними, Генрихъ остановился.

— Благодарю васъ, Маргарита, — быстро прошепталъ онъ, — благодарю васъ! Вы настоящая дочь Франціи. Теперь я спокоенъ. За неимѣніемъ вашей любви у меня будетъ ваша дружба. Я вполнѣ полагаюсь на васъ, а вы, съ своей стороны, можете положиться на меня. Прощайте.

Генрихъ поцѣловалъ руку жены и слегка пожалъ ее.

«Кто можетъ быть у нея?» — подумалъ онъ, идя къ себѣ. — «Король… герцогъ Анжуйскій… герцогъ Алансонскій… герцогъ Гизъ? Братъ или любовникъ, или то и другое вмѣстѣ? Ну, право же, мнѣ теперь почти досадно, что я просилъ свиданія у баронессы. Но такъ какъ я далъ слово… ея Даріола ждетъ меня… дѣлать нечего. Во всякомъ случаѣ Шарлоттѣ немножко повредило то, что я, идя къ ней, зашелъ въ спальню моей жены. Ventre-saint-gris! Эта Марго, какъ называетъ ее мой зять, Карлъ IX, очаровательная женщина!

И король Наваррскій нѣсколько нерѣшительно взошелъ на лѣстницу, -ведущую въ покои г-жи де-Совъ.

Маргарита слѣдила за нимъ глазами до тѣхъ поръ, пока онъ не пропалъ изъ вица, а потомъ вернулась въ спальню. Герцогъ стоялъ около двери кабинета. Увидавъ его, она почувствовала угрызеніе совѣсти.

Брови герцога были нахмурены, лицо серьезно и озабоченно.

— Сегодня Маргарита сохраняетъ нейтралитетъ, — сказалъ онъ, — черезъ недѣлю она будетъ на сторонѣ враговъ.

— Такъ вы подслушивали? — спросила Маргарита.

— А что же еще могъ я дѣлать въ этомъ кабинетѣ?

— И вы находите, что я держала себя не такъ, какъ бы слѣдовало королевѣ Наваррской?

— Нѣтъ, но не такъ, какъ бы слѣдовало держать себя любовницѣ герцога Гиза.

— Я не люблю моего мужа, герцогъ, — сказала королева, — но никто не имѣетъ права требовать отъ меня, чтобы я употребляла во зло его довѣріе. Скажите по совѣсти, развѣ стали бы вы выдавать тайны своей жены?

— Хорошо, хорошо, — проговорилъ, качая головой, герцогъ. — Я вижу, что теперь вы уже не любите меня такъ, какъ въ то время, когда открыли мнѣ замыслы короля противъ меня и моихъ.

— Король былъ силенъ — вы слабы. Теперь Генрихъ слабъ, и сила на вашей сторонѣ. Какъ видите, я играю все ту же роль.

— Только вы переходите изъ одного лагеря въ другой.

— Я пріобрѣла это право, герцогъ, когда спасла вамъ жизнь.

— Хорошо, ваше величество. А такъ какъ при разлукѣ любовники обыкновенно возвращаютъ все, что получали другъ отъ друга, то и я, съ своей стороны, постараюсь, если представится случай, спасти вамъ жизнь. Тогда мы сквитаемся.

Съ этими словами герцогъ поклонился и вышелъ; Маргарита не сдѣлала ни малѣйшей попытки остановить его.

Ждавшая въ передней Гильона провела герцога къ окну съ надломанной рѣшеткой. Онъ спустился въ ровъ и отправился съ своимъ пажемъ въ отель Гизовъ.

Въ это время Маргарита сидѣла, задумавшись, у окна.

— Какая брачная ночь! — прошептала она. — Мужъ бѣжитъ отъ меня, любовникъ меня покидаетъ!

Въ эту минуту по ту сторону рва шелъ какой-то школьникъ и пѣлъ пѣсню.

Маргарита, грустно улыбаясь, слушала эту пѣсенку. А когда голосъ пѣвца замеръ вдали, она затворила окно, позвала Гильону, чтобы та помогла ей раздѣться, и легла въ постель.

III.
Король-поэтъ.
Править

Въ продолженіе нѣсколькихъ дней празднества, балеты и турниры чередовались между собою.

Двѣ прежде враждебныя партіи сближались все больше и больше. Всѣ относились къ гугенотамъ съ такимъ радушіемъ и любезностью, что мало-по-малу сдались даже самые недовѣрчивые изъ нихъ. Отецъ Коттонъ обѣдалъ и кутилъ съ барономъ де-Куртомэ; герцогъ Гизъ катался въ лодкѣ по Сенѣ съ принцемъ Кондэ; король Карлъ, обыкновенно грустный и задумчивый, былъ теперь веселъ и положительно не могъ обходиться безъ своего зятя Генриха; сама королева-мать была въ такомъ радостномъ настроеніи и такъ занята перьями и драгоцѣнностями, что не могла даже спать спокойно.

И гугеноты начали одѣваться въ шелковые камзолы, выбирать себѣ девизы и парадировать передъ балконами, какъ католики. Все указывало на реакцію въ пользу протестантской религіи и казалось, какъ будто весь дворъ собирается перейти въ протестантство. Даже адмиралъ, несмотря на всю свою опытность, вдался въ обманъ, какъ и всѣ остальные. У него даже до такой степени закружилась голова, что въ одинъ прекрасный день онъ въ продолженіе цѣлыхъ двухъ часовъ забылъ грызть свою зубочистку. А это было его всегдашнимъ занятіемъ съ двухъ часовъ пополудни, когда кончался его обѣдъ, до восьми часовъ вечера, когда онъ садился ужинать.

Въ тотъ день, какъ адмиралъ дошелъ до такой невѣроятной забывчивости, король Карлъ IX пригласилъ къ себѣ на ужинъ небывалый кружокъ приближенныхъ, въ томъ числѣ Генриха Наваррскаго и герцога Гиза. Послѣ ужина онъ повелъ ихъ въ свою спальню, чтобы показать волчій капканъ, изобрѣтенный имъ самимъ. Онъ началъ было объяснять имъ его остроумное устройство, какъ вдругъ остановился и спросилъ:

— А развѣ адмиралъ не будетъ сегодня? Что такое съ нимъ? Не видалъ ли его кто-нибудь изъ васъ?

— Если вы тревожитесь за его здоровье, ваше величество, — сказалъ Генрихъ Наваррскій, — то я могу успокоить васъ. Я видѣлъ адмирала сегодня въ шесть часовъ утра и въ семь часовъ вечера.

— Ага! — сказалъ король, пристально взглянувъ на зятя. — А для молодого мужа вы встаете очень рано, Генрихъ!

— Да, я всталъ сегодня рано, государь. Я хотѣлъ узнать у адмирала, которому извѣстно все, отправились ли въ путь нѣсколько человѣкъ изъ моей свиты, которыхъ я ожидаю сюда?

— Какъ еще? Но вѣдь у васъ и безъ того была свита въ восемьсотъ человѣкъ въ день вашей свадьбы и съ тѣхъ поръ она все увеличивается. Ужъ не хотите ли вы напасть на насъ? — смѣясь, спросилъ король.

Герцогъ Гизъ нахмурилъ брови.

— Ходятъ слухи о войнѣ съ Фландріей, государь, — сказалъ Генрихъ Наваррскій, — и потому я призываю изъ моей страны всѣхъ, кто можетъ быть полезенъ вашему величеству.

Герцогъ Гизъ, вспомнивъ, что Генрихъ въ день своей свадьбы упомянулъ Маргаритѣ о какомъ-то составленномъ имъ планѣ, сталъ слушать внимательнѣе.

— Хорошо, хорошо, — сказалъ король съ своей лукавой улыбкой, — чѣмъ больше ихъ будетъ, тѣмъ лучше, зовите ихъ, Генрихъ. Но кто же они? Надѣюсь, люди храбрые?

— Не знаю, государь, будутъ ли они въ состояніи сравняться со свитою вашего величества или герцога Анжуйскаго и герцога Гиза, но всѣ эти люди мнѣ извѣстны и я ручаюсь, что они сдѣлаютъ все, что могутъ.

— А сколько ихъ пріѣдетъ?

— Десять или двѣнадцать человѣкъ.

— Кто же именно?

— Я въ настоящую минуту не могу припомнить ихъ имена и кромѣ одного изъ нихъ де-ла-Моля, котораго рекомендовалъ мнѣ Телиньи, какъ замѣчательнаго воина, я не сумѣю сказать…

— Де-ла-Моль? — перебилъ король, очень свѣдущій въ геологіи. — Не провансалецъ ли это Леракъ де-ла-Моль?

— Онъ самый, государь. Какъ видите, я вербую людей даже въ Провансѣ.

— А я, — сказалъ съ насмѣшливой улыбкой герцогъ Гизъ, — я зайду еще дальше его величества, короля Наваррскаго. Даже въ Пьемонтѣ буду я набирать всѣхъ вѣрныхъ католиковъ, какихъ только мнѣ удастся найти.

— Католики или гугеноты — это рѣшительно все равно, лишь бы они были люди храбрые, — сказалъ король.

Онъ сдѣлалъ это замѣчаніе; въ которомъ католики ставились на одну доску съ протестантами, такимъ безпристрастнымъ тономъ, что даже самъ герцогъ Гизъ удивился.

— Ваше величество говорите о нашихъ фламандцахъ? — сказалъ Колиньи, входившій въ эту минуту въ комнату и услыхавшій послѣднія слова короля. Нѣсколько дней тому назадъ Карлъ далъ адмиралу право входить къ нему безъ доклада.

— А вотъ и мой отецъ адмиралъ! — воскликнулъ король, открывая объятія. Говорятъ о войнѣ, о храбрецахъ, и онъ тутъ какъ тутъ. Такъ магнитъ притягиваетъ желѣзо. Мой зять Наваррскій и кузенъ Гизъ ждутъ подкрѣпленій для вашей арміи. Вотъ о чемъ мы толковали.

— И эти подкрѣпленія приближаются, — сказалъ адмиралъ.

— Получили вы какія-нибудь извѣстія? — спросилъ Генрихъ Наваррскій.

— Да, сынъ мой, главнымъ образомъ о де-ла-Молѣ. Онъ * былъ вчера въ Орлеанѣ, а завтра или послѣзавтра прибудетъ въ Парижъ.

— Чортъ возьми! — воскликнулъ Гизъ. — Какъ же это г. 1 адмиралъ знаетъ, что дѣлаозгся за тридцать или сорокъ лье отсюда? Развѣ онъ колдунъ? Очень бы мнѣ хотѣлось узнать съ такой же достовѣрностью, что происходило подъ стѣнами Орлеана!

Колиньи отнесся равнодушно къ язвительной выходкѣ герцога Гиза, намекавшаго на смерть своего отца, Франциска Гиза, убитаго подъ Орлеаномъ Пальтро де-Мере, по наущенію, какъ полагали, адмирала Колиньи.

— Я бываю колдуномъ, герцогъ, — холодно и съ достоинствомъ отвѣтилъ онъ, — каждый разъ, какъ хочу получить вѣрныя свѣдѣнія о своихъ дѣлахъ или о дѣлахъ короля. Мой гонецъ часъ тому назадъ вернулся изъ Орлеана и сдѣлалъ, благодаря перемѣннымъ почтовымъ лошадямъ, тридцать два лье въ день. Де-ла-Моль ѣдетъ на своей лошади и проѣзжаетъ въ день всего десять лье; значитъ, онъ будетъ здѣсь только двадцать четвертаго числа. Вотъ и все колдовство!

— Браво, отецъ мой! Прекрасный отвѣтъ! — воскликнулъ король. — Докажите этимъ молодымъ людямъ, что не одни годы, но и мудрость заставила побѣлѣть ваши волосы. Отпустимъ ихъ лучше. Пусть они поговорятъ между собою о любви и о турнирахъ, а мы потолкуемъ о войнѣ. Благодаря хорошимъ совѣтникамъ, выходятъ и хорошіе короли, отецъ мой… Идите, господа, мнѣ нужно поговорить съ адмираломъ.

Молодые люди вышли, король Наваррскій впереди, герцогъ Гизъ за нимъ; но, выйдя изъ комнаты, они, холодно раскланявшись, тотчасъ же разошлись въ разныя стороны.

Колиньи тревожно проводилъ ихъ глазами; каждый разъ, какъ сходились эти два ненавидѣвшіе другъ друга человѣка, онъ боялся, какъ бы не вспыхнула между ними ссора. Карлъ IX понялъ, какія мысли тревожатъ адмирала, и, подойдя къ нему, дотронулся до его руки.

— Не безпокойтесь, отецъ мой, — сказалъ онъ, — я сумѣю удержать ихъ въ повиновеніи и не позволю имъ забыть должнаго намъ уваженія. Я сдѣлался настоящимъ королемъ съ тѣхъ поръ, какъ моя мать перестала быть королевой. А она уже не королева съ тѣхъ поръ, какъ Колиньи — мой отецъ.

— Государь, — сказалъ Колиньи, — королева Екатерина…

— Вздорная женщина. При ней невозможенъ никакой миръ. Эти итальянскіе католики какіе-то бѣшеные и думаютъ лишь объ истребленіи. А я, наоборотъ, хочу не только примирить всѣхъ, но и довѣрить власть протестантамъ. Другіе ведутъ слишкомъ разсѣянную жизнь, отецъ мой, и возмущаютъ меня своими любовными похожденіями и распущенностью. Знаешь, что я скажу тебѣ, — продолжалъ король еще задушевнѣе, — изъ всѣхъ окружающихъ меня я довѣряю только моимъ новымъ друзьямъ! Честолюбіе Таванна кажется мнѣ подозрительнымъ; Вьельвиль любитъ больше всего хорошее вино и способенъ продать своего короля за бочку мальвазіи; Монморанси не думаетъ ни о чемъ, кромѣ охоты, и проводитъ цѣлые дни съ собаками и соколами; графъ Ретцъ — испанецъ, Гизы — лотарингцы. Какъ кажется, прости Господи, во всей Франціи осталось только три настоящихъ француза: я, мой зять Наваррскій и ты. Но я прикованъ къ трону и не могу командовать войсками; охота въ Сенъ-Жерменѣ и Рамбулье — вотъ самое большее, что я могу себѣ позволить. Мой зять Наваррскій еще слишкомъ молодъ и неопытенъ. Къ тому же онъ, помоему, какъ двѣ капли воды похожъ на своего отца Антонія, котораго всегда губили женщины. Такимъ образомъ, остаешься только ты, отецъ мой, храбрый, какъ Юлій Цезарь, и мудрый, какъ Платонъ. И я, право, не знаю, что мнѣ лучше сдѣлать: оставить ли тебя здѣсь, какъ моего совѣтника, или отправить главнокомандующимъ на войну. Но если ты будешь моимъ совѣтникомъ, кто будетъ командовать? А если командовать будешь ты, кто подастъ мнѣ добрый совѣтъ?

— Сначала нужно побѣдить, государь, — отвѣтилъ Колиньи, — совѣты понадобятся послѣ побѣды.

— Ты полагаешь, отецъ мой? Хорошо, пусть такъ и будетъ. Въ понедѣльникъ ты отправишься во Фландрію, а я — въ Амбуазъ.

— Ваше величество уѣдете изъ Парижа?

— Да. Меня утомили всѣ эти празднества и весь этотъ шумъ. Я не дѣятель, а мечтатель. Мнѣ слѣдовало бы быть не королемъ, а поэтомъ. Я поручу тебѣ составить что-нибудь въ родѣ государственнаго совѣта, который и возьметъ на себя управленіе, пока ты будешь на войнѣ. И если моя мать не будетъ участвовать въ немъ, то все пойдетъ хорошо. Я ужъ написалъ Ронсару, чтобы онъ пріѣзжалъ ко мнѣ въ Амбуазъ. Тамъ, вдвоемъ, вдали отъ шума, отъ свѣта, отъ ненавистниковъ, подъ тѣнью густыхъ лѣсовъ, на берегу рѣки или журчащаго ручейка мы будемъ говорить о дѣлахъ Божіихъ — единственное, что можетъ служить утѣшеніемъ въ этомъ мірѣ и вознагражденіемъ за дѣла человѣческія. Хочешь, я прочту тебѣ стихотвореніе, въ которомъ приглашаю Ронсара пріѣхать? Я написалъ его сегодня утромъ.

Колиньи улыбнулся. Карлъ IX провелъ рукой по своему желтому, гладкому, какъ слоновая кость, лбу и началъ нараспѣвъ декламировать сочиненные имъ стихи.

— Браво, государь, браво! — воскликнулъ Колиньи. — Хоть мое дѣло — война, и я мало понимаю въ поэзіи, но, по-моему, это стихотвореніе стоитъ самыхъ лучшихъ стиховъ, когда-либо написанныхъ Ронсаромъ, Дора и даже канцлеромъ Мишелемъ де-л’Опиталь.

— Ахъ, мой отецъ, если бы это была правда! — сказалъ король. — Быть-можетъ, я не знаю ничего выше этого! Вотъ, послушай, что писалъ я нѣсколько дней тому назадъ моему наставнику въ поэзіи.

И король прочелъ новое стихотвореніе.

— Государь, — сказалъ Колиньи, — я зналъ, что ваше величество бесѣдуете съ музами, но не зналъ, что вы цѣните ихъ совѣты выше всѣнь другихъ.

— Кромѣ твоихъ, отецъ мой, кромѣ твоихъ. И я хочу поставить тебя во главѣ управленія, чтобы ничто не мѣшало мнѣ бесѣдовать съ музами. Слушай. Я сію минуту долженъ приготовить отвѣтъ на новый мадригалъ, присланный мнѣ моимъ дорогимъ великимъ поэтомъ. Значитъ, я не могу передать тебѣ теперь же всѣ бумаги, съ которыми тебѣ нужно познакомиться, чтобы узнать, въ чемъ состоитъ главное разногласіе между мною и Филиппомъ. Кромѣ того, у меня есть еще планъ компаніи, составленный моими министрами. Я разыщу все это и отдамъ тебѣ завтра утромъ.

— Въ которомъ часу, государь?

— Въ десять часовъ. А если я въ это время буду писать стихи и запрусь въ своемъ рабочемъ кабинетѣ, то ты все равно войди и возьми всѣ бумаги. Онѣ будутъ лежать вотъ тутъ, на столѣ, въ этомъ красномъ портфейлѣ. Онъ такого яркаго цвѣта, что ты не ошибешься. Ну, я иду писать Ронсару.

— Прощайте, ваше величество.

— Прощай, отецъ мой.

— Вашу руку!

— Мою руку? Что такое ты говоришь? Въ мои объятія, къ моему сердцу, вотъ гдѣ твое мѣсто. Сюда, мой старый воинъ, сюда!

И Карлъ IX, обнявъ склонившагося Колиньи, поцѣловалъ его сѣдые волосы.

Адмиралъ вышелъ, отирая навернувшіяся на глаза слезы.

Карлъ IX слѣдилъ за нимъ глазами до тѣхъ поръ, пока онъ не пропалъ изъ виду, и прислушивался, пока не замеръ звукъ его шаговъ. Потомъ онъ, по своей привычкѣ, склонилъ голову на бокъ и тихо пошелъ въ свой оружейный кабинетъ.

Это была любимая комната короля; здѣсь онъ бралъ уроки фехтованія у Помпэ и уроки поэзіи у Ронсара. Тутъ была у него богатая коллекція всевозможнаго наступательнаго и оборонительнаго оружія, самаго лучшаго, какое онъ только могъ найти. Всѣ стѣны были увѣшаны сѣкирами, щитами, копьями, аллебардами, пистолетами, ружьями. Въ этотъ самый день знаменитый оружейникъ принесъ великолѣпную пищаль, на стволѣ которой было инкрустировано серебромъ слѣдующее, сочиненное самимъ королемъ, четверостишіе:

„Pour maintenir la foy,

Je suis belle et fidèle;

Aux ennemis du roy

Je suis belle et cruelle“.

(Для защитниковъ вѣры я красива и вѣрна; для враговъ короля — красива и жестока).

Итакъ, Карлъ IX вошелъ въ кабинетъ, затворивъ за собою дверь; онъ подошелъ къ противоположной стѣнѣ и приподнялъ портьеру, маскировавшую входъ въ другую комнату. Тамъ передъ аналоемъ стояла на колѣняхъ женщина и молилась.

Такъ какъ король вошелъ тихо и подвигался впередъ по ковру, заглушавшему его шаги, неслышно, какъ привидѣніе, то колѣнопреклоненная женщина не обернулась и продолжала молиться. Карлъ остановился и съ минуту задумчиво смотрѣлъ на нее.

Это была женщина лѣтъ тридцати пяти, свѣжая красота которой была еще замѣтнѣе отъ костюма крестьянки изъ окрестностей Ко. Она была въ высокомъ чепцѣ — головномъ уборѣ, бывшемъ въ такой модѣ во Франціи въ царствованіе Изабеллы Баварской; ея красивый корсажъ былъ весь расшитъ золотомъ, какъ у теперешнихъ крестьянокъ изъ Неттуно и Соры.

Комната, которую она занимала уже около двадцати лѣтъ, примыкала къ спальнѣ короля и представляла какую-то странную смѣсь изящества и грубой простоты. Дворецъ какъ бы соединялся здѣсь съ хижиной, хижина — съ дворцомъ. Это было что-то среднее между простымъ жилищемъ крестьянки и роскошнымъ покоемъ знатной дамы. Дубовый аналой, около котораго стояла на колѣняхъ молящаяся, былъ украшенъ чудной рѣзьбой и покрытъ бархатомъ съ золотой бахромой; но Библія, которую она держала въ рукахъ, — эта женщина была протестантка, — была старая и разорванная, одна изъ тѣхъ, какія встрѣчаются только въ самыхъ бѣдныхъ домахъ.

И все въ комнатѣ подходило къ этому аналою и этой Библіи.

— Мадлена! — позвалъ король.

Колѣнопреклоненная женщина съ улыбкой подняла голову, услыхавъ знакомый голосъ.

— А, это ты, сынъ мой, — сказала она, вставая съ колѣнъ.

— Да, это я, кормилица. Поди сюда.

Карлъ IX опустилъ портьеру и сѣлъ на ручку кресла.

— Что тебѣ, Шарло? — спросила кормилица, входя въ кабинетъ.

— Поди сюда и говори тихо.

Она подошла, держа себя съ фамильярностью, которая могла быть слѣдствіемъ материнской нѣжности къ вскормленному ею ребенку, которой въ памфлетахъ того времени приписывалось другое, далеко не такое чистое происхожденіе.

— Ну, вотъ и я, — сказала она, — говори.

— Тутъ человѣкъ, которому я велѣлъ притти?

— Онъ здѣсь уже около получаса.

Король подошелъ къ окну, чтобы взглянуть, не подсматриваетъ ли кто-нибудь, подошелъ къ двери и приложилъ къ ней ухо, чтобы убѣдиться, что никто не подслушиваешь, смахнулъ съ оружія пыль и погладилъ большую борзую собаку, которая шла за нимъ по пятамъ и останавливалась, когда останавливался онъ.

— Хорошо, кормилица, — сказалъ наконецъ король, подходя къ ней, — позови его.

Она вышла тѣмъ же путемъ, какъ и вошла, а король приблизился къ столу, на которомъ лежало всевозможное оружіе, и облокотился на него.

Только что успѣлъ онъ подойти къ нему, какъ портьера снова поднялась и вошелъ тотъ, кого онъ ждалъ.

Это былъ человѣкъ лѣтъ около сорока, съ лукавыми сѣрыми глазами, загнутымъ, какъ у совы, носомъ и выдающимися скулами. Онъ старался придать своему лицу самое почтительное выраженіе, но могъ вызвать только лицемѣрную улыбку на свои побѣлѣвшія отъ страха губы.

Карлъ незамѣтно заложилъ за спину руку и взялъ въ нее пистолетъ новаго изобрѣтенія, изъ котораго выстрѣлъ производится не съ помощью фитиля, а отъ соприкосновенія кремня съ стальнымъ колесикомъ. Потомъ онъ устремилъ свои тусклые глаза на вошедшаго, насвистывая очень вѣрно и замѣчательно мелодично одну изъ своихъ любимыхъ охотничьихъ пѣсенокъ.

Въ продолженіе нѣсколькихъ секундъ король разглядывалъ незнакомца, который все больше и больше смущался.

— Ваше имя — Франсуа де-Лувье-Морвель? — наконецъ спросилъ король.

— Точно такъ, ваше величество.

— Вы начальникъ петардщиковъ?

— Точно такъ, ваше величество.

— Я хотѣлъ видѣть васъ.

Морвель поклонился.

— Вы знаете, — продолжалъ Карлъ, дѣлая удареніе на каждомъ словѣ, — что я люблю одинаково всѣхъ моихъ подданныхъ?

— Я знаю, что ваше величество — отецъ своего народа, — пробормоталъ Морвель.

— И что гугеноты и католики одинаково мои дѣти?

Морвель не отвѣчалъ; только дрожь, пробѣгавшая у него по тѣлу, стала сильнѣе. Это не ускользнуло отъ проницательныхъ глазъ короля, несмотря на то, что Морвель стоялъ въ такомъ мѣстѣ, куда совсѣмъ почти не доходилъ свѣтъ.

— Вамъ, повидимому, это не особенно нравится? — продолжалъ король. — Вѣдь вы съ такимъ ожесточеніемъ преслѣдовали гугенотовъ!

Морвель упалъ на колѣни.

— Ваше величество, — пробормоталъ онъ, — не вѣрьте…

— Я вѣрю, — сказалъ Карлъ, пронизывая Морвеля глазами, теперь уже не тусклыми, а сверкающими. — Я вѣрю, что вамъ очень хотѣлось убить въ Монконтурѣ адмирала, который только что вышелъ отсюда; я вѣрю, что вамъ не удалось это и тогда вы поступили въ армію моего брата, герцога Анжуйскаго; наконецъ, я вѣрю, что вы послѣ того перешли во второй разъ къ принцамъ и поступили въ роту де-Муи де-Сенъ-Фаль…

— О, ваше величество!

— Честнаго пикардійскаго офицера.

— Пощадите, пощадите меня, ваше величество!

— Да, это былъ доблестный офицеръ, — продолжалъ Карлъ, и въ то время, какъ онъ говорилъ, выраженіе почти звѣрской жестокости появилось у него на лицѣ. — Онъ принялъ васъ, какъ сына, далъ вамъ пріютъ, одежду, пищу…

Морвель сокрушенно вздохнулъ.

— Вы, кажется, называли его отцомъ, — безжалостно продолжалъ король, — и были очень дружны съ его сыномъ, молодымъ де-Муи?

Морвель, все еще не поднимавшійся съ колѣнъ, склонялся все ниже и ниже, подавленный глазами Карла.

А тотъ стоялъ прямо, безстрастный, какъ статуя, у которой только однѣ губы были одарены жизнью.

— Кстати, — продолжалъ король, — вѣдь, кажется, вы должны были получить отъ герцога Гиза десять тысячъ экю за убійство адмирала?

Убійца въ отчаяніи бился головою объ полъ.

— Что касается до вашего добраго отца де-Муи, то дѣло было такъ. Вы сопровождали его, когда онъ поѣхалъ на рекогносцировку къ Шеврё. Онъ уронилъ хлыстъ и соскочилъ съ лошади, чтобы поднять его. Никого, кромѣ васъ, не было съ нимъ, и когда онъ нагнулся, вы вынули изъ кобуры пистолетъ и выстрѣлили ему въ спину. Потомъ, убѣдившись, что онъ мертвъ, вы ускакали на лошади, которую онъ вамъ подарилъ. Вѣдь такъ было дѣло, не правда ли?

Морвель молчалъ, не возражая противъ этого обвиненія, вѣрнаго во всѣхъ мельчайшихъ подробностяхъ, а Карлъ IX снова принялся насвистывать такъ же вѣрно и мелодично, какъ прежде, свою охотничью пѣсенку.

— Ну-съ, г. убійца, — проговорилъ онъ послѣ небольшой паузы, — долженъ вамъ сказать, что мнѣ очень хочется повѣсить васъ.

— О, ваше величество! — воскликнулъ Морвель.

— Молодой де-Муи просилъ меня объ этомъ еще вчера, и я, право же, не зналъ, что отвѣтить ему, такъ какъ его просьба вполнѣ справедлива.

Морвель съ умоляющимъ видомъ сложилъ руки.

— Она тѣмъ болѣе справедлива, — продолжалъ король, — что я, какъ замѣтили вы сами, отецъ моего народа, и теперь, когда я помирился съ протестантами, они такія же дѣти мнѣ, какъ и католики. Я уже говорилъ вамъ это.

— Ваше величество, — сказалъ совсѣмъ упавшій духомъ Морвель, — жизнь моя въ вашихъ рукахъ; распоряжайтесь ею по вашему усмотрѣнію.

— Вы правы. И ни обола не далъ бы я за нее.

— Неужели же, ваше величество, — спросилъ убійца, — я ничѣмъ не могу искупить мое преступленіе?

— Не знаю. Но если бы я былъ на вашемъ мѣстѣ, чего, благодареніе Богу, нѣтъ…

— Ну, что же, ваше величество? Если бы вы были на моемъ мѣстѣ?.. — пробормоталъ Морвель, не спуская глазъ съ губъ Карла.

— Полагаю, что я сумѣлъ бы выпутаться изъ бѣды, — докончилъ Карлъ.

Морвель приподнялъ одно колѣно и, опершись на руку, устремилъ глаза на Карла, чтобы убѣдиться, что тотъ не смѣется надъ нимъ.

— Я, конечно, очень люблю молодого де-Муи, — продолжалъ король, — но я очень люблю и моего кузена де-Гиза. И если бы онъ попросилъ меня пощадить жизнь человѣка, котораго Муи, съ своей стороны, просилъ бы повѣсить, то, признаюсь, я былъ бы въ большомъ затрудненіи. Но все-таки, принимая въ соображеніе политику и религію, я бы долженъ былъ исполнить желаніе моего кузена Гиза; хоть де-Муи и храбрый, доблестный офицеръ, но онъ, конечно, не можетъ равняться съ герцогомъ Лотарингскимъ.

Слушая короля, Морвель мало-по-малу выпрямлялся, какъ человѣкъ, оживающій послѣ страшнаго удара, и, наконецъ, поднялся съ колѣнъ.

— Итакъ, въ томъ безвыходномъ положеніи, въ какомъ вы очутились, — снова началъ король, — вамъ слѣдовало бы прежде всего постараться заслужить расположеніе моего кузена Гиза. Кстати, еще вчера онъ говорилъ мнѣ…

Морвель сдѣлалъ шагъ впередъ.

— „Можете себѣ представить, ваше величество, — говорилъ онъ, — аккуратно каждый день, въ десять часовъ утра, мой злѣйшій врагъ проходитъ по улицѣ Сенъ-Жерменъ д’Оксерруа, возвращаясь изъ Лувра. Я вижу его изъ задѣланнаго рѣшеткой одна нижняго этажа, изъ комнаты моего бывшаго наставника каноника Пьера Пиля. И вотъ я каждый день смотрю, какъ идетъ мой врагъ, и каждый день молю дьявола, чтобы онъ унесъ его въ преисподнюю“. Вѣдь если бы вы, Морвель, были дьяволомъ или, по крайней мѣрѣ, заняли на время его мѣсто, то это, пожалуй, было бы очень пріятно моему кузену Гизу.

Зловѣщая улыбка снова показалась на блѣдныхъ еще отъ перенесеннаго страха губахъ Морвеля.

— Но, ваше величество, — проговорилъ онъ, — вѣдь не могу же я сдѣлать, чтобы земля разверзлась и поглотила врага герцога Гиза.

— А между тѣмъ вамъ удалось сдѣлать это, насколько я помню, съ храбрымъ де-Муи. Вы, пожалуй, скажете, что тогда вамъ помогъ пистолетъ, — развѣ теперь его нѣтъ у васъ?

— Изъ пищали я стрѣляю еще лучше, чѣмъ изъ пистолета, ваше величество, — сказалъ, совсѣмъ почти успокоившись! убійца.

— Пистолетъ или пищаль — не все ли равно? Я увѣренъ, что мой кузенъ Гизъ не станетъ придираться, какое бы оружіе вы ни выбрали.

— Но мнѣ нужно такое оружіе, на которое я могъ бы вполнѣ положиться. Можетъ-быть, мнѣ придется стрѣлять издалека.

— Въ этой комнатѣ десять пищалей, изъ которыхъ я попадаю въ золотое экю на разстояніи ста пятидесяти шаговъ. Не хотите ли вы взять одну изъ нихъ?

— Съ величайшимъ удовольствіемъ, ваше величество! — воскликнулъ Морвель, подходя къ пищали, принесенной Карлу IX въ тотъ самый день.

— Нѣтъ, только не эту, — сказалъ король, — я берегу ее для себя. На-дняхъ у меня будетъ большая охота, и я намѣренъ воспользоваться этой пищалью. Но изъ всѣхъ остальныхъ можете выбирать любую.

Морвель выбралъ пищаль и снялъ ее со стѣны.

— Кто же этотъ врагъ, ваше величество? — спросилъ онъ.

— А я почему знаю? — сказалъ Карлъ, презрительно взглянувъ на убійцу.

— Такъ я спрошу у герцога Гиза, — пробормоталъ Морвель.

— Не спрашивайте ничего, — сказалъ онъ. — Гизъ не отвѣтитъ вамъ. Развѣ о такихъ вещахъ спрашиваютъ? Тотъ, кто не хочетъ быть повѣшеннымъ, долженъ догадаться самъ.

— Но какъ же я узнаю его?

— Я говорилъ вамъ, что онъ каждый день, въ десять часовъ утра, проходитъ мимо окна каноника.

— Много народу проходитъ мимо этого окна. Если бы ваше величество соблаговолило указать мнѣ хоть какой-нибудь признакъ…

— Ну, это нетрудно. Завтра, напримѣръ, онъ понесетъ красный сафьянный портфейль.

— Этого вполнѣ достаточно, ваше величество.

— Ау васъ еще та великолѣпная, быстрая лошадь, которую подарилъ вамъ де-Муи?

— У меня есть арабскій конь, который бѣжитъ еще быстрѣе.

— О, до вашей безопасности мнѣ дѣла нѣтъ. Но вамъ все-таки не мѣшаетъ знать, что въ монастырѣ есть задняя дверь.

— Благодарю васъ, ваше величество. Помолитесь за меня Богу!

— Тысяча дьяволовъ! Помолитесь лучше сами чорту: только съ его помощью удастся вамъ избѣжать петли.

— Честь имѣю кланяться, ваше величество!

— Прощайте! Ахъ, кстати, не забывайте, что если завтра о васъ почему-либо заговорятъ раньше десяти часовъ утра или не заговорятъ послѣ десяти, то въ Луврѣ есть подземныя темницы.

И Карлъ IX снова принялся спокойно насвистывать свою любимую пѣсенку.

IV.
Вечеръ 24 августа 1572 года.
Править

Читатель, можетъ-быть, не забылъ, что въ предыдущей главѣ упоминалось о де-ла-Молѣ, котораго поджидалъ съ нѣкоторымъ нетерпѣніемъ Генрихъ Наваррскій. Этотъ молодой человѣкъ въѣхалъ въ Парижъ черезъ Сенъ-Марсельскія ворота, какъ и предсказывалъ адмиралъ, вечеромъ двадцать четвертаго августа. Онъ довольно презрительно посматривалъ на многочисленныя гостиницы, вывѣски которыхъ, украшенныя рисунками, виднѣлись справа и слѣва отъ него. Добравшись на своей взмыленной лошади до центра города, ла-Моль пересѣкъ площадь Моберъ, проѣхалъ черезъ Малый мостъ, черезъ мостъ Богоматери и вдоль набережной и остановился на углу улицы де-Брезекъ. Это наша теперешняя улица де-л’Арбръ-Секъ, которую мы для удобства читателя и будемъ называть такъ.

Должно-быть, названіе улицы понравилось де-ла-Молю, потому что онъ свернулъ въ нее. Налѣво отъ него великолѣпная вывѣска изъ листового желѣза качалась со скрипомъ, при чемъ звенѣли привязанные къ ней колокольчики. Она обратила на себя его вниманіе, и онъ остановился во второй разъ. На вывѣскѣ была надпись „Прекрасная звѣзда“, сдѣланная надъ картиной, какъ нельзя болѣе пріятной для глазъ проголодавшагося путешественника: на темномъ фонѣ жарилась пулярка, а внизу стоялъ человѣкъ въ красномъ плащѣ и протягивалъ къ этой странной звѣздѣ свои руки и свой кошелекъ.

„Вотъ гостиница, которая очень заманчиво возвѣщаетъ о себѣ, — подумалъ ла-Моль, — и хозяинъ ея, навѣрное, ловкій плутъ. Я слыхалъ, что улица де-л’Арбръ-Секъ недалеко отъ Лувра и, если эта гостиница хоть отчасти соотвѣтствуетъ своей вывѣскѣ, то мнѣ будетъ отлично здѣсь“.

Въ то время, какъ де-ла-Моль разсуждалъ такимъ образомъ самъ съ собою, съ противоположной стороны, изъ улицы СентъОнорэ, выѣхалъ другой всадникъ и тоже остановился, съ восхищеніемъ смотря на вывѣску.

Тотъ путешественникъ, котораго мы знаемъ, по крайней мѣрѣ, хоть по имени, сидѣлъ на бѣлой испанской лошади и былъ въ черномъ камзолѣ, темно-фіолетовомъ бархатномъ плащѣ и черныхъ кожаныхъ сапогахъ. Оружіе его состояло изъ шпаги съ чеканной стальной рукояткой и такого же кинжала. Это вылъ молодой человѣкъ двадцати четырехъ, двадцати пяти лѣтъ, со смуглымъ лицомъ, голубыми глазами, маленькими усиками, замѣчательно красивымъ ртомъ и ослѣпительными зубами, которые какъ бы освѣщали его лицо, когда онъ улыбался своей нѣжной, грустной улыбкой.

Другой путешественникъ составлялъ полную противоположность съ ла-Молемъ. Изъ-подъ его шляпы съ приподнятыми полями выбивались густые, курчавые, почти рыжіе волосы, сѣрые глаза его сверкали при малѣйшемъ противорѣчіи такимъ огнемъ, что казались черными. У него было румяное лицо, тонкія губы, рыжіе усы и великолѣпные зубы. Въ общемъ, съ своимъ свѣжимъ цвѣтомъ лица, высокимъ ростомъ и широкими плечами, онъ могъ назваться красивымъ, хоть красота эта и была довольно грубая и заурядная. Онъ уже цѣлый часъ ѣздилъ по улицамъ и, подъ предлогомъ отыскиванія гостиницы, заглядывалъ во всѣ окна, при чемъ женщины заглядывались на него самого. Что касается до мужчинъ, то они были бы, пожалуй, не прочь посмѣяться надъ его короткимъ плащомъ, панталонами въ обтяжку и допотопными сапогами; но охота смѣяться пропадала у нихъ, и они очень любезно говорили: Да хранитъ васъ Богъ!» когда взглядывали на его подвижное, ежеминутно измѣнявшееся лицо, на которомъ только не было выраженія добродушія, свойственнаго попавшему въ столицу провинціалу.

Незнакомецъ бросилъ взглядъ на ла-Моля и заговорилъ первый.

— Отсюда, кажется, недалеко до Лувра? — спросилъ онъ съ ужаснѣйшимъ горскимъ акцентомъ, по которому изъ сотни пріѣзжихъ всегда узнаешь пьемонтца. — Во всякомъ случаѣ я вижу, что мы сошлись во вкусахъ. И это очень лестно для меня.

— Эта гостиница, кажется, дѣйствительно, недалеко отъ Лувра, — отвѣтилъ ла-Моль съ такимъ же ужаснѣйшимъ провансальскимъ акцентомъ. — Но не знаю, удостоюсь ли я чести быть одного мнѣнія съ вами. Я еще раздумываю и не пришелъ ни къ какому рѣшенію.

— Неужели? А между тѣмъ гостиница, повидимому, недурна. Или, можетъ-быть, она кажется мнѣ такою, благодаря вашему присутствію. Но во всякомъ случаѣ вы должны сознаться, что у нея прекрасная вывѣска.

— Да, безъ всякаго сомнѣнія. Но вотъ это-то и возбуждаетъ во мнѣ недовѣріе. Въ Парижѣ, говорятъ, очень много плутовъ, а вывѣска можетъ быть такой же ловушкой, какъ и все другое.

— Mordi! — воскликнулъ пьемонтецъ. — Плуты, такъ плуты — они не страшны мнѣ! Если хозяинъ подастъ мнѣ птицу, не такъ хорошо зажаренную, какъ вотъ эта пулярка на вывѣскѣ, то я воткну его самого на вертелъ и поджарю по-своему! Войдемте.

— Вы окончательно убѣдили меня, — смѣясь, сказалъ ла-Моль. — Потрудитесь же войти первый.

— Нѣтъ, клянусь душою, этого не будетъ. Я лишь вашъ покорный слуга, графъ Аннибалъ де-Коконна.

— А я только графъ Жозефъ-Гіацинтъ-Бонифацій де-Леракъ де-ла-Моль къ вашимъ услугамъ.

— Въ такомъ случаѣ возьмемтесь за руку и войдемъ вмѣстѣ.

Слѣдствіемъ такого безобиднаго для обѣихъ сторонъ предложенія было то, что молодые люди соскочили съ лошадей, бросили поводья конюху, взялись за руки и, поправивъ шпаги, пошли къ двери гостиницы, около которой стоялъ хозяинъ. Противъ обыкновенія людей этого сорта онъ не обратилъ* на нихъ никакого вниманія и продолжалъ разговаривать съ высокимъ, тощимъ человѣкомъ, завернутымъ въ темный плащъ и очень похожимъ на распустившаго крылья филина.

Когда путешественники подошли къ нимъ, Коконна, возмущенный тѣмъ, что къ нему и его спутнику относятся такъ небрежно, дернулъ хозяина за рукавъ. Тотъ вздрогнулъ, какъ будто его внезапно разбудили, и простился съ своимъ собесѣдникомъ, сказавъ ему: «До свиданія. Приходите скорѣе — мнѣ главное нужно знать часъ».

— Ну-съ, почтеннѣйшій, — сказалъ Коконна, — не видите вы, что ли, что до васъ есть дѣло?

— Ахъ, извините, господа, — отвѣтилъ хозяинъ, — я не видалъ васъ.

— Такъ нужно было видѣть, чортъ возьми! А теперь, когда вы насъ увидали, потрудитесь, обращаясь къ намъ, говорить не просто «господинъ», а «господинъ графъ».

Ла-Моль стоялъ сзади, предоставляя распоряжаться Коконна, который взялъ переговоры на себя.

Однако, хоть онъ и не вмѣшивался въ разговоръ, но по его нахмуреннымъ бровямъ было видно, что онъ не откажется притти на помощь, когда наступитъ пора дѣйствовать.

— Такъ что же вамъ угодно, г. графъ? — совершенно спокойно спросилъ хозяинъ.

— Ну, вотъ такъ-то лучше, неправда ли? — прибавилъ Коконна, обращаясь къ ла-Молю, который кивнулъ головой. — Г. графу и мнѣ понравилась ваша вывѣска, и мы желаемъ поужинать и переночевать въ вашей гостиницѣ.

— Къ сожалѣнію, я не могу исполнить вашего желанія, — сказалъ хозяинъ. — У меня свободна только одна комната, это едва ли будетъ удобно для васъ.

— Ну, что жъ, тѣмъ лучше, — замѣтилъ ла-Моль. — Поѣдемъ въ другую гостиницу.

— Нѣтъ, нѣтъ! — воскликнулъ Коконна. — Я, съ своей стороны, останусь здѣсь: моя лошадь совсѣмъ выбилась изъ силъ. Такъ какъ вы отказываетесь отъ комнаты, то ее займу я.

— Ну, это дѣло другое, — сказалъ хозяинъ все тѣмъ же до дерзости равнодушнымъ тономъ. — Если останется только одинъ изъ васъ, то я не могу отдать ему комнату.

— Mordi! — воскликнулъ Коконна. — Какое грубое животное! Сейчасъ только насъ двоихъ было слишкомъ много для комнаты, а теперь одного слишкомъ мало! Значитъ, ты не хочешь пустить насъ?

— Такъ какъ вы принимаете это за обиду, господа, то я ужъ лучше буду говорить прямо.

— Говори, но только поскорѣе

— Такъ я скажу, что мнѣ пріятнѣе отказаться отъ чести принять васъ у себя.

— А почему? — спросилъ Коконна, поблѣднѣвъ отъ гнѣва. Потому что съ вами нѣтъ слугъ, — отвѣтилъ хозяинъ, — и если вы займете комнату для господъ, то у меня останутся двѣ пустыхъ комнаты для слугъ, которыя едва ли кто займетъ.

— А что, графъ, — сказалъ Коконна, обернувшись къ ла-Молю, — не кажется ли вамъ, какъ и мнѣ, что этого негодяя слѣдовало бы немножко поучить?

— Я къ вашимъ услугамъ, — отвѣтилъ ла-Моль, собираясь, подобно своему спутнику, пустить въ дѣло хлыстъ.

Но, несмотря на эту угрозу, которая казалась далеко не шуточной, хозяинъ нисколько не испугался и сдѣлалъ только шагъ назадъ, къ самой своей двери.

— Сейчасъ видно, — насмѣшливо сказалъ онъ, — что господа пріѣхали изъ провинціи. Въ Парижѣ уже прошла мода бить хозяевъ, если они не хотятъ отдавать внаймы свои комнаты. Теперь быть не насъ, а знатныхъ господъ. Если вы будете слишкомъ Шумѣть, я позову сосѣдей и кончится тѣмъ, что поколотятъ васъ самихъ, а это — штука, не подходящая для дворянъ.

— Да онъ просто насмѣхается надъ нами, чортъ побери! — въ ярости воскликнулъ Коконна.

— Грегуаръ! Мою пищаль! — крикнулъ слугѣ хозяинъ такимъ тономъ, какъ будто говорилъ: «Подай стулья этимъ господамъ!»

— Trippe del papa! — заревѣлъ Коконна, обнажая шпагу. — Да разгорячитесь же немножко, ла-Моль!

— Къ чему? Вѣдь, пока мы будемъ горячиться, простынетъ ужинъ.

— Какъ? — воскликнулъ Коконна. — Значитъ, вы находите…

— Я нахожу, что хозяинъ правъ. Онъ только не умѣетъ принимать путешественниковъ, а въ особенности путешественниковъ-дворянъ. Вмѣсто того, чтобы грубо говорить намъ: «Я не хочу отдавать вамъ комнату», ему слѣдовало бы вѣжливо сказать: «Пожалуйте, милости просимъ!» А потомъ написать въ счетѣ: комната для господъ столько-то; комната слуги столько-то. Вѣдь, если у насъ нѣтъ слугъ теперь, то мы можемъ нанять ихъ.

Сказавъ это, ла-Моль тихонько отстранилъ отъ двери хозяина, уже бравшаго въ руки пищаль, пропустилъ впередъ Коконна и вошелъ самъ вслѣдъ за нимъ въ гостиницу.

— А мнѣ все-таки очень непріятно вкладывать шпагу въ ножны, — сказалъ Коконна. — Мнѣ хотѣлось бы убѣдиться, что она колетъ такъ же хорошо, какъ и шпиковальная игла этого бездѣльника.

— Терпѣніе, любезный товарищъ, — сказалъ ла-Моль, — терпѣніе! Теперь всѣ гостиницы полны путешественниками, которыхъ привлекли въ Парижъ празднества при дворѣ по случаю свадьбы, или же предстоящая война съ Фландріей. А потому намъ было бы очень трудно найти свободное помѣщеніе. Къ тому же въ Парижѣ, можетъ-быть, въ обычаѣ встрѣчать такимъ образомъ пріѣзжихъ.

— Mordi, какъ вы терпѣливы! — пробормоталъ Коконна, дергая въ гнѣвѣ свои рыжіе усы и бросая молніеносные взгляды на хозяина. — Но пусть этотъ мошенникъ побережется: если его кушанье будетъ плохо, постель жестка, вино не старше трехъ лѣтъ, прислуга неповоротлива…

— Полноте, полноте, г. графъ, — сказалъ хозяинъ, точа свой ножъ о брусокъ. — Успокойтесь: въ Парижѣ нѣтъ недостатка ни въ чемъ.

«Это, навѣрное, какой-нибудь гугенотъ, — подумалъ онъ. — Эти измѣнники стали ужасно заносчивы съ тѣхъ поръ, какъ ихъ беарнецъ женился на принцессѣ Марго. А вѣдь было бы забавно, если бы гугеноты попали ко мнѣ какъ разъ теперь… когда…»

И хозяинъ улыбнулся такой улыбкой, отъ которой вздрогнули бы его гости, если бы увидали ее.

— Ну, что же? Скоро будетъ ужинъ? — рѣзко спросилъ Коконна, прерывая размышленія хозяина.

— Какъ прикажете, г. графъ, — отвѣтилъ тотъ, повидимому, смягченный послѣдней, промелькнувшей у него мыслью.

— Такъ мы прикажемъ, чтобы его подавали, да поскорѣе! — сказалъ Коконна и прибавилъ, обращаясь къ ла-Молю: — Какъ вамъ понравился Парижъ, графъ? Веселый это городъ по вашему?

— Нѣтъ, ни въ какомъ случаѣ, — отвѣтилъ ла-Моль. — У всѣхъ, кто попадался мнѣ на пути, были какія-то испуганныя и вообще далеко не веселыя лица. Можетъ-быть, парижане боятся грозы? Небо все въ тучахъ, а воздухъ такой тяжелый!

— Вамъ, кажется, нужно попасть въ Лувръ?

— И вамъ, повидимому, тоже, графъ?

— Да. Давайте искать его вмѣстѣ.

— Сегодня? — сказалъ ла-Моль. — Теперь, по-моему, ужъ слишкомъ поздно.

— Поздно или нѣтъ, а мнѣ придется итти. Мнѣ данъ такой приказъ: ѣхать какъ можно скорѣе въ Парижъ и тотчасъ же по пріѣздѣ явиться къ герцогу Гизу.

При имени Гиза хозяинъ навострилъ уши и подошелъ поближе.

— Этотъ бездѣльникъ подслушиваетъ насъ, — сказалъ Коконна, злопамятный, какъ всѣ пьемонтцы: — онъ не забылъ нелюбезнаго пріема хозяина и не могъ простить ему этого.

— Да, я слушаю, г. графъ, — отвѣтилъ хозяинъ, прикладывая руку къ шапкѣ, — но только для того, чтобы быть полезнымъ вамъ. Я подошелъ, услыхавъ, что вы говорите о великомъ герцогѣ Гизѣ. Не могу ли я служить вамъ чѣмъ-нибудь, господа? Распоряжайтесь мною — я къ вашимъ услугамъ.

— Ага! Какъ видно, имя герцога Гиза дѣлаетъ чудеса: изъ дерзкаго нахала ты вдругъ становишься почтительнымъ. Чортъ возьми, любезнѣйшій… Какъ тебя зовутъ?

— Ла-Гюрьеръ, — отвѣтилъ, наклонившись, хозяинъ.

— Такъ вотъ что я хотѣлъ спросить у тебя, метръ ла-Гюрьеръ: неужели ты думаешь, что моя рука легче руки герцога Гиза, который, какъ видно, пользуется преимуществомъ дѣлать тебя вѣжливымъ?

— Не то, что легче, г. графъ, а покороче, — отвѣтилъ хозяинъ. — Къ тому же, — прибавилъ онъ, — этотъ великій Генрихъ — нашъ идолъ. Мы, парижане, поклоняемся ему.

— Какой Генрихъ? — спросилъ ла-Моль.

— Да онъ только и есть одинъ, — сказалъ хозяинъ: — Генрихъ Гизъ.

— Вы ошибаетесь, любезный, — сказалъ ла-Моль, — есть и другой, о которомъ я посовѣтовалъ бы вамъ не отзываться дурно въ моемъ присутствіи. Я говорю о Генрихѣ Наваррскомъ. А затѣмъ есть еще Генрихъ Кондэ, тоже вполнѣ достойный человѣкъ.

— Ну, этихъ я не знаю, — замѣтилъ хозяинъ.

— Но я знаю ихъ, — сказалъ ла-Моль, — и такъ какъ я пріѣхалъ къ королю Генриху Наваррскому, то еще разъ совѣтую вамъ не говорить о немъ дурно при мнѣ.

Хозяинъ, не отвѣчая, слегка дотронулся до своей шапки и продолжалъ бросать умильные взгляды на Коконна.

— Такъ графъ упомянулъ о герцогѣ Гизѣ? — сказалъ онъ. — Г. графъ очень счастливъ. И онъ, конечно, пріѣхалъ сюда для…

— Для чего же?

— Для празднества, — съ какой-то странной улыбкой отвѣтилъ хозяинъ.

— Тебѣ слѣдовало бы сказать «для празднествъ». У васъ тутъ не оберешься ихъ. Всѣ только и говорятъ, что о балахъ да о каруселяхъ. Хорошо веселятся въ Парижѣ, а?

— Не особенно, г. графъ, по крайней мѣрѣ, не особенно веселились до сихъ поръ. Но теперь, надѣюсь, начнется настоящее веселье.

— Однако на свадьбу короля Наваррскаго съѣхалось очень много народу, — замѣтилъ ла-Моль.

— Много гугенотовъ, — да! — рѣзко отвѣтилъ ла-Гюрьеръ, но тотчасъ же спохватился. — Прошу извиненія, господа! Можетъ-быть, вы протестанты?

— Я — протестантъ! — воскликнулъ Коконна. — Что за вздоръ! Я такой же католикъ, какъ нашъ святѣйшій отецъ папа.

Ла-Гюрьеръ вопросительно взглянулъ на ла-Моля, но тотъ или не понялъ его взгляда, или же не пожелалъ отвѣчать на него.

— Если вы не знаете короля Наваррскаго, метръ ла-Гюрьеръ, — сказалъ онъ, — то, можетъ-быть, знаете адмирала? Ходятъ слухи, что онъ пользуется благосклонностью при дворѣ и, такъ какъ меня рекомендовали ему, то я желалъ бы знать, гдѣ онъ живетъ. Скажите мнѣ, пожалуйста, его адресъ, если не боитесь, что отъ этого у васъ слѣзетъ вся кожа во рту.

— Онъ жилъ на улицѣ Бетизи, сударь; она начинается вотъ тутъ, направо, — съ довольнымъ видомъ сказалъ хозяинъ: онъ былъ не въ силахъ скрыть свою радость.

— Какъ жилъ?-- спросилъ ла-Моль. — Развѣ онъ переѣхалъ?

— Да, по всей вѣроятности, на тотъ свѣтъ.

— Что это значитъ? — въ одинъ голосъ воскликнули ла-Моль и Коконна. — На тотъ свѣтъ?

— Какъ же вы, г. графъ, приверженецъ герцога Гиза, не знаете этого? — сказалъ, обращаясь къ Коконну, хозяинъ.

— Чего этого?

— Того, что третьяго дня, въ то время, какъ адмиралъ шелъ по площади Сенъ-Жерменъ д’Оксерруа, мимо дома каноника Пьера Пиля, въ него выстрѣлили изъ пищали.

— Онъ убитъ?

— Нѣтъ, ему только раздробило руку и оторвало два пальца. Но надѣются, что пуля была отравлена.

— Надѣются?-- воскликнулъ ла-Моль. — Какъ смѣешь говорить это, негодяй?

— Я хотѣлъ сказать «думаютъ», — поправился хозяинъ. — Нельзя же ставить каждое слово въ строку. Это простая обмолвка.

И метръ ла-Гюрьеръ, повернувшись спиной къ ла-Молю, подмигнулъ Коконна и съ насмѣшливой#улыбкой высунулъ языкъ.

— Неужели это правда? — спросилъ Коконна, лицо котораго просіяло.

— Неужели это правда? — съ грустнымъ недоумѣніемъ прошепталъ ла-Моль.

— Да, все происходило точь въ точь такъ, какъ я имѣлъ честь докладывать вамъ, господа, — отвѣтилъ трактирщикъ.

— Въ такомъ случаѣ я сію же минуту отправляюсь въ Лувръ, — сказалъ ла-Моль. — Застану я тамъ короля Генриха?

— Конечно, вѣдь онъ живетъ тамъ.

— И я иду въ Лувръ вмѣстѣ съ вами, — сказалъ Коконна. Будетъ ли тамъ герцогъ Гизъ?

— По всей вѣроятности. Онъ недавно проѣхалъ туда со свитой изъ двухсотъ человѣкъ.

— Такъ пойдемте, Коконна, — сказалъ ла-Моль.

— Пойдемте.

— А вашъ ужинъ, господа? — спросилъ метръ ла-Гюрьеръ.

— Я, должно-быть, поужинаю у короля Наваррскаго, — сказалъ ла-Моль.

— А я, у герцога Гиза, — сказалъ Коконна.

— А я, — пробормоталъ хозяинъ, проводивъ глазами своихъ гостей, которые пошли по направленію къ Лувру, — я почищу свой шлемъ, приготовлю фитиль для пищали и отточу бердышъ. Неизвѣстно, что можетъ случиться.

V.
О добродѣтели вообще и о Луврѣ въ частности.
Править

Двое пріѣзжихъ, разспросивъ о дорогѣ у перваго встрѣчнаго, пошли по улицѣ д’Аверанъ, свернули на улицу Сенъ-Жерменъ д’Оксерруа и скоро приблизились къ Лувру, башни котораго уже начинали сливаться съ надвигающейся темнотой.

— Что съ вами? — спросилъ Коконна у ла-Моля, который остановился при видѣ стариннаго дворца и смотрѣлъ съ благоговѣніемъ на его подъемные мосты, узкія окна и остроконечныя колоколенки, внезапно появившіеся у него передъ глазами.

— Честное слово, и самъ не знаю, — отвѣтилъ ла-Моль. — Сердце у меня бьется… Я не робокъ, а между тѣмъ этотъ дворецъ почему-то кажется мнѣ мрачнымъ и даже ужаснымъ.

— А я, тоже Богъ вѣсть почему, какъ-то особенно веселъ, — сказалъ Коконна. — Однако я одѣтъ довольно небрежно, — прибавилъ онъ, оглядывая свой костюмъ. — Ну, не бѣда, это придаетъ мнѣ мужественный видъ. Къ тому же, мнѣ былъ данъ приказъ не терять ни минуты и, такъ какъ я исполнилъ его во всей точности, меня должны принять хорошо.

И двое молодыхъ людей, волнуемые противоположными чувствами, продолжали путь.

Лувръ хорошо охранялся; всѣ караулы были, казалось, удвоены. А потому наши путешественники очутились въ довольно затруднительномъ положеніи. Но Коконна, замѣтивъ, что имя герцога Гиза было чѣмъ-то въ родѣ талисмана для парижанъ, подошелъ къ часовому и, сославшись на всемогущаго герцога, спросилъ, нельзя ли ему войти въ Лувръ.

Имя Гиза, повидимому, произвело на часового свое обычное дѣйствіе; но онъ все-таки спросилъ у Коконна, знаетъ ли онъ пароль.

Коконна долженъ былъ сознаться, что не знаетъ.

— Такъ проходите мимо, — сказалъ часовой.

Въ эту минуту какой-то человѣкъ, разговаривавшій съ караульнымъ офицеромъ, услыхавъ просьбу Коконна пропустить его въ Лувръ, подошелъ къ нему.

— Зачѣмъ вамъ нужно видѣть герцога Гиза? — спросилъ онъ съ нѣмецкимъ выговоромъ.

— Мнѣ нужно говорить съ нимъ, — отвѣтилъ Коконна.

— Невозможно. Герцогъ въ настоящую минуту у короля.

— Но у меня есть письмо къ нему.

— А, у васъ есть письмо?

— Да, и я пріѣхалъ издалека.

— Издалека? Откуда же?

— Изъ Пьемонта.

— Хорошо, хорошо, это другое дѣло. Ваше имя?

— Графъ Аннибалъ де-Коконна.

— Такъ, такъ! Дайте мнѣ письмо, графъ.

«Какой онъ любезный! — подумалъ ла-Моль. — Хорошо, если бы и мнѣ удалось найти кого-нибудь, кто помогъ бы мнѣ пройти къ королю Наваррскому».

— Давайте же письмо, — повторилъ нѣмецъ, протягивая руку. Коконна, недовѣрчивый, какъ полуитальянецъ, колебался.

— Не знаю, могу ли я…-- сказалъ онъ. — Я не имѣю чести васъ знать…

— Я — Немъ, изъ свиты герцога Гиза.

— Немъ, — пробормоталъ Коконна. — Не знаю.

— Это г. Бемъ, сударь, — сказалъ часовой. — Васъ обмануло произношеніе. Можете отдать ваше письмо г. Бему, я ручаюсь за него.

— А, г. Бемъ! — воскликнулъ Коконна. — Васъ-то я знаю! Еще бы! Извольте, съ величайшимъ удовольствіемъ! Извините, пожалуйста, мое колебаніе; я не могъ поступить иначе.

— Хорошо, хорошо, — сказалъ Бемъ, — извиненія совершенно излишни.

— Вы такъ любезны, — сказалъ ла-Моль, въ свою очередь подходя къ нему, — что, можетъ-быть, согласитесь взять и мое письмо?

— Какъ ваше имя?

— Графъ Леракъ де-ла-Моль.

— Графъ Леракъ де-ла-Моль?

— Да.

— Имя это мнѣ незнакомо.

— Немудрено, что я не имѣю чести быть извѣстнымъ вамъ. Я не здѣшній и такъ же, какъ графъ де-Коконна, пріѣхалъ сегодня вечеромъ издалека.

— Откуда?

— Изъ Прованса.

— Съ письмомъ?

— Да, съ письмомъ.

— Къ герцогу Гизу?

— Нѣтъ, къ его величеству, королю Наваррскому.

— Я служу не у короля Наваррскаго, — сказалъ Бемъ, сразу перемѣнивъ тонъ и говоря съ ледяною холодностью, — а потому не могу передать ваше письмо.

И, отвернувшись отъ ла-Моля, онъ вошелъ въ Лувръ, сдѣлавъ Коконна знакъ слѣдовать за собой.

Ла-Моль остался одинъ.

Въ эту минуту изъ воротъ Лувра, которыя были недалеко отъ тѣхъ, въ которыя вошли Бемъ и Коконна, выѣхало человѣкъ сто всадниковъ.

— Ага! Это де-Муи съ гугенотами, — сказалъ часовой своему товарищу. — Они такъ и сіяютъ. Король обѣщалъ имъ казнить убійцу адмирала. А такъ какъ онъ же убилъ и отца де-Муи, то сынъ отмститъ сразу за двоихъ.

— Вы, кажется, сказали, что этотъ офицеръ — г. де-Муи? — спросилъ часового ла-Моль.

— Точно такъ, сударь.

— И что его сопровождаютъ…

— Еретики. Да, я говорилъ это.

— Благодарю васъ, — сказалъ ла-Моль, какъ бы не замѣчая презрительнаго тона часового. — Вотъ все, что я хотѣлъ знать.

И онъ направился къ офицеру, ѣхавшему во главѣ отряда всадниковъ.

— Я сейчасъ узналъ, что вы г. де-Муи, — сказалъ онъ.

— Да, это мое имя, — вѣжливо отвѣтилъ офицеръ.

— Такъ какъ оно пользуется большой извѣстностью среди протестантовъ, то я беру на себя смѣлость обратиться къ вамъ съ просьбой.

— Что вамъ угодно?.. Но сначала позвольте узнать съ кѣмъ я имѣю честь говорить.

— Я графъ Леракъ де-ла-Моль.

Молодые люди обмѣнялись поклономъ.

— Я слушаю васъ, графъ, — сказалъ де-Муи.

— Я пріѣхалъ изъ Э съ письмомъ отъ г. Оріака, губернатора Прованса. Оно адресовано королю Наваррскому и заключаетъ въ себѣ очень важныя извѣстія, которыя ему слѣдуетъ узнать какъ можно скорѣе. И вотъ я затрудняюсь, какъ передать это письмо. Какъ пройти въ Лувръ?

— Въ Лувръ пройти нетрудно, — сказалъ де-Муи. — Только боюсь, что въ настоящую минуту король Наваррскій занятъ и едва ли будетъ въ состояніи принять васъ. Впрочемъ, если хотите слѣдовать за мной, я проведу васъ въ его апартаменты. Остальное ужъ ваше дѣло.

— Тысячу разъ благодарю васъ.

— Пойдемте, — сказалъ де-Муи.

Онъ соскочилъ съ лошади, бросилъ поводъ своему слугѣ, подошелъ къ калиткѣ, сказалъ пароль часовому и провелъ ла-Моля во дворецъ. Отворивъ дверь, ведущую въ апартаменты короля Наваррскаго, де-Муи сказалъ:

— Войдите, графъ, и пошлите доложить о себѣ.

Сказавъ это, онъ поклонился и ушелъ.

Оставшись одинъ, ла-Моль оглядѣлся кругомъ.

Въ передней не было никого; одна изъ дверей, ведущихъ въ комнаты, была отворена.

Ла-Моль вошелъ въ нее и очутился въ коридорѣ.

Въ продолженіе нѣсколькихъ минутъ онъ то стучалъ, то звалъ кого-нибудь — никто не отвѣчалъ ему. Самое глубокое безмолвіе царило въ этой части Лувра.

«Что же мнѣ разсказывали о здѣшнемъ строгомъ этикетѣ? — подумалъ ла-Моль. — Тутъ можно разгуливать такъ же свободно, какъ на площади».

Онъ позвалъ еще разъ, но такъ же безуспѣшно, какъ и прежде.

«Ну, пойдемъ впередъ, — подумалъ онъ, — въ концѣ-концовъ я, навѣрное, встрѣчу кого-нибудь».

И онъ пошелъ по коридору, который становился все темнѣе.

Вдругъ дверь, противоположная той, въ которую онъ вошелъ, распахнулась, и показались два пажа съ зажженными канделабрами. Они освѣщали дорогу женщинѣ высокаго роста, величественнаго вида и чудной красоты.

Свѣтъ упалъ на ла-Моля, стоявшаго неподвижно.

Женщина, съ своей стороны, тоже остановилась.

— Что вамъ угодно? — спросила она молодого человѣка голосомъ, зазвучавшимъ въ его ушахъ, какъ очаровательная музыка.

— Извините меня, — сказалъ ла-Моль, опустивъ глаза. — Г. де-Муи привелъ меня по моей просьбѣ сюда. Я желалъ видѣть короля Наваррскаго.

— Его величества нѣтъ здѣсь. Онъ, по всей вѣроятности, у своего шурина. Не хотите ли, за его отсутствіемъ, сказать королевѣ, что вамъ нужно.

— Очень бы хотѣлъ, — отвѣтилъ ла-Моль, — если бы кто-нибудь провелъ меня къ ней.

— Она тутъ, передъ вами.

— Передо мной?! — воскликнулъ ла-Моль.

— Я — королева Наваррская, — сказала Маргарита.

На лицѣ ла-Моля появилось выраженіе такого изумленія и испуга, что королева улыбнулась.

— Объясните мнѣ поскорѣе, въ чемъ дѣло, — сказала она. — Меня ждутъ у королевы-матери.

— Если васъ ждутъ, ваше величество, — сказалъ ла-Моль, — то позвольте мнѣ удалиться. Въ эту минуту я не въ состояніи объяснить вамъ ничего. Мнѣ теперь трудно связать двѣ мысли. Я не могу думать — я только восхищаюсь.

Маргарита, прелестная и граціозная, подошла къ графу, который безсознательно сказалъ ей комплиментъ, достойный самого ловкаго придворнаго.

— Успокойтесь, — проговорила она, — я подожду и меня подождутъ.

— Простите, ваше величество, что, увидавъ васъ, я не поклонился вамъ съ той почтительностью, какой вы имѣете право требовать отъ вашего покорнѣйшаго слуги, но…

— Но вы приняли меня за одну изъ придворныхъ дамъ? — докончила Маргарита.

— Нѣтъ, ваше величество, я принялъ васъ за призракъ прекрасное Діаны де-Пуатье. Онъ, какъ я слышалъ, является въ Луврѣ.

— За васъ, какъ я вижу, безпокоиться нечего — вы будете имѣть успѣхъ при дворѣ, — сказала Маргарита. — Такъ вы говорите, что у васъ есть письмо къ королю. Это совершенно лишнее. Но все-таки дайте его мнѣ, я передамъ ему… Только, пожалуйста, поторопитесь.

Ла-Моль въ одно мгновеніе досталъ лежавшее у него на груди письмо, завернутое въ шелкъ, и подалъ его королевѣ.

Маргарита взяла его и взглянула на почеркъ.

— Вы не графъ ли де-ла-Моль? — спросила она.

— Точно такъ, ваше величество. Боже, неужели я такъ счастливъ, что вы знаете мое имя?

— Я слышала его отъ моего мужа, короля, и отъ моего брата, герцога Алансонскаго. Одинъ изъ моихъ пажей проводитъ васъ.

Сказавъ это, Маргарита пошла дальше. Ла-Моль отодвинулся къ стѣнѣ; но коридоръ былъ такъ узокъ, а фижмы королевы Наваррской такъ широки, что платье ея коснулось ла-Моля и въ то же время чудное благоуханіе разлилось въ воздухѣ.

Ла-Моль вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ и, чтобы не упасть, прислонился къ стѣнѣ.

Маргарита исчезла, какъ видѣніе.

— Пойдемте, — сказалъ пажъ, которому было поручено, проводить ла-Моля въ нижнюю галлерею.

— Да, пойдемте, пойдемте! — въ упоеніи воскликнулъ графъ. Такъ какъ пажъ указывалъ ему дорогу въ ту сторону, куда ушла Маргарита, то ла-Моль надѣялся увидѣть ее еще разъ, если онъ пойдетъ поскорѣе.

И онъ не ошибся. Подойдя къ лѣстницѣ, которая вела внизъ, онъ увидалъ Маргариту, сходившую съ послѣднихъ ступенекъ. И въ эту минуту она, можетъ-быть, случайно или же услыхавъ его шаги, обернулась, и онъ снова увидалъ ее.

«Нѣтъ, это не смертная, — думалъ онъ, идя за пажемъ. — Это богиня. И, какъ говоритъ Виргилій Маро: „Et vera incessu patnit dea“.

— Ну, что же вы? — спросилъ пажъ.

— Иду, иду, — сказалъ ла-Моль. — Извините, пожалуйста.

Шедшій впереди пажъ спустился въ нижній этажъ, отворилъ одну дверь, потомъ другую и, остановившись, сказалъ:

— Вотъ галлерея, въ которой вамъ нужно подождать.

Ла-Моль вошелъ, и дверь затворилась за нимъ.

Въ галлереѣ не было никого, кромѣ какого-то человѣка, который прохаживался взадъ и впередъ и тоже, повидимому, кого-то ждалъ.

Начинало уже темнѣть, и длинныя тѣни ложились отъ высокихъ сводовъ. Несмотря на то, что между ла-Молемъ и незнакомцемъ было не больше двадцати шаговъ разстоянія, они не могли разсмотрѣть другъ друга.

Ла-Моль подошелъ поближе.

— Господи помилуй! — вдругъ сказалъ онъ. — Да вѣдь это графъ де-Коконна!

Услыхавъ шаги ла-Моля, пьемонтецъ обернулся и съ такимъ же изумленіемъ глядѣлъ на него.

— Mordi! — воскликнулъ онъ. — Провались я въ преисподнюю, если это не графъ де-ла-Моль! Однако что же это я дѣлаю? Я произношу ругательства у короля! Говорятъ, впрочемъ, что онъ самъ бранится еще похуже меня и даже въ церкви… Итакъ, мы опять сошлись, ла-Моль, и на этотъ разъ въ Луврѣ?

— Да. Васъ провелъ Бемъ?

— Онъ самый. Этотъ Бемъ премилый нѣмецъ. А васъ кто?

— Де-Муи. Я говорилъ вамъ, что и гугеноты пользуются вліяніемъ при дворѣ. Видѣлись вы съ герцогомъ Гизомъ?

— Нѣтъ еще… А вы получили аудіенцію у короля Наваррскаго?

— Тоже нѣтъ, но скоро получу. Меня провели сюда, чтобы я подождалъ здѣсь.

— Вотъ увидите, что насъ пригласятъ на какой-нибудь парадный ужинъ и мы будемъ сидѣть за столомъ рядомъ. Какая странная случайность! Два часа тому назадъ судьба свела насъ… Что это съ вами? Вы кажетесь такимъ озабоченнымъ…

— Нѣтъ, ничего! — вздрогнувъ, сказалъ ла-Моль, все еще ослѣпленный чуднымъ видѣніемъ, явившимся ему, — но мѣсто, гдѣ мы находимся, наводитъ меня на размышленія…

— Философскія — не такъ ли? Вотъ совершенно то же и со мной. Когда вы вышли, мнѣ припомнились наставленія моего учителя. Знакомы вы съ сочиненіями Плутарха, графъ?

— Ну, еще бы! — съ улыбкой отвѣтилъ ла-Моль. — Это одинъ изъ самыхъ любимыхъ моихъ писателей.

— По-моему, — серьезно сказалъ Коконна, — этотъ великій писатель нисколько не ошибался, сравнивая дары природы съ яркими, но быстро увядающими цвѣтами, а добродѣтель считая чуднымъ, вѣчно благоухающимъ растеніемъ, обладающимъ свойствомъ исцѣлять раны.

— Вы знаете греческій языкъ, графъ? — спросилъ ла-Моль, пристально взглянувъ на своего собесѣдника.

— Нѣтъ. Но мой учитель зналъ его и совѣтовалъ мнѣ разсуждать о добродѣтели, когда я буду при дворѣ. По его мнѣнію, это выказываетъ человѣка съ хорошей стороны. И знайте, что я намѣренъ слѣдовать его совѣтамъ… Кстати, голодны вы?

— Нѣтъ.

— А мнѣ казалось, что вы смотрѣли съ большимъ удовольствіемъ на жареную пулярку въ „Прекрасной Звѣздѣ“? Я, съ своей стороны, умираю отъ голода.

— Вотъ какъ разъ подходящій случай, — сказалъ ла-Моль. — примѣнить къ дѣлу вашъ взглядъ на добродѣтель и доказать ваше восхищеніе Плутархомъ. Онъ говорить, что полезно пріучать душу къ страданіямъ, а желудокъ — къ голоду.

— А, такъ вы знаете по-гречески?! — въ изумленіи воскликнулъ Коконна.

— Знаю, — отвѣтилъ ла-Моль. — Мой наставникъ выучилъ меня.

— Mordi! Въ такомъ случаѣ ваше счастье обезпечено. Вы будете сочинять стихи съ Карломъ IX и говорить по-гречески съ королевой Маргаритой.

— Не считая еще того, — смѣясь, сказалъ ла-Моль, — что я могу говорить по-гасконски съ королемъ Наваррскимъ.

Въ эту минуту дверь галлереи, ведущая въ апартаменты короля, отворилась. Раздались шаги, и въ темнотѣ показалась какая-то тѣнь. Эта тѣнь превратилась въ человѣка. Этотъ человѣкъ былъ Бемъ.

Онъ наклонился и, поглядѣвъ обоимъ молодымъ людямъ въ лицо, чтобы узнать того, кого искалъ, сдѣлалъ Коконна знакъ слѣдовать за собой.

Коконна кивнулъ ла-Молю и пошелъ за Бемомъ.

Тотъ привелъ его въ самый конецъ галлереи и отворилъ дверь. За ней начиналась лѣстница.

Бемъ остановился и, оглядѣвшись кругомъ, посмотрѣлъ вверхъ и внизъ и спросилъ:

— Гдѣ вы живете, графъ?

— На улицѣ де-л’Арбръ-Секъ, въ гостиницѣ „Прекрасной Звѣзды“.

— Такъ, такъ! Это въ двухъ шагахъ отсюда… Идите сейчасъ же въ свою гостиницу, а ночью…

Онъ снова оглядѣлся по сторонамъ.

— Ну, что же? — спросилъ Коконна. — А ночью?..

— А ночью приходите сюда съ бѣлымъ крестомъ на шляпѣ Пароль будетъ „Гизъ“… Тише! Ни слова никому!

— Въ которомъ же часу мнѣ притти?

— Приходите, когда раздастся набатъ.

— Хорошо, я приду, — сказалъ Коконна.

И, поклонившись Бему, онъ пошелъ, говоря про себя:

— Что все это значитъ и почему будутъ бить въ набатъ? Ну, все равно. Я остаюсь при своемъ прежнемъ мнѣніи, что Бемъ премилый человѣкъ… Не подождать ли мнѣ графа дела-Моля? Нѣтъ, не стоитъ: онъ, навѣрно, будетъ ужинать съ королемъ Наваррскимъ.

И Коконна пошелъ къ улицѣ де-л’Арбръ-Секъ, куда его притягивала, какъ магнитъ, вывѣска гостиницы.

А въ это время дверь галлереи, ведущая въ покои короля Наваррскаго, отворилась и вышедшій оттуда пажъ подошелъ къ ла-Молю.

— Вы графъ де-ла-Моль? — спросилъ онъ.

— Да.

— Гдѣ вы живете?

— На улицѣ де-л’Арбръ-Секъ, въ гостиницѣ „Прекрасная Звѣзда“.

— А, это почти рядомъ съ Лувромъ… Слушайте. Его величество поручилъ мнѣ передать вамъ, что онъ не можетъ принять васъ въ настоящую минуту. Можетъ-быть, онъ пошлетъ за вами ночью. Во всякомъ случаѣ, если не получите отъ него никакихъ извѣстій до завтрашняго утра, приходите въ Лувръ.

— Часовой, пожалуй, не пропуститъ меня?

— Да, правда. Пароль будетъ „Наварра“. Скажите его, и всѣ двери распахнутся передъ вами.

— Благодарю васъ.

— Постойте. Мнѣ данъ приказъ проводить васъ до калитки, чтобы вы не заблудились въ Луврѣ.

„А гдѣ-то теперь Коконна? — подумалъ ла-Моль, выйдя изъ дворца. — Ну, онъ, навѣрное, остался ужинать у герцога Гиза“.

Но когда ла-Моль вошелъ въ гостиницу, ему прежде всего бросилась въ глаза фигура Коконна, сидѣвшаго передъ громадной яичницей съ ветчиной.

— Ага! — воскликнулъ, расхохотавшись, Коконна. — Вы, повидимому, такъ же хорошо обѣдали у короля Наваррскаго, какъ я ужиналъ у герцога Гиза.

— Да, совершенно такъ же — И вы, наконецъ, проголодались?

— Кажется, что такъ.

— Несмотря на Плутарха?

— Плутархъ, — сказалъ, смѣясь, ла-Моль, — говорить въ другомъ мѣстѣ: „Имущій долженъ дѣлиться съ неимущимъ“. Но хотите ли, изъ любви къ Плутарху, подѣлиться со мной вашей яичницей? А во время ужина мы потолкуемъ о добродѣтели.

— Нѣтъ, не о добродѣтели, — возразилъ Коконна. — О ней хорошо разсуждать только въ Луврѣ, когда пустъ желудокъ и боишься, что тебя подслушиваютъ. Садитесь и давайте ужинать.

— Какъ видно, сама судьба дѣлаетъ насъ неразлучными, — сказалъ ла-Моль. — Будете вы ночевать здѣсь?

— Не знаю.

— Не знаю и я.

— Во всякомъ случаѣ я знаю, гдѣ проведу ночь.

— Гдѣ же?

— Да тамъ же, гдѣ вы. Это неизбѣжно.

Они оба расхохотались и принялись уничтожать яичницу метра ла-Гюрьера.

VI.
Уплаченный долгъ.
Править

Можетъ-быть, читателю интересно узнать, почему ла-Моль не былъ принятъ королемъ Наваррскимъ, а Каконна — герцогомъ Гизомъ? Почему они оба, вмѣсто того, чтобы угощаться фазанами, куропатками и косулями въ Луврѣ, ужинали яичницей съ ветчиной въ гостиницѣ „Прекрасной Звѣзды“? Въ такомъ случаѣ мы попросимъ читателя отправиться вмѣстѣ съ нами въ старинный королевскій дворецъ и послѣдовать за Маргаритой Наваррской, которую ла-Моль потерялъ изъ вида около входа въ нижнюю галлерею.

Въ то время, какъ Маргарита спускалась съ лѣстницы, герцогъ Генрихъ Гизъ, котораго она не видала со дня своей свадьбы, былъ въ кабинетѣ короля. На лѣстницѣ, съ которой сходила Маргарита, былъ поворотъ; изъ кабинета, въ которомъ былъ Гизъ, вела дверь. Эта дверь и этотъ поворотъ выходили въ коридоръ, который шелъ до самыхъ покоевъ королевы-матери, Екатерины Медичи.

Она была одна и сидѣла у стола, опершись локтемъ на раскрытый молитвенникъ, а подбородкомъ — на руку, которая была замѣчательно красива, благодаря косметикамъ флорентинца Ренэ. Онъ занималъ при королевѣ-матери двѣ должности: парфюмера и отравителя.

Вдова Генриха 11 была въ траурѣ, который не снимала со смерти мужа. Ей было теперь пятьдесятъ два — пятьдесятъ три года, но, благодаря полнотѣ и свѣжести, она была еще очень красива. Комната ея, такъ же, какъ и костюмъ, носила на себѣ печать вдовства. Мебель, портьеры, стѣны — все въ ней было темное и мрачное. Только надъ балдахиномъ, осѣнявшимь королевскій тронъ, была нарисована яркая радуга съ девизомъ, который далъ ей Францискъ I: „Phôs pherei ê de kai aithzén“, что значитъ въ переводѣ: „Въ ней соединены свѣтъ и чистота“. На тронѣ лежала любимая левретка Екатерины, Феба, которую подарилъ ей Генрихъ Наваррскій.

Королева-мать, сидѣла глубоко задумавшись, и слабая, нерѣшительная улыбка мелькала на ея подкрашенныхъ карминомъ губахъ. Вдругъ портьера откинулась и изъ-за нея показалось блѣдное мужское лицо.

— Все идетъ какъ нельзя хуже! — сказалъ вошедшій.

Екатерина подняла голову и увидала Гиза.

— Почему же? — спросила она. — Что вы хотите сказать, Генрихъ?

— Я хочу сказать, что король больше, чѣмъ когда-либо, любезничаетъ съ этими проклятыми гугенотами и что если мы будемъ дожидаться его разрѣшенія, то намъ придется ждать очень долго, а можетъ-быть, и вѣчно.

— Но что же такое случилось? — спросила Екатерина.

Лицо ея было, какъ всегда, спокойно, хоть она умѣла, при случаѣ, придавать ему всевозможныя выраженія.

— То, что сейчасъ я въ двадцатый разъ спрашивалъ у его величества, долго ли еще мы будемъ выносить дерзости, которыя позволяютъ себѣ господа гугеноты съ тѣхъ поръ, какъ ранили ихъ адмирала?

— Что же вамъ отвѣтилъ мой сынъ? — спросила Екатерина.

— Онъ отвѣтилъ мнѣ: „Герцогъ, народъ подозрѣваетъ, что вы виновны въ покушеніи на убійство моего второго отца, адмирала; защищайтесь, какъ знаете. Что касается до меня, то я и самъ сумѣю защитить себя, если меня вздумаютъ оскорблять“. И, сказавъ это, онъ пошелъ кормить своихъ собакъ.

— А вы не пытались остановить его?

— Нѣтъ, пытался. Но онъ, бросивъ на меня взглядъ, свойственный только ему одному, отвѣтилъ мнѣ хорошо извѣстнымъ вамъ тономъ: „Мои собаки голодны, герцогъ, и я не хочу заставлять ихъ ждать: вѣдь это не люди“. Послѣ этого я пошелъ сюда, чтобы извѣстить васъ.

— И хорошо сдѣлали, — сказала королева-мать.

— Что же мы теперь предпримемъ?

— Попробуемъ сдѣлать еще одну послѣднюю попытку.

— А кто возьметъ это на себя?

— Я… Король одинъ?

— Нѣтъ, у него Таваннъ.

— Подождите меня здѣсь. Или лучше идите за мной, но войдите къ королю черезъ нѣсколько времени послѣ меня.

Екатерина встала и пошла въ комнату, отведенную для любимыхъ борзыхъ собакъ короля, гдѣ онѣ нѣжились на бархатныхъ подушкахъ и турецкихъ коврахъ. На вдѣланныхъ въ стѣну жердяхъ сидѣло два или три лучшихъ сокола и маленькій сорокопутъ, съ которымъ Карлъ IX охотился на птичекъ въ садахъ Лувра и Тюльери, который въ то время начали строить. Идя къ Карлу, королева-мать придала своему лицу подходящее къ случаю выраженіе: теперь оно было блѣдное и страдальческое, а на глазахъ у нея блестѣли слезы.

Она неслышно подошла къ королю, который кормилъ собакъ пирожками, разрывая ихъ на равные куски.

— Сынъ мой, — сказала Екатерина съ такимъ естественнымъ трепетаніемъ въ голосѣ, что король вздрогнулъ.

— Что съ вами? — спросилъ онъ, быстро повернувшись къ ней.

— Я пришла, — сказала Екатерина, — просить у тебя позволенія удалиться въ одинъ изъ твоихъ дворцовъ, — все равно въ какой. Мнѣ нужно только одно: чтобы онъ былъ какъ можно дальше отъ Парижа.

— Почему же вы хотите уѣхать, матушка? — спросилъ Карлъ IX, устремивъ на Екатерину свои тусклые глаза, которые иногда становились такими проницательными.

— Потому что мнѣ каждый день приходится выносить оскорбленія отъ гугенотовъ, потому что еще сегодня они грозили тебѣ самому въ Луврѣ. Я не желаю присутствовать при такихъ сценахъ.

— Но вѣдь хотѣли убить ихъ адмирала, матушка, — убѣдительно сказалъ король. — Гнусный негодяй уже убилъ у этихъ несчастныхъ храбраго де-Муи. Должно же быть въ государствѣ правосудіе!

— Не безпокойся, сынъ мой, за этимъ дѣло не станетъ. Если ты откажешься исполнить ихъ требованія, они распорядятся по-своему: сегодня они отомстятъ герцогу Гизу, завтра — мнѣ, послѣзавтра — тебѣ.

— Неужели вы въ самомъ дѣлѣ думаете это? — спросилъ Карлъ IX, уже начиная колебаться.

— А ты, сынъ мой, неужели до сихъ поръ не понялъ, чего добиваются гугеноты? — спросила Екатерина, уже не сдерживая своей ненависти. — Теперь дѣло идетъ ужъ не объ убійствѣ Франсуа Гиза или о покушеніи на убійство адмирала, не о католической или протестантской религіи, а о замѣщеніи сына Генриха II сыномъ Антонія Бурбонскаго.

— Полно, полно, матушка! — остановилъ ее король. — Вы, какъ всегда, страшно преувеличиваете.

— Что же намѣренъ ты дѣлать, сынъ мой?

— Ждать, матушка, ждать. Въ этомъ словѣ заключается вся мудрость человѣческая. Самымъ великимъ, самымъ могущественнымъ и самымъ ловкимъ человѣкомъ всегда будетъ тотъ, кто умѣетъ ждать.

— Въ такомъ случаѣ жди. Я, съ своей стороны, ждать не намѣрена.

И, сказавъ это, Екатерина поклонилась и пошла къ двери. Карлъ IX остановилъ ее.

— Что же, наконецъ, йужно, по-вашему, сдѣлать, матушка? — опросилъ онъ. — Я прежде всего желаю быть справедливымъ и не обижать никого.

Екатерина приблизилась къ нему.

— Подойдите сюда, графъ, — сказала она Таванну, ласкавшему сорокопута, — и скажите королю, что, по-вашему мнѣнію, слѣдуетъ дѣлать.

— Ваше величество разрѣшаетъ мнѣ это? — спросилъ Таваннъ, обращаясь къ королю.

— Говори, Таваннъ, говори.

— Что дѣлаете вы, ваше величество, на охотѣ, когда кабанъ бѣжитъ на васъ?

— Чортъ возьми! Я жду его и втыкаю ему въ горло рогатину.

— Чтобы помѣшать ему ранить тебя, — добавила Екатерина.

— И чтобы позабавиться, — сказалъ король, у котораго храбрость доходила до жестокости. — Но я не буду убивать для забавы гугенотовъ; они тоже мои подданные, какъ и католики.

— Въ такомъ случаѣ, сынъ мой, — сказала Екатерина, — твои подданные гугеноты сдѣлаютъ то же, что дѣлаетъ кабанъ, если ему не втыкаютъ въ горло рогатины: они нападутъ на тебя сами. И ты будешь свергнутъ съ трона.

— Вы полагаете, матушка? — спросилъ король такимъ тономъ, который показывалъ, что онъ не придаетъ большого значенія предсказаніямъ своей матери.

— Развѣ ты не видался сегодня съ де-Муи и его гугенотами?

— Видѣлся, конечно; я только что отпустилъ ихъ. Но я нахожу просьбу де-Муи вполнѣ справедливой. Онъ просилъ у меня смерти убійцы своего отца и адмирала. Вѣдь мы же стремились казнить Монгоммери за смерть моего отца, а вашего супруга, несмотря на то, что причиной ея была лишь несчастная случайность.

— Хорошо, государь, — сказала, оскорбившись, Екатерина, — прекратимъ этотъ разговоръ. Ваше величество находится подъ покровомъ Божіимъ; Господь далъ вамъ силу, мудрость и смѣлость. Но я, слабая женщина, покинутая Богомъ за мои грѣхи, конечно, я боюсь и покоряюсь.

Съ этими словами Екатерина снова поклонилась и вышла, сдѣлавъ знакъ Гизу, уже вошедшему въ комнату, остаться и еще разъ попробовать убѣдить короля.

Карлъ IX проводилъ мать глазами, но не попросилъ ее вернуться. Когда она ушла, онъ сталъ насвистывать охотничью пѣсенку и снова занялся своими собаками.

— У моей матери, — послѣ небольшой паузы сказалъ онъ, — настоящій королевскій умъ. Онъ не знаетъ сомнѣній. Развѣ можно убить нѣсколько дюжинъ гугенотовъ только за то, что они просили у меня правосудія! Вѣдь это же ихъ право, наконецъ!

— Нѣсколько дюжинъ! — вполголоса проговорилъ Гизъ.

— А, вы здѣсь, герцогъ, — сказалъ король, дѣлая видъ, какъ будто только теперь увидалъ его. — Да, нѣсколько дюжинъ. Недурная потеря! Вотъ если бы кто-нибудь пришелъ ко мнѣ и сказалъ: „Государь, вы избавитесь отъ всѣхъ своихъ враговъ сразу; завтра не останется ни одного изъ нихъ, такъ что некому будетъ упрекнуть васъ въ ихъ смерти“. Вотъ тогда — дѣло другое!

— Въ такомъ случаѣ, государь…

— Таваннъ, — перебилъ король, — ты совсѣмъ измучилъ Марго; посади ее на жердочку. Вѣдь изъ-за того, что она носитъ имя моей сестры, королевы Наваррской, еще не слѣдуетъ, что всѣ могутъ ласкать ее.

Таваннъ посадилъ сорокопута на мѣсто и началъ закручивать и раскручивать уши одной изъ борзыхъ.

— Но если вашему величеству, — снова началъ Гизъ, — дѣйствительно, скажутъ: „Государь, вы избавитесь завтра отъ всѣхъ вашихъ враговъ?“

— А по предстательству какого же святого совершится это чудо?

— Сегодня у насъ 24 августа, государь. Значитъ, по предстательству св. Варѳоломея.

— Это хорошій святой, — сказалъ король. — Онъ допустилъ, чтобы съ него, живого, содрали кожу.

— Тѣмъ лучше. Такъ какъ онъ самъ страдалъ, то, навѣрное, не любитъ палачей.

— И вы, кузенъ, — сказалъ король, — вы, своей хорошенькой шпажонкой съ золотымъ ефесомъ, разсчитываете убить до завтрашняго утра десять тысячъ гугенотовъ? Ха-ха-ха! Чортъ возьми! Какой же вы шутникъ, герцогъ Гизъ!

И король снова расхохотался, но страннымъ смѣхомъ, въ которомъ было что-то зловѣщее.

— Государь, — продолжалъ Гизъ, вздрогнувъ отъ этого хохота, въ которомъ не было ничего человѣческаго, — скажите только слово, одно слово — сдѣлайте знакъ и все будетъ кончено. У меня есть швейцарцы, у меня тысяча сто человѣкъ свиты, легкая конница, народъ. У вашего величества отрядъ тѣлохранителей, друзья, все католическое дворянство. Насъ будетъ двадцать противъ одного!

— Если вы такъ сильны, кузенъ, то зачѣмъ же вы жужжите мнѣ въ уши все одно и то же. Дѣлайте, какъ знаете сами, а меня оставьте въ покоѣ.

И король повернулся къ своимъ собакамъ.

Въ эту минуту портьера приподнялась и показалась Екатерина.

— Все идетъ хорошо, — шепнула она герцогу. — Настаивайте, онъ согласится.

Портьера опустилась, и Екатерина исчезла. Карлъ не видалъ или сдѣлалъ видъ, что не видалъ ее.

— Но я все-таки долженъ знать, — снова заговорилъ герцогъ, — что, дѣйствуя согласно моему желанію, я сдѣлаю угодное вашему величеству.

— Вы. право же, пристаете ко мнѣ, кузенъ Гизъ, какъ съ ножомъ къ горлу! Но это не приведетъ ни къ чему. Развѣ я не король?

— Пока еще нѣтъ, государь, но, если захотите, то будете имъ завтра.

— Значитъ, убьютъ и короля Наваррскаго и принца Кондэ, — сказалъ Карлъ. — Здѣсь… въ моемъ Луврѣ! И онъ прибавилъ едва слышно: — Если не здѣсь — другое дѣло.

— Ваше величество! — воскликнулъ герцогъ. — Ихъ обоихъ не будетъ здѣсь ночью; они собираются кутить съ вашимъ братомъ, герцогомъ Алансонскимъ.

— Таваннъ, — нетерпѣливо сказалъ король, необыкновенно искусно притворившись разсерженнымъ, — перестань, пожалуйста, дразнить собаку!.. Актеонъ, сюда!

И Карлъ IX, не желая больше слушать герцога, вышелъ изъ комнаты, оставивъ Таванна и Гиза въ прежнемъ недоумѣніи.

Тѣмъ временемъ сцена другого рода происходила въ покояхъ Екатерины. Посовѣтовавъ Гизу настаивать на своемъ, она ушла къ себѣ; тамъ уже ждали ее всѣ лица, которыя обыкновенно бывали у нея по вечерамъ.

Екатерина, уходившая къ королю съ такимъ грустнымъ лицомъ, вернулась веселая и сіяющая. Она обошлась очень любезно съ своими придворными дамами и кавалерами и мало-помалу отпустила ихъ всѣхъ; съ ней осталась одна только Маргарита, которая сидѣла на баулѣ, около открытаго окна, и, глубоко задумавшись, глядѣла на небо.

Оставшись наединѣ съ своей младшей дочерью, Екатерина раза два или три открывала ротъ, какъ бы собираясь сказать ей что-то; но каждый разъ мрачное раздумье овладѣвало ею и слова не сходили у нея съ губъ.

Вдругъ портьера приподнялась и вошелъ Генрихъ Наваррскій.

Левретка, спавшая на тронѣ, вскочила и подбѣжала къ нему.

— Это вы, сынъ мой? — сказала, вздрогнувъ, Екатерина. — Развѣ вы будете ужинать въ Луврѣ?

— Нѣтъ, ваше величество, — отвѣтилъ Генрихъ. — Я сейчасъ ухожу вмѣстѣ съ Кондэ и герцогомъ Алансонскимъ. Я думалъ встрѣтить ихъ здѣсь, у васъ.

Екатерина улыбнулась.

— Ну, что жъ, ступайте, господа, ступайте! Мужчинамъ хорошо — они могутъ ходить всюду, куда угодно. Неправда ли, Маргарита?

— Да, правда, — отвѣтила Маргарита, — нѣтъ ничего лучше свободы!

— Вы какъ будто хотите сказать, что я, стѣсняю вашу свободу? — спросилъ Генрихъ, наклоняясь къ женѣ.

— Нѣтъ, я подразумѣвала совсѣмъ не то, — отвѣтила Маргарита. — Я говорила не о себѣ, а о положеніи женщинъ вообще.

— Вы, можетъ-быть, увидитесь съ адмираломъ, сынъ мой? — спросила Екатерина.

— Очень можетъ быть.

— Зайдите къ нему, вы подадите этимъ хорошій примѣръ. А завтра увѣдомите меня о его здоровьѣ.

— Я зайду къ нему, ваше величество, если вы одобряете это.

— Я не одобряю ничего… Кто тамъ?.. Откажите, откажите!.. Генрихъ пошелъ къ двери, чтобы исполнить приказаніе Екатерины; но не успѣлъ онъ дойти до нея, какъ портьера приподнялась и показалась бѣлокурая головка баронессы де-Совъ.

— Это парфюмеръ Ренэ, ваше величество, — сказала она. — Онъ пришелъ по вашему приказанію Екатерина бросила на Генриха Наваррскаго быстрый, какъ молнія, взглядъ.

Лицо принца сначала вспыхнуло, а потомъ страшно поблѣднѣло: баронесса произнесла имя убійцы его матери. Не желая выдавать своего волненія, онъ подошелъ къ окну и облокотился на него.

Левретка завыла.

Въ комнату вошли двое: объ одномъ изъ нихъ доложили, другая имѣла право входить безъ доклада.

Первый былъ парфюмеръ Ренэ. Съ низкими поклонами и подобострастной почтительностью слугъ-флорентинцевъ, онъ подошелъ къ Екатеринѣ и открылъ ящичекъ, который держалъ въ рукѣ, всѣ отдѣленія его были заняты флаконами и порошками.

Другая была герцогиня Лотарингская, старшая сестра Маргариты. Она вошла черезъ маленькую потаенную дверь, ведшую въ кабинетъ короля, и была блѣдна и дрожала. Желая, повидимому, чтобы ее не замѣтила Екатерина, которая разсматривала вмѣстѣ съ баронессой де-Совъ принесенныя Ренэ косметики, она подошла къ Маргаритѣ и сѣла рядомъ съ ней. Тутъ же стоялъ и король Наваррскій, приложивъ руку ко лбу.

Онъ какъ будто старался опомниться и прійти въ себя.

Въ эту минуту Екатерина обернулась.

— Ты можешь итти къ себѣ, дочь моя, — сказала она Маргаритѣ и прибавила, взглянувъ на Генриха. — Ступайте веселиться, сынъ мой!

Маргарита встала, а Генрихъ отвернулся отъ окна.

Герцогиня Лотарингская схватила сестру за руку.

— Не уходи отсюда, — быстро и едва слышно шепнула она ей, — не уходи къ себѣ. Герцогъ Гизъ просилъ меня предупредить тебя объ этомъ. Ты спасла ему жизнь; теперь онъ въ свою очередь хочетъ спасти тебя.

— Что такое ты говоришь, Клавдія? — спросила, обернувшись къ нимъ, Екатерина.

— Ничего, матушка.

— Ты что-то шепнула Маргаритѣ.

— Я только пожелала ей спокойной ночи и передала поклонъ отъ герцогини Неверской.

— А гдѣ эта прекрасная герцогиня?

— Она съ своимъ зятемъ, герцогомъ Гизомъ.

Екатерина подозрительно взглянула на дочерей и нахмурила брови.

— Поди сюда, Клавдія, — сказала она.

Герцогиня повиновалась. Екатерина схватила ее за руку.

— Что такое ты сказала ей, болтунья? — шепнула она, сжавъ руку дочери такъ сильно, что та чуть не вскрикнула.

— Не позволите ли вы мнѣ поцѣловать вашу руку и проститься съ вами? — обратился къ своей женѣ Генрихъ, отъ котораго не укрылось ни одно движеніе Маргариты, королевы и Клавдіи.

Маргарита протянула ему дрожащую руку.

— Что сказала вамъ герцогиня? — шопотомъ спросилъ Генрихъ, наклоняясь къ ея рукѣ.

— Чтобы я не уходила. Ради Бога, не уходите и вы!

Въ этихъ словахъ былъ лишь слабый намекъ на какую-то опасность, но и этого намека было достаточно для Генриха, чтобы догадаться о заговорѣ.

— Это еще не все, — сказала Маргарита. — вотъ письмо, которое привезъ провансальскій дворянинъ.

— Де-ла-Моль?

— Да. Благодарю васъ, — сказалъ Генрихъ, взявъ письмо и спрятавъ его на грудь. Потомъ, отойдя отъ своей растерявшееся жены, онъ приблизился къ флорентинцу и положилъ ему руку на плечо.

— Ну, что, метръ Ренэ? — спросилъ онъ. — Какъ идетъ торговля?

— Да недурно, ваше величество, недурно, — отвѣтилъ съ своей фальшивой улыбкой отравитель.

— Еще бы нѣтъ! Вѣдь вы поставщикъ всѣхъ коронованныхъ особъ во Франціи и за границей.

— За исключеніемъ только короля Наваррскаго, — дерзко отвѣтилъ флорентинецъ.

— Ventre-saint-gris! Вы правы, метръ Ренэ, — сказалъ Генрихъ. — А моя бѣдная мать, поставщикомъ которой вы тоже были, еще рекомендовала мнѣ васъ передъ смертью. Приходите ко мнѣ завтра или послѣзавтра и приносите ваши лучшіе парфюмерные товары.

— Это произведетъ хорошее впечатлѣніе, — съ улыбкой сказала Екатерина. — Говорятъ…

— Что у меня карманы пусты? — сказалъ, расхохотавшись, Генрихъ. — Отъ кого же вы узнали это, матушка? Отъ Марго?

— Нѣтъ, сынъ мой, — отвѣтила Екатерина, — отъ баронессы де-Совъ.

Въ эту минуту герцогиня Лотарингская, которая, несмотря на всѣ свои усилія, была уже не въ силахъ сдерживаться, громко зарыдала.

Генрихъ даже не обернулся.

— Сестра! — воскликнула Маргарита, бросившись къ герцогинѣ. — Что такое съ тобою?

— Ничего особеннаго, — отвѣтила Екатерина, становясь между ними. — У нея нервная лихорадка, отъ которой Мазилъ совѣтовалъ ей лѣчиться ароматами.

И она снова сжала, на этотъ разъ еще сильнѣе, руку своей старшей дочери, а потомъ сказала, обернувшись къ младшей:

— Ну, что же, Марго? Развѣ ты не слыхала, что я просила тебя итти къ себѣ? Если просьбы недостаточно, то я приказываю тебѣ.

— Простите, ваше величество, — отвѣтила блѣдная, дрожащая Маргарита. — Желаю вамъ спокойной ночи.

— И, надѣюсь, что твое желаніе исполнится. Прощай.

Маргарита ушла нетвердыми шагами, тщетно стараясь встрѣтиться взглядомъ съ мужемъ, который даже не обернулся въ ея сторону.

Наступило небольшое молчаніе. Екатерина не спускала глазъ съ герцогини Лотарингской, которая съ своей стороны тоже глядѣла на мать, ни слова не говоря и съ умоляющимъ видомъ сложивъ руки.

Генрихъ стоялъ къ нимъ спиной, но внимательно слѣдилъ за ними въ зеркало, дѣлая видъ, что мажетъ усы помадой, которую только что предложилъ ему попробовать Ренэ.

— А вы, Генрихъ, — сказала Екатерина, — вы не отдумали итти.

— Ахъ, да! Конечно, не отдумалъ! — воскликнулъ король Наваррскій. — Клянусь честью, я совсѣмъ забылъ, что герцогъ Алансонскій и принцъ Кондэ ждутъ меня! Это чудное благоуханіе какъ будто опьяняетъ меня и я совсѣмъ теряю память. До свиданія, ваше величество!

— До свиданія. Вы извѣстите меня завтра о здоровьѣ адмирала?

— Непремѣнно… Ну, Феба? Что такое съ тобой?

— Феба! — съ досадой крикнула Екатерина.

— Позовите ее, ваше величество, — сказалъ Генрихъ, — она не хочетъ выпускать меня.

Королева-мать встала и, взявъ собачку за ошейникъ, держала ее до тѣхъ поръ, пока король Наваррскій не вышелъ изъ комнаты. У него было такое спокойное, веселое лицо, какъ будто онъ и не подозрѣвалъ, что ему грозитъ смертельная опасность.

Когда Екатерина Медичи выпустила собачку, то бросилась за Генрихомъ. Но дверь была уже затворена и Феба могла только просунуть свою узенькую мордочку подъ портьеру и жалобно завыть.

— А теперь, Шарлотта, — сказала Екатерина баронессѣ де-Совъ, — позови сюда герцога Гиза и Таванна; они ждутъ въ моей молельнѣ. Да приходи и сама. Герцогиня Лотарингская чувствуетъ себя дурно и ты понадобишься ей.

VII.
Ночь 24 августа 1572 года.
Править

Когда ла-Моль и Коконна кончили свой скромный ужинъ — пулярки „Прекрасной Звѣзды“ красовались только на вывѣскѣ — Коконна вытянулъ ноги, облокотился на столъ и, допивая послѣдній стаканъ вина, спросилъ:

— Вы сейчасъ же ляжете спать, ла-Моль?

— Честное слово, я не прочь уснуть, — отвѣтилъ ла-Моль. — Очень возможно, что меня разбудятъ ночью.

— И меня тоже, — сказалъ Коконна. — Но мнѣ кажется, что, въ виду этого, намъ лучше совсѣмъ не ложиться, чтобы не заставлять ждать посланныхъ, которые придутъ за нами. Спросимъ лучше карты и поиграемъ.

— Я съ удовольствіемъ принялъ бы ваше предложеніе, но для игры нужны деньги, а у меня едва ли наберется семь золотыхъ экю въ чемоданѣ. Въ этомъ заключается все мое богатство. Я могу разсчитывать только на него, чтобы составить себѣ состояніе.

— Семь золотыхъ экю! — воскликнулъ Коконна. — И вы еще жалуетесь! Mordi! А у меня всего только шесть!

— Полноте! — сказалъ ла-Моль. — Я видѣлъ, какъ вы вынимали изъ кармана кошелекъ. Онъ не только полонъ, но даже черезчуръ туго набитъ.

— А! Это старый долгъ, который я долженъ уплатить другу моего отца, — отвѣтилъ Коконна. — Онъ, какъ я подозрѣваю, тоже немножко гугенотъ, въ родѣ васъ… Да, у меня тутъ сотня монетъ, — продолжалъ онъ, хлопнувъ себя по карману, — но эти деньги принадлежатъ метру Меркандону; что же касается до моего личнаго имущества, то все оно заключается, какъ я уже говорилъ вамъ, въ шести экю.

— Такъ какая же тутъ игра?

— Да вотъ потому-то именно я и хочу играть. Къ тому же мнѣ пришла въ голову одна мысль.

— Какая?

— Мы оба пріѣхали въ Парижъ съ одинаковой цѣлью?

— Да.

— У каждаго изъ насъ есть могущественный покровитель?

— Совершенно вѣрно.

— Вы разсчитываете на своего покровителя такъ же, какъ я на своего?

— Да.

— Ну, такъ вотъ что мнѣ пришло въ голову: сначала поиграемъ на деньги, потомъ на первую милость при дворѣ или удачу въ любви…

— Это, дѣйствительно, очень остроумно! — улыбаясь, сказалъ ла-Моль. — Но, сознаюсь, я не такой страстный игрокъ, чтобы ставить на карту или на кости всю свою будущность. Вѣдь отъ первой милости при дворѣ, которая выпадетъ на долю вамъ или мнѣ, будетъ зависѣть, по всей вѣроятности, вся наша дальнѣйшая судьба.

— Ну, хорошо! Оставимъ въ сторонѣ первую милость при дворѣ и будемъ играть на первый успѣхъ у любовницы.

— Тутъ есть только одно неудобство, — замѣтилъ ла-Моль.

— Какое же?

— То, что у меня нѣтъ любовницы.

— Да и у меня нѣтъ. Но я разсчитываю, что она скоро будетъ. Я, слава Богу, не такой уродъ, чтобы отъ меня бѣгали женщины.

— Онѣ, навѣрное, и не будутъ бѣгать отъ васъ. Но такъ какъ самъ я не особенно вѣрю въ свою любовную звѣзду, то такая ставка была бы слишкомъ невыгодна для васъ: это значило бы обыгрывать васъ навѣрняка. Давайте лучше играть на ваши шесть экю. Если вы проиграете ихъ и захотите продолжать игру, я ничего не буду имѣть противъ этого: вы дворянинъ и ваше слово стоитъ золота.

— Отлично! Вы совершенно правы — слово дворянина, дѣйствительно, стоитъ золота, въ особенности, если этотъ дворянинъ въ силѣ при дворѣ. И, повѣрьте, я рисковалъ бы немногимъ, играя съ вами на первую милость, какая выпадетъ мнѣ на долю.

— Но вамъ все-таки было бы непріятно проиграться. А я въ сущности ничего бы не выигралъ. Такъ какъ я нахожусь на службѣ у короля Наваррскаго, то не могъ бы взять ничего у герцога Гиза.

— А, проклятый еретикъ! — проворчалъ хозяинъ; чистя свою старую каску. — Чутье, какъ видно, не обмануло меня!

И, сказавъ это, онъ перекрестился.

Коконна взялъ карты, которыя подалъ ему слуга, и сталъ тасовать ихъ.

— Такъ значитъ вы…-- началъ онъ.

— Что такое?

— Значитъ, вы протестантъ.

— Я?

— Да, вы.

— Ну, что жъ? Положимъ, что такъ, — съ улыбкой сказалъ ла-Моль. — Имѣете вы что-нибудь противъ насъ?

— Нѣтъ, мнѣ рѣшительно все равно. Я отъ всей души ненавижу протестантство, но не питаю ненависти къ гугенотамъ.

Они къ тому же въ модѣ.

— Да, — смѣясь, сказалъ, ла-Моль. — А доказательствомъ служить выстрѣлъ въ адмирала. Ужъ не играть ли намъ на выстрѣлы?

— Какъ хотите, — отвѣтилъ Коконна. — Мнѣ все равно на что, лишь бы играть.

— Такъ начнемте, — сказалъ ла-Моль, взявъ свои карты и разбирая ихъ по мастямъ.

— Начнемте. И не опасайтесь. Если я проиграю даже сто экю, то и въ такомъ случаѣ у меня завтра утромъ найдется, чѣмъ заплатить ихъ.

— Значитъ, счастье придетъ къ вамъ во снѣ?

— Нѣтъ, я самъ пойду за нимъ.

— Куда же это? И я отправился бы вмѣстѣ съ вами.

— Въ Лувръ.

— Вы пойдте туда ночью?

— Да, нынѣшней ночью мнѣ обѣщана особая аудіенція у великаго герцога Гиза.

Какъ только Коконна заговорилъ о томъ, что пойдетъ искать счастье въ Лувръ, ла-Гюрьеръ пересталъ чистить свою каску и, вставъ за стуломъ ла-Моля, началъ дѣлать Коконну какіе-то таинственные знаки. Но тотъ былъ такъ занятъ разговоромъ и игрой, что не замѣчалъ ихъ.

— Удивительная вещь! — сказалъ ла-Моль. — Вы были правы, говоря, что мы родились подъ одной звѣздой. Мнѣ тоже назначено нынѣшней ночью свиданіе въ Луврѣ, но только не съ герцогомъ Гизомъ, а съ королемъ Наваррскимъ.

— Знаете вы короля?

— Да.

— А условный знакъ?

— Нѣтъ.

— Ну, а я знаю все. Мой пароль…

Но тутъ ла-Гюрьеръ сдѣлалъ такой отчаянный жестъ, что Коконна, какъ разъ въ эту минуту поднявшій голову, остановился, не докончивъ фразы. Жестъ хозяина поразилъ его даже больше, чѣмъ потеря трехъ экю, которыя онъ только что проигралъ. Замѣтивъ изумленіе, выразившееся на лицѣ Коконна, ла-Моль обернулся. Но онъ не увидалъ ничего особеннаго: сзади него стоялъ, скрестивъ руки, хозяинъ въ каскѣ, которую онъ только что чистилъ.

— Что съ вами? — спросилъ у своего партнера ла-Моль.

Коконна молча переводилъ глаза съ него на хозяина, который снова сталъ дѣлать ему какіе-то непонятные знаки.

Ла-Гюрьеръ понялъ, что нужно прійти къ нему на помощь.

— Я тоже очень люблю играть въ карты, — быстро сказалъ онъ. — И вотъ, когда я подошелъ посмотрѣть на вашу игру и надѣлъ каску, г. графъ съ удивленіемъ взглянулъ на меня. Еще бы! Скромный трактирщикъ и вдругъ въ каскѣ!

— Ну, ужъ и фигура — нечего сказать! — воскликнулъ, расхохотавшись, ла-Моль.

— Что дѣлать, г. графъ! — добродушно сказалъ хозяинъ, пожимая плечами, какъ бы въ сознаніи своего ничтожества. — Мы не воины и видомъ похвалиться не можемъ. Хорошо такимъ храбрымъ господамъ, какъ вы, красоваться въ золоченыхъ шлемахъ и биться острыми рапирами. А съ насъ довольно и того, что мы служимъ въ милиціи.

— Ага! — сказалъ ла-Моль, въ свою очередь тасуя карты. — Такъ вы служите въ милиціи?

— Да, г. графъ. Я состою сержантомъ въ ротѣ городской милиціи.

Ла-Моль началъ сдавать карты, а ла-Гюрьеръ отошелъ отъ стола, приложивъ палецъ къ губамъ, какъ бы въ видѣ предостереженія Коконна, который уже окончательно растерялся. Это, должно-быть, послужило причиной того, что онъ проигралъ и вторую ставку такъ же быстро, какъ первую.

— Ну, вотъ и конецъ вашимъ шести экю, — сказалъ ла-Моль. — Хотите отыграться въ счетъ будущихъ вашихъ богатствъ?

— Съ удовольствіемъ, — отвѣтилъ Коконна, — съ удовольствіемъ.

— Но вѣдь вы говорили, что у васъ назначено свиданіе съ герцогомъ Гизомъ? — спросилъ ла-Моль.

Коконна взглянулъ въ ту сторону, гдѣ была дверь въ кухню, и увидалъ хозяина, который сдѣлалъ совсѣмъ круглые глаза, снова, повидимому, предостерегая его.

— Да, но теперь еще слишкомъ рано, — сказалъ Коконна. — Поговоримъ лучше о васъ, ла-Моль.

— А еще лучше объ игрѣ, графъ. Если не ошибаюсь, я сейчасъ выиграю у васъ еще шесть экю.

— Mordi! А вѣдь и въ самомъ дѣлѣ такъ… Я не разъ слыхалъ, что гугеноты счастливы въ игрѣ. Ну, право же, мнѣ хочется и самому сдѣлаться гугенотомъ, чортъ побери!

Глаза ла-Гюрьера засверкали, какъ раскаленные угли; но, занятый игрой, Коконна не замѣтилъ этого.

— Ну, что же, и отлично, графъ, — сказалъ ла-Моль. — Какъ ни странна причина, вызывающая ваше обращеніе, мы съ радостью примемъ васъ.

Коконна почесалъ за ухомъ.

— Если бы я зналъ навѣрное, — сказалъ онъ, — что вамъ везетъ въ картахъ, благодаря тому, что вы гугенотъ, я, право же… Говоря откровенно, я не особенно дорожу обрядами, и такъ какъ самъ король…

— И наша религія такая простая, такая чистая!

— Къ тому же она теперь въ модѣ, — добавилъ Коконпа, — и, кромѣ того, приноситъ счастье въ игрѣ. Всѣ тузы, чортъ побери, идутъ къ вамъ! А между тѣмъ вы играете честно и не плутуете; я слѣдилъ за вами. Да, все дѣло тутъ, очевидно, въ религіи.

— Вы проиграли еще шесть экю, — спокойно сказалъ ла-Моль.

— Ахъ, какъ вы соблазняете меня! — воскликнулъ Коконна. — Если я нынѣшней ночью буду недоволенъ герцогомъ Гизомъ…

— Что же тогда?

— Тогда я попрошу васъ представить меня завтра королю Наваррскому. И не безпокойтесь: если я сдѣлаюсь гугенотомъ, то превзойду и Лютера, и Кальвина, и Меланхтона и всѣхъ протестантовъ, какіе только есть въ мірѣ.

— Молчите! — остановилъ его ла-Моль. — Вы поссоритесь съ нашимъ хозяиномъ.

— Да, правда, — сказалъ Коконна, оборачиваясь къ кухнѣ. — Нѣтъ, онъ не слушаетъ насъ: онъ теперь слишкомъ занятъ для этого.

— Что онъ дѣлаетъ? — спросилъ ла-Моль, который съ своего мѣста не могъ видѣть ла-Гюрьера.

— Онъ разговариваетъ съ какимъ-то… Чортъ возьми, да вѣдь это онъ!

— Кто?

— Да тотъ самый, похожій на ночную птицу человѣкъ, въ желтомъ камзолѣ и буромъ плащѣ, съ которымъ онъ разговаривалъ, когда мы пріѣхали. И какъ онъ горячится, чортъ возьми!.. Эй, послушайте-ка, метръ ла-Гюрьеръ! Ужъ не занимаетесь ли вы, чего добраго, политикой!

На этотъ разъ хозяинъ дѣлалъ такой энергичный и повелительный жестъ, что Коконна, несмотря на свое пристрастіе къ картамъ, всталъ и подошелъ къ нему.

— Куда же вы идете, Коконна? — спросилъ ла-Моль.

— Вы спрашиваете вина, г. графъ? — сказалъ ла-Гюрьеръ, схвативъ пьемонтца за руку. — Его сейчасъ подадутъ… Грегуаръ! Вина этимъ господамъ!

И, нагнувшись къ Кокопна, онъ шепнулъ ему на ухо:

— Молчите! Молчите, если дорожите жизнью! И разстаньтесь поскорѣе съ вашимъ товарищемъ!

Ла-Гюрьеръ былъ такъ блѣденъ, а желтый человѣкъ такъ мраченъ, что дрожь пробѣжала по тѣлу Коконна.

— Извините меня, любезный ла-Моль, — сказалъ онъ. — Я въ одинъ мигъ проигралъ вамъ пятьдесятъ экю. Мнѣ сегодня не везетъ, и я боюсь проиграться.

— Хорошо, хорошо, какъ хотите, — отвѣтилъ ла-Моль. — Къ тому же я не прочь немножко поспать… Метръ ла-Гюрьеръ!..

— Что вамъ угодно, г. графъ?

— Если за мной придутъ отъ короля Наваррскаго, потрудитесь разбудить меня. Я лягу одѣтый и потому буду готовъ въ одну минуту.

— Такъ же поступлю и я, — сказалъ Коконна. — Чтобы не задерживать посланнаго его высочества, я приготовлю теперь же условленный знакъ. Дайте мнѣ ножницы и бѣлой бумаги, метръ ла-Гюрьеръ!

— Грегуаръ! — крикнулъ хозяинъ. — Бѣлой бумаги для письма и ножницы, чтобы сдѣлать изъ нея конвертъ.

— Тутъ рѣшительно происходитъ что-то необыкновенное, — пробормоталъ про себя пьемонтецъ.

— Покойной ночи, Коконна! — сказалъ ла-Моль и прибавилъ, обращаясь къ хозяину: — Проводите меня, пожалуйста, въ мою комнату.

Хозяинъ подошелъ къ нему, и они ушли вмѣстѣ по винтовой лѣстницѣ наверхъ. Тогда таинственный незнакомецъ схватилъ за руку Коконна и, притянувъ его къ себѣ, торопливо проговорилъ:

— Вы нѣсколько разъ чуть не выдали тайны, отъ которой зависитъ судьба всего государства. Господь удержалъ васъ во время. Еще одно слово, и я застрѣлилъ бы васъ. Теперь мы, къ счастью, одни. Слушайте!

— Кто вы? — спросилъ Коконна. — И почему позволяете вы себѣ говорить со мной такимъ повелительнымъ тономъ?

— Слыхали вы о Морвелѣ?

— Который стрѣлялъ въ адмирала?

— И убилъ де-Муи.

— Конечно, слыхалъ.

— Ну, такъ Морвель — это я.

— Вы? — воскликнулъ Коконна

— А теперь слушайте.

— Mordi! Конечно, буду слушать.

— Тсъ! — прошепталъ Морвель, приложивъ палецъ къ губамъ.

Коконна внимательно прислушался.

До него донесся звукъ затворяемой двери; потомъ затворилась другая дверь, въ коридорѣ, и заскрипѣла задвижка. Черезъ минуту появился хозяинъ. Онъ торопливо подошелъ къ Коконна и Морвелю, предложилъ имъ сѣсть и сѣлъ самъ.

— Все заперто, — сказалъ онъ Морвелю, — теперь вы можете говорить.

Одиннадцать часовъ пробило на башнѣ Сенъ-Жерменъ-д’Оксерруа. Морвель считалъ удары, уныло раздававшіеся среди темноты, и когда замеръ послѣдній, обернулся къ Коконна и спросилъ:

— Вы добрый католикъ?

— Полагаю, что такъ, — отвѣтилъ Коконна, встревоженный предосторожностями, которыя принимали его собесѣдники.

— Преданы вы королю?

— Всѣмъ сердцемъ и всей душой. Вы оскорбляете меня, дѣлая мнѣ такой вопросъ.

— Не будемъ заводить изъ-за этого ссору. Вы пойдете вмѣстѣ съ нами.

— Куда?

— Все равно куда. Мы проведемъ васъ. Отъ этого зависитъ ваша судьба, а можетъ-быть, и самая жизнь.

— Долженъ предупредить васъ, что въ полночь мнѣ нужно быть въ Луврѣ.

— Туда-то мы и идемъ.

— Меня ждетъ герцогъ Гизъ.

— И насъ тоже.

— У меня особый пароль, — продолжалъ Коконна, нѣсколько обиженный тѣмъ, 41*0 наравнѣ съ нимъ удостоены аудіенціи г. Морвель и метръ ла-Гюрьеръ.

— И у насъ тоже.

— Но у меня, кромѣ того, есть условный знакъ.

Морвель съ улыбкой вытащилъ изъ-подъ плаща пригоршню крестовъ изъ бѣлой матеріи, подалъ одинъ изъ нихъ ла-Гюрьеру, другой — Коконна, а третій взялъ себѣ. Ла-Гюрьеръ прикрѣпилъ свой крестъ къ каскѣ, Морвель — къ шляпѣ.

— Такъ вотъ какъ! — пробормоталъ совсѣмъ ошеломленный Коконна. — Значитъ, пароль и условный знакъ знаютъ всѣ? И на аудіенціи примутъ всѣхъ?

— Да, всѣхъ, то-есть всѣхъ добрыхъ католиковъ.

— Понимаю! — воскликнулъ Коконна. — Должно-быть, въ Луврѣ празднество, банкетъ у короля, и онъ не хочетъ приглашать этихъ собакъ гугенотовъ? Такъ, такъ! Отлично! Съ ними и безъ того ужъ слишкомъ долго любезничали, такъ что они зазнались.

— Да, въ Луврѣ празднество, — сказалъ Морвель, — Король устраиваетъ пиръ, но гугеноты приглашены на него. Они будутъ даже героями праздника. Если хотите примкнуть къ намъ, пойдемте приглашать ихъ вождя, Гедеона, какъ они называютъ его.

— Адмирала? — спросилъ Коконна.

— Да, стараго Каспара, по которому я промахнулся, какъ дуракъ, несмотря на то, что стрѣлялъ изъ пищали самого короля!

— Вотъ поэтому-то, г. графъ, — прибавилъ ла-Гюрьеръ, — я чистилъ свою каску и точилъ шпагу и ножъ.

Коконна вздрогнулъ и поблѣднѣлъ: онъ началъ понимать, въ чемъ дѣло.

— Какъ… неужели? — воскликнулъ онъ. — Значитъ, это празднество, этотъ банкетъ… Это… туда соберутся…

— Не скоро же вы догадались! — сказалъ Морвель. — Видно,

что вамъ не приходилось выносить, какъ намъ, дерзости этихъ еретиковъ. а

— И вы рѣшаетесь, — спросилъ Коконна, — итти къ адмиралу и…

Морвель улыбнулся и подвелъ Коконна къ окну.

— Посмотрите, — сказалъ онъ, — вонъ на ту площадь, въ концѣ улицы, за церковью. Видите вы тамъ толпу людей, которые неслышно выстраиваются въ ряды въ темнотѣ?

— Вижу.

— У нихъ тоже бѣлые кресты на шапкахъ.

— Ну?…

— Ну, это рота шотландцевъ подъ командой Токено. Они сторонники короля.

— А! _

— Теперь взгляните на этотъ отрядъ всадниковъ на набережной. Узнаете вы ихъ начальника?

— Какъ же я могу узнать его? — сказалъ Коконна, дрожа всѣмъ тѣломъ. — Вѣдь я только сегодня вечеромъ пріѣхалъ въ Парижъ.

— Это тотъ, кто назначилъ вамъ въ полночь свиданіе въ Луврѣ. Онъ будетъ ждать васъ тамъ.

— Герцогъ Гизъ?

— Онъ самый. Его сопровождаютъ бывшій городской голова Марсель и теперешній — Шоранъ. Эти двое сформируютъ отряды изъ горожанъ. А вотъ входитъ на улицу капитанъ квартала. Видите, что онъ дѣлаетъ?

— Онъ стучится въ каждую дверь… Что это такое на дверяхъ, въ которыя онъ стучитъ?

— Бѣлые кресты, молодой человѣкъ; совершенно такіе же кресты, какъ у насъ на шляпахъ. Въ прежнее время предоставляли Богу отличать истинно вѣрующихъ въ Него; теперь мы цивилизовались и избавляемъ его отъ этого труда.

— Каждая дверь, въ которую онъ стучитъ, отворяется, — изъ каждаго дома выходятъ вооруженные люди.

— Онъ постучится и къ намъ; тогда мы тоже выйдемъ.

— Но неужели, — спросилъ Коконна, — весь этотъ народъ собрался для того, чтобы убить одного стараго гугенота? Вѣдь это же стыдъ и срамъ! Такъ поступаютъ разбойники, а не солдаты!

— Если вамъ непріятно убивать стариковъ, выбирайте молодыхъ. Ихъ найдется, сколько угодно, на всякій вкусъ. Если не хотите биться кинжаломъ, пускайте въ дѣло шпагу. Гугеноты не позволятъ рѣзать себя, какъ барановъ; они будутъ защищаться. И вы знаете, конечно, что всѣ они, какъ старые, такъ и молодые, необыкновенно живучи.

— Такъ, значитъ, ихъ перебьютъ всѣхъ? — спросилъ Коконна.

— Всѣхъ.

— По приказанію короля?

— По приказанію короля и герцога Гиза.

— Когда же?

— Когда зазвонитъ колоколъ на башнѣ Сенъ-Жерменъ д’Оксерруа.

— Ага! Такъ вотъ почему этотъ любезный нѣмецъ изъ свиты Гиза… Какъ, бишь, его имя?

— Бемъ.

— Совершенно вѣрно. Такъ вотъ почему Бемъ говорилъ мнѣ, чтобы я приходилъ, какъ только услышу набатъ.

— Значитъ, вы видѣли Бема?

— Не только видѣлъ, но и говорилъ съ нимъ.

— Гдѣ?

— Въ Луврѣ. Онъ провелъ меня туда, онъ сказалъ мнѣ пароль, онъ…

— Смотрите!

— Mordi! Да это онъ самъ.

— Хотите поговорить съ нимъ?

— Клянусь честью, я ничего не имѣлъ бы противъ этого.

Морвель тихонько отворилъ окно. Бемъ, дѣйствительно, проходилъ мимо съ маленькимъ отрядомъ, человѣкъ въ двадцать.

— Гизъ и Лотарингія! — сказалъ Морвель.

Бемъ обернулся и, догадавшись, что обращаются къ нему, подошелъ къ окну.

— А, это вы, Морвель.

— Да, это я. Куда вы идете?

— Я ищу гостиницу „Прекрасной Звѣзды“, чтобы предупредить нѣкоего г. Коконна…

— Я здѣсь, — сказалъ пьемонтецъ.

— А, хорошо, хорошо!.. Вы готовы?

— Да. Что нужно дѣлать?

— То, что вамъ скажетъ г. Морвель. Это хорошій католикъ.

— Слышите? — спросилъ Морвель.

— Слышу, — отвѣтилъ Коконна, — а вы куда идете, г. Бемъ?

— Я? — смѣясь, сказалъ Бемъ.

— Да, вы.

— Мнѣ нужно сказать одно словечко адмиралу.

— Скажите ему, если понадобятся, два, — замѣтилъ Морвель. — Если онъ оправится послѣ перваго, то постарайтесь, чтобы онъ не оправился послѣ второго.

— Будьте покойны, Морвель, будьте покойны. Наставьте своими совѣтами этого молодого человѣка.

— Да, да, не бойтесь за него. Коконна — хорошія ищейки, а породистыя собаки охотятся по инстинкту.

— Прощайте.

— Идите съ Богомъ!

— А вы?

— Начинайте только охоту, мы явимся къ дѣлежу добычи.

Бемъ ушелъ, и Морвель закрылъ окно.

— Ну, слышали вы, молодой человѣкъ? — спросилъ онъ. — Если у васъ есть какой-нибудь врагъ, даже не гугенотъ, занесите его въ списокъ и онъ погибнетъ вмѣстѣ съ другими.

Коконна, ошеломленный всѣмъ, что видѣлъ и слышалъ, взглянулъ на хозяина, принимавшаго грозныя позы, а потомъ перевелъ глаза на Морвеля, спокойно вынимавшаго какую-то бумагу изъ кармана.

— Вотъ мой списокъ, — продолжалъ Морвель, — тутъ триста человѣкъ. Если каждый добрый католикъ сдѣлаетъ нынѣшней ночью хоть десятую долю того, что сдѣлаю я, то завтра утромъ не останется во всемъ государствѣ ни одного еретика!

— Молчите! — остановилъ его ла-Гюрьеръ.

— Что такое? — въ одинъ голосъ спросили Коконна и Морвель.

На башнѣ Сенъ-Жерменъ-д’Оксерруа зазвучалъ первый ударъ колокола.

— Сигналъ! — воскликнулъ Морвель. — Значитъ, рѣшили начать раньше. Мнѣ говорили, что сигналъ будетъ ровно въ полночь… Впрочемъ, тѣмъ лучше. Когда дѣло идетъ о славѣ Божьей и славѣ короля, то часы должны итти впередъ, а не отставать.

Заунывные звуки колокола слѣдовали одинъ за другимъ. Вскорѣ прогремѣлъ первый выстрѣлъ и тотчасъ же вслѣдъ за нимъ на улицѣ де-л’Арбръ-Секъ засверкали факелы.

Коконна провелъ по лбу влажной отъ пота рукой.

— Началось! — воскликнулъ Морвель. — Идемъ!

— Одну минуту! — сказалъ хозяинъ. — Прежде, чѣмъ выступить въ походъ, нужно позаботиться о безопасности домашнихъ. Я не хочу, чтобы перерѣзали горло моей женѣ и дѣтямъ, пока меня не будетъ. Здѣсь, въ домѣ, гугенотъ.

— Де-ла-Моль! — воскликнулъ Коконна.

— Да. Проклятый еретикъ бросился самъ въ волчью пасть.

— Какъ? — спросилъ Коконна. — Неужели вы нападете на своего гостя?

— Для него-то главнымъ образомъ я и точилъ свою шпагу.

— Ого! — сказалъ пьемонтецъ, нахмуривъ брови.

— До сихъ поръ, — продолжалъ достойный трактирщикъ, — я рѣзалъ только кроликовъ, утокъ и цыплятъ и не знаю, какъ мнѣ приняться, чтобы убить человѣка. Вотъ я и хочу попробовать свои силы на этомъ гугенотѣ. Если дѣло пойдетъ у меня не совсѣмъ ловко, то, по крайней мѣрѣ, некому будетъ смѣяться надо мной.

— Mordi! Я не могу допустить этого, — сказалъ Коконна. — Де-ла-Моль мой товарищъ, онъ ужиналъ со мной, игралъ со мной…

— Да, но де-ла-Моль еретикъ, — возразилъ Морвель, — и де-ла-Моль осужденъ. Если мы не убьемъ его, то убьютъ другіе.

— Не говоря уже о томъ, — сказалъ хозяинъ, — что онъ выигралъ у васъ пятьдесятъ экю.

— Это правда, — сказалъ Коконна, — но я вполнѣ увѣренъ, что онъ выигралъ ихъ честно.

— Честно или нѣтъ, вамъ во всякомъ случаѣ придется платить ихъ. А если я убью его, они останутся у васъ въ карманѣ.

— Ну, идемъ же! Нужно спѣшить, господа! — воскликнулъ Морвель. — Застрѣлите его изъ пищали, зарубите шпагой, пришибите молоткомъ или чѣмъ угодно, но только кончайте скорѣе! Мы должны исполнить свое обѣщаніе и явиться во-время къ адмиралу, чтобы помочь герцогу Гизу.

Коконна вздохнулъ.

— Я сейчасъ вернусь! — воскликнулъ ла-Гюрьеръ. — Подождите меня.

— Mordi! — пробормоталъ Коконна. — Онъ замучаетъ, а, пожалуй, и обокрадетъ этого несчастнаго молодого человѣка. Пойду и я съ нимъ. Ужъ лучше покончить съ ла-Молемъ сразу, если онъ будетъ слишкомъ сильно страдать. И я не позволю украсть у него деньги.

Съ этими словами Коконна послѣдовалъ за ла-Гюрьеромъ и скоро догналъ его: поднимаясь по лѣстницѣ, достойный хозяинъ, должно-быть, сильно задумался, потому что все больше и больше замедлялъ шаги.

Когда онъ, въ сопровожденіи Коконна, подошелъ къ двери, на улицѣ раздалось нѣсколько выстрѣловъ. Ла-Моль тотчасъ же вскочилъ съ постели и полъ заскрипѣлъ у него подъ ногами.

— Чортъ возьми! — пробормоталъ, слегка смутившись, ла-Гюрьеръ. — Онъ, кажется, проснулся.

— Кажется, что такъ, — сказалъ Коконна.

— И будетъ защищаться?

— По всей вѣроятности. А что если онъ убьетъ васъ, ла-Гюрьеръ? Это будетъ забавно.

— Гмъ! Гмъ! — проворчалъ хозяинъ.

Но, вспомнивъ, что у него въ рукѣ добрая пищаль, онъ ободрился и сильнымъ ударомъ ноги вышибъ дверь.

За кроватью стоялъ безъ шляпы, но совсѣмъ одѣтый ла-Моль; въ зубахъ у него была шпага, въ рукахъ — пистолеты.

— Ого! — сказалъ Коконна. — А вѣдь это становится интересно, метръ ла-Гюрьеръ! Ну, начинайте! Впередъ!

— А! Меня, какъ кажется, хотятъ убить! — воскликнулъ ла-Моль и глаза его засверкали. — Это ты, негодяй!

Метръ ла-Гюрьеръ вмѣсто отвѣта прицѣлился въ молодого человѣка. Но ла-Моль замѣтилъ его движеніе и въ ту минуту, какъ раздался выстрѣлъ, опустился на колѣни. Пуля пролетѣла у него надъ головой.

— Ко мнѣ! — крикнулъ ла-Моль. — Ко мнѣ, Коконна!

— Ко мнѣ, г. Морвель! — закричалъ въ свою очередь хозяинъ. — Ко мнѣ!

— Клянусь честью, ла-Моль, я не могу помочь вамъ! — сказалъ Коконна. — Обѣщаю только одно, что не буду противъ васъ. Нынѣшней ночью убиваютъ гугенотовъ по приказанію короля. Защищайтесь сами, какъ знаете!

— А, предатели! убійцы! Такъ вы такъ-то! Хорошо же! Увидимъ!

И ла-Моль, прицѣлившись въ свою очередь, выстрѣлилъ изъ пистолета. Ла-Гюрьеръ, не спускавшій съ него глазъ, отскочилъ въ сторону; но Коконна, не ожидавшій нападенія, остался на мѣстѣ, и пуля оцарапала ему плечо.

— Mordi! — воскликнулъ онъ. заскрежетавъ зубами. — Если такъ, то будемъ биться. — Ты самъ захотѣлъ этого.

И, выхвативъ рапиру, онъ бросился на ла-Моля.

Если бы онъ былъ одинъ, ла-Моль, конечно, не отказался бы биться съ нимъ; но позади Коконна стоялъ метръ ла-Гюрьеръ, заряжавшій свою пищаль, а на лѣстницѣ бѣжалъ, прыгая черезъ четыре ступеньки, Морвель, услыхавшій зовъ хозяина. Ла-Моль бросился въ сосѣднюю комнату и заперъ за собою дверь на задвижку.

— А, негодяй! — въ ярости воскликнулъ Коконна, колотя въ дверь ефесомъ своей рапиры. — Погоди, погоди! У тебя будетъ на тѣлѣ столько же ранъ отъ моей шпаги, сколько экю ты выигралъ у меня!.. Я пришелъ, чтобы избавить тебя отъ страданій! Чтобы не дать украсть твои деньги! А ты въ благодарность стрѣляешь въ меня! Погоди, я отплачу тебѣ!

Въ это время ла-Гюрьеръ подошелъ къ двери и вышибъ ее прикладомъ своей пищали.

Коконна бросился въ комнату и чуть не ударился носомъ въ стѣну. Въ комнатѣ не было никого; окно было отворено.

— Онъ выскочилъ въ окно, — сказалъ хозяинъ, — и, конечно, расшибся на смерть; вѣдь это четвертый этажъ.

— А, можетъ-быть, онъ спасся по сосѣдней крышѣ, — возразилъ Коконна, вскочивъ на подоконникъ и собираясь прыгнуть на крутую, скользкую крышу.

Ла-Гюрьеръ и Морвель схватили его и втащили назадъ въ комнату.

— Съ ума вы, что ли, сошли? — въ одинъ голосъ закричали они. — Вѣдь вы убьетесь!

— Пустяки! — сказалъ Коконна. — Я горецъ и привыкъ лазить по ледникамъ. А за человѣкомъ, который оскорбилъ меня, я готовъ влѣзть на небо или спуститься въ адъ, по какой бы дорогѣ онъ не отправился туда. Пустите меня!

— Полноте, успокойтесь! — сказалъ Морвель. — Онъ или разбился, или ужъ успѣлъ уйти далеко. Пойдемте съ нами. Вмѣсто гугенота, который убѣжалъ отъ васъ, вы найдете тысячи другихъ.

— Да, вы правы, — сэгласился Коконна. — Смерть гугенотамъ! Я хочу отомстить и, чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше!

Съ этими словами онъ бросился внизъ съ лѣстницы; Морвель и хозяинъ послѣдовали за нимъ.

— Къ адмиралу! — закричалъ Морвель.

— Къ адмиралу! — повторилъ ла-Гюрьеръ.

— Къ адмиралу, такъ къ адмиралу! — сказалъ Коконна. — Пуст£ будетъ по-вашему!

Они всѣ трое выбѣжали изъ гостиницы, оставивъ ее подъ охраной Грегу ара и другихъ слугъ, и бросились къ отелю адмирала, на улицѣ Бетизи. Яркій свѣтъ и выстрѣлы указывали имъ дорогу.

— Это что за человѣкъ? — крикнулъ вдругъ Коконна. — Онъ безъ камзола и безъ шарфа.

— Это, навѣрное, какой-нибудь гугенотъ, спасающій свою жизнь, — сказалъ Морвель.

— Стрѣляйте же въ него! Стрѣляйте! — закричалъ Коконна. — У васъ есть пищали.

— Ну, нѣтъ, — сказалъ Морвель. — Я берегу свой зарядъ для дичи покрупнѣе.

— Такъ стрѣляйте вы, ла-Гюрьеръ!

— Погодите, погодите, сейчасъ! — сказалъ, прицѣливаясь, трактирщикъ.

— Да, погодите! А онъ въ это время успѣетъ убѣжать! — воскликнулъ Коконна.

И онъ бросился въ погоню за гугенотомъ, котораго было нетрудно догнать, такъ какъ онъ былъ раненъ. Но когда Коконна подбѣжалъ къ нему и, не желая нападать на него сзади, крикнулъ: „Да обернись же, обернись!“ раздался выстрѣлъ, пуля пролетѣла около самыхъ ушей Коконна и раненый упалъ, какъ подстрѣленный заяцъ, въ котораго, несмотря на быстрый бѣгъ, попалъ зарядъ охотника».

Позади Коконна раздался торжествующій крикъ. Онъ обернулся и увидалъ ла-Гюрьера, размахивающаго своей пищалью.

— А, на этотъ разъ я сдѣлалъ хорошій починъ! — вскричалъ трактирщикъ.

— Да, но вы чуть не прострѣлили меня, — сказалъ Коконна.

— Берегитесь, г. графъ, берегитесь! — крикнулъ ла-Гюрьеръ.

Коконна отскочилъ назадъ. Раненый приподнялся на колѣно и, пылая местью, собрался нанести ему ударъ кинжаломъ. Трактирщикъ замѣтилъ это и въ самое время предупредилъ пьемонтца объ опасности.

— А, змѣя! — воскликнулъ Коконна.

И, бросившись къ раненому, онъ три раза вонзилъ ему въ грудь шпагу по самую рукоятку.

— Теперь къ адмиралу! — сказалъ онъ, отойдя отъ гугенота, судорожно бившагося въ агоніи. — Къ адмиралу!

— Ага, молодой человѣкъ, — сказалъ Морвель, — вы, какъ кажется, разлакомились?

— Клянусь честью, вы правы, — отвѣтилъ Коконна. — Не знаю, опьяняетъ ли меня запахъ пороха или возбуждаетъ видъ крови, но я, чортъ возьми, вхожу во вкусъ. До сихъ поръ я охотился только на волковъ да медвѣдей, но охота на людей кажется мнѣ гораздо интереснѣе.

И они всѣ трое пошли дальше.

VIII.
Бойня.
Править

Отель, въ которомъ жилъ адмиралъ, былъ, какъ мы уже говорили, на улицѣ Бетизи. Этотъ громадный домъ съ двумя флигелями стоялъ въ глубинѣ двора; въ стѣнѣ, окружавшей его, были ворота и двѣ рѣшетчатыя калитки.

Когда наши «гизовцы» дошли до улицы Бетизи, составляющей продолженіе улицы Фоссэ-Сенъ-Жерменъ-д’Оксерруа, они увидали, что кругомъ отеля стоятъ швейцарцы, солдаты и горожане. Всѣ они были вооружены шпагами, копьями или пищалями, а нѣкоторые держали, кромѣ того, въ лѣвой рукѣ зажженные факелы, бросавшіе на всю эту сцену колеблющійся, зловѣщій свѣтъ. Смотря по движенію рукъ, онъ то разливался по мостовой, то поднимался по стѣнамъ, то освѣщалъ живое, волнующееся море людей, по которому пробѣгали какъ будто молніи отъ сверкавшаго то тутъ, то тамъ оружія.

Крутомъ отеля и на улицахъ Тиршапъ, Этьенъ и БертэнъПуаре совершалось ужасное дѣло. Оттуда неслись пронзительные крики, тамъ гремѣли ружейные выстрѣлы. Время отъ времени въ кругѣ свѣта, гдѣ, казалось, тѣснилась толпа демоновъ, появлялся на мгновеніе какой-нибудь блѣдный, полуодѣтый, окровавленный гугенотъ и тотчасъ же исчезалъ, убѣгая, какъ затравленный олень.

Нашихъ троихъ пріятелей, бѣлые кресты которыхъ были видны издалека, встрѣтили радостными восклицаніями. А черезъ минуту они уже пробрались въ самую средину этой задыхающейся, сплошной, какъ свора борзыхъ, толпы. Это удалось имъ только потому, что впереди шелъ Морвель, котораго многіе узнали и пропустили, а за нимъ проскользнули Коконна и ла-Гюрьеръ. Такимъ образомъ они всѣ трое очутились на дворѣ.

Ворота и калитки были выбиты. Посреди двора стоялъ человѣкъ, къ которому всѣ относились очень почтительно, и никто не подходилъ близко, такъ что кругомъ его образовалось пустое пространство. Онъ опирался на рапиру и пристально смотрѣлъ на балконъ, который находился подъ центральнымъ окномъ фасада, на высотѣ футовъ пятнадцати надъ землей. Этотъ человѣкъ нетерпѣливо топалъ ногой и время отъ времени обращался съ вопросомъ къ кому-нибудь изъ лицъ, стоявшихъ поблизости отъ него.

— Все еще ничего, — бормоталъ онъ. — Никто не идетъ. Его, должно-быть, предупредили, онъ бѣжалъ. Какъ вы полагаете, дю-Гастъ?

— Это невозможно, ваша свѣтлость?

— Почему же нѣтъ? Вы сами говорили мнѣ, что, за нѣсколько минутъ до нашего прихода, какой-то человѣкъ безъ шляпы, съ обнаженной шпагой въ рукѣ, подбѣжалъ со всѣхъ ногъ къ дому, что онъ постучался и его впустили?

— Совершенно вѣрно, ваша свѣтлость; во слѣдомъ за нимъ пришелъ Бемъ, двери выломали и отель окружили. Тотъ человѣкъ, про котораго я говорилъ вамъ, вошелъ въ домъ, но выйти оттуда не могъ.

— Вѣдь это, если не ошибаюсь, герцогъ Гизъ? — спросилъ у ла-Гюрьера Коконна.

— Онъ самый, г. графъ. Да, это великій герцогъ Гизъ. Онъ, должно-быть, поджидаетъ адмирала, чтобы продѣлать съ нимъ то же, что тотъ продѣлалъ съ отцомъ герцога. Каждому свой чередъ, и сегодня, благодареніе Богу, пришелъ нашъ.

— Эй! Бемъ! Бемъ! — крикнулъ своимъ громовымъ голосомъ герцогъ. — Неужели еще не кончено?

И, въ своемъ нетерпѣніи, онъ кончикомъ шпаги началъ выбивать искры изъ камней мостовой.

Въ эту минуту въ отелѣ раздались крики, выстрѣлы, топотъ ногъ и звонъ оружія. А затѣмъ снова наступила тишина.

Герцогъ сдѣлалъ движеніе, какъ будто хотѣлъ броситься въ домъ.

— Ваша свѣтлость, ваша свѣтлость! — остановилъ его подошедшій дю-Гастъ. — Вамъ нельзя итти туда — вашъ санъ не позволяетъ этого. Вы должны остаться здѣсь и ждать.

— Ты правъ, дю-Гастъ, спасибо тебѣ. Да, я подожду. Но я, право же, умираю отъ нетерпѣнія и безпокойства. Что, если онъ ускользнетъ отъ меня!

Въ это время въ отелѣ снова послышались шаги. Они приближались и вдругъ какъ будто пламя пожара освѣтило окна перваго этажа.

То окно, на которое такъ часто смотрѣлъ герцогъ, распахнулось или, вѣрнѣе, разлетѣлось вдребезги и на балконѣ появился блѣдный человѣкъ съ забрызганной кровью шеей.

— Бемъ! — воскликнулъ герцогъ. — Наконецъ, вотъ и ты! Ну, что же?

— Сейчасъ, сейчасъ, — спокойно сказалъ нѣмецъ

Онъ нагнулся, а затѣмъ съ трудомъ выпрямился, какъ будто поднимая какую-то тяжесть.

— Гдѣ же другіе? — нетерпѣливо спросилъ герцогъ. — Что они дѣлаютъ?

— Приканчиваютъ другихъ.

— А ты, ты? Что ты сдѣлалъ?

— Сейчасъ увидите. Посторонитесь-ка немножко.

Герцогъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ назадъ.

Теперь уже можно было разсмотрѣть, что съ такимъ усиліемъ поднималъ Бемъ.

Это былъ трупъ старика.

Нѣмецъ приподнялъ его надъ балкономъ, раскачалъ въ воздухѣ и бросилъ къ ногамъ герцога.

Глухой звукъ паденія, потоки крови, хлынувшіе изъ тѣла и обрызгавшіе на далекое разстояніе мостовую, привели въ ужасъ даже самого Гиза. Но это продолжалось недолго. Любопытство превозмогло; всѣ мало-по-малу стали подходить ближе и дрожащій свѣтъ факела упалъ на трупъ. Тогда окружающіе увидали благородное лицо убитаго, его сѣдую бороду и судорожно стиснутыя окоченѣлыя руки.

— Адмиралъ! — въ одинъ голосъ воскликнули человѣкъ двадцать и сразу же замолчали.

— Да, адмиралъ. Это онъ, — сказалъ герцогъ, приблизившись къ трупу и съ глубокой радостью смотря на него.

— Адмиралъ!.. Адмиралъ!.. — повторяли вполголоса всѣ свидѣтели этой сцены, напирая другъ на друга и робко подходя взглянуть на трупъ великаго старца.

— А, наконецъ-то мы сквитались, Каспаръ! — торжествуя, сказалъ Гизъ. — Ты велѣлъ убить моего отца, — теперь я отмстилъ за него!

И онъ поставилъ ногу на грудь героя-протестанта.

Но адмиралъ еще не умеръ. Вѣки его съ усиліемъ приподнялись, окровавленная, раздробленная рука дрогнула въ послѣдній разъ, и онъ, продолжая лежать неподвижно, какъ мертвый, сказалъ гробовымъ голосомъ:

— Генрихъ Гизъ! Придетъ день, когда и ты почувствуешь на своей груди ногу убійцы… Я не убивалъ твоего отца… Будь ты проклятъ!..

Герцогъ поблѣднѣлъ и почувствовалъ, какъ ледяная дрожь пробѣжала у него по тѣлу. Онъ провелъ рукою по лбу, какъ бы стараясь отогнать ужасное видѣніе, и затѣмъ, опустивъ руку, рѣшился взглянуть на адмирала. Глаза Колиньи были закрыты, руки неподвижны, борода испачкана въ крови, которая хлынула у него изо рта послѣ страшныхъ словъ, которыя онъ только что произнесъ.

Герцогъ, жестомъ отчаянной рѣшимости, поднялъ свою шпагу.

— Ну, что же, ваша свѣтлость, довольны вы? — спросилъ Бемъ.

— Да, мой храбрецъ, да! — отвѣтилъ Гизъ. — Ты отмстилъ…

— За герцога Франциска?

— За религію, — глухимъ голосомъ проговорилъ герцогъ. — А теперь, — прибавилъ онъ, обращаясь къ тѣснившимся на дворѣ и на улицѣ швейцарцамъ, солдатамъ и горожанамъ, — теперь за дѣло, друзья, за дѣло!

— Здравствуйте, г. Бемъ! — сказалъ Коконна, подходя ближе и съ восхищеніемъ смотря на нѣмца, который, все еще стоя на балконѣ, спокойно вытиралъ свою шпагу.

— Такъ это вы отправили его на тотъ свѣтъ? — въ восторгѣ воскликнулъ ла-Гюрьеръ. — Какъ же вы продѣлали это?

— Очень просто, очень просто! Онъ услыхалъ шумъ и отворилъ дверь, а я прокололъ его рапирой. Но это еще не все, кажется, и Телиньи попался. Слышите крики?

Въ это время, дѣйствительно, раздались отчаянные крики — голосъ былъ, повидимому, женскій — и въ одномъ изъ флигелей блеснулъ красноватый свѣтъ. Видно было, какъ пробѣжали два человѣка, преслѣдуемые толпой убійцъ.

Одинъ изъ нихъ упалъ, сраженный пулей; другой бросился къ открытому окну и, не обращая вниманія на то, что оно было высоко, а внизу стояли новые враги, смѣло выпрыгнулъ изъ него на дворъ.

— Бейте его, бейте! — закричали убійцы, видя, что жертва готова ускользнуть отъ нихъ.

Гугенотъ вскочилъ, поднялъ выпавшую изъ рукъ шпагу и, нагнувъ голову, бросился впередъ черезъ толпу. Сваливъ нѣсколько человѣкъ и проколовъ шпагою одного, онъ, среди выстрѣловъ и проклятій промахнувшихся солдатъ, быстро пронесся мимо Коконна, поджидавшаго его около воротъ съ кинжаломъ въ рукѣ.

— Вотъ тебѣ! — воскликнулъ пьемонтецъ, ранивъ его въ руку.

— Негодяй! — сказалъ гугенотъ, ударивъ Коконна по лицу своей шпагой; проколоть его онъ не могъ, такъ какъ для этого было слишкомъ мало мѣста.

— Тысяча дьяволовъ! — воскликнулъ Коконна. — Да вѣдь это ла-Моль!

— Ла-Моль! — повторили Морвель и ла-Гюрьеръ.

— Это онъ предупредилъ адмирала! — крикнуло нѣсколько голосовъ.

— Бейте его, бейте! — заревѣла толпа.

Коконна, ла-Гюрьеръ и человѣкъ десять солдатъ бросились въ погоню за ла-Молемъ. Окровавленный, дошедшій до крайняго возбужденія, которое одно только способно поддержать ослабѣвающія силы человѣка, ла-Моль, руководимый лишь инстинктомъ, бѣжалъ по улицамъ. За нимъ гнались враги; онъ слышалъ топотъ ихъ ногъ, ихъ крики, и это какъ будто придавало ему крылья. Иногда пуля пролетала со свистомъ около самыхъ его ушей, и онъ бѣжалъ еще скорѣе. Изъ груди его вырывалось уже не дыханіе, а глухой хрипъ, сиплые стоны. Потъ и кровь капали съ его волосъ и, смѣшиваясь вмѣстѣ, текли по лицу.

Вскорѣ камзолъ сталъ слишкомъ тѣсенъ для біеній его сердца — онъ сорвалъ его. Затѣмъ шпага стала слишкомъ тяжела для его руки — онъ отшвырнулъ ее. Иногда ему казалось, что преслѣдователи начинаютъ отставать, и ему удастся ускользнуть отъ нихъ; но на ихъ крики выбѣгали другіе католики и, бросая свое кровавое дѣло, гнались за нимъ. Вдругъ онъ увидѣлъ налѣво отъ себя рѣку. Какъ загнанный олень, почувствовалъ онъ желаніе броситься въ нее, и ему нужна была вся сила разсудка, чтобы удержаться отъ этого.

Направо возвышался Лувръ, мрачный, неподвижный, но полный какихъ-то глухихъ, зловѣщихъ звуковъ. По подъемному мосту входили и выходили солдаты въ каскахъ и латахъ, отражавшихъ холодный свѣтъ луны. Ла-Моль подумалъ о королѣ Наваррскомъ, какъ раньше думалъ о Колиньи. Это были его единственные покровители. Взглянувъ на небо, онъ далъ обѣтъ отречься отъ протестантства, если ему удастся спастись, а потомъ, собравъ послѣднія силы, внезапно бросился въ сторону и побѣжалъ прямо къ Лувру. На подъемномъ мосту, когда онъ смѣшался съ толпою солдатъ, кто-то снова ударилъ его кинжаломъ, оцарапавшимъ ему бокъ. Со всѣхъ сторонъ раздавались крики: «Бей, бей его!» Несмотря на это и грозный видъ часовыхъ, ла-Моль влетѣлъ, какъ стрѣла, на дворъ, вбѣжалъ въ переднюю, на лѣстницу, во второй этажъ и, увидавъ какую-то дверь, сталъ колотить въ нее руками и ногами.

— Кто тамъ? — спросилъ женскій голосъ.

— Ради Бога!.. Ради Бога! — пробормоталъ ла-Моль. — Они идутъ… Я слышу ихъ шаги… вотъ они… я вижу ихъ… Это я, я!

— Кто вы? — снова спросилъ голосъ.

Ла-Моль вспомнилъ пароль.

— Наварра, Наварра! — крикнулъ онъ.

Дверь тотчасъ же отворилась. Ла-Моль, не обративъ никакого вниманія на Гильону, не поблагодаривъ ее, бросился въ переднюю, въ коридоръ и, пробѣжавъ черезъ двѣ комнаты, очутился въ третьей, освѣщенной висячей лампой.

На рѣзной дубовой кровати съ бархатнымъ занавѣсомъ, затканнымъ золотыми лиліями, лежала, опершись на руку, женщина въ пеньюарѣ и смотрѣла на ла-Моля широко открытыми, полными ужаса глазами.

— Ваше величество! — воскликнулъ онъ. — Тамъ рѣжутъ… убиваютъ моихъ братьевъ!.. Меня тоже хотятъ убить!.. Вы — королева!.. Спасите, спасите меня!

И онъ бросился передъ ней на колѣни, оставляя на коврѣ широкій кровавый слѣдъ.

Увидавъ передъ собою блѣднаго, окровавленнаго человѣка, королева Наваррская приподнялась на постели, закрыла лицо руками и стала звать на помощь.

— Ради Бога, не зовите никого, ваше величество! — сказалъ ла-Моль, стараясь подняться на ноги. — Если васъ услышатъ — я погибъ! За мной гонятся убійцы… Они бѣгутъ по лѣстницѣ! Я слышу ихъ… Вотъ они… вотъ они!…

— Помогите! — воскликнула перепуганная Маргарита. — Помогите!

— А, вы убиваете меня! — въ отчаяніи воскликнулъ ла-Моль. — Слышать, какъ такой чудный голосъ хочетъ предать меня врагамъ — умереть отъ такой прекрасной руки — я думалъ, что это невозможно!

Въ эту минуту дверь растворилась и въ комнату ворвалась толпа разъяренныхъ, перепачканныхъ въ крови, почернѣвшихъ отъ порохового дыма людей. Они держали наготовѣ пищали и обнаженные бердыши и шпаги.

Впереди былъ Коконна. Рыжіе волосы его растрепались, свѣтлоголубые глаза были вытаращены, щека разрублена шпагой ла-Моля, оставившей на ней кровавый слѣдъ. На обезображеннаго пьемонтца было страшно смотрѣть.

— Mordi! — воскликнулъ онъ. — Вотъ этотъ негодяй! Вотъ онъ! Наконецъ-то мы добрались до него!

Ла-Моль оглядѣлся кругомъ, ища какого-нибудь оружія — его не было нигдѣ. Онъ взглянулъ на королеву; лицо ея выражало глубокое состраданіе. Тогда онъ понялъ, что только она одна можетъ спасти его и, бросившись къ ней, обхватилъ ее руками.

Коконна, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ впередъ, снова ранилъ ла-Моля въ плечо своей длинной рапирой и капли теплой алой крови брызнули на бѣлый душистый пеньюаръ королевы.

Маргарита видѣла, какъ текла эта кровь, Маргарита чувствовала, какъ дрожитъ тѣло человѣка, прижимающагося къ ней, и бросилась вмѣстѣ съ нимъ въ проходъ за кроватью. И какъ разъ во-время.

Ла-Моль такъ ослабѣлъ, что не могъ ни спасаться бѣгствомъ ни защищаться. Онъ склонился своимъ помертвѣлымъ лицомъ къ плечу Маргариты и его пальцы судорожно уцѣпились, разрывая его, за бѣлый батистовый, вышитый пеньюаръ, покрывавшій, какъ легкимъ облакомъ, тѣло королевы.

— Ахъ, ваше величество, — замирающимъ голосомъ прошепталъ ла-Моль, — спасите меня!

Вотъ все, что онъ могъ сказать. Глаза его подернулись какъ бы мракомъ смерти; отяжелѣвшая голова откинулась назадъ, руки разжались, ноги подкосились и онъ упалъ на залитый кровью полъ, увлекая за собой королеву.

Коконна, возбужденный криками, опьяненный запахомъ крови, раздраженный долгой погоней, протянулъ руку къ королевскому алькову. Еще минута и онъ пронзилъ бы сердце ла-Моля, а, можетъ-быть, вмѣстѣ съ нимъ и сердце Маргариты.

Испуганная видомъ обнаженной шпаги, а еще. болѣе оскорбленная такой неслыханной дерзостью, принцесса королевскаго дома выпрямилась во весь ростъ и громко вскрикнула. Въ этомъ крикѣ слышалось такое негодованіе, такой ужасъ и гнѣвъ, что пьемонтецъ, подъ вліяніемъ какого-то, до сихъ поръ невѣдомаго ему чувства, замеръ на мѣстѣ. Нужно, впрочемъ, замѣтить, что его нерѣшительность продолжалась бы недолго и растаяла бы какъ снѣгъ отъ апрѣльскаго солнца, если бы эта сцена затянулась и дѣйствующія въ ней лица остались тѣ же.

Но въ это мгновеніе въ потайную дверь, незамѣтную въ стѣнѣ, вбѣжалъ юноша лѣтъ шестнадцати-семнадцати въ черномъ костюмѣ; лицо его было блѣдно, волосы въ безпорядкѣ

— Погоди минутку, сестра! — крикнулъ онъ. — Я здѣсь, я здѣсь!

— Франсуа! — воскликнула Маргарита. — Спаси меня, Франсуа!

— Герцогъ Алансонскій! — прошепталъ ла-Гюрьеръ, опуская пищаль.

— Чортъ возьми! Принцъ королевской крови! — пробормоталъ, сдѣлавъ шагъ назадъ, Коконна.

Герцогъ Алансонскій оглядѣлся кругомъ. Маргарита, съ распущенными волосами, казавшаяся прекраснѣе, чѣмъ когда-либо, стояла, прислонившись къ стѣнѣ. Ее окружали вооруженные люди съ звѣрскими лицами.

— Негодяи! — воскликнулъ герцогъ.

— Спаси меня, братъ! — сказала Маргарита, чувствуя, что силы покидаютъ ее. — Они хотятъ убить меня!

Блѣдное лицо герцога вспыхнуло отъ гнѣва.

Онъ былъ безоруженъ. Но, полагаясь, должно-быть, на свой санъ и происхожденіе, онъ, сжавъ кулаки, пошелъ на Коконна и его спутниковъ. Испуганные гнѣвнымъ блескомъ его глазъ, они отступили.

— Можетъ-быть, вы захотите убить и принца королевской крови? — сказалъ герцогъ. — Посмотримъ!

Потомъ, видя, что они продолжаютъ отступать, онъ крикнулъ:

— Караулъ, сюда! Перевѣшать всѣхъ этихъ негодяевъ!

Безоружный герцогъ напугалъ Коконна больше, чѣмъ могъ бы испугать его цѣлый отрядъ рейторовъ и ландскнехтовъ, и онъ, понемногу отступая, добрался, наконецъ, до двери. Ла-Гюрьеръ въ это время бѣжалъ уже со всѣхъ ногъ по лѣстницѣ, а солдаты тѣснились въ передней и толкали другъ друга, спѣша поскорѣе уйти.

Между тѣмъ, Маргарита инстинктивно набросила на лежащаго безъ чувствъ ла-Маля свое шелковое одѣяло и отошла отъ него подальше.

Когда и Коконна ушелъ вслѣдъ за своими спутниками, герцогъ Алансонскій обернулся.

— Не ранена ли ты, сестра? — воскликнулъ онъ, видя, что пеньюаръ Маргариты испачканъ въ крови.

И онъ бросился къ ней съ такимъ безпокойствомъ, которое сдѣлало бы честь его любви къ сестрѣ, если бы эта любовь, какъ ходили слухи, не была ужъ слишкомъ нѣжна для брата.

— Нѣтъ, не думаю, — отвѣтила Маргарита, — а если и ранена, то легко.

— Но вѣдь твое платье въ крови, — сказалъ герцогъ, ощупывая дрожащими руками Маргариту. — Откуда же эта кровь?

— Не знаю, — сказала молодая женщина. — Одинъ изъ этихъ людей дотронулся до меня, можетъ-быть, онъ былъ раненъ.

— Дотронулся до моей сестры?! — воскликнулъ герцогъ. — О, если бы ты только показала мнѣ его, если бы я зналъ, гдѣ его найти!..

— Молчи — сказала Маргарита.

— Почему?

— Потому что, если тебя увидятъ у меня въ комнатѣ въ такой часъ…

— Развѣ братъ не можетъ войти въ спальню сестры, Маргарита?

Королева взглянула на герцога Алансонскаго такъ пристально и такъ грозно, что онъ отступилъ.

— Да, ты права, Маргарита, — сказалъ онъ, — я сейчасъ уйду къ себѣ. Но ты не можешь оставаться одна въ эту ужасную ночь. Хочешь, я позову Гильону?

— Нѣтъ, нѣтъ, мнѣ не нужно никого. Уходи, Франсуа, уходи такъ же, какъ и пришелъ.

Юный принцъ повиновался. Какъ только онъ ушелъ, за кроватью послышался вздохъ. Маргарита бросилась къ потайной двери, заперла ее на задвижку, потомъ подбѣжала къ другой двери, которую тоже заперла. И какъ разъ во-время: въ эту самую минуту въ концѣ коридора пронеслась, какъ буря, толпа солдатъ, преслѣдуя гугенотовъ, живущихъ въ Луврѣ.

Оглядѣвшись кругомъ и убѣдившись, что она, дѣйствительно, одна, Маргарита подошла къ алькову и сняла шелковое одѣяло, которое набросила на ла-Моля, чтобы скрыть его отъ герцога Алансонскаго. Потомъ она съ трудомъ вытащила раненаго изъ прохода за кроватью и, увидавъ, что онъ еще дышитъ, положила его голову къ себѣ на колѣни и стала брызгать ему въ лицо водой.

Только теперь, когда Маргарита смыла съ лица ла-Моля пыль, кровь и копоть отъ порохового дыма, узнала она его. Она увидала, что это тотъ самый красивый молодой человѣкъ, который встрѣтился съ ней нѣсколько часовъ тому назадъ, полный жизни и надеждъ, и просилъ ее передать письмо королю Наваррскому. Она вспомнила, какъ онъ былъ пораженъ ея красотой и какое мечтательное настроеніе овладѣло ею, когда онъ ушелъ.

У Маргариты вырвался крикъ ужаса. Теперь раненый возбуждалъ въ ней не только состраданіе, но и участіе. Это былъ уже не чужой, неизвѣстный человѣкъ, а почти знакомый и близкій. Она вытерла ему лицо; оно было блѣдно и истомлено. Маргарита, почти такая же блѣдная, какъ и самъ графъ, дрожа всѣмъ тѣломъ, приложила руку къ его сердцу; оно еще билось. Тогда она взяла со стола флаконъ съ солями и дала понюхать ла-Молю. Онъ открылъ глаза.

— О, Боже! — прошепталъ онъ. — Гдѣ я?

— Вы спасены! — сказалА Маргарита. — Успокойтесь, вы спасены!

Ла-Моль съ трудомъ перевелъ глаза на королеву и, съ восторгомъ глядя на нее, прошепталъ:

— Какъ вы прекрасны!

И, какъ будто опьяненный ея красотой, онъ снова закрылъ глаза и вздохнулъ.

Маргарита вскрикнула: ла-Моль поблѣднѣлъ, если возможно, еще больше и ей въ первую минуту показалось, что онъ вздохнулъ въ послѣдній разъ.

— О, Боже, Боже! Сжалься надъ нимъ! — прошептала она.

Въ эту минуту кто-то сильно постучалъ въ дверь, выходящую въ коридоръ.

Маргарита приподнялась, поддерживая ла-Моля подъ руку.

— Кто тамъ? — спросила она.

— Это я, ваше величество, — отвѣтилъ женскій голосъ, — я, герцогиня Неверская.

— Генріэтта! — воскликнула королева. — Не бойтесь, графъ, опасности нѣтъ, это — мой другъ…

Ла-Моль съ страшнымъ усиліемъ приподнялся на одно колѣно.

— Подержитесь за что-нибудь, пока я отворю дверь, — сказала Маргарита.

Ла-Моль оперся рукой на полъ и ему удалось сохранить равновѣсіе.

Маргарита пошла къ двери, но вдругъ остановилась и задрожала отъ страха: изъ коридора донесся звонъ оружія.

— Ты не одна? — спросила она.

— Нѣтъ, со мной двѣнадцать человѣкъ солдатъ, которыхъ далъ мнѣ мой зять, герцогъ Гизъ.

— Герцогъ Гизъ! — пробормоталъ ла-Моль. — О, убійца! убійца!

— Молчите, — остановила его Маргарита, — ни слова!

И она оглядѣлась кругомъ, ища, куда бы спрятать раненаго.

— Дайте мнѣ шпагу или кинжалъ, — прошепталъ графъ.

— Вы хотите защищаться? Это безполезно. Развѣ вы не слыхали? Вѣдь ихъ двѣнадцать противъ одного.

— Оружіе нужно мнѣ не для защиты, а для того, чтобы не отдаться имъ въ руки живымъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, — сказала Маргарита, — я спасу васъ. Идите вотъ сюда, въ кабинетъ.

Ла-Моль съ трудомъ приподнялся и, съ помощью Маргариты, дотащился до кабинета.

— Ни крика, ни стона, ни вздоха, — шепнула королева, — и вы спасены!

Съ этими словами Маргарита затворила дверь, заперла ее на ключъ и спрятала его въ ридикюль. Потомъ, накинувъ плащъ, она отворила герцогинѣ Неверской, которая бросилась къ ней и обняла ее.

— Съ вами ничего не случилось, ваше величество? — спросила она. — Не правда ли?

— Ничего, ничего, — отвѣтила Маргарита, запахивая плащъ, чтобы закрыть испачканный въ крови пеньюаръ.

— Тѣмъ лучше; но вамъ все-таки нельзя оставаться здѣсь одной. Герцогъ Гизъ далъ мнѣ двѣнадцать человѣкъ конвоя, чтобы проводить меня въ свой отель. Такъ какъ этого слишкомъ много для меня, то шестерыхъ я оставлю у васъ. А шесть конвойныхъ герцога значатъ въ нынѣшнюю ночь больше, чѣмъ цѣлый отрядъ тѣлохранителей короля.

Маргарита не рѣшилась отказаться. Она велѣла солдатамъ размѣститься въ коридорѣ и простилась съ герцогиней, которая съ остальными шестью конвойными отправилась въ отель герцога Гиза.

Мужъ ея уѣхалъ, и она пока жила тамъ.

IX.
Убійцы.
Править

Коконна не бѣжалъ; онъ отступилъ. Ла-Гюрьеръ тоже не бѣжалъ; онъ умчался со всѣхъ ногъ. Первый ретировался какъ тигръ; второй — какъ волкъ.

А потому ла-Гюрьеръ былъ уже на площади Сенъ-Жерменъ-д’Оксерруа въ то время, какъ Коконна еще только выходилъ изъ Лувра.

Доблестный трактирщикъ немного струсилъ, очутившись съ своей пищалью среди бѣгущихъ людей, свистящихъ пуль и падающихъ изъ оконъ труповъ, иногда даже разрубленныхъ на куски. Онъ рѣшилъ, что всего благоразумнѣе вернуться какъ можно скорѣе въ гостиницу. Когда онъ свернулъ изъ улицы Аверонъ на улицу Арбръ-Секъ, ему встрѣтился отрядъ швейцарцевъ и легкой конницы. Впереди шелъ Морвель.

— Вы, кажется, уже покончили все и идете домой? — спросилъ Морвель, самъ себя окрестившій именемъ «королевскаго убійцы». — А что же, чортъ возьми, сдѣлали вы съ пьемонтцемъ? Ужъ не случилось ли съ нимъ какой бѣды? Это было бы очень жаль — онъ отлично работалъ.

— Нѣтъ, съ нимъ, кажется, ничего не случилось, — отвѣтилъ ла-Гюрьеръ. — Онъ, должно-быть, скоро присоединится къ намъ.

— Откуда вы?

— Изъ Лувра, гдѣ насъ, кстати сказать, приняли далеко не любезно.

— Кто же?

— Герцогъ Алансонскій. Развѣ онъ не на нашей сторонѣ?

— Герцогъ Алансонскій ни на чьей сторонѣ. Онъ интересуется только тѣмъ, что касается его лично. Предложите ему расправиться съ его двумя старшими братьями, какъ съ гугенотами, и онъ согласится. Ему нужно только одно: чтобы не скомпрометировали его самого… Не хотите ли отправиться съ этими людьми, ла-Гюрьеръ?

— Куда они идутъ?

— На улицу Монторгейль, тамъ есть у меня одинъ знакомый протестантскій пасторъ. Онъ женатъ и у него шесть человѣкъ дѣтей. Эти еретики страшно размножаются. Тамъ будетъ очень интересно…

— А вы сами куда идете?

— Я иду по своему личному дѣлу.

— Только, пожалуйста, не ходите туда безъ меня, — раздался позади нихъ голосъ, заставившій Морвеля вздрогнуть. — Вы знаете разныя хорошія мѣстечки, Морвель, и потому я хочу итти съ вами.

— А! Это нашъ пьемонтецъ! — воскликнулъ Морвель.

— Да, это г. Коконна, — сказалъ ла-Гюрьеръ. — Гдѣ это вы пропадали? Я думалъ, что вы идете за мной.

— Mordi! Вы бѣжали такъ быстро, что я не могъ угнаться за вами. Да, кромѣ того, я сдѣлалъ небольшой крюкъ, чтобы бросить въ рѣку отвратительнаго ребенка, который кричалъ: «Долой папистовъ! Да здравствуетъ адмиралъ!» Но, къ несчастью, этотъ негодяй-мальчишка, кажется, умѣетъ плавать. По-настоящему еретиковъ слѣдовало бы топить, какъ котятъ, когда они еще ничего не видятъ!

— Такъ вы идете изъ Лувра? — спросилъ Морвель. — Значитъ, вашъ гугенотъ убѣжалъ туда?

— Да, туда.

— Я выстрѣлилъ въ него въ то время, какъ онъ поднималъ свою шпагу ца дворѣ адмирала. Не понимаю, какъ могъ я промахнуться!

— Ну, а я не промахнулся! — сказалъ Коконна. — Я всадилъ ему шпагу въ плечо такъ глубоко, что клинокъ былъ дюймовъ на пять въ крови… Я видѣлъ, какъ онъ упалъ въ объятія Маргариты — прелестная женщина, чортъ возьми! Мнѣ было бы очень пріятно, если бы оказалось, что этотъ молодецъ умеръ. У него, какъ кажется, очень злопамятный характеръ и онъ, пожалуй, былъ бы моимъ врагомъ всю свою жизнь… Такъ куда же вы идете?

— А вамъ хочется итти со мной?

— Я не хочу оставаться на одномъ мѣстѣ, mordi! Я убилъ всего только троихъ или четверыхъ и когда остываю, у меня начинаетъ болѣть плечо. Впередъ! Впередъ!

— Капитанъ, — сказалъ Морвель начальнику отряда, — дайте мнѣ троихъ солдатъ и идите съ остальными отправлять на тотъ свѣтъ адмирала.

Три швейцарца присоединились къ Морвелю. До улицы Тиршапъ оба отряда шли вмѣстѣ.

Потомъ легкая конница и швейцарцы отправились по улицѣ Тиршапъ, а Морвель, Коконна, ла-Гюрьеръ и три швейцарца свернули сначала на улицу Ферраннери, потомъ на ТрусъВашъ и вышли на улицу Сентъ-Авуа.

— Куда же, къ чорту, ведете вы насъ? — спросилъ Коконна, которому надоѣло итти такъ далеко и ничего не дѣлать.

— Намъ предстоитъ блестящая экспедиція, — сказалъ Морвель. — Послѣ убійства адмирала, Телиньи и принцевъ-гугенотовъ я не могъ предложить вамъ ничего лучше этого. Потерпите немножко. Мѣстомъ дѣйствія будетъ улица де-Томъ, и мы сію минуту придемъ сюда.

— А скажите-ка, — спросилъ Коконна, — вѣдь, кажется, эта улица очень близко отъ Тампля?

— Да, очень близко. Зачѣмъ вы спрашиваете это?

— Потому что тамъ живетъ нѣкто Ламберъ Меркандонъ, которому отецъ поручилъ мнѣ уплатить старинный долгъ въ сто ноблей. Они вотъ тутъ, у меня въ карманѣ.

— Теперь вамъ представляется отличный случай сквитаться съ вашимъ кредиторомъ, — сказалъ Морвель.

— Это какъ?

— Сегодня сводятся всѣ старинные счеты. Вашъ Меркандонъ гугенотъ?

— Понимаю, — сказалъ Коконна. — Да, онъ, должно-быть, гугенотъ.

— Тсъ! Мы пришли.

— Чей это громадный отель съ павильономъ на улицу?

— Отель Гиза.

— Значитъ, я попалъ какъ разъ туда, куда нужно, — сказалъ Коконна. — Вѣдь великій Гизъ — мой покровитель. А какъ тихо въ этой части города. Тутъ едва слышны ружейные выстрѣлы. Право, подумаешь, что попалъ въ провинцію — всѣ преспокойно себѣ спятъ, mordi!

И на самомъ дѣлѣ, даже въ отелѣ Гиза было такъ же тихо, какъ въ обыкновенное время. Всѣ окна были затворены, и только въ окнѣ павильона, обратившаго на себя вниманіе Коконна, былъ свѣтъ.

Морвель остановился немного подальше отеля, на углу улицъ Пти-Шантье и Катръ-Фисъ.

— Вотъ домъ того, кого мы ищемъ, — сказалъ онъ.

— То-есть, кого ищете вы? — поправилъ его ла-Гюрьеръ.

— Такъ какъ вы сопровождаете меня, то, значитъ, ищемъ мы всѣ.

— Неужели вы говорите вонъ про тотъ домъ, который, повидимому, спитъ такимъ крѣпкимъ сномъ?

— Именно про него. Природа, по ошибкѣ, наградила васъ честной физіономіей, ла-Гюрьеръ. Воспользуйтесь этимъ и постучитесь, а рвою пищаль отдайте Коконна; онъ уже давно бросаетъ на нее нѣжные взгляды. Когда васъ впустятъ, скажите, что вамъ нужно поговорить съ г. де-Муи.

— Ага, понимаю! — сказалъ Коконна. — У васъ, должно-быть, тоже есть кредиторъ по сосѣдству съ Тамплемъ?

— Именно такъ… Выдайте себя за гугенота, ла-Гюрьеръ, и предупредите де-Муи о томъ, что происходитъ. Онъ храбръ и, конечно, тотчасъ же выйдетъ изъ дому…

— А когда онъ выйдетъ?.. — спросилъ ла-Гюрьеръ.

— Тогда я попрошу его скрестить свою шпагу съ моей.

— Отлично! Такъ и должны рѣшать споръ дворяне! — воскликнулъ Коконна. — Я тоже вызову на поединокъ Ламбера Меркандона; а если онъ слишкомъ старъ, чтобы биться со мной, то его мѣсто займетъ кто-нибудь изъ его сыновей или племянниковъ.

Ла-Гюрьеръ подошелъ къ двери дома и началъ стучать въ нее. Удары гулко раздавались въ ночной тишинѣ. Двери отеля Гиза пріотворились и нѣсколько головъ выглянуло оттуда. Какъ видно, тамъ была такая же подозрительная тишина, какая бываетъ въ крѣпости, наполненной солдатами.

Головы показались только на мгновеніе и тотчасъ же исчезли, должно-быть, сообразивъ, что такое тутъ происходитъ.

— Значитъ, вашъ де-Муи живетъ здѣсь? — спросилъ Коконна, показывая на домъ, въ дверь котораго ла-Гюрьеръ продолжалъ стучать.

— Нѣтъ, здѣсь живетъ его любовница.

— Mordi! А вѣдь это очень любезно съ вашей стороны! Вы даете ему возможность биться на глазахъ у его красавицы. Значитъ, мы будемъ судьями поединка? А мнѣ было бы гораздо пріятнѣе биться самому. Плечо мое горитъ какъ въ огнѣ.

— А лицо? Оно тоже пострадало у васъ, — сказалъ Морвель.

— Mordi! — воскликнулъ Коконна. — Надѣюсь, онъ умеръ. Если бы я зналъ, что онъ живъ, я сейчасъ же отправился бы назадъ въ Лувръ и дорѣзалъ бы его!

Ла-Гюрьеръ продолжалъ стучать.

Наконецъ въ первомъ этажѣ отворилось окно и какой-то человѣкъ въ одномъ бѣльѣ, безъ оружія, вышелъ на балконъ.

— Что нужно? — крикнулъ онъ.

По знаку Морвеля швейцарцы притаились за угломъ дома, а Коконна догадался самъ прижаться къ стѣнѣ.

— Это вы, г. де-Муи? — сладкимъ голосомъ спросилъ ла-Гюрьеръ.

— Я. Что же дальше?

— Это онъ, — прошепталъ Морвель, задрожавъ отъ радости.

— Развѣ вы не знаете, сударь, что происходитъ? — продолжалъ ла-Гюрьеръ. — На адмирала напали, нашихъ братьевъ — протестантовъ рѣжутъ! Идите къ нимъ на помощь, идите скорѣе!

— А! Я подозрѣвалъ, что у нихъ подготовляется что-то сегодняшнюю ночь! — воскликнулъ де-Муи. — Мнѣ не слѣдовало оставлять моихъ храбрыхъ товарищей. Я иду, любезный другъ, иду сію минуту. Подождите меня.

И, не закрывая окна, изъ котораго доносились на улицу крики и нѣжныя мольбы испутанной женщины, де-Муи надѣлъ камзолъ и схватилъ плащъ и оружіе.

— Онъ сейчасъ выйдетъ, — прошепталъ Морвель, поблѣднѣвъ отъ радости. — Глядите въ оба! — прибавилъ онъ, обращаясь къ швейцарцамъ.

Взявъ пищаль у Коконна, Морвель дунулъ на фитиль, чтобы посмотрѣть, хорошо ли онъ горитъ, и протянулъ оружіе ла-Гюрьеру, который присоединился къ швейцарцамъ.

— Вотъ твоя пищаль, — сказалъ онъ, — можешь получить ее.

— Mordi! — воскликнулъ Коконна. — Смотрите, изъ-за тучъ выходитъ луна. И ей хочется взглянуть на поединокъ. Какъ бы хорошо, если бы Ламберъ Меркандонъ былъ секундантомъ де-Муи! Дорого бы я далъ за это.

— Погодите, погодите! — сказалъ Морвель. — Де-Муи одинъ стоитъ десятерыхъ и намъ, вшестеромъ, будетъ не легко справиться съ нимъ… Подойдите поближе, — шепнулъ онъ швейцарцамъ. — Встаньте около двери, чтобы напасть на него, какъ только онъ выйдетъ.

— Ого! — сказалъ Коконна, глядя на эти приготовленія. — Какъ кажется, дѣло будетъ происходить совсѣмъ не такъ, какъ я думалъ.

Въ эту минуту послышался скрипъ отодвигаемаго засова. Швейцарцы вышли изъ-за угла и встали около двери. Морвель и ла-Гюрьеръ на цыпочкахъ подошли къ нимъ, и только Коконна, еще не утратившій чувства чести, остался на своемъ мѣстѣ. Въ эту минуту любовница де-Муи, о которой никто уже не думалъ, вышла на балконъ и громко вскрикнула, увидавъ Морвеля, ла-Гюрьера и швейцарцевъ.

Де-Муи, уже немного пріотворившій дверь, остановился.

— Иди назадъ, или скорѣе! — крикнула ему молодая женщина. — Около двери сверкаютъ обнаженныя шпаги, блеститъ фитиль пищали. Это засада!

— Ого! — сказалъ де-Муи. — Посмотримъ, что все это значитъ!

И, заложивъ дверь засовомъ, онъ ушелъ наверхъ.

Увидавъ, что де-Муи не выйдетъ, Морвель перестроилъ свой маленькій отрядъ. Швейцарцы перешли на другую сторону улицы, а ла-Гюрьеръ поднялъ пищаль, готовясь выстрѣлить въ гугенота, какъ только тотъ покажется на балконѣ. Ему пришлось ждать недолго. Де-Муи вышелъ, держа въ рукахъ пистолетъ такой внушительной длины, что ла-Гюрьеръ, уже прицѣлившійся, струсилъ и опустилъ пищаль. Онъ сообразилъ, что пули гугенота могутъ съ такимъ же успѣхомъ долетѣть до улицы, какъ и его пуля на балконъ.

А такъ какъ ла-Гюрьеръ былъ въ концѣ-концовъ все-таки трактирщикъ и только случай сдѣлалъ его солдатомъ, то онъ рѣшилъ отступить и притаиться на углу улицы де-Бракъ. Попасть въ де-Муи съ такого разстоянія да еще въ темнотѣ было довольно трудно.

Де-Муи оглядѣлся кругомъ и осторожно сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ, ожидая нападенія. Но, видя, что никто не идетъ, онъ остановился и крикнулъ:

— Куда же вы пропали, г. совѣтчикъ? Вы, должно-быть, забыли свою пищаль около моей двери. Я здѣсь, что вамъ нужно?

— Ага! — сказалъ Коконна. — Вотъ настоящій храбрецъ!

— Ну, что же? — продолжалъ де-Муи. — Друзья вы или враги — все равно. Развѣ вы не видите, что я васъ жду?

Ла-Гюрьеръ молчалъ; Морвель не отвѣчалъ; трое швейцарцевъ затаили дыханіе.

Коконна подождалъ немного. Потомъ, видя, что никто не поддерживаетъ разговора, который началъ ла-Гюрьеръ, и продолжалъ де-Муи, онъ вышелъ на средину улицы и сказалъ, снявъ шляпу: *

— Вы, можетъ-быть, думаете, что мы пришли убить васъ, г. де-Муи? Вы ошибаетесь: дѣло идетъ о дуэли. Одинъ изъ вашихъ враговъ хочетъ покончить честнымъ поединкомъ старинные между вами счеты… Mordi! выходите же, Морвель! Нечего показывать спину. Г. де-Муи согласенъ.

— Морвель! — воскликнулъ де-Муи. — Морвель — убійца моего отца! Морвель — «королевскій убійца!» Да, я согласенъ!

И, прицѣлившись въ Морвеля, который собирался постучать въ отель Гиза, чтобы попросить подкрѣпленія, онъ пробилъ ему пулей шляпу.

Услыхавъ выстрѣлъ и крики Морвеля, солдаты, провожавшіе герцогиню Неверскую, вышли изъ отеля, въ сопровожденіи трехъ или четырехъ дворянъ съ пажами. Всѣ они подошли къ дому любовницы де-Муи.

Съ балкона раздался второй выстрѣлъ, наповалъ убившій солдата, стоявшаго около Морвеля. Такъ какъ пистолеты де-Муи были теперь уже разряжены, а шпага не могла принести никакой пользы, то онъ укрылся за перила балкона.

Между тѣмъ въ сосѣднихъ домахъ стали отворяться окна. Люди мирные тотчасъ же захлопывали ихъ; тѣ же, которые обладали воинственнымъ характеромъ, вооружались мушкетами и пищалями и начинали стрѣлять.

— Ко мнѣ, храбрый Меркандонъ! — воскликнулъ де-Муи, сдѣлавъ знакъ старику, который отворилъ окно въ домѣ, находившемся напротивъ отеля Гиза, и старался разсмотрѣть, что происходитъ на улицѣ.

— Вы зовете на помощь, де-Муи? — спросилъ старикъ. — Такъ, значитъ, нападаютъ на васъ?

— На меня, на васъ, на всѣхъ протестантовъ… Вотъ вамъ доказательство!

Дѣйствительно, въ эту самую минуту де-Муи замѣтилъ, что ла-Гюрьеръ прицѣливается въ него.

Раздался выстрѣлъ; но молодой человѣкъ успѣлъ нагнуться, и пуля, пролетѣвъ у него надъ головой, разбила стекло.

— Меркандонъ! — воскликнулъ Коконна, котораго весь этотъ шумъ и суматоха приводили въ такой восторгъ, что онъ совсѣмъ было забылъ о своемъ кредиторѣ и только теперь, послѣ словъ де-Муи, вспомнилъ о немъ. — Меркандонъ… на улицѣ де-Томъ… да, это онъ! Такъ вотъ его домъ? Отлично! Зваг читъ, у каждаго изъ насъ будетъ свое дѣло.

И въ то время, какъ солдаты Гиза выламывали двери въ домѣ де-Муи; въ то время, какъ Морвель, взявъ факелъ, старался поджечь домъ; въ то время, какъ выломавъ двери, всѣ набросились на де-Муи, каждымъ ударомъ шпаги убивавшаго человѣка — одинъ Коконна не принималъ во всемъ этомъ никакого участія. Онъ взялъ большой камень и старался вышибить дверь Меркандона, который, не обращая вниманія на его усилія, то и дѣло стрѣлялъ на улицу изъ пищали.

Черезъ нѣсколько времени въ этой пустынной и темной улицѣ стало свѣтло, какъ днемъ, и толпы людей закопошились всюду, точно муравьи въ потревоженномъ муравейникѣ. Изъ отеля Монморанси выбѣжало человѣкъ восемь дворянъ-гугенотовъ со слугами и друзьями. Они произвели отчаянную атаку и съ помощью своихъ единовѣрцевъ, стрѣлявшихъ изъ оконъ, прогнали назадъ въ отель солдатъ Гиза и людей Морведя.

Этотъ живой потокъ подхватилъ въ своемъ обратномъ теченіи Коконна, который, несмотря на всѣ свои усилія, все еще не справился съ дверью Меркандона. Тогда онъ прислонился къ стѣнѣ и, взявъ въ руки шпагу, началъ не только защищаться, но и нападать, и его яростные крики заглушали шумъ битвы. Онъ рубилъ направо и налѣво, громилъ враговъ и друзей до тѣхъ поръ, пока кругомъ него не образовалось довольно большое пустое пространство. И каждый разъ, какъ его рапира прокалывала чью-нибудь грудь и теплая кровь брызгала ему на руки и на лицо, онъ съ широко открытыми глазами, раздувающимися ноздрями и крѣпко стиснутыми зубами, шагъ за шагомъ, подвигался къ двери, отъ которой его оттѣснили.

Де-Муи послѣ страшной схватки на лѣстницѣ и въ передней смѣло, какъ настоящій герой, вышелъ изъ своего пылающаго дома. Во время боя онъ то и дѣло кричалъ: «Сюда, Морвель!.. Морвель, гдѣ ты?» и всячески бранилъ и позорилъ его. Наконецъ, де-Муи вышелъ на улицу со шпагой въ рукѣ и кинжаломъ въ зубахъ, поддерживая другой рукой свою полуодѣтую, почти потерявшую сознаніе любовницу. Онъ быстро вертѣлъ своей шпагой и она сверкала, описывая то бѣлые, то красные круги, смотря по тому, падалъ ли на нее серебристый свѣтъ луны, или же факелъ освѣщалъ ея окровавленный клинокъ.

Морвель бѣжалъ. Де-Муи оттѣснилъ ла-Гюрьера къ Коконна, который, не узнавъ его, бросился на него со шпагой. Несчастный трактирщикъ попалъ межъ двухъ огней и жалобно молилъ о пощадѣ. Въ эту минуту его увидалъ Меркандонъ и по бѣлой перевязи узналъ, что онъ изъ убійцъ.

Раздался выстрѣлъ. Ла-Гюрьеръ вскрикнулъ, взмахнулъ руками, выронилъ пищаль и, послѣ тщетной попытки дойти до стѣны, чтобы опереться на нее, упалъ на землю ничкомъ.

Де-Муи воспользовался этимъ обстоятельствомъ; онъ бросился на улицу Паради и пропалъ изъ виду.

Гугеноты одержали такую блестящую побѣду, что люди Гиза поспѣшили укрыться въ отелѣ и заперли дверь, опасаясь, какъ бы гугеноты не явились и сюда.

Коконна, опьянѣвшій отъ запаха крови и шума, дошелъ до такого возбужденія, при которомъ, въ особенности у южанъ, храбрость уже превращается въ безуміе. Онъ не видалъ и не слыхалъ ничего. Онъ замѣтилъ только, что въ ушахъ у него шумитъ какъ будто меньше, а руки и лицо начинаютъ просыхать. Опустивъ шпагу, онъ оглядѣлся кругомъ; около него не было никого, кромѣ одного человѣка, лежащаго ничкомъ въ лужѣ крови, и ничего, кромѣ пылающихъ зданій.

Коконна отдыхалъ недолго. Только что хотѣлъ онъ подойти къ лежащему человѣку, въ которомъ узналъ ла-Гюрьера, какъ дверь, столько времени не поддававшаяся его усиліямъ, отворилась. Старикъ Меркандонъ съ своимъ сыномъ и двумя племянниками выбѣжалъ оттуда и бросился на переводившаго духъ пьемонтца.

— Вотъ онъ! Вотъ онъ! — въ одинъ голосъ закричали они всѣ.

Коконна стоялъ посреди улицы. Опасаясь, какъ бы эти четыре человѣка, напавшіе на него сразу, не окружили его, онъ, какъ серна, за которыми не разъ охотился въ горахъ, отпрыгнулъ назадъ и прислонился къ стѣнѣ отеля Гиза. Обезопасивъ себя такимъ образомъ отъ неожиданныхъ нападеній сзади, Коконна всталъ въ оборонительное положеніе и приготовился защищаться.

— Ну, что, батюшка Меркандонъ, — насмѣшливо проговорилъ онъ, — вы не узнаете меня?

— А, негодяй! — воскликнулъ старый гугенотъ. — Я, напротивъ, сейчасъ же узналъ тебя… И ты хочешь убить меня! меня, друга твоего отца?

— И его кредитора — вѣдь такъ?

— Да, его кредитора; ты самъ говоришь это.

— Ну, вотъ я и хочу свести наши счеты, — сказалъ Коконна.

— Схватимъ его и свяжемъ, — сказалъ старикъ, обращаясь къ молодымъ людямъ. Тѣ тотчасъ же бросились на Коконна.

— Погодите минутку, не торопитесь, — смѣясь, сказалъ онъ. — Для того, чтобы схватить кого-нибудь, нуженъ приказъ, а вы позабыли взять его.

Съ этими словами онъ сталъ биться съ ближайшимъ къ нему молодымъ человѣкомъ и первымъ же ударомъ шпаги отрубилъ ему кисть руки. Несчастный застоналъ и отступилъ.

— Съ однимъ покончено! — сказалъ Коконна.

Въ эту минуту окно, подъ которымъ онъ стоялъ, со скрипомъ отворилось. Коконна отскочилъ, опасаясь нападенія и съ этой стороны; но онъ увидалъ не врага, а молодую женщину; не смертоносное оружіе показалось изъ окна, а букетъ цвѣтовъ. И этотъ букетъ упалъ къ его ногамъ.

— Господи! да это женщина! — пробормоталъ Коконна.

И, отдавъ ей честь шпагой, онъ обернулся поднять цвѣты.

— Берегитесь, храбрый католикъ, берегитесь! — воскликнула дама.

Коконна выпрямился, но второй племянникъ Меркандона уже успѣлъ ранить его въ другое плечо.

'Молодая женщина пронзительно вскрикнула.

Поблагодаривъ и успокоивъ ее жестомъ, Коконна бросился на своего противника. Тотъ отпарировалъ ударъ, но поскользнулся на залитой кровью землѣ. Однимъ прыжкомъ, какъ серна, Коконна бросился на него и пронзилъ ему грудь своей шпагой.

— Браво! браво! — воскликнула дама. — Я сейчасъ пришлю вамъ людей на помощь!

— Изъ-за этого вамъ не стоитъ безпокоиться, сударыня! — сказалъ Коконна. — Посмотрите на нашъ бой до конца, если онъ интересуетъ васъ, и вы увидите, какъ графъ Аннибалъ де-Коконна справляется съ гугенотами!

Въ эту минуту сынъ Меркандона выстрѣлилъ въ Коконна почти въ упоръ. Тотъ упалъ на колѣно.

Молодая женщина снова вскрикнула, но Коконна тотчасъ же вскочилъ; онъ опустился на колѣни только для того, чтобы спастись отъ пули, которая пробила стѣну на разстояніи двухъ футовъ отъ прекрасной зрительницы.

Въ ту же минуту изъ окна дома Меркандона раздался яростный вопль и какая-то старуха, узнавъ по бѣлому кресту и бѣлой перевязи Коконна, что онъ католикъ, бросила въ него горшокъ съ цвѣтами, ударившій его повыше колѣна.

— Вотъ такъ штука! — сказалъ Коконна. — Одна бросаетъ мнѣ цвѣты, другая швыряетъ въ меня горшками. Если такъ будетъ продолжаться, онѣ, пожалуй, начнутъ ломать и дома.

— Благодарю тебя, матушка, благодарю! — воскликнулъ молодой человѣкъ.

— Хорошо, жена, продолжай, — сказалъ старикъ Меркандонъ. — Смотри только, не попади въ насъ!

— Подождите, подождите, графъ, — сказала молодая дама изъ отеля Гиза. — Я велю стрѣлять изъ оконъ.

— Да тутъ какое-то бабье царство! — пробормоталъ Коконна. — Однѣ изъ нихъ за меня, а другія противъ… Ну, пора кончать!

Мѣсто боя представляло теперь, дѣйствительно, совсѣмъ другую картину и дѣло, очевидно, приближалось къ концу. Коконна получилъ нѣсколько ранъ, но это не имѣло большого значенія для сильнаго двадцатичетырехлѣтняго молодого человѣка. Онъ привыкъ биться, и три или четыре полученныя имъ царапины скорѣе раздражили, чѣмъ ослабили его. А единственными противниками его были теперь Меркандонъ и его сынъ. Но Меркандонъ былъ старикъ лѣтъ шестидесяти или семидесяти, а сынъ его — еще совсѣмъ юноша лѣтъ 16—18, блѣдный, слабый. Онъ бросилъ свой разряженный и потому уже безполезный пистолетъ и, дрожа, размахивалъ шпагой, которая была вдвое короче шпаги пьемонтца. Старикъ Меркандонъ, держа въ рукахъ кинжалъ и разряженную пищаль, звалъ на помощь, а жена его стояла у окна съ кускомъ мрамора, собираясь бросить его.

Коконна, возбужденный угрозами съ одной стороны и одобреніями — съ другой, гордый своей двойной побѣдой, опьяненный запахомъ пороха и крови, освѣщенный пламенемъ горящаго дома, воспламененный мыслью, что бьется на глазахъ женщины замѣчательно красивой и навѣрное знатной, — Коконна, какъ послѣдній изъ Гораціевъ, почувствовалъ, что сила его удваивается. Замѣтивъ колебаніе юноши, онъ бросился къ нему и скрестилъ свою длинную, окровавленную рапиру съ его крошечной шпажонкой. Двухъ ударовъ было достаточно, чтобы выбить ее изъ рукъ юноши. Старикъ Меркандонъ кинулся на помощь сыну и старался оттѣснить Коконна къ окну, чтобы въ него легче было бросать камни.

Тогда Коконна, желая защититься сразу и отъ старика, угрожавшаго ему кинжаломъ, и отъ старухи, державшей наготовѣ камень и цѣлившей ему въ голову, схватилъ юношу поперекъ тѣла и, защищаясь имъ отъ ударовъ, какъ щитомъ, сжалъ его въ своихъ желѣзныхъ объятіяхъ.

— Ко мнѣ! Ко мнѣ! — воскликнулъ молодой человѣкъ. — Онъ раздавитъ мнѣ грудь!.. Помогите!..

И голосъ его превратился въ глухой, задыхающійся хрипъ.

Старикъ Меркандонъ опустилъ кинжалъ и сталъ умолять Коконна сжалиться.

— Пощадите, пощадите его, г. Коконна! — говорилъ онъ. — Сжальтесь надъ нами! Это мой единственный сынъ!

— Мой сынъ!.. Мой сынъ!.. — воскликнула старуха. — Надежда нашей старости! Не убивайте, не убивайте его.

— Въ самомъ дѣлѣ? Не убивать? — расхохотавшись, спросилъ Коконна. — А что же самъ онъ хотѣлъ сдѣлать мнѣ своей шпагой и пистолетомъ?

— У меня есть расписка вашего отца, — съ мольбою сложивъ руки, — продолжалъ Меркандонъ. — Я отдамъ вамъ эту расписку; у меня есть десять тысячъ золотыхъ экю — они будутъ ваши; у меня есть наши фамильныя драгоцѣнности — вы получите ихъ. Только не убивайте, не убивайте его!

— А я обѣщаю вамъ любовь мою, — вполголоса сказала мо лодая дама.

Коконна на минуту задумался.

— Вы гугенотъ? — спросилъ онъ у юноши.

— Гугенотъ, — прошепталъ тотъ.

— Такъ нужно умереть! — сказалъ Коконна, нахмуривъ брови и приставивъ къ груди юноши свой острый кинжалъ.

— Умереть! — воскликнулъ Меркандонъ. — Мое бѣдное дитя! Умереть!

Старуха-мать вскрикнула, и въ этомъ крикѣ было столько мучительной скорби, что онъ поколебалъ на минуту жестокую рѣшимость пьемонтца.

— О, герцогиня! — воскликнулъ Меркандонъ, устремивъ глаза на молодую даму, глядѣвшую изъ окна отеля Гиза, — заступитесь за насъ, и мы будемъ каждое утро и каждый вечеръ поминать ваше имя въ нашихъ молитвахъ!

— Такъ пусть онъ отречется, — сказала дама.

— Я протестантъ, — повторилъ юноша.

— Въ такомъ случаѣ умри! — воскликнулъ Коконна, занося кинжалъ. — Умри, если не хочешь принять жизнь, которую предлагаютъ тебѣ эти прекрасныя уста!

Меркандонъ и жена его видѣли, какъ ужасный клинокъ блеснулъ, какъ молнія, надъ головою ихъ сына.

— Мой сынъ!.. Мой Оливье! — воскликнула мать…-- Отрекись!.. Отрекись!..

— Отрекись, дитя мое! — закричалъ Меркандонъ, упавъ къ ногамъ Коконна. — Не оставляй насъ однихъ на свѣтѣ!

— Отрекитесь всѣ! — сказалъ Коконна. — За одно Credo три души и жизнь!

— Я согласенъ, — сказалъ юноша.

— Мы тоже согласны! — воскликнулъ Меркандонъ и его жена.

— Такъ на колѣни, — сказалъ Коконна, — и пусть сынъ вашъ повторяетъ за мной слово въ слово молитву, которую я произнесу.

Отецъ повиновался первый.

— Я готовъ, — сказалъ юноша.

И онъ тоже опустился на колѣни.

Тогда Коконна началъ говорить по-латыни слова Credo. Случайно или съ умысломъ Оливье всталъ около того мѣста, гдѣ упала его шпага. Когда оружіе очутилось такъ близко отъ него, онъ, не переставая повторятъ за пьемонтцемъ слова молитвы, понемногу протягивалъ руку къ шпагѣ. Слѣдившій за нимъ Коконна вдѣлалъ видъ, что не замѣчаетъ этого. Но когда юноша уже касался рукою эфеса шпаги, Коконна бросился на него и повалилъ его на землю.

— А! Предатель! — воскликнулъ онъ и вонзилъ свой кинжалъ ему въ горло.

Оливье вскрикнулъ, судорожно приподнялся на одно колѣно и упалъ мертвый.

— Палачъ! — воскликнулъ Меркандонъ. — Ты убиваешь насъ, чтобы не платить ста ноблей, которые ты долженъ намъ.

— Клянусь честью, нѣтъ! — отвѣтилъ Коконна. — А за доказательство…

Съ этими словами онъ бросилъ къ ногамъ старика кошелекъ, который далъ ему отецъ, чтобы расплатиться съ кредиторомъ.

— Въ доказательство, — докончилъ онъ, — вотъ ваши деньги.

— А вотъ твоя смерть! — крикнула старуха изъ окна.

— Берегитесь, берегитесь, графъ! — воскликнула дама изъ отеля Гиза.

Но прежде, чѣмъ Коконна успѣлъ повернуть голову и сообразить, въ чемъ дѣло, тяжелый камень, со свистомъ прорѣзавъ воздухъ, упалъ ему на голову. Шпага, бывшая у него въ рукахъ, переломилась и онъ упалъ замертво на мостовую, не услыхавъ, какъ съ одной стороны отъ него раздалось радостное восклицаніе, а съ другой — отчаянный крикъ.

Меркандонъ бросился съ кинжаломъ въ рукѣ на лежащаго безъ чувствъ Коконна. Но въ эту минуту дверь отеля Гиза отворилась, и старикъ, увидавъ засверкавшіе бердыши и шпаги, убѣжалъ. Дама, которую онъ называлъ герцогиней, высунулась дополовины изъ окна и, сверкая брилліантами и драгоцѣнными каменьями, показывала вышедшимъ изъ отеля людямъ на Коконна и кричала:

— Вонъ! Вонъ! Напротивъ меня… Онъ въ красномъ камзолѣ… Да, да, этотъ самый!..

X.
Смерть, месса или Бастилія.
Править

Маргарита, какъ мы уже говорили, заперла дверь и вернулась въ свою спальню. Входя туда, она увидала Гильону, которая съ ужасомъ смотрѣла на пятно крови на постели, на мебели и на коврѣ.

— Агь, ваше величество! — воскликнула она, когда королева вошла. — Развѣ онъ умеръ?

— Молчи, Гильона! — сказала Маргарита повелительнымъ, не допускающимъ возраженія тономъ.

Она вынула изъ ридикюля вызолоченный ключъ, отперла дверь кабинета и показала Гильонѣ на раненаго молодого человѣка.

Ла-Молю удалось приподняться и добраться до окна. Маленькій кинжалъ, одинъ изъ тѣхъ, какіе носили въ то время женщины, попался ему подъ руку. Услыхавъ, что отворяется дверь, онъ схватилъ его.

— Не бойтесь, графъ, — сказала Маргарита. — Клянусь вамъ, вы въ безопасности!

Ла-Моль упалъ на колѣни.

— О, ваше величество! — воскликнулъ онъ. — Вы для меня больше, чѣмъ королева — вы божество!

— Не волнуйтесь такъ, — сказала Маргарита, — изъ вашихъ ранъ еще течетъ кровь… Посмотри, Гильона, какъ онъ блѣденъ!.. Куда вы ранены?

Ла-Моль на минуту задумался. У него болѣло все тѣло и онъ старался опредѣлить, въ какихъ мѣстахъ сильнѣе чувствуется боль.

— Сначала меня, кажется ранили въ плечо, — наконецъ проговорилъ онъ, — а потомъ въ грудь. На остальныя раны не стоитъ обращать вниманіе.

— Мы сейчасъ увидимъ это, — сказала Маргарита. — Гильона, принеси мою шкатулку съ бальзамами.

Гильона вышла и тотчасъ же вернулась, держа въ одной рукѣ шкатулку, а въ другой — серебряный вызолоченный кувшинъ и куски тонкаго голландскаго полотна.

— Помоги мнѣ приподнять его, Гильона, — сказала королева Маргарита; стараясь приподняться самъ, несчастный потерялъ послѣднія силы.

— Мнѣ, право же, совѣстно, ваше величество, — сказалъ ла-Моль. — Я не могу допустить…

— Но вы должны допустить все, что я найду нужнымъ, — возразила Маргарита. — Мы можемъ спасти васъ и съ нашей стороны было бы преступленіемъ позволить вамъ умереть.

— О! — воскликнулъ ла-Моль. — Лучше умереть, чѣмъ согласиться, чтобы вы, королева, пачкали свои руки въ моей недостойной крови… Нѣтъ, нѣтъ, никогда!

И онъ почтительно отодвинулся отъ нея.

— Но вы ужъ и безъ того перепачкали своей кровью и постель и комнату ея величества, — съ улыбкой сказала Гильона.

Маргарита запахнула плащъ, чтобы закрыть алыя пятна крови на своемъ бѣломъ батистовомъ пеньюарѣ. Этотъ жестъ, полный женской стыдливости, напомнилъ ла-Молю, что онъ обнималъ и прижималъ къ своей груди эту прелестную и такъ горячо любимую королеву. При этомъ воспоминаніи легкая краска выступила на его блѣдныхъ щекахъ.

— Ваше величество, — пробормоталъ онъ. — Не можете ли вы поручить меня попеченіямъ какого-нибудь хирурга?

— Хирурга-католика, да? — спросила королева съ такимъ выраженіемъ, что ла-Моль вздрогнулъ, понявъ, что она хочетъ сказать. — Развѣ вы не знаете, — продолжала она, кротко улыбнувшись, — что насъ, французскихъ принцессъ, учатъ распознавать растенія, что мы знаемъ, какую пользу они приносятъ, и умѣемъ приготовлять бальзамы. Какъ женщины и какъ королевы, мы всегда считали, своей обязанностью облегчать страданія. И мы не уступимъ самымъ лучшимъ хирургамъ, — такъ, по крайней мѣрѣ, говорятъ намъ льстецы. Я пользуюсь въ этомъ отношеніи нѣкоторой извѣстностью. Неужели вы не слыхали этого?.. Ну, Гильона, за работу!

Ла-Моль снова началъ было возражать. Онъ опять повторилъ, что ему пріятнѣе умереть, чѣмъ дозволить королевѣ взять на себя трудъ, при которомъ состраданіе можетъ легко перейти въ отвращеніе. Это сопротивленіе окончательно подломило его силы. Онъ пошатнулся, закрылъ глаза и во второй разъ потерялъ сознаніе.

Тогда Маргарита, схвативъ выпавшій у него изъ рукъ кинжалъ, разрѣзала шнурки, стягивавшіе его камзолъ, а Гильона другимъ кинжаломъ отпорола или, вѣрнѣе, разрѣзала рукава.

Затѣмъ, намочивъ холодной водой кусокъ полотна, она уняла кровь, лившуюся изъ плеча и груди ла-Моля, а Маргарита, взявъ золотую иглу съ тупымъ, закругленнымъ кончикомъ, стала зондировать раны, съ такой же ловкостью и осторожностью, какія выказалъ бы въ подобныхъ обстоятельствахъ самъ знаменитый Амбруазъ Парэ.

Рана на плечѣ была глубока, рана на груди — легкая и поверхностная; кинжалъ только скользнулъ по ребрамъ и разсѣкъ тѣло, не дойдя до костей. Въ обоихъ случаяхъ оружіе не проникло въ грудную клѣтку, въ эту естественную крѣпость, защищающую сердце и легкія.

— Эти раны болѣзненны, но не смертельны, — сказала прекрасная и ученая королева-хирургъ. — Дай мнѣ бальзамъ и приготовь корпіи.

Гильона, которой королева отдала это приказаніе, уже успѣла вытереть и надушить грудь молодого человѣка, его руки, похожія по формѣ на руки античной статуи, его граціозно откинутыя назадъ плечи и оттѣненную густыми кудрями шею, скорѣе подходящую для статуи изъ карарскаго мрамора, чѣмъ для изувѣченнаго, умирающаго человѣка.

— Бѣдный юноша! — прошептала Гильона, смотря не столько на свою работу, сколько на своего паціента.

— Какъ онъ красивъ, не правда ли? — сказала съ истинно королевской откровенностью Маргарита.

— Да, ваше величество, очень красивъ. Мнѣ кажется, намъ не слѣдуетъ оставлять его на полу. Его нужно поднять и положить на диванъ, къ которому теперь онъ прислонился.

— Ты права, — сказала Маргарита.

Обѣ женщины нагнулись и, напрягая всѣ силы, подняли ла-Моля и положили его на широкій диванъ съ рѣзной спинкой. Онъ стоялъ около окна, которое было открыто для освѣженія комнаты.

Раненый пришелъ въ себя. Онъ вздохнулъ, открылъ глаза, и его охватило то блаженное состояніе, которое испытываетъ раненый, когда, возвращаясь къ жизни, ощущаетъ освѣжающую прохладу вмѣсто палящаго жара и нѣжный ароматъ вмѣсто тяжелаго, непріятнаго запаха крови.

Ла-Моль прошепталъ нѣсколько безсвязныхъ словъ; Маргарита улыбнулась и приложила палецъ къ губамъ.

Въ эту минуту раздалось нѣсколько ударовъ въ одну изъ дверей въ спальнѣ королевы.

— Это стучатъ въ потайной ходъ, — сказала Маргарита.

— Кто же это можетъ быть, ваше величество? — спросила, перепугавшись, Гильона.

— Я посмотрю сама, — отвѣтила Маргарита. — Побудь съ нимъ и не отходи отъ него ни на минуту.

Маргарита вошла въ спальню, затворила дверь кабинета и отворила ту, которая вела въ потайной ходъ къ королю и королевѣ-матери.

— Баронесса де-Совъ! — воскликнула она, быстро отступивъ съ выраженіемъ если не ужаса, то во всякомъ случаѣ ненависти. Ни одна женщина никогда не проститъ соперницѣ, отнявшей у нея хотя бы и нелюбимаго человѣка. — Баронесса де-Совъ!

— Да, это я, ваше величество, — отвѣтила баронесса, съ мольбою сложивъ руки.

— Вы — здѣсь? — еще болѣе удивленнымъ и надменнымъ тономъ спросила Маргарита.

Шарлотта упала на колѣни.

— Простите меня, ваше величество! — воскликнула она. — Я сознаю свою вину передъ вами. Но если бы вы знали… не я одна виновата въ этомъ… королева-мать приказала мнѣ…

— Встаньте, — сказала Маргарита. — Не думаю, чтобы вы пришли сюда, надѣясь оправдаться передо мной. Потрудитесь объяснить, что вамъ нужно.

— Я пришла, ваше величество, — отвѣтила Шарлотта, все еще стоя на колѣняхъ и смотря на королеву почти безумными глазами, — я пришла спросить у васъ, не здѣсь ли онъ?

— Кто? Про кого вы говорите, баронесса? Я, право, не понимаю васъ.

— Про короля.

— Про короля? Такъ вы преслѣдуете его даже здѣсь, въ моихъ комнатахъ? Но вѣдь вы знаете, что онъ не бываетъ у меня?

— Ахъ, ваше величество, — продолжала баронесса де-Совъ, не отвѣчая на оскорбительные намеки королевы и, повидимому, даже на замѣчая ихъ. — Какое счастье, если бы онъ былъ здѣсь!

— Почему же это?

— Потому что гугенотовъ убиваютъ, ваше величество, а король Наваррскій — глава гугенотовъ.

— О! — воскликнула Маргарита, схвативъ баронессу за руку и заставляя ее встать. — А я забыла, забыла! Но я никакъ не ожидала, что королю можетъ грозить такая же опасность, какъ и остальнымъ.

— Эта опасность больше, ваше величество, въ тысячу разъ больше! — воскликнула Шарлотта.

— Герцогиня Лотарингская предупреждала меня… Я говорила ему, чтобы онъ не уходилъ… Ушелъ онъ изъ Лувра?

— Нѣтъ, нѣтъ, онъ въ Луврѣ. Но его не могутъ найти. И если онъ не у васъ…

— Здѣсь его нѣтъ.

— Въ такомъ случаѣ онъ погибъ! — съ отчаяніемъ воскликнула баронесса де-Совъ. — Королева-мать поклялась добиться его смерти!

— Его смерти!.. Но это ужасно!.. Нѣтъ, это невозможно!

— Ваше величество, — сказала баронесса де-Совъ съ энергіей и убѣдительностью страсти, — повторяю вамъ, что никто не знаетъ, гдѣ король Наваррскій.

— А гдѣ королева-мать?

— Королева-мать посылала меня за герцогомъ Гизомъ и г. Таванномъ, которые ждали въ ея молельнѣ, а потомъ отпустила меня. Тогда — простите меня, ваше величество! — я пошла къ себѣ и ждала, какъ обыкновенно…

— Моего мужа, да? — спросила Маргарита.

— Онъ не пришелъ. Я начала искать его, разспрашивала о немъ всѣхъ. Одинъ солдатъ сказалъ мнѣ, что видѣлъ, какъ король шелъ, въ сопровожденіи тѣлохранителей съ обнаженными шпагами, за нѣсколько времени до того, какъ началась рѣзня. А она началась уже часъ тому назадъ.

— Благодарю васъ, баронесса, — сказала Маргарита. — Хоть то чувство, которое побуждаетъ васъ дѣйствовать, и оскорбительно для меня, я все-таки благодарю васъ.

— Такъ простите меня, ваше величество! — сказала баронесса. — Ваше прощеніе послужитъ мнѣ поддержкой, когда я вернусь къ себѣ. Слѣдовать за вами даже издали я, конечно, не осмѣлюсь.

Маргарита протянула ей руку.

— Я пойду къ королевѣ-матери, — сказала она. — Ступайте къ себѣ. Король Наваррскій находится подъ моей охраной. Я обѣщала быть его союзницей и сдержу свое слово.

— А если вамъ не удастся добиться свиданія съ королевой-матерью, ваше величество?

— Въ такомъ случаѣ я пойду къ моему брату Карлу и поговорю съ нимъ.

— Идите, идите, ваше величество, — сказала Шарлотта, давая дорогу королевѣ. — И да поможетъ вамъ Богъ!

Маргарита вошла въ коридоръ. Дойдя до конца его, она обернулась, чтобы убѣдиться, не отстала ли отъ нея баронесса де-Совъ. Нѣтъ, та слѣдовала за ней.

Маргарита видѣла, какъ Шарлотта пошла по лѣстницѣ въ свои комнаты и, проводивъ ее глазами, отправилась дальше, къ королевѣ-матери.

Все здѣсь измѣнилось. Вмѣсто толпы угодливыхъ придворныхъ, которые всегда почтительно разступались передъ королевой Наваррской и отвѣшивали ей низкіе поклоны, теперь ей встрѣчались только солдаты съ окровавленными бердышами, въ перепачканной въ крови одеждѣ, и дворяне въ разорванныхъ плащахъ, съ почернѣвшими отъ порохового дыма лицами. Они приносили депеши и уносили приказы; одни изъ пить входили, другіе уходили, и въ коридорахъ была страшная давка.

Несмотря на это, Маргарита продолжала итти впередъ и дошла, наконецъ, до передней Екатерины. Но тамъ стоялъ Двойной рядъ солдатъ, которые не пропускали никого, кромѣ лицъ, знавшихъ пароль.

Маргарита тщетно пыталась пробраться черезъ эту живую ограду. Каждый разъ, какъ отворялась и затворялась дверь въ комнаты королевы-матери, она могла видѣть Екатерину. Та какъ будто помолодѣла и казалась живой и дѣятельной, какъ въ двадцать лѣтъ. Она писала, получала письма, распечатывала ихъ, отдавала приказанія, обращалась съ ласковымъ словомъ къ однимъ и улыбалась другимъ, а особенно привѣтливо тѣмъ, чья одежда была перепачкана въ крови и пыли больше, чѣмъ у остальныхъ.

Среди шума, наполнявшаго Лувръ какими-то зловѣщими звуками, съ улицы доносились ружейные выстрѣлы, которые становились все чаще и чаще.

«Мнѣ не удастся повидаться съ ней, — подумала Маргарита послѣ трехъ неудачныхъ попытокъ пройти къ Екатеринѣ. — Я только напрасно теряю здѣсь время. Пойду лучше къ брату».

Въ эту минуту въ переднюю вошелъ герцогъ Гизъ. Онъ приходилъ сообщить Екатеринѣ о смерти адмирала и теперь снова отправлялся на бойню.

— Генрихъ! — воскликнула Маргарита. — Гдѣ король Наваррскій.

Герцогъ съ удивленіемъ взглянулъ на нее, съ улыбкой поклонился ей и, не отвѣчая, вышелъ со своимъ отрядомъ.

Маргарита подбѣжала къ офицеру, который собирался уходить изъ Лувра и передъ уходомъ велѣлъ солдатамъ зарядить пищали.

— Скажите, пожалуйста, гдѣ король Наваррскій? — спросила она.

— Не знаю, ваше величество, — отвѣтилъ офицеръ. — Я не принадлежу къ свитѣ его величества.

— Ахъ, любезный Ренэ! — воскликнула Маргарита, увидавъ парфюмера Екатерины. — Вы только что вышли отъ моей матери. Не знаете ли, гдѣ мой мужъ?

— Его величество, король Наваррскій, не удостоиваетъ меня своимъ расположеніемъ, — сказалъ Ренэ, — вы, конечно, знаете это. Говорятъ даже, — прибавилъ онъ съ улыбкой, похожей на гримасу, — говорятъ даже, что онъ осмѣливается утверждать, будто я, при участіи королевы Екатерины, отравилъ его мать.

— Нѣтъ, нѣтъ, не вѣрьте этому, мой добрый Ренэ!

— О, мнѣ это рѣшительно все равно, ваше величество! — сказалъ Ренэ. — Ни король Наваррскій ни его сторонники не страшны теперь.

И онъ отвернулся отъ Маргариты.

— Г. Таваннъ! — воскликнула она, увидавъ проходившаго мимо Таванна. — Одно только слово… пожалуйста!

Таваннъ остановился.

— Гдѣ Генрихъ Наваррскій? — спросила Маргарита.

— Онъ, какъ кажется, вышелъ изъ Лувра вмѣстѣ съ Кондэ и герцогомъ Алансонскимъ, — громко сказалъ Таваннъ и прибавилъ такъ тихо, что только одна Маргарита могла слышать его: — Прекрасная королева! Если вы хотите видѣть короля Наваррскаго — за счастье быть на его мѣстѣ я отдалъ бы жизнь! — ступайте въ оружейный кабинетъ короля.

— О, благодарю васъ, Таваннъ! — сказала Маргарита, обратившая вниманіе только на его послѣднія слова. — Благодарю васъ. Я пойду туда.

«Послѣ того, что я обѣщала мужу, — думала Маргарита, выходя изъ передней, — послѣ того, какъ онъ такъ по-рыцарски держалъ себя со мной, когда этотъ неблагодарный герцогъ Гизъ былъ спрятанъ въ кабинетѣ, я не могу не помочь ему»..

Она постучалась въ дверь, ведущую въ королевскіе покои.

— Король не принимаетъ никого, — сказалъ офицеръ, пріотворивъ дверь, за которой стояло два ряда солдатъ.

— Но онъ приметъ меня, — возразила Маргарита.

— Приказъ относится ко всѣмъ.

— Не можетъ быть, чтобы онъ касался королевы Наваррской, сестры короля!

— Мнѣ приказано не дѣлать никакихъ исключеній. Прошу извинить меня, ваше величество.

И офицеръ снова заперъ дверь.

— Онъ погибъ, погибъ! — воскликнула Маргарита, испуганная видомъ всѣхъ этихъ мрачныхъ лицъ, выражавшихъ если не жажду мщенія, то во всякомъ случаѣ непоколебимую рѣшимость. — Да, теперь я понимаю все. Мною воспользовались, какъ приманкой, чтобы ловить и убивать гугенотовъ!.. Нѣтъ, я войду, хотя бы мнѣ пришлось поплатиться за это жизнью!

Маргарита, какъ безумная, металась по коридорамъ и галлереямъ, какъ вдругъ, проходя мимо одной маленькой двери, она услыхала тихое, монотонное пѣніе. За дверью дрожащій голосъ пѣлъ протестантскій псаломъ.

— Это кормилица брата, это добрая Мадлена, она здѣсь! — воскликнула Маргарита, которой пришла въ голову счастливая мысль. — Она здѣсь! О, Боже, помоги мнѣ!

И, полная надежды, Маргарита тихонько постучалась въ дверь.

Послѣ разговора съ Ренэ и предостереженія Маргариты, Генрихъ Наваррскій, какъ мы уже знаемъ, ушелъ отъ королевы-матери, откуда маленькой Фебѣ такъ не хотѣлось выпускать его. Онъ встрѣтился съ нѣсколькими товарищами-католиками, которые, какъ бы желая оказать ему любезность, дошли вмѣстѣ съ нимъ до его покоевъ. Тамъ ждали его человѣкъ двадцать гугенотовъ. Невольно поддаваясь какимъ-то смутнымъ предчувствіямъ, носившимся въ эту роковую ночь надъ Лувромъ, они рѣшили не оставлять короля Наваррскаго одного и пришли къ нему.

При первомъ ударѣ колокола на башнѣ Сенъ-Жерменъ д’Оксерруа, отдавшемся въ ихъ сердцахъ, какъ похоронный звонъ, вошелъ Таваннъ и среди гробового молчанія сказалъ Генриху, что король Карлъ IX желаетъ говорить съ нимъ.

О сопротивленіи нечего было думать; такая мысль даже не пришла никому въ голову. Во всѣхъ галлереяхъ и коридорахъ Лувра раздавались шаги солдатъ, которыхъ собралось кругомъ дворца и въ самомъ дворцѣ около двухъ тысячъ человѣкъ. Простившись съ друзьями, Генрихъ послѣдовалъ за Таванномъ, который провелъ его въ маленькую галлерею, смежную съ покоями короля, и оставилъ одного, безоружнаго, съ сердцемъ, полнымъ неясныхъ подозрѣній.

Такъ провелъ Генрихъ два долгихъ мучительныхъ часа. Съ возрастающимъ ужасомъ слушалъ онъ звонъ колокола и громъ ружейныхъ выстрѣловъ и видѣлъ въ окно, какъ пробѣгали (варенные пламенемъ пожара и свѣтомъ факеловъ какіе-то люди, за которыми гнались, повидимому, убійцы. До него доносились яростные крики и вопли отчаянія, но онъ не могъ понять, что все это значитъ; хоть онъ хорошо зналъ Карла IX, королеву-мать и герцога Гиза, онъ все-таки не подозрѣвалъ, какая ужасная драма разыгрывалась въ эту минуту.

Генрихъ не отличался особой храбростью, но зато онъ обладалъ тѣмъ, что гораздо выше — нравственной силой. Чувствуя страхъ передъ опасностью, онъ, тѣмъ не менѣе, встрѣчалъ ее съ улыбкой, когда приходилось подвергаться ей на полѣ битвы, на свѣжемъ воздухѣ, при свѣтѣ солнца, на глазахъ у всѣхъ, при рѣзкихъ звукахъ трубъ и глухой барабанной дроби. Но теперь онъ былъ одинъ, запертый въ полутемной галлереѣ, гдѣ трудно было даже разглядѣть врага, который могъ незамѣтно подкрасться къ нему и нанести ему ударъ кинжаломъ. А потому эти два часа, которые Генрихъ провелъ здѣсь, были едва ли не самыми тяжелыми часами въ его жизни.

Въ самый разгаръ ужасной охоты на людей, когда Генрихъ началъ догадываться, что это заранѣе подготовленная рѣзня, за нимъ пришелъ капитанъ и провелъ его коридоромъ въ королевскіе покои. При ихъ приближеніи двери, какъ бы по волшебству, отворились и снова затворились, когда они вошли.

Король былъ въ своемъ оружейномъ кабинетѣ. Онъ сидѣлъ въ креслѣ, облокотившись на его ручки и опустивъ голову на грудь. Услыхавъ шаги, онъ поднялъ голову, и Генрихъ увидалъ, что лобъ его покрытъ крупными каплями пота.

— Здравствуйте, Генрихъ, — рѣзко сказалъ молодой король. — Оставьте насъ, ла-Шастъ.

Капитанъ удалился.

На минуту наступило тяжелое молчаніе.

Генрихъ съ безпокойствомъ оглядѣлся кругомъ и убѣдился, что, кромѣ него и короля, въ комнатѣ нѣтъ никого.

Карлъ IX вдругъ всталъ и, откинувъ назадъ свои бѣлокурые волосы, вытеръ въ то же время потъ со лба.

— Вы довольны, что находитесь въ эту минуту у меня, Генрихъ — правда ли? — спросилъ онъ.

— Конечно, ваше величество, — отвѣтилъ король Наваррскій, — я всегда счастливъ, когда бываю у васъ.

— Вамъ лучше здѣсь, чѣмъ тамъ, а? — снова спросилъ король, не обращая вниманія на комплиментъ.

— Я не понимаю васъ, государь, — сказалъ Генрихъ.

— Посмотрите и поймете.

Увлекая за собой Генриха, Карлъ быстро подошелъ къ окну и предложилъ своему зятю взглянуть въ него. И король Наваррскій увидалъ страшные силуэты убійцъ, стоявшихъ на палубѣ судна. Они рѣзали или топили несчастныхъ, которыхъ то и дѣло приводили къ нимъ.

— Но скажите же, ради Бога, — воскликнулъ Генрихъ, поблѣднѣвъ, — что такое происходитъ нынѣшней ночью?

— Нынѣшней ночью, — отвѣтилъ король, — меня избавляютъ отъ всѣхъ гугенотовъ. Видите вы вонъ тамъ, надъ отелемъ бурбонскимъ, пламя и клубы дыма. Это горитъ домъ адмирала. Теперь взгляните вотъ сюда, на трупъ, который волокутъ католики. Это тѣло зятя адмирала — это трупъ вашего друга Телиньи.

— Что же это значитъ! — воскликнулъ король Наваррскій, тщетно отыскивая кинжалъ и дрожа отъ стыда и гнѣва: онъ чувствовалъ, что надъ нимъ издѣваются и въ то же время грозятъ ему.

— Это значитъ, — отвѣтилъ Карлъ, уже не сдерживая своей ярости и страшно поблѣднѣвъ, — это значитъ, что я не желаю больше видѣть около себя гугенотовъ, слышите, Генрихъ? Король я или нѣтъ? Властенъ я поступать, какъ хочу?

— Но, ваше величество…

— Мое величество рѣжетъ и убиваетъ въ настоящую минуту всѣхъ некатоликовъ, — сказалъ король, гнѣвъ котораго все возрасталъ. — Такова моя воля… Вы католикъ?

— Государь, — сказалъ Генрихъ, — вспомните ваши собственныя слова: «Мнѣ нѣтъ дѣла до религіи, лишь бы мнѣ служили хорошо!»

— Ха, ха, ха! — расхохотался король. — Такъ ты хочешь, чтобы я вспомнилъ свои слова, Генрихъ? — Verba volant, какъ говоритъ моя сестра Марго… А вонъ, тѣ, — прибавилъ онъ, показывая на толпу, — развѣ они тоже не служили мнѣ хорошо? Развѣ не были они храбры на полѣ битвы, мудры на совѣтѣ и преданы мнѣ всегда. Всѣ они были хорошими подданными. Но они гугеноты, а я не хочу ничего, кромѣ католиковъ.

Генрихъ молчалъ.

— Понимаете вы меня, Генрихъ? — спросилъ Каолъ?

— Понимаю, ваше величество.

— Ну?

— Ну, я не вижу причины, государь, почему король Наваррскій долженъ сдѣлать то, чего не сдѣлали всѣ эти простые, бѣдные люди. Вѣдь если эти несчастные умрутъ, то только потому, что имъ предложили то, что ваше величество предлагаете мнѣ, и они отказались, какъ отказываюсь я.

Карлъ схватилъ его за руку и устремилъ на него глаза, теперь уже не тусклые, а сверкающіе, какъ уголья.

— Такъ ты воображаешь, — сказалъ онъ, — что я бралъ на себя трудъ предлагать католичество всѣмъ, кого убиваютъ тамъ?

— Государь, — сказалъ Генрихъ, высвобождая свою руку. — Развѣ не захотѣли бы и вы умереть въ вѣрѣ вашихъ предковъ?

— Клянусь Богомъ, да! А ты?

— Ну, и я тоже, ваше величество, — отвѣтилъ Генрихъ.

Карлъ вскрикнулъ отъ ярости и, протянувъ дрожащую руку, схватилъ со стола пищаль. Генрихъ, на лбу котораго выступилъ потъ, прислонился къ шпалерамъ. Но, по привычкѣ къ самообладанію, онъ ничѣмъ не выдалъ своей тревоги и, повидимому, спокойно слѣдилъ за каждымъ движеніемъ грознаго монарха. Такъ цѣпенѣетъ птица подъ взглядомъ змѣи.

Король зарядилъ пищаль и грозно топнулъ ногою.

— Хочешь ты перейти въ католичество? — спросилъ онъ, поднимая оружіе.

Генрихъ не отвѣчалъ.

Съ губъ Карла сорвалось такое ужасное проклятіе, какого никогда не раздавалось подъ сводами Лувра, и блѣдное до сихъ поръ лицо его побагровѣло.

— Смерть, месса или Бастилія? — крикнулъ онъ, прицѣливаясь въ короля Наваррскаго,

— Ваше величество, — воскликнулъ Генрихъ, — неужели же вы убьете меня, вашего брата?

Съ ловкостью, присущею его характеру, Генрихъ сумѣлъ избѣжать отвѣта на вопросъ Карла, вѣрная смерть ожидала его, если бы этотъ отвѣтъ былъ отрицательный.

Такъ какъ послѣ сильныхъ припадковъ ярости тотчасъ же начинается реакція, то Карлъ не повторилъ вопроса, съ которымъ только что обращался къ королю Наваррскому. Послѣ минутнаго колебанія онъ повернулся къ открытому окну и прицѣлился въ какого-то человѣка, бѣжавшаго но набережной.

— Нужно же мнѣ убить кого-нибудь! — крикнулъ онъ, блѣдный, какъ смерть, съ налившимися кровью глазами. И, выстрѣливъ, онъ убилъ наповалъ бѣжавшаго человѣка.

Генрихъ застоналъ.

А страшно возбужденный Карлъ безъ перерыва заряжалъ свою пищаль и стрѣлялъ, радостно вскрикивая при каждомъ удачномъ выстрѣлѣ.

«Я погибъ, — подумалъ король Наваррскій. — Когда ему не въ кого будетъ стрѣлять, онъ убьетъ меня».

— Ну, что же, — спросилъ вдругъ кто-то позади нихъ, — кончено?

Это была Екатерина Медичи; она вошла въ комнату неслышно, въ то время, какъ раздался послѣдній выстрѣлъ.

— Нѣтъ, чортъ возьми! — воскликнулъ Карлъ, отшвырнувъ свою пищаль. — Нѣтъ… онъ упрямится… не хочетъ!..

Екатерина не отвѣчала. Она медленно перевела глаза на Генриха, стоявшаго такъ же неподвижно, какъ и фигуры на шпалерахъ, къ которымъ онъ прислонился, а потомъ бросила на Карла взглядъ, какъ бы говорившій: «Почему же онъ живъ?»

— Онъ живъ… онъ живъ…-- пробормоталъ Карлъ, который понялъ этотъ взглядъ и отвѣчалъ на него, — онъ живъ, потому что онъ… мой родственникъ.

Екатерина улыбнулась.

Генрихъ видѣлъ эту улыбку и понялъ, что нужно бороться, главнымъ образомъ, съ Екатериной.

— Ваше величество, — сказалъ онъ ей, — я вижу, что главная роль во всемъ этомъ принадлежитъ вамъ, а не моему зятю Карлу. Вамъ пришла въ голову мысль заманитъ меня въ ловушку; вы сдѣлали изъ своей дочери приманку, которая должна была погубить насъ всѣхъ; вы разлучили меня съ женой, чтобы избавить ее отъ непріятности присутствовать при убійствѣ мужа…

— Да, но это не удастся! — воскликнулъ другой женскій голосъ, страстный и задыхающійся.

Генрихъ тотчасъ же узналъ этотъ голосъ. Карлъ, услыхавъ его, вздрогнулъ отъ удивленія, Екатерина — отъ гнѣва.

— Маргарита! — воскликнулъ Генрихъ.

— Марго! — сказалъ король.

— Моя дочь! — прошептала Екатерина.

— Въ вашихъ послѣднихъ словахъ слышится обвиненіе, — сказала Маргарита, обращаясь къ Генриху. — Обвиняя меня, вы и правы и неправы. Вы правы въ томъ, что я, дѣйствительно, служила приманкой и мной воспользовались, чтобы погубить васъ всѣхъ; неправы — потому, что я не подозрѣвала этого. Я сама спаслась отъ смерти только благодаря случайности, благодаря, можетъ-быть, забывчивости моей матери. Но какъ только я узнала, что вамъ грозитъ опасность, я тотчасъ же рѣшилась исполнить свой долгъ. А долгъ жены раздѣлять судьбу мужа. Если васъ отправятъ въ ссылку — отправлюсь и я; если васъ заключатъ въ тюрьму — я пойду съ вами; если васъ убьютъ — умру и я.

И Маргарита протянула мужу руку, которую тотъ пожалъ если не съ любовью, то во всякомъ случаѣ съ глубокой признательностью.

— Ахъ, моя бѣдная Марго! — сказалъ Карлъ. — Ты бы лучше уговорила его перейти въ католичество!

— Государь, — отвѣтила Маргарита съ тѣмъ величавымъ достоинствомъ, которое было у нея въ натурѣ, — ради васъ же самихъ, не требуйте низости отъ члена вашего дома!

Екатерина бросила на Карла выразительный взглядъ.

— Братъ! — воскликнула Маргарита, которая, такъ же хорошо, какъ и Карлъ, поняла взглядъ матери. — Не забывайте, что вы сами захотѣли сдѣлать его моимъ мужемъ.

Чувствуя на себѣ повелительный взглядъ Екатерины и умоляющій — Маргариты, Карлъ съ минуту колебался, но въ концѣ-концовъ доброе начало одержало верхъ.

— Марго права, — шепнулъ онъ Екатеринѣ, — Генрихъ — мой зять.

— Да, — отвѣтила тоже шопотомъ Екатерина, наклонившись къ его уху. — Да… но если бы онъ не былъ твоимъ зятемъ!

XI.
Боярышникъ на кладбищѣ des Innocents.
Править

Вернувшись къ себѣ, Маргарита тщетно старалась угадать, что такое шепнула Карлу Екатерина Медичи. Часть утра прошла у нея въ заботахъ о ла-Молѣ, другая — въ отгадываніи этой трудно разрѣшимой загадки.

Король Наваррскій остался плѣнникомъ въ Луврѣ. Гугенотовъ преслѣдовали больше, чѣмъ когда-либо. За ночными убійствами послѣдовала дневная рѣзня, еще болѣе ужасная. Теперь вмѣсто набата слышались благодарственные молебны и веселый звонъ колоколовъ, производившій еще болѣе тяжелое впечатлѣніе при свѣтѣ солнца, чѣмъ похоронный звонъ во мракѣ прошлой ночи.

Но это еще не все. Случилось странное событіе. Боярышникъ, который цвѣлъ весною и потерялъ, какъ всегда, свои душистые цвѣты въ іюнѣ, снова зацвѣлъ ночью. Католики, видя въ этомъ чудо, отправились въ торжественной процессіи, съ крестомъ и хоругвями на кладбище des Innocens, гдѣ росъ этотъ боярышникъ. Выходило, какъ будто само Небо одобряетъ совершаемыя убійства, и это удвоило ревность убійцъ. А въ то время, какъ въ городѣ на каждой улицѣ, на каждомъ перекресткѣ, на каждой площади происходила рѣзня, Лувръ уже сталъ общей могилой всѣхъ протестантовъ, которые были здѣсь въ ту минуту, какъ раздался первый ударъ колокола. Король Наваррскій, принцъ Кондэ и де-Муи одни только остались въ живыхъ.

Когда Маргарита успокоилась относительно ла-Моля, раны котораго, какъ она сама признала наканунѣ, были опасны, но не смертельны — у нея осталась только одна забота: спасти жизнь своего мужа, которому угрожала опасность. Превде всего она не могла не почувствовать состраданія къ человѣку, которому поклялась, по выраженію самого беарнца, быть если не любящей женой, то во всякомъ случаѣ вѣрной союзницей. Но за этимъ чувствомъ въ сердце королевы проникло другое, не такое чистое и безкорыстное.

Маргарита была честолюбива. Выходя за Генриха Бурбонскаго, она разсчитывала сдѣлаться королевой. Наварра, отъ которой короли французскіе и испанскіе отрывали одну провинцію за другой, уменьшилась чуть не наполовину. Но она могла сдѣлаться сильнымъ государствомъ, принявъ въ свое подданство французскихъ гугенотовъ, если бы Генрихъ Бурбонскій, дѣйствительно, оказался тѣмъ храбрымъ и мужественнымъ человѣкомъ, какимъ онъ выказывалъ себя въ рѣдкихъ случаяхъ, когда ему приходилось обнажать шпагу. Маргарита, какъ умная и проницательная женщина, понимала и предвидѣла все это. Теряя Генриха, она лишалась не только мужа, но и трона.

Въ то время, какъ она размышляла обо всемъ Пэтомъ, раздался стукъ въ потайную дверь. Маргарита вздрогнула; только трое могли притти къ ней этимъ ходомъ: король, королева-мать и герцогъ Алансонскій. Она пріотворила дверь въ кабінетъ и, сдѣлавъ Гильонѣ и ла-Молю знакъ молчать, отперъ неожиданному посѣтителю.

Этотъ посѣтитель былъ Франсуа, герцогъ Алансонскій.

Она не видала его со вчерашняго дня. Въ первую минуту ей пришло въ голову попросить его вмѣшательства въ пользу короля Наваррскаго; но она тотчасъ же оставила эту мысль. Герцогъ Алансонскій былъ противъ ея брака съ Генрихомъ. Онъ ненавидѣлъ его и не предпринималъ противъ него ничего только потому, что, какъ онъ былъ увѣренъ, Генрихъ и жена его находились въ самыхъ далекихъ отношеніяхъ. И если она, Маргарита, выкажетъ хоть какое-нибудь участіе къ своему мужу, это не только не удалитъ, но, пожалуй, еще приблизитъ къ его груди одинъ изъ трехъ угрожающихъ ему кинжаловъ.

Вотъ почему Маргарита, увидавъ герцога Алансонскаго, испугалась еще больше, чѣмъ если бы къ ней вошелъ король или даже сама королева-мать. По виду Франсуа никакъ нельзя было предположить, что въ городѣ или Луврѣ происходитъ что-нибудь особенное. На немъ былъ такой же, какъ всегда, изящный щегольской костюмъ; отъ бѣлья и платья его несся запахъ духовъ, которыхъ не выносилъ Карлъ IX, но постоянно употребляли герцоги Анжуйскій и Алансонскій. Только опытный взглядъ Маргариты могъ замѣтить, что, несмотря на еще болѣе блѣдное, чѣмъ обыкновенно, лицо герцога и его дрожащія руки, красивыя и выхоленныя, какъ руки женщины, онъ былъ въ сущности доволенъ и счастливъ.

Войдя въ комнату, Франсуа подошелъ поздороваться съ Маргаритой. Но вмѣсто того, чтобы подставить ему щеку, какъ она, навѣрное бы сдѣлала, если бы на его мѣстѣ былъ король или герцогъ Анжуйскій, Маргарита нагнулась и подставила для поцѣлуя лобъ.

Герцогъ Алансонскій вздохнулъ и, приложивъ свои блѣдныя губы ко лбу сестры, началъ разсказывать ей о кровавыхъ событіяхъ этой ночи: о долгой, мучительной смерти адмирала, о мгновенной смерти Телиньи, сраженнаго пулей. Онъ говорилъ не спѣша, останавливаясь на разныхъ ужасныхъ подробностяхъ подолгу и съ любовью, какую питали къ крови и убійствамъ онъ самъ и его два брата. Маргарита молча слушала его.

Наконецъ, разсказавъ все, герцогъ замолчалъ.

— Но вѣдь ты пришелъ не для того же только, чтобы разсказывать все это? — спросила Маргарита.

Герцогъ Алансонскій улыбнулся.

— Тебѣ нужно сказать мнѣ еще что-нибудь?

— Нѣтъ, я жду.

— Чего же?

Герцогъ пододвинулъ свое кресло поближе къ креслу сестры.

— Помнишь, ты говорила мнѣ, что выходишь за короля Наваррскаго противъ воли, — спросилъ онъ, — что это бракъ вынужденный?

— Конечно, помню. Я совсѣмъ не знала короля Наваррскаго, когда былъ рѣшенъ нашъ бракъ.

— А съ тѣхъ поръ, какъ ты узнала его? Вѣдь ты говорила и потомъ, что не чувствуешь къ нему никакой любви?

— Да, я говорила это.

— И ты увѣряла, что будешь несчастна, выйдя за него замужъ?

— Если въ бракѣ не находишь величайшаго блаженства, мой милый Франсуа, то онъ почти всегда приноситъ съ собою величайшее несчастье.

— Итакъ, я жду, дорогая Маргарита.

— Чего же ты ждешь? Объясни, пожалуйста?

— Я жду, чтобы ты выказала радость.

— А чему мнѣ радоваться?

— Тому, что, благодаря счастливой случайности, тебѣ можно будетъ возвратить себѣ свободу.

— Свободу? — повторила Маргарита, которой хотѣлось, чтобы герцогъ высказался до конца.

— Конечно, свободу. Тебя разведутъ съ королемъ Наваррскимъ.

— Разведутъ? — сказала Маргарита, устремивъ глаза на брата.

Герцогъ Алансонскій попробовалъ выдержать ея взглядъ, но, видимо, смущенный, опустилъ глаза.

— Разведутъ? — повторила Маргарита. — Мнѣ хотѣлось бы узнать объ этомъ подробнѣе. На какомъ же основаніи насъ разведутъ?

— На томъ основаніи, — пробормоталъ герцогъ, — что Генрихъ — гугенотъ.

— Но вѣдь онъ не скрывалъ своей религіи, и когда состоялся нашъ бракъ, всѣ знали, что онъ гугенотъ.

— Ну, а послѣ брака? — спросилъ герцогъ, и лицо его просіяло, несмотря на то, что онъ старался скрыть свою радость. — Что дѣлалъ Генрихъ послѣ брака?

— Ты знаешь это лучше, чѣмъ кто-либо другой, Франсуа, потому что онъ проводилъ почти цѣлые дни въ твоемъ обществѣ. Вы вмѣстѣ охотились, вмѣстѣ играли въ мячъ или въ шары…

— Цѣлые дни — такъ, — сказалъ герцогъ. — А ночи?

Маргарита замолчала и, въ свою очередь, опустила глаза.

--А ночи…-- повторилъ герцогъ.

— Ну? — спросила Маргарита, чувствуя, что нужно что-нибудь сказать.

— А ночи онъ проводилъ у баронессы де-Совъ

— Почему ты знаешь это?! — воскликнула Маргарита.

— Потому что это интересовало меня, — отвѣтилъ герцогъ, поблѣднѣвъ еще больше и обрывая шитье съ своихъ рукавовъ.

Теперь Маргарита сообразила, что шепнула Карлу IX королева-мать; но она сдѣлала видъ, какъ будто ни о чемъ но догадывается.

— Зачѣмъ ты говоришь мнѣ все это, Франсуа? — спросила она, прикинувшись глубоко опечаленной. — Не затѣмъ ли, чтобы напомнить мнѣ, что никто здѣсь не любитъ меня и не дорожитъ мною: ни тѣ, кого сама природа сдѣлала моими покровителями, ни тотъ, кого Церковь сдѣлала моимъ мужемъ?

— Ты несправедлива, — живо возразилъ герцогъ Алансонскій, придвигаясь еще ближе къ сестрѣ. — Я люблю тебя и всегда готовъ защищать и охранять тебя.

— Братъ, — сказала Маргарита, пристально взглянувъ за него. — Не нужно ли тебѣ передать мнѣ что-нибудь отъ королевы-матери?

— Мнѣ? Нѣтъ, ты ошибаешься, Маргарита, клянусь тебѣ! Почему это пришло тебѣ въ голову?

— Потому, что ты, повидимому, желаешь разорвать дружбу съ моимъ мужемъ, не хочешь больше быть его сторонникомъ.

— Его сторонникомъ? — съ удивленіемъ повторилъ герцогъ

— Конечно, такъ. Будемъ говорить откровенно, Франсуа. Ты самъ не разъ соглашался, что тебѣ и моему мужу нужно поддерживать другъ друга, что только въ такомъ случаѣ вамъ удастся возвыситься. Этотъ союзъ…

— Сдѣлался невозможнымъ, Маргарита, — докончилъ герцогъ Алансонскій.

— Почему же это?

— Потому что король имѣетъ свои виды на твоего мужа… Извини! Я ошибся, назвавъ его твоимъ мужемъ; мнѣ слѣдовало сказать: на Генриха Наваррскаго. Наша мать угадала все. Я вступилъ въ союзъ съ гугенотами, полагая, что они въ силѣ. Но оказывается, что ихъ убиваютъ и черезъ какую-нибудь недѣлю во всемъ государствѣ не останется пятидесяти гугенотовъ. Я относился дружески къ королю. Я отнесся дружески къ королю Наваррскому, какъ къ твоему мужу. Но онъ тебѣ не мужъ. Что скажешь на это ты, не только самая красивая, но и самая умная женщина во Франціи?

— Я скажу, — отвѣтила Маргарита, — что хорошо знаю нашего брата Карла. Вчера съ нимъ былъ одинъ изъ тѣхъ страшныхъ припадковъ гнѣва, изъ которыхъ каждый укорачиваетъ его жизнь на десять лѣтъ. Я скажу, что эти припадки повторяются теперь, къ сожалѣнію, слишкомъ часто, а потому Карлъ, по всей вѣроятности, проживетъ недолго. Я скажу, что польскій король умеръ и что на его мѣсто думаютъ избрать одного изъ французскихъ принцевъ. Я скажу, наконецъ, что при настоящихъ обстоятельствахъ не слѣдуетъ разрывать съ союзниками, которые, въ случаѣ войны, могутъ поддержать насъ.

— А ты! — воскликнулъ герцогъ. — Ты измѣняешь мнѣ еще больше, предпочитая посторонняго брату!

— Объяснись, Франсуа. Какъ и когда измѣнила я тебѣ?

— Вчера ты упросила короля пощадить жизнь Генриха Наваррскаго.

— Ну, что же изъ этого? — съ притворной наивностью спросила Маргарита.

Герцогъ порывисто всталъ, съ разстроеннымъ видомъ прошелся нѣсколько разъ по комнатѣ, а потомъ подошелъ къ Маргаритѣ и подалъ ей руку.

Она была холодна, какъ ледъ.

— Прощай, сестра, — сказалъ онъ. — Ты не захотѣла понять меня. Не вини же никого, кромѣ себя, за всѣ несчастія, которыя могутъ постигнуть тебя.

Маргарита поблѣднѣла, но не тронулась съ мѣста. Она проводила глазами герцога Алансонскаго и не попросила его вернуться. Но онъ, пройдя нѣсколько шаговъ по коридору, вернулся самъ.

— Послушай, Маргарита, — сказалъ онъ, — я забылъ предупредить тебя объ одномъ. Завтра въ это время короля Наваррскаго уже не будетъ въ живыхъ.

Маргарита вскрикнула: мысль, что она будетъ орудіемъ убійства, привела ее въ ужасъ, который она была не въ силахъ скрыть.

— И ты ничего не сдѣлаешь, чтобы помѣшать этому? — спросила она. — Ты не спасешь самаго лучшаго и вѣрнѣйшаго своего союзника?

— Со вчерашняго дня мой союзникъ не король Наваррскій!

— А кто же?

— Герцогъ Гизъ. Истребляя гугенотовъ, герцогъ Гизъ сдѣлался королемъ католиковъ.

— И сынъ Генриха II признаетъ своимъ королемъ герцога Лотарингскаго?

— Ты сегодня очень несообразительна, Маргарита, и ничего не понимаешь.

— Сознаюсь, что мнѣ очень трудно понять тебя.

— Ты по своему происхожденію не ниже жены герцога Гиза, а Гизъ можетъ умереть такъ же легко, какъ и король Наваррскій. Предположимъ теперь три весьма вѣроятныя вещи. Во-первыхъ, что герцога Анжуйскаго выберутъ королемъ Польши; во-вторыхъ, что ты полюбишь меня такъ же, какъ я люблю тебя; въ-третьихъ, что я буду королемъ французскимъ, а ты, а ты… королевой католиковъ.

Маргарита закрыла лицо руками. Ее ослѣпила глубина замысловъ этого юноши, котораго никтю при дворѣ-не считалъ особенно умнымъ и дальновиднымъ.

— Значитъ, ты не ревнуешь меня къ герцогу Гизу, какъ ревновалъ къ королю Наваррскому? — спросила послѣ небольшого молчанія Маргарита.

— Сдѣланнаго не воротишь, — глухимъ голосомъ сказалъ герцогъ Алансонскій. — И если у меня были основанія ревновать къ герцогу — ну, что жъ? — я и ревновалъ къ нему.

— Твоему прекрасному плану можетъ помѣшать только одно.

— Что же?

— То, что я уже не люблю герцога Гиза.

— А кого же ты любишь?

— Никого.

Герцогъ Алансонскій съ удивленіемъ взглянулъ вГа Маргариту; видно было, что и онъ, въ свою очередь не понимаетъ ея. Онъ вздохнулъ и, сжавъ холодной рукой свой пылающій лобъ, вышелъ изъ комнаты.

Оставшись одна, Маргарита глубоко задумалась. Теперь все -стало ясно для нея. Король допустилъ рѣзню гугенотовъ: Екатерина и геоцогъ Гизъ взяли на себя роль главныхъ исполнителей; герцогъ Гизъ и герцогъ Алансонскій соединились, чтобы извлечь изъ избіенія гугенотовъ возможно большую пользу для себя лично. Смерть короля Наваррскаго была естественнымъ слѣдствіемъ этого избіенія. А когда онъ умретъ, Наварра погибнетъ, ею завладѣютъ. И Маргарита останется вдовой, безъ престола, безъ власти, не имѣя въ виду ничего, кромѣ монастыря, гдѣ она даже не будетъ имѣть утѣшенія, оплакивать супруга, который никогда не былъ ея мужемъ.

Въ то время, какъ она размышляла обо всемъ этомъ, королева Екатерина прислала узнать, не хочетъ ли она отправиться со всѣмъ дворомъ на кладбище des Innocents, гдѣ чудеснымъ образомъ расцвѣлъ боярышникъ.

Въ первую минуту Маргарита хотѣла отказаться, но тотчасъ же одумалась, сообразивъ, что во время этой поѣздки ей можетъ представиться случай узнать что-нибудь о судьбѣ короля Наваррскаго. Итакъ, она велѣла сказать Екатеринѣ, что съ удовольствіемъ будетъ сопровождать ее и короля.

Черезъ пять минутъ пажъ доложилъ ей, что всѣ уже готовы и собираются ѣхать. Маргарита попросила Гильону присмотрѣть за ла-Молемъ и сошла внизъ.

Король, королева-мать, Таваннъ и самые знатные и ревностные католики уже сидѣли на лошадяхъ. Маргарита быстро оглядѣла общество, состоявшее человѣкъ изъ двадцати; короля Наваррскаго не было тутъ.

Но баронесса де-Совъ была здѣсь. Она обмѣнялась взглядамъ съ Маргаритой, и та поняла, что любовница ея мужа хочетъ сказать ей что-то.

Кавалькада двинулась и вскорѣ выѣхала на улицу СентъОнорэ. При видѣ короля, королевы Екатерины и знатныхъ католиковъ толпа народа двинулась за ними, какъ прорвавшійся потокъ, крича: «Да здравствуетъ король! Да здравствуютъ католики! Смерть гугенотамъ!»

Крича это, народъ размахивалъ окровавленными шпагами и дымящимися пищалями, по которымъ было видно о той долѣ участія, которое принималъ каждый въ страшной рѣзнѣ.

На улицѣ де-Прувель кавалькада встрѣтилась съ людьми, тащившими обезглавленный трупъ. Это былъ трупъ адмирала. Его тащили, чтобы повѣсить ногами вверхъ на площади Монфоконъ.

На кладбищѣ des Innocents духовенство, предупрежденное о пріѣздѣ короля и королевы-матери, вышло навстрѣчу ихъ величествамъ, чтобы привѣтствовать ихъ.

Въ то время, какъ Екатерина слушала обращенную къ ней рѣчь, баронесса де-Совъ поспѣшила воспользоваться удобнымъ случаемъ и, подойдя къ Маргаритѣ, попросила позволенія поцѣловать у ней руку. Маргарита исполнила ея просьбу и баронесса, цѣлуя ей руку, незамѣтно всунула ей въ рукавъ маленькую записочку.

Несмотря на то, что Шарлотта отошла только на минуту, Екатерина замѣтила это и обернулась въ то самое время, какъ ея статсъ-дама цѣловала руку Маргариты.

Обѣ женщины увидали этотъ взглядъ, пронизавшій ихъ какъ молнія, но сдѣлали видъ, какъ будто не замѣтили его. Баронесса отошла отъ Маргариты и снова заняла свое мѣсто около королевы-матери.

Отвѣтивъ на привѣтственную рѣчь, Екатерина улыбнулась и сдѣлала своей дочери знакъ подойти къ ней.

Маргарита повиновалась.

— Ты, повидимому, очень подружилась съ баронессой деСовъ, дочь моя? — спросила она.

Маргарита улыбнулась и придала своему прелестному лицу грустное и горькое выраженіе.

— Да, матушка, — отвѣтила она. — Змѣя ужалила меня въ руку.

— Ага! — съ улыбкой сказала Екатерина. — Ты, какъ видно, ревнуешь?

— Нѣтъ, вы ошибаетесь, ваше величество, — отвѣтила Маргарита. — Я такъ же мало ревную короля Наваррскаго, какъ самъ онъ любитъ меня. Я только умѣю отличать моихъ друзей отъ враговъ. Я люблю тѣхъ, кто любитъ меня, а тѣхъ, кто ненавидитъ меня, тоже ненавижу. Вѣдь я ваша дочь, ваше величество.

Екатерина снова улыбнулась, и по ея улыбкѣ Маргарита поняла, что если у ея матери и были какія-нибудь подозрѣнія, то теперь они исчезли.

Въ это время новое, только что прибывшее общество привлекло вниманіе августѣйшихъ особъ. Пріѣхалъ герцогъ Гизъ со своей свитой, разгоряченной недавней рѣзней. Они провожали роскошно убранныя носилки, которыя остановились противъ короля.

— Герцогиня Неверская! — воскликнулъ Карлъ IX. — Выходите, выходите! Примите мои поздравленія, прекрасная и ревностная католичка! Я слышалъ, кузина, что вы, стоя у окна, стрѣляли въ гугенотовъ и даже убили камнемъ одного изъ нихъ.

Герцогиня Неверская сильно покраснѣла.

— Государь, — тихо сказала она, опускаясь на колѣни передъ королемъ, — я, напротивъ, имѣла счастье спасти одного раненаго католика.

— Хорошо, хорошо, кузина. Мнѣ можно служить двумя способами: или уничтожая моихъ враговъ, или помогая моимъ друзьямъ. Всякій дѣлаетъ, что можетъ, и я увѣренъ, что вы сдѣлали бы больше, если бъ могли.

Между тѣмъ народъ, видя, въ какомъ согласіи находятся между собою король и Лотарингскій домъ, началъ кричать: «Да здравствуетъ король! Да здравствуетъ герцогъ Гизъ! Да здравствуютъ католики!»

— Вы поѣдете въ Лувръ вмѣстѣ съ нами, Генріэтта? — спросила королева-мать.

Маргарита дотронулась до локтя своей пріятельницы, которая, понявъ этотъ знакъ, сказала:

— Нѣтъ, ваше величество, если не получу на то вашего приказанія. Мнѣ нужно остаться въ городѣ съ королевой Наваррской.

— Что же вы будете дѣлать въ городѣ? — спросила Екатерина.

— Мы хотимъ взглянуть на очень рѣдкія греческія книги, — сказала Маргарита. — Ихъ нашли въ домѣ одного стараго протестантскаго пастора и перенесли въ башню Сенъ-Жакъ-деБутери.

— Вы бы лучше посмотрѣли, какъ будутъ бросать съ моста въ Сену послѣднихъ гугенотовъ, — сказалъ Карлъ IX. — Вотъ гдѣ мѣсто для настоящихъ французовъ.

— Мы отправимся туда, если это угодно вашему величеству, — отвѣтила герцогиня Неверская.

Екатерина кинула подозрительный взглядъ на двухъ молодыхъ женщинъ. Маргарита, слѣдившая за каждымъ ея движеніемъ, замѣтила это и, принявъ озабоченный видъ, стала тревожно оглядываться по сторонамъ.

Эта тревога, истинная или притворная, обратила на себя вниманіе Екатерины!

— Кого ты ищешь? — спросила она.

— Я ищу… ее, кажется, нѣтъ…

— Кого нѣтъ?

— Баронессы де-Совъ, — сказала Маргарита. — Или она ужо вернулась въ Лувръ?

— Я говорила, что ты ревнуешь! — шепнула своей дочери Екатерина. — О, bestia!.. Ну, что же, Генріэтта, — сказала она, пожавъ плечами, — возьмите съ собой королеву Наваррскую.

Маргарита еще нѣсколько разъ безпокойно оглядѣлась по сторонамъ, а потомъ, нагнувшись къ уху своей пріятельницы, шепнула ей:

— Увези меня поскорѣе. Я должна сообщить тебѣ очей важныя вещи.

Герцогиня низко поклонилась Карлу IX и Екатеринѣ и, обратившись къ королевѣ Наваррской, спросила:

— Не соблаговолите ли вы, ваше величество, сѣсть въ мои носилки?

— Съ удовольствіемъ. Только вамъ потомъ придется отвезти меня назадъ въ Лувръ.

— Мои носилки, мои люди и я сама къ услугамъ вашего величества, — отвѣтила герцогиня.

Маргарита вошла въ носилки и знакомъ пригласила сѣсть герцогиню. Та почтительно поклонилась и заняла переднее мѣсто.

Екатерина вернулась съ своей свитой въ Лувръ той же дорогой, по которой пріѣхала. Въ продолженіе всего пути она шептала что-то на ухо королю и нѣсколько разъ показывала ему на баронессу де-Совъ. А король смѣялся своимъ обычнымъ смѣхомъ, болѣе зловѣщимъ, чѣмъ угрозы.

Какъ только носилки тронулись, Маргарита, которой уже нечего было бояться проницательныхъ глазъ Екатерины, вынула изъ рукава записочку баронессы де-Совъ и прочитала ее:

«Мнѣ приказано отдать сегодня королю Наваррскому два ключа: одинъ отъ комнаты, въ которой онъ запертъ, другой — отъ моей. И когда онъ придетъ ко мнѣ, я должна задержать его до шести часовъ утра. Подумайте, ваше величество, и рѣшите, что нужно дѣлать, не обращая вниманія на меня, не ставя мою жизнь ни во что».

— Да, сомнѣнія нѣтъ, — сказала Маргарита, — Этой бѣдной женщиной хотятъ воспользоваться, какъ орудіемъ, чтобы погубить насъ всѣхъ. Но они увидятъ, что не такъ-то легко сдѣлать монахиню изъ королевы Марго, какъ называетъ меня мой братъ Карлъ.

— Отъ него это письмо? — спросила герцогиня Неверская, показывая на записку, которую Маргарита снова внимательно перечитала.

— Ахъ, герцогиня, мнѣ много, много нужно разсказать тебѣ, — отвѣтила Маргарита, разрывая записку на мелкіе куски.

XII.
Признанія.
Править

— Куда же мы ѣдемъ, Генріэтта? — спросила Маргарита. — Надѣюсь, не на мостъ, съ котораго будутъ бросать въ Сену гугенотовъ? — Я ужъ и безъ того видѣла достаточно убійствъ со вчерашняго дня.

— Я взяла на себя смѣлость, ваше величество…

— Прежде всего мое величество проситъ тебя забыть о моемъ величествѣ. Итакъ, куда же ты везешь меня?

— Въ отель Гиза, если вы ничего не имѣете противъ.

— Конечно, ничего. Вези меня къ. себѣ, Генріэтта. Вѣдь ни герцога Гиза ни твоего мужа тамъ нѣтъ?

— Нѣтъ, нѣтъ! — воскликнула герцогиня, и прекрасные, зеленые, какъ изумрудъ, глаза ея радостно блеснули. — Въ отелѣ нѣтъ ни моего мужа, ни зятя, никого! Я свободна — свободна, какъ воздухъ, какъ птица, какъ облако!.. Слышите, королева, я свободна. Понимаете ли вы, сколько счастья въ этомъ словѣ: свободна? Я пріѣзжаю, уѣзжаю, распоряжаюсь! Ахъ, бѣдная королева! Вы не свободны и потому вздыхаете…

— Ты уѣзжаешь, пріѣзжаешь, распоряжаешься. И это все? Свобода нужна тебѣ только для этого? Полно, отъ такой свободы ты не была бы такъ весела.

— Ваше величество хотѣли подать мнѣ примѣръ откровенности…

— Опять, ваше величество? Ну, смотри, мы поссоримся, Генріэтта. Развѣ ты забыла нашъ уговоръ?

— Конечно, нѣтъ. Я должна относиться къ вамъ почтительно, какъ къ королевѣ, при людяхъ и быть твоимъ другомъ и повѣренной, когда мы наединѣ. Вѣдь такъ, королева — такъ* Маргарита?

— Да, да, — улыбаясь, отвѣтила королева.

— Ни фамильной вражды ни вѣроломства въ любви. Мы должны быть искренни, должны откровенно говорить другъ другу все. Это союзъ оборонительный и наступательный, заключенный съ цѣлью ловить на лету эфемерное счастье.

— Такъ, такъ, герцогиня, совершенно вѣрно. И чтобы скрѣпить союзъ, поцѣлуй меня.

Двѣ прелестныя женщины, одна — блѣдная и грустная, другая — розовая, бѣлокурая, смѣющаяся, граціозно склонились одна къ другой и крѣпко поцѣловались.

— Итакъ, у тебя есть что-то новенькое? — спросила герцогиня, съ любопытствомъ смотря на Маргариту.

— Все стало новымъ въ послѣдніе два дня.

— О, я говорю не о политикѣ, а о любви. Когда мы будемъ такихъ лѣтъ, какъ твоя мать Екатерина, мы тоже займемся политикой. Но вѣдь намъ по двадцати лѣтъ, прекрасная королева, и потому мы поговоримъ о другомъ… Ужъ ты въ самомъ дѣлѣ не полюбила ли мужа?

— Мужа? — смѣясь, спросила Маргарита.

— Ну, твой отвѣтъ успокоилъ меня.

— А то, что успокаиваетъ тебя, Генріэтта, приводитъ въ ужасъ меня. Мнѣ необходимо сблизиться съ мужемъ.

— Когда?

— Завтра.

— Неужели? Бѣдная королева! Развѣ это такъ необходимо?

— Крайне необходимо.

— Mordi! — какъ говоритъ одинъ мой знакомый, — это очень грустно!

— У тебя есть знакомый, который говорить: «Mordi»? — смѣясь, спросила Маргарита.

— Да.

— Кто же это?

— Ты все только спрашиваешь, тогда какъ тебѣ нужно разсказывать первой. Кончай сначала свое, а потомъ начну я.

— Вотъ тебѣ въ двухъ словахъ все: король Наваррскій влюбленъ и ко мнѣ совершенно равнодушенъ. Я не влюблена, но тоже совершенно равнодушна къ нему. И, несмотря на это, намъ въ теченіе однѣхъ сутокъ нужно измѣниться и не быть или хотя не казаться равнодушными.

— Такъ измѣнись ты; тогда, навѣрное, измѣнится и онъ.

— Это невозможно. Я меньше, чѣмъ когда-либо, расположена измѣнить эти отношенія.

— То-есть отношенія къ твоему мужу? И только къ нему, надѣюсь?

— Знаешь ли, Генріэтта? Меня мучитъ сомнѣніе.

— Какого рода?

— Религіозное. Дѣлаешь ты какое-нибудь различіе между католиками и протестантами?

— Въ политикѣ?

— Да.

— Конечно, дѣлаю.

— А въ любви?

— Въ любви — дѣло другое. Мы, женщины, такія язычницы, что допускаемъ всѣ секты и поклоняемся многимъ богамъ.

Въ лицѣ одного?

— Да, одного, — отвѣтила герцогиня, глаза которой сверкнули самымъ языческимъ блескомъ, — того, котораго зовутъ Эротомъ, Купидономъ, Амуромъ, у котораго есть крылья, колчанъ и повязка на глазахъ… Mordi! Да здравствуетъ благочестіе!

— Однако ты молишься только за одну сторону; въ гугенотовъ ты бросаешь каменьями.

— Пусть говорятъ, что хотятъ… Замѣчала ты, Маргарита, какими каменьями становятся въ устахъ черни самыя высокія мысли, самыя великія дѣла?

— Черни?… Да вѣдь тебѣ говорилъ комплименты по поводу твоихъ подвиговъ мой братъ Карлъ.

— Богъ съ ними, съ его комплиментами: они не нужны мнѣ. И я отвѣтила твоему брату Карлу… Развѣ ты не слыхала моего отвѣта?

— Нѣтъ, ты говорила очень тихо.

— Тѣмъ лучше, значитъ, у меня будетъ еще больше новостей для тебя… Ну, доканчивай же свое признаніе, Маргарита.

— Дѣло въ томъ… въ томъ…

— Ну?

— Дѣло въ томъ, что я, съ своей стороны, не рѣшилась бы бросить камень, о которомъ говорилъ мой братъ Карлъ.

— Понимаю! — воскликнула Генріэтта. — Значитъ, ты выбрала гугенота? Ну, что же, бѣда не велика. Для успокоенія твоей совѣсти обѣщаю тебѣ при первомъ удобномъ случаѣ тоже выбрать себѣ гугенота.

— Ага! Значитъ, теперь ты выбрала католика?

— Mordi! — воскликнула герцогиня.

— Хорошо, хорошо, понимаю.

— А каковъ твой гугенотъ?

— Онъ — ничто для меня и, по всей вѣроятности, навсегда останется ничѣмъ.

— Но вѣдь это не мѣшаетъ тебѣ описать его. Ты знаешь, какъ я любопытна.

— Это молодой человѣкъ, красивый, какъ статуя Бенвенутто Челлини… Онъ искалъ спасенія въ моей комнатѣ.

— Ага! И ты совсѣмъ не приглашала его?

— Бѣдный юноша! Не смѣйся, Генріэтта, онъ находится въ настоящую минуту между жизнью и смертью. Онъ опасно раненъ.

— Раненый гугенотъ! Однако, это ужасно неудобно, особенно въ теперешнее время. А что же дѣлаешь ты съ этимъ гугенотомъ, который ничто для тебя и, по всей вѣроятности, навсегда останется ничѣмъ?

— Онъ лежитъ у меня въ кабинетѣ. Я скрываю его и хочу спасти.

— Онъ молодъ, онъ красивъ, онъ раненъ. Ты прячешь его у себя въ кабинетѣ и хочешь спасти. Этотъ гугенотъ будетъ очень неблагодаренъ, если не почувствуетъ къ тебѣ признательности.

— Онъ и теперь… Боюсь, что онъ признателенъ мнѣ больше, чѣмъ я бы желала.

— И онъ интересуетъ тебя, этотъ бѣдный молодой человѣкъ?

— Да, я интересуюсь имъ… изъ человѣколюбія.

— А, изъ человѣколюбія! Вотъ оно-то и губитъ насъ, женщинъ, моя бѣдная королева!

— И такъ какъ каждую минуту король, герцогъ Алансонскій, моя мать, мой мужъ, наконецъ, могутъ войти ко мнѣ…

— То ты хочешь попросить меня, чтобы я спрятала твоего гугенота у себя, пока онъ боленъ, но съ условіемъ отдать его тебѣ, когда онъ выздоровѣетъ. Вѣдь такъ?

— Смѣйся, смѣйся! Нѣтъ, увѣряю тебя, я не загадываю такъ далеко. Но если бы ты нашла средство спрятать этого бѣднаго юношу, если бы ты сохранила ему жизнь, которую я спасла, то должна сознаться, что была бы очень, очень благодарна тебѣ. Ты теперь пользуешься полной свободой въ отелѣ Гиза; тамъ нѣтъ ни твоего зятя ни твоего мужа и потому некому слѣдить за тобой и стѣснять тебя. Около твоей спальни, въ которую — какое счастье! — никто не имѣетъ права войти, есть кабинетъ, совершенно такой же, какъ у меня. Отдай его мнѣ для моего гугенота; когда онъ выздоровѣетъ, ты отворишь клѣтку и птица улетитъ.

— Тутъ есть только одно затрудненіе, моя дорогая королева: дѣло въ томъ, что клѣтка ужъ занята.

— Какъ? Значитъ, ты тоже спасла кого-нибудь?

— Это самое я и сказала твоему брату.

— А, понимаю! Такъ вотъ почему ты говорила такъ тихо, что я ничего не разслыхала.

— Слушай, Маргарита! Со мной случилась удивительная исторія, такая же чудесная и поэтичная, какъ твоя. Оставивъ тебѣ шесть солдатъ, я съ шестью остальными вернулась въ отель Гиза и видѣла, какъ грабили и подожгли домъ, отдѣленный отъ отеля моего брата только улицей де-Катръ-Фисъ. Вдругъ я услыхала крики женщинъ и проклятія мужчинъ. Я вышла на балконъ и прежде всего мнѣ бросилась въ глаза поражавшая все и всѣхъ шпага, блескъ которой, казалось, освѣщалъ всю улицу. Я съ восхищеніемъ смотрѣла на нее: я люблю все прекрасное. Потомъ я, конечно, стала искать руку, которая наносила удары этой шпагой, и человѣка, которому принадлежала эта рука. Наконецъ, я увидала его, этого героя, Аякса, и услыхала его могучій голосъ. Я пришла въ восторгъ, я трепетала, вздрагивала при каждомъ ударѣ, который угрожалъ ему, при каждомъ ударѣ, который наносилъ онъ самъ. Въ эти четверть часа я испытывала такое чувство, какого не испытала никогда въ жизни, которое даже не считала возможнымъ. Я стояла неподвижно, задерживая дыханіе, и была не въ силахъ произнести ни слова, какъ вдругъ мой герой исчезъ.

— Какимъ же это образомъ?

— Подъ камнемъ, который бросила въ него какая-то статруха. Тогда ко мнѣ, какъ къ Киру, вернулся даръ слова, и я закричала: «Помогите! Помогите!» Солдаты вышли, подняли его и перенесли въ ту комнату, которую ты просишь для своего гугенота.

— Увы! Твоя исторія, моя милая Генріэтта, тѣмъ понятнѣе мнѣ, что она удивительно похожа на мою.

— Съ тою только разницей, королева, что я оказываю услугу королю и религіи, а потому мнѣ не нужно отсылать отъ себя графа Аннибала де-Коконна.

— Его зовутъ Аннибалъ де-Коконна? — расхохотавшись воскликнула Маргарита.

— Это грозное имя, не правда ли? — сказала Генріэтта. — И онъ вполнѣ достоинъ его. Какой боецъ, mordi! И сколько крови онъ пролилъ!.. Ну, надѣвай теперь маску, Маргарита: вотъ отель.

— Зачѣмъ надѣвать мнѣ маску?

— Потому, что я хочу показать тебѣ моего героя.

— Онъ красивъ?

— Во время боя онъ показался мнѣ красавцемъ. Положимъ, это было ночью и я видѣла его при свѣтѣ факеловъ. Сегодня утромъ, при дневномъ свѣтѣ, онъ, сказать правду, сталъ какъ будто похуже. Думаю, впрочемъ, что онъ понравится тебѣ.

— Значитъ, моего гугенота не примутъ въ отелѣ Гиза. Очень жаль, такъ какъ здѣсь его ни въ какомъ случаѣ не стали бы искать.

— Почему не примутъ? Я велю перенести его сюда сегодня же вечеромъ. Одинъ можетъ лежать въ правомъ углу, а другой — въ лѣвомъ.

— Но вѣдь если они узнаютъ, что одинъ изъ нихъ гугенотъ, а другой католикъ, то они съѣдятъ другъ друга.

— Ну, этого опасаться нечего. Коконна нанесли такой ударъ въ лицо, что онъ почти ничего не видитъ, а твой гугенотъ такъ раненъ въ грудь, что едва можетъ двигаться. И если ты посовѣтуешь ему не поднимать разговора о религіи, то все пойдетъ прекрасно.

— Хорошо, сдѣлаемъ такъ.

— Значитъ, рѣшено. Идемъ.

— Благодарю тебя, — сказала Маргарита, сжимая руку своей пріятельницы.

— Теперь, ваше величество, вы снова становитесь королевой, — сказала герцогиня Неверская. — Позвольте мнѣ принять васъ въ отелѣ Гиза, какъ слѣдуетъ принимать королеву Наваррскую.

Герцогиня вышла изъ носилокъ и опустилась чуть не на колѣни, помогая выйти Маргаритѣ. Потомъ, показавъ ей на дверь отеля, охраняемую двумя часовыми съ пищалями въ рукахъ, она дала ей дорогу. И Маргарита величественно пошла впередъ, а за ней, на разстояніи нѣсколькихъ шаговъ, послѣдовала, принявъ самый почтительный видъ, Генріэтта. Придя вслѣдъ за королевой въ свою комнату, герцогиня затворила дверь и позвала свою горничную, ловкую и проворную сициліанку.

— Какъ чувствуетъ себя графъ, Мика? — спросила она поитальянски.

— Все лучше и лучше, — отвѣтила Мика.

— А что онъ дѣлаетъ?

— Онъ кушаетъ, сударыня.

— Это хорошій признакъ, — сказала Маргарита. — Если у него явился аппетитъ, значитъ, онъ выздоравливаетъ.

— Ахъ, я и забыла, что ты ученица Амбруаза Парэ… Можешь итти, Мика.

— Ты ее отпускаешь?

— Да, чтобы она караулила и никого не пускала сюда.

Мика ушла.

— Ну, что же? — спросила герцогиня. — Сама ты войдешь къ Коконна или хочешь, чтобы онъ пришелъ сюда?

— Ни то ни другое. Я хочу взглянуть на него такъ, чтобы онъ не видалъ меня.

— Но вѣдь ты въ маскѣ?

— Онъ можетъ узнать меня по волосамъ, по рукамъ, по какой-нибудь бездѣлушкѣ.

— Ого! Какая же она стала осторожная, моя прекрасная королева, съ тѣхъ поръ, какъ вышла замужъ!

Маргарита улыбнулась.

— Въ такомъ случаѣ остается только одинъ способъ, — сказала герцогиня.

— Какой?

— Посмотрѣть на него въ замочную скважину.

— Хорошо. Веди меня.

Герцогиня взяла Маргариту за руку, привела ее къ двери, откинула закрывавшую ее портьеру, встала на колѣни и приложила глазъ къ замку, въ которомъ не было ключа.

— Отлично! — прошептала она. — Онъ сидитъ за столомъ, обернувшись лицомъ въ нашу сторону. Иди!

Маргарита заняла мѣсто своей пріятельницы и тоже взглянула въ замочную скважину. Коконна сидѣлъ за богато сервированнымъ столомъ и, несмотря на свои раны, кушалъ съ большимъ аппетитомъ.

— О, Господи! — прошептала, отодвигаясь, Маргарита.

— Что съ тобою? — съ удивленіемъ спросила герцогиня.

— Не можетъ быть!.. Нѣтъ!.. Да!.. Клянусь Богомъ, это онъ!

— Кто онъ?

— Тсъ! — прошептала Маргарита, приподнимаясь и схвативъ за руку герцогиню. — Это тотъ самый человѣкъ, который хотѣлъ убить моего гугенота, который гнался за нимъ, не постѣснялся вбѣжать въ мою спальню и ударить его шпагой въ то время, какъ тотъ чуть не лежалъ у меня въ объятіяхъ! Ахъ, Генріетта, какое счастье, что я не вошла къ нему!

— Значитъ, ты видѣла его, когда онъ бился. Онъ былъ хорошъ, не правда ли?

— Не знаю. Я смотрѣла на того, кого онъ преслѣдовалъ.

— И котораго зовутъ?..

— Ты не скажешь его имени Коконна?

— Нѣтъ, даю тебѣ слово.

— Его зовутъ Леракъ де-ла-Моль.

— А какъ ты находишь его теперь?

— Кого? Ла-Моля?

— Нѣтъ, Коконна.

— Говоря откровенно, — сказала Маргарита, — я нахожу…

И она остановилась, не докончивъ фразы.

— Такъ, такъ, — сказала герцогиня. — Ты, какъ я вижу, обидѣлась на него за то, что онъ ранилъ твоего гугенота.

— Ну, мой гугенотъ, повидимому, не остался у него въ долгу, — смѣясь, отвѣтила Маргарита. — Этотъ рубецъ подъ глазомъ…

— Значитъ, они поквитались, и намъ можно будетъ помирить ихъ. Присылай ко мнѣ своего раненаго.

— Только не теперь; я пришлю его попозднѣе.

— А когда?

— Когда ты переведешь своего въ другую комнату.

— Въ какую же?

Маргарита пристально взглянула на свою пріятельницу, которая, послѣ минутнаго молчанія, громко расхохоталась.

— Хорошо, пусть будетъ по-твоему, — сказала она. — Итакъ, союзъ еще болѣе крѣпкій?

— И искренняя дружба навѣкъ, — добавила королева.

— А какой намъ выбрать пароль, если мы понадобимся другъ другу?

— Тройное имя твоего тройного бога: Eros-Cnpido-Amor.

Пріятельница поцѣловались во второй разъ, пожали руки въ двадцатый и разстались.

XIII.
Какъ иногда ключи отпираютъ совсѣмъ не тѣ двери, для которыхъ они сдѣланы.
Править

Вернувшись въ Лувръ, королева Наваррская прошла къ себѣ. Гильона, сильно взволнованная, встрѣтила ее и сказала, что во время ея отсутствія приходила баронесса де-Совъ. Она принесла ключъ отъ комнаты, въ которой былъ запертъ Генрихъ. Его дала ей королева-мать. Екатеринѣ для какой-то цѣли было, очевидно, крайне нужно, чтобы беарнецъ провелъ эту ночь у баронессы де-Совъ.

Маргарита взяла ключъ и нѣсколько времени вертѣла его въ рукахъ. Она велѣла повторить себѣ все, что говорила баронесса, взвѣсила въ своемъ умѣ каждое ея слово и, наконецъ, поняла, какъ ей казалось, намѣреніе Екатерины.

Взявъ перо, она обмакнула его въ чернила и написала коротенькую записку.

"Вмѣсто того, чтобы итти сегодня вечеромъ къ баронессѣ де-Совъ, приходите къ королевѣ Наваррской.

"Маргарита".

Она свернула записку въ трубочку, вложила ее въ отверстіе ключа и велѣла Гильонѣ просунуть ее подъ дверь плѣнника, когда наступитъ вечеръ.

Покончивъ съ этимъ, Маргарита вспомнила о раненомъ и, заперевъ всѣ двери, вошла въ кабинетъ.

Къ своему величайшему изумленію, она увидала, что ла-Моль одѣтъ въ свое разорванное и перепачканное въ крови платье.

Увидавъ королеву, онъ попробовалъ встать, но, пошатнувшись, не могъ удержаться на ногахъ и упалъ на диванъ, служившій ему постелью.

— Что это значитъ? — спросила Маргарита. — Почему вы такъ плохо исполняете предписанія своего доктора? Я предписала вамъ покой, а вы поступаете какъ разъ наоборотъ.

— Это не моя вина, ваше величество; — сказала Гильона. — Я просила, умоляла графа не быть такимъ безразсуднымъ, и онъ отвѣчалъ, что ни за что въ мірѣ не останется въ Луврѣ.

— Не останется въ Луврѣ? — повторила Маргарита, съ изумленіемъ смотря на графа, который опустилъ глаза. — Но вѣдь это невозможно. Вы не въ состояніи держаться на ногахъ, у васъ дрожатъ колѣни отъ слабости. Еще сегодня утромъ изъ вашей раны на плечѣ шла кровь.

— Ваше величество, — сказалъ ла-Моль, — какъ вчера вечеромъ я просилъ васъ дать мнѣ убѣжище, такъ сегодня умоляю васъ позволить мнѣ уйти.

— Я даже затрудняюсь, какъ назвать такое безумное рѣшеніе, — сказала Маргарита. — Это хуже неблагодарности.

— О, ваше величество! — воскликнулъ ла-Моль, сложивъ руки. — Не считайте меня неблагодарнымъ. Сердце мое полно признательности, которая продлится всю мою жизнь.

— Такъ она продлится недолго, — сказала Маргарита, тронутая искреннимъ тономъ его словъ. — Или ваши раны откроются и вы умрете отъ потери крови, или же прохожіе догадаются, что вы гугенотъ, и не успѣете вы сдѣлать и сотни шаговъ, какъ васъ убьютъ.

— И все-таки я долженъ уйти изъ Лувра, — прошепталъ ла-Моль.

— Должны? — сказала Маргарита, устремивъ на него свой ясный и глубокій взглядъ. — А, понимаю! — вдругъ проговорила она, слегка поблѣднѣвъ. — Должно-быть, въ городѣ есть кто-нибудь, кого страшно безпокоитъ ваше отсутствіе. Ну, что же, это вполнѣ естественно и понятно. Почему вы не сказали этого прямо? Да и какъ сама я не догадалась? Оказывая гостепріимство, слѣдуетъ не только перевязывать раны гостя, но заботиться и о его сердечныхъ привязанностяхъ, облегчать не только его тѣлесныя, но и душевныя страданія.

— Вы ошибаетесь, ваше величество, — возразилъ ла-Моль. — Я почти одинокъ на свѣтѣ и совершенно одинокъ въ Парижѣ, гдѣ у меня нѣтъ ни души знакомой. Человѣкъ, ранившій меня, единственный мужчина, съ которымъ я говорилъ въ городѣ; ваше величество — единственная женщина, удостоившая меня разговоромъ.

— Но въ такомъ случаѣ почему же вы хотите уйти? — съ удивленіемъ спросила Маргарита.

— Потому что прошлую ночь ваше величество провели безъ сна, а въ нынѣшнюю…

Маргарита покраснѣла.

— Теперь ужъ поздно, Гильона, — сказала она, — тебѣ пора отнести ключъ.

Гильона улыбнулась и вышла изъ комнаты.

— Но если у васъ нѣтъ въ Парижѣ ни друзей ни знакомыхъ, — продолжала Маргарита, — то какъ же вы устроитесь?

— У меня не будетъ недостатка въ друзьяхъ, ваше величество. Спасаясь отъ гнавшихся за мной убійцъ, я вспомнилъ о своей матери, которая была католичкой. Мнѣ казалось, что ея призракъ скользитъ передо мной съ крестомъ въ рукѣ по дорогѣ къ Лувру. И далъ обѣтъ Богу принять католичество, религію моей матери, если Ему угодно будетъ сохранить мнѣ жизнь. И Господь не только сохранилъ ее, Онъ послалъ мнѣ ангела, заставившаго меня полюбить эту жизнь.

— Но вы не въ состояніи итти; черезъ нѣсколько шаговъ вы упадете безъ чувствъ.

— Я пробовалъ свои силы, ваше величество, и ходилъ по этой комнатѣ. Я, дѣйствительно, хожу медленно и чувствую при этомъ сильную боль, но это не бѣда. Лишь бы мнѣ добраться до Луврской площади, а тамъ будь, что будетъ.

Маргарита опустила голову на руку и глубоко задумалась.

— А король Наваррскій? — спросила она, съ цѣлью испытать ла-Моля. — Почему вы ничего не говорите о немъ? Развѣ, сдѣлавшись католикомъ, вы не захотите поступить къ нему на службу?

— Ваше величество, — отвѣтилъ ла-Моль, поблѣднѣвъ, — вы коснулись истинной причины, принуждающей меня уйти. Я знаю, что королю Наваррскому грозитъ страшная опасность и что едва ли даже вамъ, сестрѣ короля французскаго, удастся спасти его.

— Что вы хотите сказать? — спросила Маргарита. — О какой опасности говорите вы?

— Изъ этого кабинета слышно все, ваше величество, — нерѣшительно проговорилъ ла-Моль.

«Это правда, — подумала Маргарита. — Герцогъ Гизъ уже говорилъ мнѣ объ этомъ».

— Что же вы слышали? — спросила она.

— Утромъ я слышалъ, что говорили вы, ваше величество, съ вашимъ братомъ.

— Съ Франсуа? — воскликнула Маргарита, и щеки ея вспыхнули.

— Съ герцогомъ Алансонскимъ, да. Потомъ, когда вы уѣхали, я слышалъ разговоръ баронессы де-Совъ съ Гильоной.

— И эти-то два разговора?..

— Совершенно вѣрно, ваше величество. Вы только недѣлю тому назадъ вышли замужъ и любите вашего мужа. Онъ придетъ сюда, будетъ говорить вамъ о своихъ тайнахъ, которыя мнѣ не слѣдуетъ ни знать ни слушать. Это было бы нескромно съ моей стороны, а я не могу… я не долженъ… я не хочу быть нескромнымъ!

По тону, съ какимъ ла-Моль произнесъ послѣднія слова, по его дрожащему голосу и смущенному лицу Маргарита поняла истину.

— Такъ вы слышали изъ кабинета все, что говорилось въ моей комнатѣ? — спросила она.

— Да, ваше величество, — прошепталъ ла-Моль.

— И вы хотите уйти сегодня же вечеромъ, чтобы не слыхать ничего больше?

— Да, сію же минуту, ваше величество, если вы соблаговолите позволить мнѣ.

— Бѣдный юноша! — ласково, съ состраданіемъ сказала Маргарита.

Такой кроткій отвѣтъ, вмѣсто рѣзкаго замѣчанія, котораго ожидалъ ла-Моль, изумилъ его и онъ робко поднялъ голову. Взглядъ его встрѣтился со взглядомъ Маргариты, и онъ былъ не въ силахъ оторваться отъ ея ясныхъ, глубокихъ глазъ.

, — Значитъ, вы считаете себя неспособнымъ хранить тайны? — тихо спросила Маргарита.

Она сидѣла, откинувшись на спинку кресла, наполовину скрытія въ тѣни, падавшей отъ тяжелой портьеры, и наслаждалась удовольствіемъ читать въ душѣ ла-Моля, оставаясь загадкой для него самого.

— У меня несчастный характеръ, ваше величество, — отвѣтилъ ла-Моль. — Я не довѣряю себѣ и счастье другого доставляетъ мнѣ мученье.

— Чье счастье? — съ улыбкой спросила Маргарита. — Да, короля Наваррскаго! Бѣдный Генрихъ!

— Какъ видите, онъ, дѣйствительно, счастливъ, ваше величество! — воскликнулъ ла-Моль.

— Почему же это?

— Потому что ваше величество жалѣетъ его.

Маргарита мяла свой ридикюль и раскручивала его витые золотые шнурки.

— Итакъ, вы не желаете видѣть короля Наваррскаго? — спросила она. — Вы ужъ окончательно рѣшили это?

— Въ настоящую минуту я боюсь безпокоить его величество.

— Такъ не хотите ли повидаться съ моимъ братомъ, герцогомъ Алансонскимъ?

— Съ герцогомъ Алансонскимъ, ваше величество?! — воскликнулъ ла-Моль. — Нѣтъ, нѣтъ, это еще хуже, чѣмъ видѣться съ королемъ Наваррскимъ.

— Почему же? — спросила Маргарита, и голосъ ея дрожалъ отъ волненія.

— Какъ плохой гугенотъ, я не могу быть слишкомъ преданнымъ слугою короля Наваррскаго, но я еще недостаточно хорошій католикъ, чтобы быть другомъ герцога Алансонскаго и герцога Гиза.

Теперь Маргарита, въ свою очередь, опустила глаза; отвѣтъ ла-Моля отозвался глубоко въ ея сердцѣ. Она сама не могла опредѣлить, пріятны или непріятны ей его слова.

Въ комнату вошла Гильона. Королева вопросительно взглянула на нее; Гильона тоже взглядомъ отвѣтила утвердительно. Ей удалось передать ключъ королю Наваррскому.

Маргарита перевела глаза на ла-Моля. Онъ сидѣлъ, опустивъ голову на грудь, и былъ блѣденъ, какъ человѣкъ, испытывающій не только тѣлесныя, но и душевныя муки.

— Вы очень горды, графъ, — сказала королева, — и я не рѣшаюсь сдѣлать вамъ предлежаніе, которое вы навѣрное отвергнете.

Ла-Моль всталъ и, сдѣлавъ шагъ къ Маргаритѣ, хотѣлъ поклониться ей въ знакъ того, что онъ готовъ исполнить ея приказаніе, но отъ острой, жгучей, невыносимой боли слезы выступили у него на глазахъ, и онъ, чувствуя, что сейчасъ упадетъ, схватился за портьеру.

— Теперь вы видите сами, что я еще нужна вамъ! — воскликнула Маргарита и, подбѣжавъ къ нему, поддержала его.

— О, да! — прошепталъ онъ. — Какъ воздухъ, которымъ я дышу, какъ свѣтъ, который я вижу!

Въ эту минуту кто-то три раза постучалъ въ дверь.

— Слышите, ваше величество? — съ испугомъ сказала Гильона.

— Уже? — прошептала Маргарита

— Прикажете отворить?

— Погоди. Это, можетъ-быть, король Наваррскій.

— О, ваше величество! — воскликнулъ ла-Моль, чувствуя, что силы возвращаются къ нему отъ словъ Маргариты. Онъ услыхалъ ихъ, несмотря на то, что она говорила очень тихо, вполнѣ увѣренная, что только одна Гильона услышитъ ее. — О, ваше величество! Умоляю васъ на колѣняхъ, позвольте мнѣ уйти — я лучше готовъ умереть! Сжальтесь надо мною!.. А, вы не отвѣчаете!.. Ну, хорошо, я скажу вамъ все! И тогда вы, надѣюсь, сами прогоните меня!

— Молчите, несчастный! — остановила его Маргарита, испытывая невыразимое блаженство отъ упрековъ молодого человѣка. — Молчите!

Но тонъ ея, противъ ожиданія ла-Моля, не былъ ни рѣзокъ ни суровъ.

— Ваше величество, — сказалъ онъ, — повторяю вамъ, что изъ этого кабинета слышно все. Пощадите же меня… не дайте мнѣ умереть смертью, какой не могли бы придумать и самые жестокіе палачи!

— Молчите, молчите! — повторила Маргарита.

— О, вы безжалостны, ваше величество! Вы не хотите выслушать меня,! Поймите же, наконецъ, что я люблю васъ!..

— Вѣдь я говорю вамъ, чтобы вы молчали, — остановила его Маргарита и закрыла ему ротъ своей теплой, душистой ручкой. Ла-Моль схватилъ ее обѣими руками и прижалъ къ губамъ.

— Но…-- прошепталъ онъ.

— Да замолчите же, наконецъ! Какъ смѣете вы бунтовать и не слушаться своей королевы!

Сказавъ это, Маргарита выбѣжала изъ кабинета, затворила дверь и, прислонившись къ стѣнѣ, прижала дрожащую руку къ сердцу, чтобы утишить его біеніе.

— Отвори, Гильона, — сказала она.

Гильона вышла изъ комнаты, и черезъ минуту изъ-за портьеры показалось умное, лукавое и немного встревоженное лицо короля Наваррскаго.

— Вы меня звали? — спросилъ онъ у Маргариты.

— Да, звала. Ваше величество получили мою записку?

— Получилъ и, признаться, былъ нѣсколько удивленъ, — отвѣтилъ Генрихъ, подозрительно оглядѣвшись по сторонамъ, но тотчасъ же успокоившись.

— И нѣсколько встревожены, не правда ли? — спросила Маргарита.

— Долженъ сознаться и въ этомъ. Но хотя меня окружаютъ смертельные враги и друзья, пожалуй, еще болѣе опасные, чѣмъ враги, я все-таки рѣшился притти. Вечеромъ, въ день нашей свадьбы, я видѣлъ искру великодушія, блеснувшую въ вашихъ глазахъ, а вчера, въ день, назначенный для моей смерти, я видѣлъ сверкавшее въ нихъ мужество.

— И что же дальше? — съ улыбкой спросила Маргарита, между тѣмъ, какъ Генрихъ пристально смотрѣлъ на нее, какъ бы стараясь заглянуть ей въ душу.

— Вспомнивъ все это, — продолжалъ онъ, — и прочитавъ вашу записку, я подумалъ: «У оставшагося безъ друзей, безоружнаго плѣнника, короля Наваррскаго есть только одинъ способъ умереть со славой, умереть такъ, чтобы о его смерти Зыло упомянуто въ исторіи. Для этого нужно, чтобы его предала его собственная жена». И вотъ я пришелъ.

— Вы заговорите иначе, ваше величество, — сказала Маргарита, — когда узнаете, что все, совершающееся въ эту минуту, задумано женщиной, которая любитъ васъ и которую… любите вы сами.

При этихъ словахъ Генрихъ отступилъ, и его сѣрые глаза вопросительно взглянули на королеву изъ-подъ черныхъ бровей.

— О, успокойтесь, — съ улыбкой сказала она. — Не думайте, что подъ этой женщиной я подразумѣваю себя. У меня нѣтъ такихъ претензій.

— Но вѣдь вы же прислали мнѣ ключъ? И записка эта написана вашей рукой?

— да, записка написана и послана мною, я не отрицаю этого. Что же касается до ключа, то дѣло другое. Вамъ достаточно знать, что онъ побывалъ въ рукахъ четырехъ женщинъ прежде, чѣмъ попасть къ вамъ.

— Четырехъ женщинъ! — съ удивленіемъ воскликнулъ Генрихъ.

— Да, четырехъ, — сказала Маргарита. — Въ рукахъ королевы-матери, баронессы де-Совъ, Гильоны и моихъ.

Генрихъ задумался, старясь разрѣшить эту загадку.

— Ну, теперь поговоримъ о дѣлѣ, — сказала Маргарита, — и главное будемъ вполнѣ откровенны другъ съ другомъ. Ходятъ слухи, что ваше величество согласились перейти въ католичество. Правда это?

— Эти слухи невѣрны. Я еще не далъ согласія.

— Но вы все-таки рѣшили дать его,

— Я пока еще думаю и обсуждаю. Что же дѣлать? Мнѣ двадцать лѣтъ, я почти король, ventre-saint-qris! Есть вещи, за которыя стоитъ пожертвовать религіей.

— И за жизнь въ томъ числѣ, неправда ли?

Генрихъ не могъ удержаться отъ улыбки.

— Вы чего-то не договариваете, — сказала Маргарита.

— Я не могу быть вполнѣ откровеннымъ съ моими союзниками. Вѣдь вы знаете, что мы только союзники. Вотъ если бы вы были, кромѣ того, и…

— И вашей женой?

— Да… и моей женой.

— Что же тогда?

— Тогда дѣло другое. Тогда я, можетъ-быть, и захотѣлъ бы остаться королемъ гугенотовъ, какъ меня называютъ. Теперь же я удовольствуюсь и тѣмъ, что мнѣ оставитъ жизнь.

Маргарита устремила на Генриха такой странный взглядъ, что онъ возбудилъ бы подозрѣніе и не такого проницательнаго человѣка, какъ онъ.

— Увѣрены вы, по крайней мѣрѣ; хоть въ томъ, что достигнете этого? — спросила она.

— Да, почти, — отвѣтилъ Генрихъ. — Вы знаете, что въ этомъ мірѣ нельзя быть вполнѣ увѣреннымъ ни въ чемъ.

— Ваше величество выказываете такое безкорыстіе и такую умѣренность, что, отказавшись отъ короны и отъ религіи, вы, по всей вѣроятности, откажетесь, на это, по крайней мѣрѣ, надѣются, и отъ союза съ французской принцессой.

Въ этихъ словахъ было такое глубокое значеніе, что Генрихъ невольно вздрогнулъ, но тотчасъ же пересилилъ свое волненіе.

— Потрудитесь вспомнить, — сказалъ онъ, — что въ настоящую минуту я не воленъ поступать, какъ хочу. Я принужденъ дѣлать то, что будетъ угодно французскому королю. А если бы спросили моего мнѣнія относительно этого вопроса, отъ котораго зависитъ мой тронъ, мое счастье и моя жизнь, то, повѣрьте мнѣ, что я не сталъ бы основывать мое будущее на правахъ, какія даетъ мнѣ нашъ насильственный бракъ. Нѣтъ, я предпочелъ бы скорѣе удалиться отъ міра, уединиться въ какомъ-нибудь замкѣ и заниматься охотой или каяться въ своихъ грѣхахъ въ монастырѣ.

Это безропотное примиреніе съ своей судьбой, это отреченіе отъ всего мірского испугали Маргариту. Ей пришло въ голову, что разводъ былъ условленъ между Карломъ IX, Екатериной и королемъ Наваррскимъ. Развѣ станутъ ее щадить изъ-за того, что она сестра одного и дочь другой? Конечно, нѣтъ. Ее не постѣснятся обмануть, ею не задумаются пожертвовать. Она знала по опыту, что ей нечего разсчитывать на родственныя чувства и основывать на нихъ свою безопасность. Честолюбіе занимало слишкомъ много мѣста въ сердцѣ молодой женщины или, вѣрнѣе, молодой королевы, чтобы она стала обращать вниманіе на такіе поступки, какъ оскорбленное самолюбіе. Истинная любовь — то же честолюбіе. А когда женщина, хоть бы и самая заурядная, любитъ, она, благодаря своей любви, стоитъ выше такихъ мелочей.

— Ваше величество, повидимому, не слишкомъ вѣрите въ звѣзду, сіяющую надъ головой каждаго короля? — насмѣшливо и нѣсколько презрительно спросила Маргарита.

— Дѣло въ томъ, — отвѣтилъ Генрихъ, — что я, несмотря на всѣ старанія, не могу найти мою звѣзду: ее закрыли нависшія надо мной грозовыя тучи.

— А если дыханіе женщины разсѣетъ эти тучи и ваша звѣзда засіяетъ еще ярче прежняго?

— Ну, это очень трудно, — сказалъ Генрихъ.

— Вы думаете, что такой женщины не существуетъ?

— Нѣтъ, я только не вѣрю въ ея могущество.

— Т.-е., вы хотите сказать, въ ея добрую волю?

— Я сказалъ въ ея «могущество» и снова повторяю это слово. Женщина сильна только тогда, когда ее побуждаютъ дѣйствовать въ равной степени любовь и собственный интересъ. Но если она находится подъ вліяніемъ только одного изъ этихъ двухъ чувствъ, то она уязвима, какъ Ахиллъ. Ну, а на любовь этой женщины я, конечно, не могу разсчитывать.

Маргарита промолчала.

— Выслушайте меня, — сказалъ Генрихъ. — Когда раздался послѣдній ударъ колокола на башнѣ Сенъ-Жерменъ-д’Оксерруа, вы, конечно, должны были прежде всего подумать о томъ, какъ бы снова вернуть себѣ свободу, которой васъ лишили, чтобы погубить моихъ единовѣрцевъ. А я подумалъ о спасеніи своей жизни. Это было самое главное… Мы потеряемъ Наварру, я прекрасно знаю это. Но Наварра ничего не значитъ сравнительно съ свободой, которую вы себѣ вернете, и правомъ говорить громко въ своей спальнѣ, на что вы не осмѣливаетесь, когда кто-нибудь слушаетъ васъ изъ этого кабинета.

Несмотря на всю свою озабоченность, Маргарита не могла удержаться отъ улыбки. Король Наваррскій всталъ, собираясь уходить. Нѣсколько времени тому назадъ пробило одиннадцать часовъ и все уже уснуло или казалось спящимъ въ Луврѣ.

Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ къ двери, Генрихъ вдругъ остановился: онъ только теперь вспомнилъ о томъ, что заставило его притти къ Маргаритѣ.

— Не желаете ли вы сообщить мнѣ что-нибудь? — спросилъ онъ. — Или вы, можетъ-быть, хотѣли дать мнѣ случай поблагодарить васъ за отсрочку, которую даровалъ мнѣ король, благодаря вашему присутствію въ оружейномъ кабинетѣ? Долженъ сознаться, что вы пришли очень кстати — вы, какъ богиня, явились на сцену какъ разъ во-время, чтобы спасти мою жизнь.

— Несчастный! — глухимъ голосомъ воскликнула Маргарита, схвативъ за руку мужа. — Неужели вы не понимаете, что, напротивъ, еще ничто не спасено — ни ваша свобода, ни ваша корона, ни ваша жизнь? Слѣпой безумецъ! Жалкій безумецъ! Изъ моего письма вы, должно-быть, вывели заключеніе, что я назначаю вамъ любовное свиданіе? Что, оскорбленная вашей холодностью, я добиваюсь удовлетворенія?

— Я, дѣйствительно…-- началъ смущенный и удивленный Генрихъ.

Маргарита пожала плечами.

Въ эту минуту какой-то странный звукъ, похожій на царапанье, раздался за потайной дверью.

Маргарита схватила Генриха за руку и подвела его къ ней.

— Слушайте, — сказала она.

— Королева-мать вышла изъ своихъ покоевъ, — проговорилъ за дверью прерывающійся отъ страха голосъ.

Генрихъ тотчасъ же узналъ его; это говорила баронесса де-Совъ.

— Куда же идетъ она? — спросила Маргарита.

— Къ вашему величеству.

Послышался шелестъ шелковаго платья; онъ сталъ тише и замеръ вдали: баронесса де-Совъ торопливо ушла.

— Ого! — воскликнулъ Генрихъ.

— Я такъ и знала, — сказала Маргарита.

— А я боялся этого — и вотъ доказательство.

Онъ распахнулъ свой черный бархатный камзолъ и Маргарита увидала подъ нимъ тонкую стальную кольчугу и длинный миланскій кинжалъ, блеснувшій въ рукѣ Генриха, какъ змѣя на солнцѣ.

— Къ чему здѣсь кольчуга и кинжалъ! — воскликнула Маргарита. — Спрячьте скорѣе ваше оружіе! Сюда, дѣйствительно, идетъ королева-мать, но она идетъ одна.

— Все-таки…

— Вотъ она… я слышу ея шаги… тсъ!

И, нагнувшись къ уху Генриха, она шепнула ему нѣсколько словъ. Онъ внимательно и съ удивленіемъ выслушалъ ее и тотчасъ же скрылся за занавѣсомъ кровати.

Маргарита, съ своей стороны, бросилась къ кабинету, гдѣ, дрожа всѣмъ тѣломъ, ждалъ ла-Моль.

Она отворила дверь и, отыскавъ въ темнотѣ молодого человѣка, схватила его за руку.

— Молчите! — шепнула она ему, придвинувшись такъ близко, что онъ почувствовалъ на своемъ лицѣ ея теплое дыханіе. — Молчите!

Она затворила дверь кабинета, распустила волосы, разрѣзала кинжаломъ шнуровку и, сбросивъ съ себя платье, легла въ постель.

Только что успѣла она лечь, какъ ключъ повернулся въ замкѣ.

У Екатерины были ключи ко всѣмъ дверямъ Лувра.

Поставивъ около двери спальни четырехъ караульныхъ, пришедшихъ вмѣстѣ съ нею, королева-мать вошла въ комнату.

— Кто тамъ? — воскликнула Маргарита и, какъ бы испугавшись такого неожиданнаго вторженія въ ея спальню, откинула занавѣсъ и вскочила съ постели въ ночномъ бѣломъ пеньюарѣ. Увидавъ Екатерину, она подошла поцѣловать ей руку и взглянула на нее съ такимъ изумленіемъ, что обманула даже эту проницательную флорентинку.

XIV.
Вторая брачная ночь.
Править

Королева-мать быстро оглядѣлась кругомъ. Бархатныя туфли около кровати, одежда Маргариты, разбросанная на стульяхъ, ея заспанные глаза, которые она протирала — все это убѣдило Екатерину, что дочь ея только что проснулась.

Очень довольная тѣмъ, что планъ ея удался, королева-мать улыбнулась и пододвинула кресло.

— Садись, Маргарита, — сказала она, — намъ нужно поговорить.

— Я слушаю васъ, — отвѣтила Маргарита.

— Пора тебѣ узнать, дочь моя, — сказала Екатерина, закрывъ глаза — призракъ глубокаго размышленія или желанія скрыть мысли. — Пора тебѣ узнать, какъ братъ твой и я заботимся о твоемъ счастьѣ.

Такое вступленіе, какъ понялъ бы всякій, знающій Екатерину, не предвѣщало ничего хорошаго.

«Что-то она скажетъ мнѣ?» подумала Маргарита.

— Устраивая твой бракъ, — продолжала флорентинка, — мы, конечно, главнымъ образомъ, имѣли въ виду важныя политическія причины, которымъ часто приходится подчиняться правителямъ. Но мы никакъ не ожидали, мое бѣдное дитя, что отвращеніе короля Наваррскаго къ тебѣ, его молодой, красивой и очаровательной женѣ, дойдетъ до такой степени.

Маргарита встала и, запахнувъ пеньюаръ, сдѣлала почтительный реверансъ.

— Я услыхала только сегодня вечеромъ, — продолжала Екатерина, — иначе я пришла бы къ тебѣ раньше — что твой мужъ и не думаетъ оказывать тебѣ то вниманіе, на которое ты въ правѣ разсчитывать не только, какъ хорошенькая женщина, но и какъ французская принцесса.

Маргарита вздохнула. Ободренная этимъ вздохомъ, Екатерина снова заговорила:

— Король Наваррскій открыто содержитъ одну изъ моихъ придворныхъ дамъ, которая въ своемъ обожаніи къ нему доходитъ до скандала; онъ относится презрительно къ женщинѣ съ которой удостоили соединить его. Это — несчастье, которому не можемъ помочь мы, бѣдные всемогущіе, но за которое каждый дворянинъ потребовалъ бы къ отвѣту своего зятя и вызвалъ его на дуэль или поручилъ бы сдѣлать это своему сыну.

Маргарита опустила голову.

— Уже довольно давно, — продолжала Екатерина, — я вижу по твоимъ краснымъ глазамъ и по твоимъ выходкамъ противъ баронессы де-Совъ, что сердечная рана твоя не можетъ зажить.

Маргарита вздрогнула, увидавъ, что занавѣсъ кровати слегка заколебался. Къ счастью, Екатерина не замѣтила этого.

— Эту рану, — продолжала она еще болѣе ласковымъ и любящимъ тономъ, — эту рану, дитя мое, можетъ залѣчить только рука матери. Выдавая тебя замужъ за короля Наваррскаго, мы надѣялись составить твое счастье, но надежды наши не оправдались. Оказывается, что Генрихъ каждую ночь ошибается дверью и входитъ не въ ту комнату. Мы не можемъ похвалить, чтобы такой мелкій, незначительный король ежеминутно оскорблялъ женщину твоего происхожденія, высказывая пренебреженіе къ ней самой и нисколько не заботясь о своемъ потомствѣ. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что при первомъ же удобномъ случаѣ этотъ безразсудный и легкомысленный юноша обратится противъ насъ и удалитъ тебя изъ своего дома. Видя и понимая все это, мы, конечно, имѣемъ право предупредить его и устроить твою будущность болѣе достойнымъ тебя и твоего положенія образомъ.

— Ваши проникнутыя материнской любовью заботы обо мнѣ глубоко трогаютъ и радуютъ меня, — сказала Маргарита, — но осмѣлюсь все-таки напомнить вашему величеству, что король Наваррскій — мой мужъ.

Сдѣлавъ нетерпѣливый жестъ, Екатерина придвинулась ближе къ Маргаритѣ и сказала:

— Онъ твой мужъ? Развѣ достаточно одного благословенія Церкви, чтобы быть мужемъ и женой? Развѣ бракъ освящается только словами священника?.. Онъ — твой мужъ! Вотъ если бы ты была на мѣстѣ баронессы де-Совъ, дочь моя, то могла бы отвѣтить мнѣ такъ. Нѣтъ, король Наваррскій не оправдалъ нашихъ ожиданій. Съ тѣхъ поръ, какъ ты сдѣлала ему честь, согласившись стать его женой, онъ отдалъ принадлежащія тебѣ права другой. Даже въ эту самую минуту, — прибавила Екатерина, возвысивъ голосъ, — онъ находится у той, другой женщины. Пойдемъ со мной — вотъ ключъ отъ комнаты баронессы де-Совъ. Иди — и ты убѣдишься сама…

— Ради Бога, говорите потише, ваше величество, — остановила ее Маргарита. — Вы не только ошибаетесь, но и…

— Ну?

— Но и можете разбудить моего мужа.

Съ этими словами Маргарита граціозно встала, взяла свѣчу изъ розоваго воска и подошла къ кровати.

Откинувъ занавѣсъ, она съ улыбкой взглянула на мать и показала ей на короля Наваррскаго. Черные волосы его разметались на подушкѣ, ротъ былъ полураскрытъ; онъ, повидимому, крѣпко и спокойно спалъ.

Поблѣднѣвъ, Екатерина отшатнулась назадъ, какъ будто пропасть разверзлась у нея подъ ногами, и изъ груди ея вырвался не крикъ, а какой-то заглушенный стонъ.

— Вы видите сами, ваше величество, — сказала Маргарита, — что дошедшіе до васъ слухи невѣрны.

Екатерина взглянула на нее и перевела глаза на Генриха. Она мысленно сопоставила его блѣдное лицо и глаза, окруженные легкой синевой, съ улыбкой Маргариты и въ нѣмой ярости закусила свои тонкія губы.

Маргарита позволила своей матери смотрѣть въ теченіе нѣсколькихъ минутъ на спящаго Генриха, который производилъ на нее дѣйствіе головы Медузы. Потомъ она опустила занавѣсъ и, подойдя на цыпочкахъ къ Екатеринѣ, снова сѣла около нея.

— Такъ вы говорили, ваше величество?.. — сказала она.

Екатерина нѣсколько времени пристально глядѣла на Маргариту, какъ бы стараясь измѣрить глубину наивности молодой женщины; потомъ острый взглядъ ея какъ бы притупился о спокойствіе дочери.

— Ничего, — отвѣтила она и торопливо вышла изъ комнаты.

Какъ только звукъ ея шаговъ замеръ въ глубинѣ коридора, занавѣсъ кровати снова раздвинулся, и Генрихъ упалъ на колѣни передъ Маргаритой. Глаза его блѣстѣли, руки дрожали и онъ съ трудомъ переводилъ дыханіе. Онъ былъ безъ камзола, въ панталонахъ и кольчугѣ, и Маргарита, отъ души пожимая ему руку, не могла не расхохотаться при видѣ его страннаго костюма.

— Чѣмъ отблагодарю я васъ… Маргарита! — воскликнулъ онъ, осыпая поцѣлуями ея руку.

— Ваше величество, — сказала она, слегка отодвигаясь, — вы забываете, что въ эту минуту бѣдная женщина, которой вы обязаны жизнью, мучится за васъ? Баронесса де-Совъ, — прибавила она, понизивъ голосъ, — принесла вамъ въ жертву свою ревность, пославъ васъ ко мнѣ. А, можетъ-быть, кромѣ ревности, она пожертвуетъ за васъ и жизнью. Вы лучше, чѣмъ кто-либо другой знаете, какъ опасенъ гнѣвъ моей матери.

Генрихъ вздрогнулъ и, вставъ съ колѣнъ, хотѣлъ уйти.

— Нѣтъ, нѣтъ, я одумалась, — кокетливо сказала Маргарита. — Безпокоиться нечего. Развѣ нельзя предположить, что получивъ ключъ, вы на этотъ разъ пожелали отдать предпочтеніе мнѣ?

— И я отдаю его вамъ, Маргарита! Если вы только согласитесь забыть…

— Ради Бога, говорите потише, ваше величество, — остановила его Маргарита, повторяя ту же фразу, которую раньше говорила матери. — Васъ могутъ услыхать изъ кабинета. А такъ какъ я еще не совсѣмъ свободна, то попрошу васъ не говорить такъ громко.

— Ого! — сказалъ Генрихъ. — Это правда. Я забылъ, что не мнѣ придется участвовать въ финалѣ этой интересной сцены. Вашъ кабинетъ…

— Войдемъ въ него, государь, — сказала Маргарита, — я хочу представить вамъ одного храбреца, раненаго во время рѣзни. Онъ рѣшился притти въ Лувръ, чтобы предупредить ваше величество объ опасности.

Королева подошла къ кабинету; Генрихъ послѣдовалъ за ней.

Дверь отворилась и король остановился пораженный, увидавъ мужчину въ этомъ предназначенномъ для всевозможныхъ сюрпризовъ кабинетѣ.

Но ла-Моль былъ удивленъ еще больше, очутившись совершенно неожиданно передъ королемъ Наваррскимъ. Генрихъ бросилъ на Маргариту ироническій взглядъ, но это нисколько не смутило ее.

— Государь, — сказала она, — теперь такое страшное время, что я боюсь, какъ бы этого раненаго не убили даже въ моихъ комнатахъ. Онъ находится на службѣ вашего величества, и я поручаю его вашему покровительству.

— Ваше величество, — сказалъ ла-Моль, — я графъ Леракъ де-ла-Моль, котораго вы ждали. Я привезъ вамъ рекомендательное письмо отъ несчастнаго Телиньи, убитаго около меня.

— Да, королева передала мнѣ письмо, — сказалъ Генрихъ. — Но развѣ у васъ нѣтъ еще другого письма отъ лангедокскаго губернатора?

— Есть, ваше величество. Мнѣ слѣдовало отдать его вамъ тотчасъ же по пріѣздѣ.

— Почему же вы не отдали его мнѣ?

— Я былъ въ Луврѣ вчера вечеромъ; но ваше величество были такъ заняты, что не могли принять меня.

— Это правда. Однако вы могли бы передать мнѣ письмо черезъ кого-нибудь другого.

— Г. д’Оріакъ приказалъ мнѣ отдать его въ собственныя руки вашему величеству. Въ немъ заключаются очень важныя извѣстія и потому онъ не рѣшился довѣрить его обыкновенному посланному.

— Да. дѣйствительно, — сказалъ король, прочитавъ письмо. — Онъ совѣтуетъ мнѣ уѣзжать какъ можно скорѣе въ Беарнъ. Несмотря на то, что д’Оріакъ капитанъ, это одинъ изъ самыхъ близкихъ моихъ друзей. Очень возможно, что ему, какъ губернатору провинціи, было извѣстно о томъ, что должно произойти. Ventre-saint-gris! Почему отдали вы мнѣ это письмо сегодня, а не третьяго дня?

— Я уже имѣлъ честь докладывать вашему величеству, — отвѣтилъ ла-Моль, — что пріѣхалъ только вчера. Какъ я ни торопился, я не могъ пріѣхать раньше.

— Очень жаль, очень жаль! — пробормоталъ король. — Если бы я получилъ письмо во-время, мы были бы теперь въ безопасности въ Ларошели или на какой-нибудь подходящей равнинѣ съ отрядомъ кавалеріи въ двѣ-три тысячи человѣкъ.

— Сдѣланнаго не воротишь, ваше величество, — вполголоса сказала Маргарита. — Вмѣсто того, чтобы терять время, жалѣя о прошломъ, гораздо благоразумнѣе подумать о будущемъ.

— Значитъ, будь вы на моемъ мѣстѣ, вы не считали бы ваше положеніе вполнѣ безнадежнымъ? — спросилъ Генрихъ, вопросительно взглянувъ на жену.

— Конечно, нѣтъ. Я считала бы, что изъ трехъ игръ я проиграла только одну.

— Ахъ, если бы я былъ увѣренъ, что вы играете вмѣстѣ со мной и держите половину, — прошепталъ Генрихъ.

— Если бы я хотѣла перейти на сторону вашихъ противниковъ, — отвѣтила Маргарита, — я не стала бы ждать такъ долго.

— Да, это вѣрно, — сказалъ Генрихъ. — Какой я неблагодарный! Вы совершенно правы: все еще можетъ перемѣниться и даже очень скоро.

— Я отъ души желаю успѣха вашему величеству, — сказалъ ла-Моль, — но едва ли вамъ удастся добиться его такъ скоро: теперь адмирала уже нѣтъ у насъ.

На лицѣ Генриха появилась лукавая улыбка, та улыбка, которую поняли при дворѣ только послѣ того, какъ онъ сталъ, французскимъ королемъ.

Онъ пристально взглянулъ на ла-Моля и обратился къ Маргаритѣ.

— Графу де ла-Молю не слѣдуетъ оставаться здѣсь. Онъ навѣрное стѣснитъ васъ, да и ему самому могутъ грозить здѣсь разные непріятные сюрпризы. Что вы намѣрены сдѣлать съ нимъ?

— Нельзя ли какъ-нибудь незамѣтно выпустить графа изъ Лувра?

— Это очень трудно.

— Такъ не уступите ли вы ему немножко мѣстечка у себя?

— Вы говорите со мной, какъ будто я все еще король гугенотовъ и у меня есть народъ. Но вѣдь вы знаете, что я уже наполовину католикъ, а народа у меня нѣтъ.

Всякая другая на мѣстѣ Маргариты поспѣшила бы сказать: «Графъ тоже думаетъ перейти въ католичество». Но она хотѣла, чтобы самъ король спросилъ ее о томъ, чего она желала. Ла-Моль, видя осторожность своей покровительницы, и еще не зная, какъ ступить на скользкой почвѣ такого опаснаго двора, какъ тогдашній французскій, тоже промолчалъ.

— Г. д’Оріакъ, — сказалъ Генрихъ, снова перечитывая привезенное ла-Молемъ письмо, — пишетъ мнѣ, что ваша мать была католичка, что потому-то онъ такъ и расположенъ къ вамъ.

— Вы, помнится, говорили мнѣ, графъ, что дали обѣтъ перемѣнить религію? — спросила Маргарита. — Я не совсѣмъ хорошо помню — вѣдь такъ, кажется. Пожалуйста, помогите мнѣ.

— Я, дѣйствительно, говорилъ это, ваше величество. Но вы отнеслись такъ холодно къ моимъ словамъ, что я не осмѣлился…

— Потому что это совсѣмъ не касалось меня, графъ, — сказала Маргарита. — Объясните все королю.

— Въ чемъ дѣло? — спросилъ Генрихъ. — Какой обѣтъ?

— Ваше величество, — сказалъ ла-Моль, — въ то время, какъ я, раненый и безоружный, бѣжалъ отъ гнавшихся за мной убійцъ, мнѣ показалось, что тѣнь моей матери, съ крестомъ въ рукѣ, идетъ передо мной, по дорогѣ въ Лувръ. И я далъ обѣтъ принять, если останусь живъ, религію моей матери, которой Господь дозволилъ выйти изъ могилы, чтобы служить мнѣ путеводительницей въ эту ужасную ночь. Меня привелъ сюда Богъ, ваше величество. Я нахожусь теперь подъ двойнымъ покровительствомъ французской принцессы и короля Наваррскаго. Жизнь моя была спасена чудеснымъ образомъ, и я долженъ исполнить данный обѣтъ, я готовъ, сдѣлаться католикомъ.

Генрихъ нахмурился. Для такого скептика, какъ онъ, былъ вполнѣ ненуженъ переходъ въ другую религію изъ-за какихъ-нибудь личныхъ выгодъ; но ему казалось невѣроятнымъ, что къ тому же можетъ побудить вѣра.

«Король не хочетъ принять его подъ свое покровительство», подумала Маргарита.

Ла-Моль чувствовалъ свое неловкое и стѣсненное положеніе. Маргарита съ деликатностью женщины поспѣшила притти къ нему на помощь.

— Мы, однако, забываемъ, государь, — сказала она, — что бѣдному раненому нуженъ покой. Мнѣ самой хочется лечь… Видите?

Ла-Моль былъ, дѣйствительно, очень блѣденъ; но онъ поблѣднѣлъ отъ послѣднихъ словъ Маргариты, которыя понялъ по-своему.

— Ну, что же, этому легко помочь, — сказалъ король. — Развѣ мы не можемъ уйти?

Молодой человѣкъ бросилъ на Маргариту умоляющій взглядъ и, несмотря на присутствіе двухъ коронованныхъ особъ, опустился на стулъ. Отъ страшной усталости и охватившаго его отчаянія онъ былъ не въ силахъ держаться на ногахъ.

Маргарита поняла, сколько любви было въ его взглядѣ и сколько муки въ его слабости.

— Государь, — сказала она, — графъ рисковалъ ради васъ своей жизнью: онъ прибѣжалъ сюда раненый, чтобы увѣдомить васъ о смерти адмирала и Телиньи. А потому вашему величеству слѣдуетъ вознаградить его, оказать ему честь, за которую онъ будетъ признателенъ вамъ всю свою жизнь.

— Что же это такое? — спросилъ Генрихъ. — Приказывайте, я готовъ.

— Ваше величество переночуете сегодня вотъ здѣсь, на диванѣ, и позволите графу де-ла-Молю лечь у вашихъ ногъ. Что же касается до меня, — съ улыбкой прибавила Маргарита, — съ позволенія своего августѣйшаго супруга позову Гильону и лягу въ постель. Могу увѣрить ваше величество, что я не меньше васъ обоихъ нуждаюсь въ отдыхѣ.

Генрихъ былъ самолюбивъ, даже, пожалуй, слишкомъ; впослѣдствіи его друзья и враги упрекали его въ этомъ. Но онъ понялъ, что жена, изгонявшая его съ супружескаго ложа, пріобрѣла это право вслѣдствіе его равнодушія къ ней самой. Къ тому же Маргарита отмстила ему за это равнодушіе, спасши ему жизнь. А потому онъ не почувствовалъ себя оскорбленнымъ.

— Если бы графъ ла-Моль былъ въ состояніи дойти до моей спальни, — отвѣтилъ онъ, — я предложилъ бы ему мою собственную постель.

— Сегодня ни вы ни графъ не были бы въ безопасности въ вашей спальнѣ, — возразила Маргарита, — И благоразуміе требуетъ, чтобы вы провели эту ночь здѣсь.

Не дожидаясь отвѣта, она позвала Гильону и велѣла приготовить постель королю, а у него въ ногахъ — ла-Молю, который былъ, повидимому, такъ доволенъ и счастливъ оказанной ему честью, что не чувствовалъ боли отъ своихъ ранъ.

Сдѣлавъ Генриху церемонный реверансъ, Маргарита ушла въ свою спальню, заперла всѣ двери и легла въ постель.

«Нужно, чтобы завтра же у ла-Моля былъ покровитель въ Луврѣ, — подумала она. — Тотъ, кто сегодня прикидывается глухимъ, раскается въ этомъ завтра».

Взглянувъ на Гильону, которая стояла и ждала ея приказаній, она знакомъ подозвала ее.

Та подошла.

— Слушай, Гильона, — сказала Маргарита, — нужно, чтобы X завтра моему брату, герцогу Алансонскому, понадобилось подъ какимъ-нибудь предлогомъ притти ко мнѣ до восьми часовъ утра.

Въ это время пробило два часа.

Король, поговоривъ немного съ ла-Молемъ о политикѣ, такъ крѣпко заснулъ и такъ громко захрапѣлъ, какъ будто лежалъ на своей кожаной, беарнской постели.

И ла-Моль навѣрное заснулъ бы подобно королю, если бы рядомъ не было спальни королевы. Маргарита не спала. Она безпокойно перевертывалась съ боку на бокъ на своей постели. Ла-Моль, слыша это, не могъ заснуть.

«Онъ очень молодъ, — думала Маргарита, — и очень робокъ. Можетъ-быть, даже — это интересно — онъ будетъ немножко смѣшонъ. У него прекрасные глаза… онъ хорошо сложенъ… очень привлекателенъ. Но что если онъ трусъ? Онъ бѣжитъ… отрекается… Это будетъ жаль… начало было такъ хорошо… Ну, будь, что будетъ. Положимся на волю тройного бога этой сумасшедшей Генріетты.

И только къ утру Маргарита заснула, шепча: „Eros-Cupido-Amor!“

XV.
Женщина всегда достигнетъ желаемаго.
Править

Маргарита не ошиблась: гнѣвъ Екатерины отъ разыгравшейся передъ ней комедіи, интригу которой она ясно видѣла, но измѣнить развязку не могла, долженъ былъ излиться на кого-нибудь. Вмѣсто того, чтобы вернуться къ себѣ, королева-мать пошла прямо къ своей статсъ-дамѣ.

Баронесса де-Совъ ждала двоихъ: она надѣялась, что придетъ Генрихъ, и боялась, что ее посѣтитъ королева-мать. Въ то время, какъ она лежала полуодѣтая въ постели, а Даріола сидѣла въ передней, въ замкѣ вдругъ повернулся ключъ и послышались медленные шаги, которые не казались тяжелыми только потому, что ихъ заглушалъ толстый коверъ. Это была не легкая, быстрая походка Генриха. Баронесса поняла, что Даріолѣ помѣшали доложить ей и, облокотившись на руку, чутко прислушиваясь, стала ждать.

Портьера приподнялась и молодая женщина вздрогнула, увидавъ Екатерину Медичи.

Королева-мать казалась спокойной; но баронесса де-Совъ, изучавшая ее въ продолженіе двухъ лѣтъ, поняла, сколько мрачныхъ мыслей и, можетъ-быть, плановъ жестокаго мщенія кроется подъ этимъ кажущимся спокойствіемъ.

Увидавъ Екатерину, Шарлотта хотѣла соскочить съ постели, но королева знакомъ остановила ее.

Бѣдная баронесса повиновалась и, въ ожиданіи надвигающейся грозы, старалась собраться съ силами.

— Передали вы ключь королю Наваррскому? — спросила Екатерина безъ малѣйшаго измѣненія въ голосѣ; только губы ея побѣлѣли.

— Да, ваше величество, — отвѣтила Шарлотта, тщетно стараясь говорить такъ же твердо и увѣренно, какъ королева.

— И вы видѣли его?

— Кого? — спросила баронесса де-Совъ.

— Короля Наваррскаго.

— Нѣтъ, ваше величество, но я его жду. Когда я услыхала, что отпирается дверь, я даже подумала, что пришелъ онъ.

Услыхавъ этотъ отвѣтъ, который могъ означать или непоколебимую увѣренность баронессы, или же ея замѣчательное умѣнье притворяться, Екатерина невольно вздрогнула и сжала въ кулакъ свою короткую, толстую руку.

— А между тѣмъ ты прекрасно знала, — сказала она съ своей злой усмѣшкой, — ты прекрасно знала, Carlotte, что ко роль Наваррскій не придетъ къ тебѣ сегодня ночью.

— Я… я знала это, ваше величество! — воскликнула Шарлотта тономъ глубочайшаго изумленія.

— Да, знала.

— Если онъ не придетъ, значитъ онъ умеръ! — сказала баронесса, задрожавъ при одной мысли объ этомъ.

Шарлотта лгала смѣло, не задумываясь: она знала, какое ужасное мщеніе ожидаетъ ее, если ея маленькая измѣна будетъ открыта.

— Значитъ, ты не писала королю Наваррскому, Carloatt тіа? — все съ той же злобной усмѣшкой спросила Екатерина.

— Нѣтъ, ваше величество, — съ самымъ наивнымъ видомъ отвѣтила Шарлотта. — Да вы, кажется, ничего и не говорили мнѣ насчетъ письма.

Наступило небольшое молчаніе, во время котораго Екатерина смотрѣла на баронессу де-Совъ, какъ смотритъ на птичку змѣя, гипнотизируя ее своимъ взглядомъ.

— Ты считаешь себя красивой, — послѣ небольшой паузы сказала она, — ты считаешь себя ловкой, такъ?

— Нѣтъ, ваше величество, — отвѣтила Шарлотта, — я знаю только, что ваше величество бывали иногда слишкомъ снисходительны ко мнѣ, когда дѣло шло о моей ловкости или красотѣ.

— Ну, такъ ты ошибалась, если думала это, — сказала, начиная горячиться, Екатерина, — а я лгала, если говорила тебѣ это. Ты дурна и глупа сравнительно съ моей дочерью Марго.

— Вы совершенно правы, ваше величество, — воскликнула Шарлотта. — Я, конечно, не стану спорить противъ этого.

— И вотъ почему, — продолжала Екатерина, — король Наваррскій отдаетъ предпочтеніе дочери. А развѣ этого ты хотѣла? Развѣ таковъ былъ нашъ уговоръ?

— О, ваше величество! — воскликнула Шарлотта и зарыдала на этотъ разъ уже непритворно. — Если это правда, то я очень несчастна!

— Да, это правда, — отвѣтила Екатерина, пронзая своимъ взглядомъ, какъ кинжаломъ, сердце Шарлотты.

— Но почему же вы это думаете? — спросила баронесса де-Совъ.

— Ступай къ королевѣ Наваррской, pazza! и ты увидишь тамъ своего любовника.

— О Боже! — прошептала баронесса.

Екатерина пожала плсч мы.

— Ужъ не ревнуешь ли ты? — спросила она.

— Я? — сказала Шарлотта, стараясь оправиться и скрыть свое волненіе.

— Да, ты. Хотѣлось бы мнѣ посмотрѣть, какъ ревнуетъ француженка!

— Неужели же ваше величество полагаете, — сказала Шарлотта, — что моя ревность можетъ происходить отъ какой-нибудь другой причины, кромѣ оскорбленнаго самолюбія? Я люблю короля Наваррскаго настолько, насколько это нужно для вашего величества.

Екатерина съ минуту задумчиво смотрѣла на нее.

— То, что ты говорила, можетъ-быть, и правда, — пробормотала она.

— Ваше величество читаетъ въ моемъ сердцѣ.

— А сердце твое предано мнѣ?

— Приказывайте, ваше величество, и вы убѣдитесь.

— Хорошо. Такъ какъ ты готова жертвовать собою для меня, Carlotte, то вотъ что я потребую отъ тебя: ты должна притвориться безумно влюбленной въ короля Наваррскаго и въ особенности ревнивой — ревнивой, какъ итальянка.

— А какъ ревнуютъ итальянки, ваше величество?

— Я скажу тебѣ, — отвѣтила Екатерина II, кивнувъ головой, вышла такъ же медленно и неслышно, какъ и вошла.

Взглядъ ея расширенныхъ и сверкающихъ, какъ у кошки или пантеры, глазъ, такъ смутилъ Шарлотту, что она не могла произнести ни слова и даже боялась дышать. Только когда дверь затворилась за королевой-матерью, Даріола пришла доложить, что она, дѣйствительно, ушла, баронесса де-Совъ наконецъ свободно вздохнула.

— Даріола, — сказала она. — Сядь на кресло около моей кровати и побудь со мною до утра. Я боюсь остаться одна.

Даріола исполнила ея приказаніе. Но, несмотря на присутствіе горничной и на то, что комната, по приказанію баронессы, была ярко освѣщена, она не могла успокоиться. Въ ушахъ у нея продолжалъ звучать металлическій голосъ королевы-матери, и она заснула только къ утру.

Маргарита тоже заснула, когда уже начинало свѣтать, но проснулась, несмотря на это, при первыхъ звукахъ трубъ и лаѣ собакъ. Она тотчасъ же встала и надѣла, повидимому, простой, но въ сущности очень обдуманный и изысканный утренній костюмъ. Одѣвшись, Маргарита велѣла позвать въ переднюю придворныхъ, принадлежащихъ къ свитѣ короля Наваррскаго; потомъ, отворивъ дверь, за которой были заперты Генрихъ и ла-Моль, она бросила ласковый взглядъ на послѣдняго и сказала мужу:

— Мы заставили мою мать повѣрить тому, чего нѣтъ, но этого еще мало. Теперь вы должны, ваше величество, убѣдить весь дворъ, что между нами царствуеть самое полное согласіе. Но успокойтесь, — со смѣхомъ прибавила она, — и хорошенько запомните мои слова, которыя при настоящихъ обстоятельствахъ, становятся торжественнымъ обѣщаніемъ: сегодня я въ послѣдній разъ подвергаю ваше величество такому жестокому испытанію.

Король Наваррскій улыбнулся и велѣлъ позвать своихъ придворныхъ.

Въ то время, какъ они кланялись ему, онъ сдѣлалъ видъ, какъ будто только теперь замѣтилъ, что плащъ его остался на постели королевы. Извинившись, что принялъ ихъ такъ безцеремонно, король взялъ (плащъ изъ рукъ краснѣющей Маргариты, надѣлъ его и застегнулъ аграфъ на плечѣ. Потомъ, обернувшись къ придворнымъ, онъ спросилъ, нѣтъ ли чего новаго въ городѣ и при дворѣ.

Маргарита украдкой слѣдила за присутствующими и замѣтила, какъ были они удивлены неожиданной короткостью между нею и королемъ Наваррскимъ. Въ то время, какъ она зорко наблюдала за всѣмъ происходившимъ, доложили о прибытіи герцога Алансонскаго.

Для того, чтобы заставить его притти, Гильонѣ стоило только увѣдомить его, что король Наваррскій провелъ ночь у жены.

Франсуа вошелъ такъ стремительно, что чуть не сшибъ съ ногъ шедшихъ впереди него придворныхъ. Прежде всего онъ взглянулъ на Генриха и потомъ уже перевелъ глаза на Маргариту.

Генрихъ любезно поклонился ему; Маргарита придала своему лицу ясное и спокойное выраженіе.

Бросивъ бѣглый, но испытующій взглядъ кругомъ, герцогъ оглядѣлъ всю комнату. Онъ увидалъ постель со сбитымъ одѣяломъ, смятыя подушки на изголовья и шляпу короля, брошенную на стулъ.

Франсуа поблѣднѣлъ, но тотчасъ же оправился.

— Братъ, — сказалъ онъ, обращаясь къ Генриху, — пойдете вы сегодня утромъ къ королю играть въ мячъ?

— Король дѣлаетъ мнѣ честь, приглашая меня, или же это любезность съ вашей стороны? — спросилъ Генрихъ.

— Король ничего не говорилъ мнѣ, — сказалъ, немного смутившись, герцогъ. — Но вѣдь вы обыкновенно играете съ нимъ.

Генрихъ улыбнулся. Много важныхъ перемѣнъ произошло со времени его послѣдней партіи съ королемъ и не было бы ничего удивительнаго, если бы Карлъ IX перемѣнилъ своихъ партнеровъ.

— Хорошо, я пойду, — съ улыбкой сказалъ Генрихъ.

— Такъ идемъ.

— Ты уже уходишь, Франсуа? — спросила Маргарита.

— Да.

— У тебя есть какое-нибудь спѣшное дѣло?

— Очень спѣшное.

— А если я попрошу тебя остаться на нѣсколько минутъ? Подобная просьба была такой рѣдкостью со стороны Маргариты, что Франсуа, то краснѣя, то блѣднѣя, молча смотрѣлъ на нее.

„Что такое она хочетъ ему сказать?“ — подумалъ Генрихъ удивленный не менѣе герцога Алансонскаго.

Маргарита, какъ бы угадавъ мысли мужа, обернулась къ нему.

— Вы можете, если угодно, итти къ королю, — сказала она съ очаровательной улыбкой. — Тайна, которую я хочу открыть моему брату, уже извѣстна вамъ; вчера вы отклонили мою просьбу, касающуюся этой самой тайны. А потому я не хочу надоѣдать вашему величеству, повторяя въ вашемъ присутствіи просьбу, которая, повидимому, произвела на васъ непріятное впечатлѣніе.

— Что же это такое? — спросилъ Франсуа, съ удивленіемъ смотря то на Маргариту, то на короля.

— Ага! — сказалъ Генрихъ, краснѣя отъ досады. — Я понимаю, на что вы намекаете. Очень сожалѣю, что не могу оказать графу ла-Молю гостепріимство, которое, впрочемъ, ни въ какомъ случаѣ не охранило бы его отъ опасности. Но я охотно рекомендую герцогу Алансонскому человѣка, въ которомъ вы принимаете такое участіе.. Можетъ-быть, даже, — прибавилъ онъ, чтобы придать еще больше силы своимъ словамъ, — можетъ-быть, даже вашъ братъ придумаетъ какой-нибудь способъ оставить графа де-ла-Моля… здѣсь… возлѣ васъ… что будетъ самое лучшее, не правда ли?

„Отлично, — подумала Маргарита. — Вдвоемъ они сдѣлаютъ то, чего иначе не сдѣлалъ бы ни одинъ изъ нихъ“.

— Вы должны объяснить герцогу, ваше величество, — сказала она, — почему мы интересуемся графомъ.

И, отворивъ дверь кабинета, она позвала ла-Моля.

Попавшій въ ловушку Генрихъ въ двухъ словахъ разсказалъ герцогу Алансонскому, какъ де-ла-Моль пріѣхалъ въ Парижъ и какъ онъ былъ раненъ, когда шелъ въ Лувръ, чтобы передать ему письмо д’Оріака.

Когда король кончилъ свой разсказъ, герцогъ обернулся; вышедшій изъ кабинета ла-Моль стоялъ около него.

Увидавъ красиваго и блѣднаго молодого человѣка, привлекательнаго не только своей красотой, но и блѣдностью, Франсуа почувствовалъ, что въ сердце его закрадываются новыя опасенія. Маргарита затронула сразу и его ревность и его самолюбіе.

— Братъ, — сказала она, — ручаюсь, что этотъ молодой человѣкъ будетъ полезенъ тому, кто пожелаетъ воспользоваться его услугами. Если ты возьмешь его къ себѣ на службу, онъ найдетъ въ тебѣ могущественнаго покровителя, а ты въ немъ — преданнаго слугу. Въ настоящее время нужны вѣрные союзники, въ особенности тому, — проговорила она такъ тихо, что только герцогъ Алансонскій могъ слышать ее, — кто честолюбивъ и имѣетъ несчастье быть только третьимъ принцемъ французскаго королевскаго дома.

Сказавъ это, Маргарита приложила палецъ къ губамъ въ знакъ того, что она высказала еще далеко не всю свою мысль.

— Кромѣ того, — прибавила она, — можетъ-быть, ты не согласишься съ Генрихомъ и найдешь неприличнымъ, чтобы этотъ молодой человѣкъ помѣщался такъ близко отъ моей комнаты.

— Сестра, — быстро отвѣтилъ Франсуа, — если графъ де-ла-Моль найдетъ это удобнымъ, онъ можетъ черезъ полчаса переселиться ко мнѣ. У меня ему некого и нечего бояться. И если онъ будетъ преданъ мнѣ, то можетъ разсчитывать на мое расположеніе.

Франсуа лгалъ: онъ въ глубинѣ души уже ненавидѣлъ ла-Моля.

„Отлично, я не ошиблась! — подумала Маргарита, видя, что король Наваррскій нахмурилъ брови. — Чтобы управлять вами обоими, нужно дѣйствовать на каждаго изъ васъ посредствомъ другого. Да, я поступила очень умно. Шарлотта была бы довольна мной“.

Черезъ полчаса ла-Моль, получивъ наставленія отъ Маргариты, поцѣловалъ край ея платья и взошелъ, довольно быстро для раненаго, по лѣстницѣ, ведущей въ покои герцога Алансонскаго.

Прошло два-три дня. Между королемъ Наваррскимъ и его женой установилось, повидимому, самое полное согласіе. Генриху позволили не отрекаться отъ своей религіи публично, но онъ отрекся въ присутствіи духовника короля и каждое утро присутствовалъ на мессѣ, которую служили въ Луврѣ. По вечерамъ онъ открыто уходилъ въ спальню жены, нѣсколько времени разговаривалъ съ нею, а потомъ чрезъ маленькую потайную дверь отправлялся къ баронессѣ де-Совъ, которая разсказала ему о посѣщеніи Екатерины и предупредила объ угрожающей ему опасности.

Генрихъ, получая свѣдѣнія съ двухъ сторонъ, удвоилъ осторожность въ своихъ сношеніяхъ съ королевой матерью, и не безъ основанія, такъ какъ лицо Екатерины стало мало-по-малу проясняться. Разъ утромъ Генрихъ даже увидалъ привѣтливую улыбку на ея блѣдныхъ губахъ. Въ этотъ день онъ, какъ ни трудно это было ему, не ѣлъ ничего, кромѣ яицъ, которыя велѣлъ сварить при себѣ, и пилъ одну только воду, которую зачерпывали изъ Сены при немъ.

Убійства продолжались, но число ихъ постепенно уменьшалось. Въ послѣдніе дни было убито столько гугенотовъ, что ихъ оставалось уже немного. Большая часть погибла вовремя рѣзни, многіе бѣжали, нѣкоторые скрывались.

Время отъ времени шумъ и суматоха поднимались то въ одной, то въ другой части города. Это случалось,, когда находили какого-нибудь гугенота. Несчастнаго убивали тутъ же на мѣстѣ или устраивали публичную казнь, смотря по тому, настигали ли его въ такомъ закоулкѣ, откуда не было выхода, или же ему удавалось бѣжать. Въ послѣднемъ случаѣ ликовала та часть города, гдѣ это происходило. Убійства нисколько не умѣрили ярость католиковъ; напротивъ, чѣмъ меньше гугенотовъ оставалось, тѣмъ съ большимъ ожесточеніемъ разыскивали они ихъ.

Карлу IX очень нравилась эта охота на гугенотовъ. А когда онъ самъ не могъ принимать въ ней участія, то наслаждался, слушая, какъ охотятся другіе.

Разъ, послѣ игры шарами, которая, вмѣстѣ съ охотой и игрой въ мячъ, была его любимой забавой, онъ съ сіяющимъ лицомъ вошелъ къ матери въ сопровожденіи своей обычной свиты.

— Я принесъ вамъ хорошее извѣстіе, матушка, — сказалъ онъ, цѣлуя королеву, которая, замѣтивъ его радостное настроеніе, уже старалась отгадать причину этого. — Вотъ такъ новость, чортъ побери! Вѣдь знаменитый трупъ адмирала, который считали погибшимъ, неожиданно нашелся!

— Неужели? — сказала Екатерина.

— Да, да, нашелся! Вы, навѣрное, думали, какъ и я, что собаки разорвали его, но мы оба ошибались. Моему народу, моему славному, доброму народу пришла прекрасная мысль: онъ повѣсилъ адмирала на монфоконской висѣлицѣ!

Каспара сверху внизъ столкнули,

А снизу вздернули наверхъ.

— Ну, что же? — спросила Екатерина!

— Что? А то, что съ тѣхъ поръ, какъ я узналъ о смерти этого добряка, мнѣ все время хотѣлось увидать его. Сегодня прекрасная погода, все кругомъ цвѣтетъ, воздухъ полонъ благоуханія, и я чувствую себя такимъ здоровымъ, какъ никогда. Сядемъ на коней, матушка, и поѣдемъ взглянуть на адмирала!

— Я съ большимъ удовольствіемъ поѣхала бы съ тобой, сынъ мой, — отвѣтила Екатерина, — но это невозможно: у меня назначено свиданіе, которое я не могу отложить. Къ тому же, — прибавила она, — отправляясь съ визитомъ къ такому важному лицу, какъ адмиралъ, мы должны пригласить съ собою весь дворъ. Это кстати дастъ прекрасный случай сдѣлать кое-какія интересныя наблюденія. Мы увидимъ, кто отправится съ нами и кто не пожелаетъ сопровождать насъ.

— Клянусь честью, вы правы, матушка! — воскликнулъ король. — Итакъ, отложимъ нашъ визитъ до завтра. Пригласите кого найдете нужнымъ, я сдѣлаю то же… Впрочемъ, нѣтъ, еще лучше не приглашать никого. Скажемъ только, что ѣдемъ на Монфоконѣ и всякій будетъ воленъ поступать, какъ угодно… До свиданія, матушка, я пойду трубить въ рогъ.

— Ты изнуряешь себя этимъ, Карлъ! Амбруазъ Парэ часто говоритъ тебѣ это, и онъ совершенно правъ. Это слишкомъ утомительное занятіе для тебя.

— Ба, ба, ба! Хорошо, еслибы смерть грозила мнѣ только отъ этого. Тогда я пережилъ бы всѣхъ, а въ томъ числѣ и Генриха, который, по увѣренію Нострадамуса, будетъ нашимъ наслѣдникомъ.

Екатерина нахмурила брови.

— Больше всего опасайся того, что кажется невозможнымъ, сынъ мой, — сказала она, — и, пожалуйста, береги свое здоровье.

— Я протрублю только два или три раза, чтобы повеселить собакъ; онѣ. бѣдняжки, умираютъ со скуки. Слѣдовало бы натравить ихъ на какого-нибудь гугеноту; это доставило бы имъ большое удовольствіе.

Выйдя отъ матери, Карлъ IX прошелъ въ свой оружейный кабинетъ, взялъ рогъ и сталъ трубить въ него съ такой силой, какая сдѣлала бы честь и самому Роланду. Трудно было понять, какъ изъ его слабаго, болѣзненнаго тѣла и блѣдныхъ губъ могло вылетать такое сильное дыханіе.

У Екатерины было, дѣйствительно, назначено свиданіе. Черезъ нѣсколько минутъ послѣ того, какъ король удалился, вошла одна изъ ея служанокъ и шопотомъ сказала ей что-то. Екатерина встала, съ улыбкой кивнула придворнымъ и вышла изъ комнаты.

Флорентинецъ Ренэ, съ которымъ король Наваррскій держалъ себя такъ дипломатически вечеромъ въ день св. Варѳоломея, ждалъ королеву въ ея молельнѣ.

— А, это вы, Ренэ! — сказала Екатерина. — Я съ большимъ нетерпѣніемъ ждала васъ.

Ренэ поклонился.

— Получили вы вчера мою записку? — спросила Екатерина.

— Да, я имѣлъ эту честь, — отвѣтилъ Ренэ.

— Ну, что же, исполнили вы мое порученіе? Провѣрили вы еще разъ гороскопъ, составленный Руджіери и совершенно согласный съ предсказаніемъ Нострадамуса, который утверждаетъ, что всѣ мои три сына будутъ царствовать. Въ послѣдніе дни произошло много перемѣнъ, Ренэ, и мнѣ пришло въ голову, что судьба тоже можетъ измѣниться и будетъ не такъ жестока, какъ мы ожидали.

— Вашему величеству извѣстно, — сказалъ, покачавъ головою, Ренэ, — что никакія перемѣны не могутъ повліять на судьбу; она, напротивъ, сама управляетъ событіями.

— Но вы все-таки зарѣзали ягненка?

— Точно такъ, ваше величество, — отвѣтилъ Ренэ. — Повиноваться вамъ — мой первый долгъ.

— И каковъ же результатъ?

— Все тотъ же, ваше величество.

— Какъ? Черный ягненокъ опять заблеялъ три раза?

— Опять, ваше величество.

— Признакъ, предвѣщающій три ужасныя смерти въ моей семьѣ! — прошептала Екатерина.

— Къ несчастью, это вѣрно! — сказалъ Ренэ.

— А дальше что?

— Во внутренностяхъ ягненка оказалось то же самое, что было и у двухъ другихъ: его печень была наклонена въ обратную сторону.

— Перемѣна династіи! — пробормотала Екатерина. — Всегда, всегда, всегда одно и то же! Но нужно же что-нибудь сдѣлать, Ренэ, какъ-нибудь предотвратить это!

Ренэ покачалъ головой.

— Я уже докладывалъ вашему величеству, — сказалъ онъ, — что велѣнія судьбы измѣнить нельзя.

— Ты увѣренъ въ этомъ? — спросила Екатерина.

— Да, ваше величество.

— Помнишь ты гороскопъ Жанны д’Альбрэ?

— Помню, ваше величество.

— Скажи мнѣ его — я забыла.

— Vives honorata, marieris reformidata, regina ampMficabere.

— Это, кажется, значитъ, — сказала Екатерина: — „Ты будешь почитаема при жизни“. Это невѣрно, такъ какъ она нуждалась въ самомъ необходимомъ, бѣдняжка. „Ты будешь страшна въ смерти“, И это вздоръ: мы, напротивъ, смѣялись надъ ней. „Ты будешь выше, чѣмъ когда была королевой“. А она умерла, и все ея величіе лежитъ въ могилѣ, на которой забыли даже написать ея имя.

— Ваше величество не совсѣмъ вѣрно понимаете слова: „Vives honorata“. Королева Наваррская была, дѣйствительно, почитаема всѣми при жизни. Она пользовалась любовью своихъ дѣтей и уваженіемъ своихъ приверженцевъ — любовью и уваженіемъ тѣмъ болѣе искренними, что она была бѣдна.

— Хорошо, пусть такъ, положимъ, ты правъ. Но какъ же переведешь ты выраженіе: „marieris reformidata“?

— Какъ переведу? Ну, это не трудно. „Ты будешь страшна въ смерти“.

— Хорошо. Такъ развѣ ее боялись?

— Конечно. Она и умерла только потому, что ваше величество боялись ее. Олова: „Ты будешь выше, чѣмъ когда была королевой“, тоже справедливы. Вѣдь вмѣсто тлѣннаго, земного вѣнца она, можетъ-быть, теперь заслужила, какъ королева и мученица, вѣнецъ небесный. И кто знаетъ, что еще предназначается ея потомству на землѣ?

Екатерина была страшно суевѣрна. Хладнокровіе Ренэ испугало ее, пожалуй, даже больше, чѣмъ это постоянное повтореніе однихъ и тѣхъ же предвѣщаній. И такъ какъ она при каждомъ становившемся у нея на пути препятствіи думала прежде всего о томъ, какъ бы перешагнуть черезъ него, то и теперь она, повидимому, безъ всякаго перехода, спросила:

— Прислали духи изъ Италіи?

— Точно такъ, ваше величество.

— Пришли мнѣ ящикъ.

— Какихъ, ваше величество?

— Послѣднихъ… тѣхъ…

Екатерина остановилась.

— Тѣхъ, которые особенно любила королева Наваррская? — спросилъ Ренэ.

— Да, ихъ.

— А приготовлять ихъ, я полагаю, не нужно? Теперь ваше величество умѣете дѣлать это не хуже меня.

— Ты думаешь? Нужно только, чтобъ они удались.

— Не будетъ ли еще какихъ-нибудь приказаній, ваше величество?

— Нѣтъ, нѣтъ, — задумчиво проговорила Екатерина, — кажется, никакихъ. Но если предвѣщанія измѣнятся, тотчасъ же сообщи мнѣ. Не оставить ли намъ ягнятъ? Попробуй лучше куръ.

— Боюсь ваше величество, что это не поможетъ, и предвѣщанія останутся тѣ же.

— Дѣлай, что я приказываю.

Ренэ поклонился и вышелъ.

Екатерина съ минуту сидѣла, задумавшись, а потомъ встала и прошла въ свою спальню. Тамъ ожидали ее придворныя дамы, которымъ она сообщила о назначенной на слѣдующій день поѣздкѣ въ Монфоконъ.

Эта новость служила весь вечеръ предметомъ толковъ въ городѣ и во дворцѣ. Дамы выбирали для поѣздки самые изящные костюмы, мужчины готовили оружіе и лучшихъ коней. Купцы заперли лавки и мастерскія, а народъ убилъ нѣсколько припасенныхъ на всякій случай гугенотовъ, чтобы составить подходящую компанію для трупа адмирала.

Шумъ и суета продолжались цѣлый вечеръ и порядочную часть ночи.

Ла-Моль проскучалъ весь день; такъ же скучно провелъ онъ и предыдущіе три дня.

Герцогъ Алонсонскій, исполняя желаніе Маргариты, помѣстилъ его у себя, но ни разу съ тѣхъ поръ не видался съ нимъ. И ла-Моль чувствовалъ себя несчастнымъ и покинутымъ, лишившись нѣжныхъ заботъ двухъ женщинъ, изъ которыхъ одна занимала всѣ его мысли.

Онъ получалъ кое-какія извѣстія о ней отъ хирурга Амбруаза Парэ, лѣчившаго его по ея просьбѣ; но эти извѣстія, которыя передавалъ ему пятидесятилѣтній старикъ, не знавшій или дѣлавшій видъ, что не знаетъ, какъ ла-Моля интересуетъ каждая мелочь, касающаяся Маргариты, были очень неполны и недостаточны. Разъ, впрочемъ, приходила Гильона, сама отъ себя конечно, чтобы узнать о здоровьѣ раненаго. Это посѣщеніе озарило, какъ солнечный лучъ, тюрьму ла-Моля. Онъ надѣялся, что Гильона снова придетъ, но прошло уже два дня, а она не приходила.

Когда слухъ о предполагавшейся поѣздкѣ двора дошелъ до ла-Моля, онъ послалъ просить у герцога Алансонскаго позволенія сопровождать его.

— Хорошо, — сказалъ герцогъ, даже не поинтересовавшись узнать, не повредитъ ли это раненому. — Дайте ему одну изъ моихъ лошадей.

Это все, что было нужно ла-Молю. Амбруазъ Парэ пришелъ, какъ всегда, сдѣлать ему перевязку. Ла-Моль объявилъ ему, что долженъ ѣхать верхомъ и просилъ его сдѣлать перевязку какъ можно крѣпче. Обѣ раны ла-Моля, на плечѣ и на груди, уже затянулись, но были еще воспалены; болѣла только одна, на плечѣ. Амбруазъ Парэ приложилъ къ нимъ намазанную камедью тафту, бывшую въ то время въ большомъ употребленіи при пораненіяхъ, и сказалъ, что поѣздка сойдетъ для больного благополучно, если онъ не будетъ слишкомъ утомляться.

Ла-Моль былъ въ восторгѣ. Не считая небольшой слабости и легкаго головокруженія отъ потери крови, онъ чувствовалъ себя какъ нельзя лучше. Къ тому же онъ былъ увѣренъ, что Маргарита приметъ участіе въ поѣздкѣ и ему удастся увидать ее. Ужъ если посѣщеніе Гильоны принесло ему облегченіе, то насколько же благодѣтельнѣе должно было подѣйствовать на него свиданіе съ Маргаритой!

Итакъ, ла-Моль истратилъ часть денегъ, полученныхъ имъ изъ дому при отъѣздѣ въ Парижъ, на покупку роскошнаго бѣлаго камзола и самаго лучшаго плаща, какой только нашелся у моднаго портного. У него же купилъ онъ сапоги изъ душистой кожи, какіе носили въ то время. Все это принесли ему утромъ, всего на полчаса позднѣе назначеннаго времени, такъ я что дѣлать выговоръ не стоило. Ла-Моль торопливо одѣлся и, взглянувъ въ зеркало, остался доволенъ и своимъ костюмомъ и прической. Затѣмъ онъ быстро прошелъ нѣсколько разъ взадъ и впередъ по комнатѣ. Боль, которую онъ чувствовалъ при этомъ, была довольно сильна, но онъ былъ увѣренъ, что совсѣмъ забудетъ о ней, когда увидитъ Маргариту: счастье, безъ сомнѣнія, заглушитъ боль.

Вишневый плащъ, который ла-Моль выбралъ и велѣлъ сдѣлать нѣсколько длиннѣе, чѣмъ носили тогда, особенно шелъ къ нему.

Въ то время, какъ эта сцена происходила въ Луврѣ, другая въ томъ же родѣ разыгрывалась въ отели Гиза.

Человѣкъ высокаго роста, съ рыжими волосами, разсматривалъ передъ зеркаломъ красный рубецъ, очень портившій ему лицо. Онъ то расчесывалъ и душилъ свои усы, то старался сдѣлать незамѣтнымъ этотъ отвратительный рубецъ, который не поддавался никакимъ извѣстнымъ въ то время косметическимъ средствамъ и упорно появлялся на своемъ мѣстѣ. Наконецъ рыжій господинъ — читатель, конечно, уже узналъ Коконна — наложилъ на рубецъ толстый слой бѣлилъ и румянъ, но, къ его отчаянію, и это не помогло.

Вдругъ счастливая мысль блеснула у него въ умѣ. Горячее августовское солнце заливало дворъ, Коконна вышелъ туда, снялъ шляпу, закрылъ глаза и минутъ десять прогуливался по двору, поднявъ лицо вверхъ и подставляя его подъ жгучіе солнечные лучи.

Черезъ десять минутъ оно запылало какъ огонь, такъ что, по сравненію съ нимъ, рубецъ показался уже не краснымъ, а желтымъ. Очень довольный такимъ результатомъ, Коконна наложилъ на рубецъ слой румянъ, благодаря чему онъ сталъ такого же цвѣта, какъ и все лицо, а потомъ надѣлъ великолѣпный костюмъ, который принесъ ему портной еще прежде, чѣмъ онъ вздумалъ позвать его.

Нарядившись, надушившись мускусомъ и вооружившись съ головы до ногъ, Коконна во второй разъ вышелъ на дворъ и сталъ ласкать огромнаго вороного коня, который былъ бы безукоризненно красивъ, если бы его, какъ и самого Коконна, не портилъ небольшой шрамъ отъ сабельнаго удара, полученнаго имъ во время одной изъ послѣднихъ битвъ.

Коконна не обращалъ вниманія на этотъ маленькій недостатокъ и былъ въ такомъ же восторгѣ отъ коня, какъ и отъ самого себя. Вскочивъ на него за четверть часа до того, какъ собрались всѣ остальные, онъ сталъ объѣзжать его и на дворѣ нѣсколько времени слышалось то конское ржаніе, то на все. возможные лады любимое восклицаніе Коконна: „Mordi!“ Черезъ нѣсколько времени совершенно укрощенный конь, признавъ наконецъ власть всадника, смирился и позорно подчинялся каждому его движенію. Но побѣда эта не обошлась безъ шума, а шумъ — можетъ-быть, Коконна и разсчитывалъ на это — привлекъ къ окну герцогиню Неверскую. Нашъ укротитель лошадей отвѣсилъ низкій поклонъ, на который она отвѣтила очаровательной улыбкой.

Отойдя отъ окна, герцогиня велѣла позвать къ себѣ своего мажордома.

— Позаботились вы, чтобы завтракъ для графа Аннибала де-Коконна былъ приготовленъ какъ можно лучше?

— Точно такъ, баронесса. Графъ кушалъ сегодня даже съ большимъ аппетитомъ, чѣмъ обыкновенно.

— Хорошо, — сказала баронесса и, отпустивъ мажордома, обратилась къ одному изъ лицъ своей свиты.

— Поѣдемте въ Лувръ, г. Аргюванъ, — сказала она, — и, пожалуйста, не выпускайте изъ вида графа Коконна. Онъ раненъ и слабъ, а я ни за что въ мірѣ не хотѣла бы, чтобы съ нимъ случилось какое-нибудь несчастіе. Это доставило бы удовольствіе гугенотамъ, которые питаютъ къ нему страшную злобу съ Варѳоломеевской ночи.

И герцогиня съ сіяющимъ лицомъ сѣла на лошадь и поѣхала въ Лувръ, куда должно было собраться все общество.

Въ два часа пополудни длинный рядъ всадниковъ въ роскошныхъ костюмахъ, залитыхъ золотомъ и драгоцѣнными каменьями, свернулъ съ кладбища des Innocents на улицу Сенъ-Дени и, извиваясь между двумя рядами домовъ, засверкалъ на солнцѣ, какъ исполинская змѣя.

XVI.
Отъ трупа врага всегда пахнетъ хорошо.
Править

Никакая блестящая процессія не могла бы дать понятія объ этомъ чудномъ зрѣлищѣ. Роскошные шелковые костюмы; бывшіе въ модѣ при Францискѣ I и завѣщанные имъ своимъ пріемникомъ, еще не превратились въ узкія, темныя платья временъ Генриха III. И костюмъ Карла IX, хоть не такой роскошный, какъ костюмы предшествующей эпохи, но, можетъ-быть, болѣе изящный, поражалъ своимъ великолѣпіемъ. Въ наше время не съ чѣмъ даже сравнитъ подобную кавалькаду. Симметрія и мундиръ — вотъ въ чемъ заключается вся роскошь нашихъ парадовъ.

Пажи, оруженосцы, мелкіе дворяне, собаки и лошади, слѣдовавшіе за королевскимъ поѣздомъ, дѣлали его похожимъ на военный отрядъ. А за этимъ отрядомъ слѣдовалъ народъ или, вѣрнѣе, народъ былъ всюду.

Онъ шелъ впереди, съ боковъ, позади. И со всѣхъ сторонъ раздавались его крики, то привѣтственные, то грозные: въ числѣ всадниковъ было много перешедшихъ въ католичество гугенотовъ, а народъ злопамятенъ.

Утромъ, въ присутствіи Екатерины и герцога Гиза, Карлъ IX сказалъ Генриху Наваррскому, какъ о вещи самой обыкновенной, о предполагающей поѣздкѣ къ монфоконской висѣлицѣ или, вѣрнѣе, къ повѣшенному на ней изувѣченному трупу адмирала. Сначала Генрихъ хотѣлъ отказаться отъ участья въ поѣздкѣ. Только этого и ждала Екатерина. При первыхъ словахъ короля Наваррскаго, изъ которыхъ уже было видно, что онъ откажется, она обмѣнялась взглядомъ и улыбкой съ герцогомъ Гизомъ. Ни то ни другое не ускользнуло отъ Генриха; онъ понялъ, въ чемъ дѣло, и поспѣшилъ исправить свою ошибку.

— Впрочемъ, почему же мнѣ не поѣхать? — сказалъ онъ. — Я католикъ и у меня есть обязанности къ моей новой религіи. Ваше величество можете разсчитывать на меня, — прибавилъ онъ, обращаясь къ Карлу. — Я всегда и всюду почту за счастье сопровождать васъ.

И, сказавъ это, Генрихъ быстро оглядѣлся кругомъ, чтобы узнать по нахмуреннымъ бровямъ, кому изъ присутствующихъ было непріятно его согласіе.

На него, этого сына безъ матери, короля безъ королевства, гугенота, ставшаго католикомъ, народъ смотрѣлъ, пожалуй, съ большимъ любопытствомъ, чѣмъ на всѣхъ остальныхъ. Его легко узнавали по длинному, характерному лицу, нѣсколько вульгарнымъ манерамъ и неприличной для короля фамильярности съ низшими, которая была слѣдствіемъ проведенной имъ въ горахъ юности и которую онъ сохранилъ до самой своей смерти.

— Къ мессѣ, Генрихъ, къ мессѣ! — иногда кричалъ ему кто-нибудь изъ толпы.

— Я слушалъ мессу вчера, — отвѣчалъ на это Генрихъ, — слушалъ ее сегодня и буду слушать завтра. Ventre saint gris! Кажется, этого вполнѣ достаточно.

Что касается до Маргариты, то она была Л’жъ прекрасна, такъ свѣжа и изящна, что возбуждала всеобщій восторгъ. Нѣкоторая доля этого восхищенія досталась и ея соперницѣ, герцогинѣ Неверской, бѣлая лошадь, которой какъ бы гордясь своей всадницей, граціозно выгибала голову.

— Что новаго, герцогиня? — спросила Маргарита.

— Ничего, сколько мнѣ извѣстно, ваше величество, — отвѣтила герцогиня и прибавила шопотомъ:

— Что же ты сдѣлала съ гугенотомъ?

— Я нашла ему почти безопасное убѣжище, — сказала такъ же тихо Маргарита. — А что подѣлываетъ твой отчаянный забіяка?

— Онъ пожелалъ участвовать въ поѣздкѣ и ѣдетъ верхомъ на боевомъ конѣ моего мужа. Это огромная лошадь, величиною чуть не со слона. Я позволила Коконна поѣхать, такъ какъ была увѣрена, что онъ не встрѣтится съ твоимъ гугенотомъ, который изъ осторожности, конечно, остался дома.

— Если бы даже онъ и былъ здѣсь, — съ улыбкой замѣтила Маргарита, — не думаю, чтобы у нихъ вышла ссора. Мой гугенотъ — красивый юноша, но и только. Это голубь, а не коршунъ; онъ воркуетъ, но не нападаетъ. Въ концѣ-концовъ, — съ непередаваемымъ выраженіемъ прибавила она, слегка пожавъ плечами, — можетъ-быть, окажется, что онъ совсѣмъ не гугенотъ, я. браманъ, и религія запрещаетъ ему проливать кровь.

— А гдѣ же герцогъ Алансонскій? — спросила Генріетта, — я что-то не вижу его.

— Онъ, должно-быть, скоро будетъ. У него сегодня утромъ заболѣли глаза, и ему не хотѣлось ѣхать. Но такъ какъ всѣ знаютъ, что онъ, не желая быть одного мнѣнія со своими братьями Карломъ и Генрихомъ, благоволитъ къ гугенотамъ, то ему дали понять, что его отсутствіе могутъ перетолковать въ дурную сторону. Тогда онъ согласился… Посмотри вонъ туда — слышишь, какой тамъ шумъ и крики? Это навѣрное герцогъ Алансонскій. Онъ, должно-быть, проѣхалъ черезъ Монмартрскія ворота.

— Да, это онъ, я узнаю его, — сказала Генріетта. — У него сегодня очень хорошій видъ. Въ послѣднее время онъ занимается собой еще больше обыкновеннаго. Ужъ не влюбился ли онъ? А хорошо быть принцемъ королевской крови! Онъ несется прямо на людей, и всѣ уступаютъ ему дорогу.

— Онъ, пожалуй, задавитъ и насъ, — смѣясь, сказала Маргарита. — Да вели же посторониться своей свитѣ, Генріетта! Если вонъ тотъ великанъ не отъѣдетъ въ сторону, то ему придется плохо.

— А, это мой храбрецъ! — сказала герцогиня. — Смотри, смотри!

Коконна, желая приблизиться къ герцогинѣ Неверской, дѣйствительно, выѣхалъ изъ ряда. Но въ ту минуту, какъ онъ пересѣкалъ наружный бульваръ, отдѣлявшій улицу отъ предмѣстья Сенъ-Дени, какой-то всадникъ изъ свиты герцога Алансонскаго, тщетно старавшійся сдержать свою понесшую лошадь, налетѣлъ на всемъ скаку на Коконна.

— Господи! — прошептала Маргарита на ухо герцогинѣ. — Да вѣдь это ла-Моль!

— Тотъ красивый, блѣдный молодой человѣкъ? — спросила герцогиня.

— Да, да, тотъ самый, который чуть не свалилъ съ лошади твоего пьемонтца.

— Но вѣдь могутъ произойти ужасныя вещи! Они смотрятъ… они узнали другъ друга.

Коконна, обернувшись, дѣйствительно, узналъ ла-Моля и отъ удивленія выпустилъ изъ рукъ поводья: онъ былъ вполнѣ увѣренъ, что убилъ его или, по крайней мѣрѣ, сдѣлалъ на нѣкоторое время неспособнымъ биться. Ла-Моль, съ своей стороны, тоже узналъ Коконна, и кровь бросилась ему въ лицо. Въ продолженіе нѣсколькихъ секундъ, которыхъ было достаточно, чтобы обнаружить волновавшія ихъ чувства, они измѣряли другъ друга глазами съ такимъ вызывающимъ видомъ, что обѣ женщины вздрогнули. Потомъ ла-Моль оглядѣлся кругомъ и, сообразивъ, должно-быть, что тутъ не мѣсто объясняться, пришпорилъ лошадь и присоединился къ свитѣ герцога Алансонскаго. Коконна стоялъ нѣсколько времени неподвижно на своемъ мѣстѣ и такъ отчаянно закручивалъ усы, что кончиками ихъ чуть не выкололъ, себѣ глаза. Потомъ, видя, что ла-Моль продолжаетъ ѣхать, не говоря ни слова, тоже пришпорилъ лошадь.

— Какъ видно, я не ошиблась, — грустно и нѣсколько презрительно сказала Маргарита. — Но это ужъ слишкомъ!..

И она до крови закусила губы.

— А онъ очень красивъ, — съ сожалѣніемъ сказала герцогиня.

Въ эту минуту герцогъ Алансонскій занялъ свое мѣсто позади короля и королевы-матери. Такимъ образомъ его свитѣ, чтобы присоединиться къ нему, пришлось проѣзжать мимо Маргариты и герцогини Неверской. Ла-Моль, проѣзжая въ свою очередь мимо нихъ, снялъ шляпу, склонилъ передъ королевой Наваррской голову такъ низко, что чуть не коснулся ею шеи лошади, и, не надѣвая шляпы, ждалъ, чтобы Маргарита удостоила его взглядомъ.

Но она, не взглянувъ на него, гордо отвернулась.

Ла-Моль замѣтилъ презрительное выраженіе ея лица. Онъ поблѣднѣлъ еще больше и схватился за гриву лошади, чтобы не упасть.

— Господи! Да взгляни же на него, жестокая! — шепнула Генріетта. — Ему сейчасъ сдѣлается дурно.

— Только этого недоставало! — съ презрительной улыбкой отвѣтила Маргарита. — Нѣтъ ли съ тобой солей отъ дурноты?

Но герцогиня Неверская ошиблась.

Лаг-Моль преодолѣлъ свою слабость и, оправившись, присоединился къ свитѣ герцога Алансонскаго.

До Монфокона было уже недалеко. Вдали вырисовывался зловѣщій силуэтъ висѣлицы, воздвигнутой и обновленной Энгерраномъ Мариньи.

Солдаты пошли впередъ и широкимъ кольцомъ окружили ограду. При ихъ приближеніи сидѣвшія на висѣлицѣ вороны разлетѣлись съ жалобнымъ карканьемъ.

Королевскій поѣздъ приближался. Впереди ѣхали король и Екатерина, потомъ герцогъ Анжуйскій, герцогъ Алансонскій, король Наваррскій, герцогъ Гизъ и ихъ свиты; затѣмъ слѣдовали Маргарита, герцогиня Неверская и всѣ придворныя дамы, изъ которыхъ состоялъ такъ называемый летучій эскадронъ королевы. Позади были пажи, оруженосцы, слуги и народъ, всего около десяти тысячъ человѣкъ.

Ни главной висѣлицѣ висѣла безформенная масса, почернѣвшій трупъ, покрытый запекшейся кровью и грязью и побѣлѣвшій мѣстами отъ насѣвшей на него пыли. У трупа не было головы, и потому его повѣсили за ноги. Но толпа, какъ всегда остроумная, замѣнила голову пукомъ соломы и надѣла на нее маску, а какой-то шутникъ, очевидно, знавшій привычки адмирала, воткнулъ этой маскѣ въ ротъ зубочистку.

Странное и вмѣстѣ съ тѣмъ ужасное зрѣлище представляли всѣ эти элегантные господа и прекрасныя дамы, проѣзжавшія другъ за другомъ мимо почернѣвшихъ скелетовъ и висѣлицъ. И чѣмъ шумнѣе была ихъ веселость, тѣмъ большій контрастъ представляла она съ мертвеннымъ молчаніемъ и ледяной безчувственностью труповъ, вызывавшихъ насмѣшки, отъ которыхъ дрожали даже сами насмѣшники.

Многіе съ трудомъ выносили это зрѣлище; Генрихъ, стоявшій въ группѣ отрекшихся гугенотовъ, замѣтно поблѣднѣлъ. Несмотря на свою сдержанность и замѣчательное самообладаніе, которымъ одарила его природа, онъ былъ не въ силахъ выдерживать дольше. Сославшись на то, что не можетъ выносить смраднаго запаха разлагающихся труповъ, онъ подъѣхалъ къ королю, стоявшему рядомъ съ Екатериной передъ тѣломъ адмирала, и сказалъ:

— Вамъ нельзя оставаться здѣсь долго, ваше величество: отъ этого несчастнаго трупа пахнетъ очень дурно.

— Ты полагаешь, Генри? — сказалъ Карлъ, глаза котораго сверкали жестокой радостью.

— Да, ваше величество.

— Ну, а я несогласенъ съ тобою… Отъ трупа врага всегда пахнетъ хорошо.

— Такъ какъ вы знали, государь, — сказалъ Таваннъ, — что мы отправимся съ визитомъ къ адмиралу, то вашему величеству слѣдовало бы пригласить Пьера Ронсара. Онъ тутъ же на мѣстѣ сочинилъ бы эпитафію старому Каспару.

— Можно обойтись и безъ него, — отвѣтилъ Карлъ IX, — мы сдѣлаемъ это сами… Вотъ, напримѣръ, не угодно ли послушать, господа, — прибавилъ онъ послѣ минутнаго раздумья.

Ci-gît — mais c’est mal entendu,

Pour lui le mot est trop honnête —

Ici l’amiral est pendu

Par les pieds, à faute de tête.

(Здѣсь покоится — нѣтъ, это слишкомъ много чести для него — здѣсь повѣшенъ адмиралъ за ноги, за отсутствіемъ головы).

— Браво! Браво! — закричали въ одинъ голосъ католики, а перешедшіе въ католичество гугеноты нахмурили брови и молчали.

Что же касается до Генриха, разговаривавшаго въ это время съ Маргаритой и герцогиней Неверской, то онъ сдѣлалъ видъ, какъ будто не слыхалъ сочиненной королемъ эпитафіи.

— Ну, однако, пора, — сказала Екатерина, которая начинала чувствовать себя дурно отъ ужаснаго трупнаго запаха, несмотря на то, что надушилась какъ можно больше. — Какъ ни хорошо здѣсь, а уѣзжать надо. Простимся съ адмираломъ и вернемся въ Парижъ.

Она иронически кивнула головой, какъ бы прощаясь съ другомъ, и, занявъ мѣсто во главѣ кавалькады, выѣхала на дорогу, а за ней, дефелируя передъ адмираломъ, потянулась свита.

Народъ бросился за ихъ величествами, желая насладиться до конца зрѣлищемъ блестящаго королевскаго поѣзда. Такимъ образомъ, черезъ десять минутъ послѣ отъѣзда короля около изувѣченнаго трупа адмирала не осталось никого.

Впрочемъ, нѣтъ, мы ошиблись — около него стоялъ всадникъ на вороной лошади. Должно-быть, до сихъ поръ присутствіе августѣйшихъ особъ мѣшало ему осмотрѣть хорошенько этотъ обезображенный, почернѣвшій трупъ, и потому онъ не уѣхалъ вмѣстѣ съ другими. Стоя около висѣлицы, онъ внимательно, во всѣхъ подробностяхъ разсматривалъ цѣпи, крючья, каменные столбы и самую висѣлицу. Только нѣсколько дней тому назадъ, пріѣхавъ въ Парижъ, онъ не имѣлъ понятія объ усовершенствованіяхъ, которыхъ достигаетъ все въ столицѣ, и эта висѣлица казалась ему верхомъ безобразія.

Лишнее, я полагаю, говорить читателю, что этотъ одинокій зритель былъ нашъ пріятель Коконна. Проницательные глаза герцогини Неверской долго искали его въ рядахъ всадниковъ, но не могли найти.

Итакъ, графъ Аннибалъ Коконна стоялъ и созерцалъ произведеніе Энгеррана Мариньи.

Но не только герцогиня Неверская искала Коконна. Одинъ изъ участвующихъ въ кавалькадѣ всадниковъ, обращавшій на себя вниманіе своимъ бѣлымъ атласнымъ камзоломъ и красивымъ перомъ, тоже искалъ его. Внимательно посмотрѣвъ впередъ и оглядѣвшись по сторонамъ, онъ обернулся назадъ и, наконецъ, увидалъ Коконна. Силуэтъ пьемонтца и его громадной лошади вырисовывался на небѣ, пылавшемъ заревомъ заката.

Тогда всадникъ въ бѣломъ камзолѣ, отдѣлившись отъ кавалькады и свернувъ на тропинку, поѣхалъ къ висѣлицѣ.

Замѣтивъ это, герцогиня Неверская приблизилась къ Маргаритѣ и шепнула ей:

— Мы ошиблись обѣ, Маргарита. Пьемонтецъ остался сзади, а ла-Моль поѣхалъ къ нему.

— Mordi! — смѣясь, сказала Маргарита. — Значитъ, произойдетъ что-нибудь интересное. Сознаюсь, мнѣ было бы пріятно убѣдиться, что я ошиблась въ немъ.

Она обернулась и увидала ѣхавшаго къ висѣлицѣ ла-Моля.

Черезъ минуту обѣ молодыя женщины отдѣлились, въ свою очередь, отъ королевскаго поѣзда. Случай для этого былъ самый благопріятный: кавалькада ѣхала мимо тропинки, которая поворачивала назадъ, къ висѣлицѣ, и проходила шагахъ въ тридцати отъ нея.

Герцогиня шепнула нѣсколько словъ своему капитану, Маргарита сдѣлала знакъ Гильонѣ. Потомъ они всѣ четверо поѣхали по этой поперечной тропинкѣ и спрятались за кустами, какъ можно ближе къ тому мѣсту, гдѣ должна была происходить сцена, на которую имъ хотѣлось посмотрѣть. Отсюда, какъ мы уже говорили, было не больше тридцати шаговъ до висѣлицы, около которой стоялъ Коконна и въ экстазѣ жестикулировалъ передъ адмираломъ.

Маргарита сошла съ лошади. Остальные послѣдовали ея примѣру, и капитанъ взялъ за поводья всѣхъ четырехъ лошадей. Мягкая, густая трава послужила для дамъ диваномъ, на какихъ рѣдко удается сидѣть принцессамъ.

Просѣка въ кустахъ позволяла имъ видѣть все происходящее.

Ла-Моль подъѣхалъ къ Коконна сзади и дотронулся до его плеча.

Пьемонтецъ обернулся.

— Такъ, значитъ, это не сонъ? — сказалъ онъ. — Вы еще живы?

— Да, я еще живъ, — отвѣтилъ ла-Моль, — хотъ и не по вашей винѣ, но живъ.

— Mordi! Я сейчасъ же узналъ васъ, несмотря на то, что вы очень поблѣднѣли. Въ послѣдній разъ, какъ мы видѣлись, вы были порумянѣе.

— И я узналъ васъ, несмотря на вашъ желтый рубецъ на лицѣ, — сказалъ ла-Моль. — Когда я наградилъ васъ имъ, вы были поблѣднѣе.

Коконна закусилъ губы; но, должно-быть, рѣшивъ продолжать разговоръ въ прежнемъ ироническомъ тонѣ, сказалъ:

— А, неправда ли, интересно, въ особенности для гугенота, и» смотрѣть, какъ виситъ адмиралъ на желѣзномъ крюкѣ? И послѣ этого еще находятся люди, обвиняющіе насъ въ томъ, что мы перебили всѣхъ, даже грудныхъ гугенотиковъ!

— Я не гугенотъ, графъ, — сказалъ, поклонившись, ла-Моль. — Я имѣю честь быть католикомъ.

— А, вы перешли въ католичество? — расхохотавшись, воскликнулъ Коконна. — Однако это очень ловко!

— Я далъ обѣтъ перейти въ католичество, — продолжалъ все такъ же серьезно и вѣжливо ла-Моль, — если мнѣ удастся спастись.

— Это очень благоразумный обѣтъ, графъ, — сказалъ пьемонтецъ. — Прошу принять мои поздравленія. А не давали ли вы еще какихъ-нибудь обѣтовъ?

— Вы не ошиблись, я далъ еще одинъ, — отвѣтилъ ла-Моль, совершенно спокойно лаская свою лошадь.

— Какой же? — спросилъ Коконна.

— Повѣсить васъ вонъ на томъ гвоздѣ, пониже адмирала. Этотъ гвоздь какъ будто ждетъ васъ.

— Повѣсить? — воскликнулъ Коконна. — Живого?

— Нѣтъ, проколовъ васъ сначала шпагой, — отвѣтилъ ла-Моль. Коконна побагровѣлъ, и глаза его засверкали.

— Дѣло въ томъ, — насмѣшливо проговорилъ онъ, — что до этого гвоздя…

— Ну, что же? До этого гвоздя?..

— Вамъ не достать. Вы еще не доросли до этого, мой маленькій ла-Моль!

— Такъ я встану на вашу лошадь, мой огромный Коконна, — сказалъ ла-Моль. — А вы полагаете, что можно безнаказанно рѣзать людей, подъ тѣмъ честнымъ и благороднымъ предлогомъ, что васъ сто противъ одного? Ну, нѣтъ! Приходитъ день расплаты и для убійцъ — теперь онъ пришелъ для васъ. Мнѣ хотѣлось бы размозжить вашу мерзкую голову, всадивъ въ нее пулю, но боюсь, какъ бы не промахнуться: у меня еще болитъ рука отъ раны, которую вы такъ предательски нанесли мнѣ.

— Мою мерзкую голову! — заревѣлъ Коконна, соскочивъ съ своего коня. — Сходите съ лошади… ну же… обнажайте шпагу!

И онъ выхватилъ изъ ноженъ свою рапиру.

— Твой гугенотъ, — шепнула королевѣ герцогиня Неверская, — назвалъ голову Коконна мерзкой. А по-твоему онъ дуренъ?

— Нѣтъ, онъ очень милъ, — смѣясь, отвѣтила Маргарита. — Гнѣвъ дѣлаетъ ла-Моля несправедливымъ… Тсъ! Смотри!

Ла-Моль, не спѣша, сошелъ съ лошади, снялъ свой вишневый плащъ, положилъ его на землю и обнажилъ шпагу.

— Охъ! — охнулъ онъ, вытягивая руку.

— Ой! — простоналъ Коконна, собираясь отпарировать ударъ. Каждый изъ нихъ былъ раненъ въ плечо и оба они отъ быстраго движенія почувствовали боль.

Взрывъ подавленнаго смѣха долетѣлъ изъ-за кустовъ. Маргарита и Генріетта не могли удержаться, увидавъ, какъ бойцы съ гримасой потирали себѣ плечи. Противники, не подозрѣвавшіе, что у нихъ есть свидѣтели, услыхали этотъ смѣхъ и, обернувшись, увидали своихъ дамъ.

Ла-Моль снова всталъ въ оборонительное положеніе, а Коконна, крикнувъ самое отчаянное «Mordi!» сдѣлалъ выпадъ.

— Они все-таки хотятъ биться, — воскликнула Маргарита. — Если мы не остановимъ ихъ, они убьютъ другъ друга! Довольно шутокъ! Слышите, господа, перестаньте!

— Полно, оставь ихъ! — сказала Генріетта.

Она ужъ видѣла Коконна во время боя и въ глубинѣ души надѣялась, что онъ справится съ ла-Молемъ такъ же легко, какъ съ сыномъ и племянниками Меркандона.

— Они, дѣйствительно, чудо какъ хороши теперь! — сказала Маргарита. — Посмотри! Какъ великолѣпно они бьются!

И, на самомъ дѣлѣ, теперь противники уже не смѣялись и не подшучивали другъ надъ другомъ; они стали серьезны, какъ только скрестили шпаги. Оба не полагались на свои силы и при каждомъ сильномъ рѣзкомъ движеніи чувствовали сильную боль отъ прежнихъ ранъ. Несмотря на это, ла-Моль, полуоткрывъ губы и стиснувъ зубы, наступалъ на своего противника, устремивъ на него пристальный, горящій взглядъ, и медленно, но упорно, подвигался впередъ. А Коконна, видя, что ему приходится имѣть дѣло съ искуснымъ бойцомъ, отступалъ — понемногу, шагъ за шагомъ, но все-таки отступалъ. Такимъ образомъ они оба дошли до рва, по ту сторону котораго находились зрители. Здѣсь Коконна, отступавшій какъ будто лишь для того, чтобы подойти поближе къ своей дамѣ, вдругъ остановился. И въ то время, какъ ла-Моль, нападая, слишкомъ сильно размахнулъ рукою, Коконна съ быстротою молніи ударилъ его своей рапирой. Въ то же мгновеніе на бѣломъ атласномъ камзолѣ ла-Моля выступило алое пятнышко, которое стало дѣлаться все больше и больше.

— Смѣлѣе! — воскликнула герцогиня Неверская.

Отчаянный крикъ вырвался изъ груди Маргариты.

— Ахъ, бѣдный ла-Моль! — проговорила она.

Услыхавъ этотъ крикъ, ла-Моль бросилъ на королеву одинъ изъ тѣхъ взглядовъ, которые ранятъ сердце сильнѣе шпаги, и нанесъ Коконна страшный ударъ.

На этотъ разъ обѣ женщины вскрикнули въ одинъ голосъ: шпага ла-Моля пронзила грудь Коконна и окровавленный конецъ ея показался у него за спиной.

Но не одинъ изъ бойцовъ не упалъ. Оба стояли неподвижно, смотря другъ на друга, боясь двинуться, чтобы не потерять равновѣсія. Наконецъ пьемонтецъ, получившій болѣе опасную рану, чѣмъ ла-Моль, и чувствуя, что силы его уходятъ вмѣстѣ съ льющейся изъ раны кровью, обхватилъ своего противника одной рукой и старался достать другой свой кинжалъ. Ла-Моль, съ своей стороны, собравъ всѣ силы, поднялъ руку и эфесомъ шпаги ударилъ своего противника въ лобъ. Оглушенный ударомъ Коконна упалъ; но, падая, онъ увлекъ за собой ла-Моля, и оба они покатились въ ровъ.

Маргарита и герцогиня Неверская, видя, что даже теперь, чуть не умирая, они стараются добить другъ друга, бросились къ нимъ вмѣстѣ съ капитаномъ. Но прежде, чѣмъ они успѣли добѣжать до нихъ, руки бойцовъ разжались, глаза закрылись, и они, выпустивъ оружіе вытянулись, какъ въ предсмертной судорогѣ.

— О, храбрый, храбрый ла-Моль! — воскликнула Маргарита, которая была уже не въ силахъ скрывать долѣе свое восхищеніе. — Прости, прости меня за мои подозрѣнія!

И на глазахъ у нея выступили слезы.

— Увы! Бѣдный, мужественный Аннибалъ! — прошептала баронесса, — видали вы когда-нибудь, ваше величество, такихъ неустрашимыхъ, храбрыхъ, какъ львы, бойцовъ?

И она зарыдала.

— Славные удары! — сказалъ капитанъ, стараясь унять кровь, льющуюся изъ ранъ Коконна и ла-Моля. — Эй, вы! Подъѣзжайте сюда скорѣе!

Капитанъ крикнулъ это какому-то человѣку, ѣхавшему въ телѣгѣ, выкрашенной въ красную краску, и распѣвавшему старинную пѣсню, о которой, должно-быть, напомнило ему чудо на кладбищѣ des Innocents.

— Эй! — снова крикнулъ капитанъ. — Подъѣзжайте же скорѣе, когда васъ зовутъ! Не видите вы развѣ, что этимъ господамъ нужна помощь?

Ѣхавшій въ телѣгѣ человѣкъ, грубое, отталкивающее лицо котораго странно противорѣчило его нѣжной, буканической пѣсенкѣ, остановилъ лошадь и, сойдя съ телѣги, нагнулся надъ ранеными.

— Отличныя раны! — сказалъ онъ. — Но мнѣ случалось наносить и получше.

— Кто же вы такой? — спросила Маргарита, чувствуя какой-то непобѣдимый ужасъ, котораго была не въ силахъ превозмочь.

— Я Кабошъ, сударыня, — отвѣтилъ онъ, поклонившись чуть не до земли, — палачъ города Парижа. Я везу товарищей г. адмиралу; ихъ нужно вздернуть на висѣлицу рядомъ съ нимъ.

— А я королева Наваррская, — сказала Маргарита. — Сбросьте съ вашей телѣги трупы, покройте ее попонами съ нашихъ лошадей, положите въ нее раненыхъ и тихонько поѣзжайте за нами въ Лувръ.

XVII.
Коллега Амбруаза Парэ.
Править

Телѣга, въ которую положили Коконна и ла-Моля, повернула назадъ, въ Парижъ, и, слѣдуя за королевой и ея спутниками, доѣхала до Лувра. Тамъ она остановилась, и Кабошу щедро заплатили. Раненыхъ перенесли къ герцогу Алансонскому и послали за Амбруазомъ Парэ.

Когда онъ явился, они еще не пришли въ себя.

Ла-Моль былъ раненъ не такъ опасно, какъ Коконна. Ударъ пришелся ему пониже праваго плеча, но ни одинъ важный органъ не былъ задѣтъ; что касается до Коконна, то у него было проколото легкое и пламя свѣчи колебалось, когда ее подносили къ ранѣ.

Амбруазъ Пара сказалъ, что не отвѣчаетъ за Коконна.

Герцогиня Неверская была въ отчаяніи. Она сама надѣялась на силу, ловкость и храбрость пьемонтца, помѣшала Маргаритѣ остановить бой. Ей очень хотѣлось помѣстить Коконна въ отелѣ Гиза и снова ухаживать за нимъ, но это было невозможно: ея мужъ долженъ былъ съ минуты на минуту вернуться изъ Рима, и ему показалось бы страннымъ, что она пригласила посторонняго поселиться у нихъ въ домѣ.

Желая скрыть причину полученныхъ Коконна и ла-Молемъ ранъ, Маргарита сказала, что они упали съ лошадей во время поѣздки. Но истина обнаружилась, благодаря свидѣтелю боя, капитану. Онъ не могъ удержаться и разболталъ о поединкѣ, расхваливая храбрость противниковъ. И скоро вся исторія стала извѣстна при дворѣ.

Амбруазъ Пара лѣчилъ обоихъ раненыхъ, которые постепенно проходили черезъ всѣ фазы выздоровленія, въ зависимости, конечно, отъ свойства своихъ ранъ. Ла-Моль, положеніе котораго было менѣе опасно, началъ поправляться раньше. А Коконна въ это время лежалъ въ горячкѣ и возвращеніе его къ жизни ознаменовалось дикимъ и ужаснымъ бредомъ.

Хоть больныхъ помѣстили въ одной комнатѣ, ла-Моль, придя въ себя, не обратилъ никакого вниманія на своего сожителя или же сдѣлалъ видъ, что не замѣчаетъ его. Коконна, напротивъ, только что открывъ глаза, устремилъ ихъ на ла-Моля съ такимъ выраженіемъ, которое ясно доказывало, что потеря крови нисколько не повліяла на пылкій характеръ пьемонтца.

Коконна, еще не оправившійся отъ горячки, слѣдилъ за выздоровленіемъ своего врага и смотрѣлъ на него то изумленнымъ, то гнѣвнымъ, но всегда угрожающимъ взглядомъ.

Все происходившее представлялось пьемонтцу какой-то странной смѣсью фантастическаго и реальнаго. Онъ считалъ ла-Моля умершимъ, а между тѣмъ видѣлъ его призракъ, который лежалъ сначала на такой же постели, какъ онъ самъ, а потомъ началъ вставать, ходить и — о, ужасъ! — разъ даже подошелъ къ нему. Да, этотъ страшный призракъ, отъ котораго Коконна готовъ былъ бѣжать хоть въ преисподнюю, подошелъ прямо къ нему, остановился у его изголовья и устремилъ на него глаза; на его лицѣ было даже выраженіе кротости и состраданія, которое показалось Коконна какой-то адской насмѣшкой.

Тогда въ его душѣ, страдавшей, пожалуй, еще больше, чѣмъ тѣло, загорѣлась слѣпая жажда мщенія. Коконна думалъ только о томъ, какъ бы достать какое-нибудь оружіе и нанести ударъ этому призраку ла-Моля, такъ ужасно мучившему его. Платье пьемонтца сначала лежало на стулѣ, а потомъ его унесли. Такъ какъ оно было все въ крови, то сочли за лучшее не оставлять его около больного; но кинжалъ его, которымъ, какъ всѣ полагали, ему еще долго не придется пользоваться, продолжалъ лежать на стулѣ. Коконна увидалъ его и три ночи сряду старался дотянуться до него, когда ла-Моль засыпалъ; но каждый разъ силы оставляли его и онъ падалъ въ обморокъ. Наконецъ, на четвертую ночь ему удалось схватить кинжалъ; онъ вцѣпился въ него своими судорожно скорченными пальцами и, застонавъ отъ боли, спряталъ оружіе подъ подушку.

Между тѣмъ какъ призракъ ла-Моля становился съ каждымъ днемъ все сильнѣе, самъ Коконна, постепенно занятый ужаснымъ видѣніемъ и заботами о томъ, какъ бы избавиться отъ него, напротивъ, терялъ силы.

На другой день послѣ того, какъ ему удалось достать кинжалъ, онъ увидалъ нѣчто необычайное: призракъ ла-Моля, глубоко задумавшись, прошелъ раза два или три по комнатѣ, а потомъ накинулъ плащъ, прицѣпилъ шпагу, надѣлъ фетровую шляпу съ широкими полями и, отворивъ дверь, вышелъ изъ комнаты.

Коконна облегченно вздохнулъ: онъ подумалъ, что избавился, наконецъ, отъ мучившаго его видѣнія. Въ продолженіе двухъ часовъ кровь обращалась ровнѣе у него въ жилахъ и еще не разу съ самаго поединка не чувствовалъ онъ себя такимъ спокойнымъ. Если бы ла-Моль пробылъ въ отсутствіи одинъ день, къ Коконна вернулось бы сознаніе; если бы тотъ не приходилъ недѣлю, пьемонтецъ, можетъ-быть, совсѣмъ бы выздоровѣлъ. Но, къ несчастью, ла-Моль вернулся черезъ два часа.

Его возвращеніе поразило Коконна какъ громомъ, и хотя ла-Моль пришелъ не одинъ, больной даже ни разу не посмотрѣлъ на его спутника.

А на него стоило взглянуть.

Это былъ низенькій, коренастый, сильный человѣкъ лѣтъ сорока, съ черными волосами, спускавшимися до самыхъ бровей, и длинной, не по тогдашней модѣ, черной бородой, которою заросла вся нижняя часть его лица. Да и ни въ чемъ, повидимому, не слѣдовалъ онъ модѣ. На немъ былъ кожаный камзолъ, весь въ бурыхъ пятнахъ, красные штаны, грубые кожаные башмаки, шапка того же цвѣта, какъ штаны, и широкій поясъ, на которомъ висѣлъ ножъ въ ножнахъ.

Этотъ странный субъектъ, присутствіе котораго въ Луврѣ казалось аномаліей, бросилъ на стулъ свой темный плащъ и безцеремонно подошелъ къ постели Коконна; но тотъ, какъ бы поддаваясь какому-то странному очарованію, не могъ оторвать глазъ отъ стоявшаго въ сторонѣ ла-Моля. Человѣкъ въ кожаномъ камзолѣ посмотрѣлъ на больного и покачалъ головою.

— Вы ждали слишкомъ долго, — сказалъ онъ ла-Молю.

— Я не могъ выйти раньше.

— Э, чортъ возьми! Вы могли послать кого-нибудь за мною.

— Кого же, напримѣръ?

— Ахъ, да, я и забылъ, что мы въ Луврѣ. Я говорилъ съ этими дамами, но онѣ не хотѣли слушать меня. Если бы исполняли мои предписанія, вмѣсто того, чтобы слѣдовать совѣтамъ этого набитаго дурака Амбруаза Парэ, вы оба ужъ давно могли бы вмѣстѣ искать разныхъ приключеній или снова подраться, если бы вамъ пришла охота. Ну, посмотримъ! Вашъ пріятель понимаетъ, что ему говорятъ?

— Не совсѣмъ.

— Покажите языкъ, милостивый государь.

Коконна высунулъ языкъ ла-Молю, сдѣлавъ такую ужасную гримасу, что незнакомецъ снова покачалъ головою.

— Ого, сокращеніе мускуловъ, — пробормоталъ онъ. — Да, времени терять нельзя. Сегодня же вечеромъ я пришлю питье, которое больной долженъ принять въ три пріема съ промежутками въ часъ. Въ первый разъ ему нужно дать лѣкарство въ полночь, затѣмъ въ часъ и въ два часа.

— Хорошо.

— Кому же поручите вы давать питье?

— Я дамъ его самъ.

— А если бы какой-нибудь врачъ вздумалъ отлить немного этого питья, чтобы разложить его и узнать, изъ какихъ составныхъ частей оно состоитъ, то…

— То я вылью его до послѣдней капли.

— Вы обѣщаете и это?

— Клянусь вамъ!

— Съ кѣмъ же мнѣ прислать вамъ питье?

— Съ кѣмъ угодно.

— Но мной посланному, пожалуй, будетъ трудно добраться до васъ.

— Я ужъ думалъ объ этомъ. Пусть онъ скажетъ, что его прислалъ флорентинецъ Ренэ.

— Тотъ, который живетъ около моста Сенъ-Мишель?

— Тотъ самый. Онъ пользуется правомъ входить въ Лувръ во всякое время дня и ночи.

Незнакомецъ улыбнулся.

— Говоря по совѣсти, — сказалъ онъ, — это еще небольшое право за все, чѣмъ ему обязана королева-мать. Итакъ, мой посланный придетъ отъ имени парфюмера Ренэ; могу же я хоть разъ воспользоваться его именемъ: самъ онъ очень часто, не имѣя никакого права, занимается моей профессіей.

— Такъ я разсчитываю на васъ. Что же касается платы…

— Ну, объ этомъ я потолкую съ самимъ больнымъ, когда онъ выздоровѣетъ.

— И можете быть спокойны — я думаю, что онъ будетъ въ состояніи щедро заплатить вамъ.

— Думаю тоже и я. Но, — съ странной улыбкой прибавилъ незнакомецъ, — такъ какъ люди, съ которыми я имѣю дѣло, обыкновенно не чувствуютъ ко мнѣ признательности, то я нисколько не удивлюсь, если и этотъ больной, вставъ на ноги, забудетъ или, вѣрнѣе, не потрудится вспомнить обо мнѣ.

— Хорошо, хорошо! — тоже улыбнувшись, сказалъ ла-Моль. — Въ такомъ случаѣ я самъ напомню ему о васъ.

— Черезъ два часа я пришлю лѣкарство.

— До свиданія.

— Какъ вы сказали?

— До свиданія.

Незнакомецъ улыбнулся.

— Я, съ своей стороны, — сказалъ онъ, — всегда говорю не «до свиданія», а «прощайте». Итакъ, прощайте. Черезъ два часа вы получите питье. Не забудьте же дать его больному въ три пріема: въ полночь, въ часъ и въ два часа.

Онъ ушелъ, и ла-Моль остался одинъ съ Коконна.

Больной слышалъ разговоръ, но не понялъ изъ него ничего: до него доносился гулъ голосовъ и не имѣющія связи слова. Изо всего разговора у него осталось въ памяти только одно слово: «Полночь».

Онъ продолжалъ слѣдить своимъ горящимъ взглядомъ за ла-Молемъ, который остался въ комнатѣ и задумчиво ходилъ взадъ и впередъ.

Неизвѣстный врачъ сдержалъ слово и въ назначенный часъ прислалъ питье. Ла-Моль поставилъ его на серебряную конфорку и легъ въ постель.

Это нѣсколько успокоило Коконна; онъ закрылъ глаза и забылся. Но въ этомъ лихорадочномъ забытьѣ его преслѣдовалъ все тотъ же призракъ, что и наяву. Онъ видѣлъ угрожающаго ему ла-Моля, и какой-то голосъ шепталъ ему на ухо: «Полночь! Полночь! Полночь!»

Вдругъ среди ночной тишины раздался бой часовъ. Они пробили двѣнадцать разъ.

Коконна открылъ свои воспаленные глаза. Горячее дыханіе его обжигало, какъ огнемъ, его сухія губы; страшная жажда томила его пылающее горло. Маленькая ночная лампочка горѣла, какъ всегда, и при ея тускломъ свѣтѣ какія-то смутныя, призрачныя фигуры задвигались и закружились передъ глазами больного.

И вдругъ онъ съ ужасомъ увидалъ, что ла-Моль встаетъ съ постели. Онъ прошелъ раза два по комнатѣ и направился къ нему, показывая кулакъ. Коконна протянулъ руку къ кинжалу, схватилъ его и приготовился поразить своего врага.

Ла-Моль подошелъ еще ближе.

— Это ты… опять ты! — бормоталъ Коконна. — Ну, иди!.. А, ты угрожаетъ мнѣ… показываешь кулакъ… улыбаешься!.. Ты подкрадываешься къ моей постели… Хорошо, иди, иди… я зарѣжу тебя!..

И въ то время, какъ ла-Моль нагнулся къ нему, Коконна вынулъ изъ-подъ одѣяла блеснувшій, какъ молнія, кинжалъ. Но послѣ этого усилія онъ совсѣмъ ослабѣлъ. Его протянутая къ ла-Молю рука остановилась на полпути, кинжалъ выпалъ изъ нея, и больной упалъ на изголовье.

— Полно, успокойтесь! — сказалъ ла-Моль, осторожно приподнимая голову Коконна и поднося ему ко рту чашку. — Выпейте это, у васъ страшный жаръ.

Эта-то чашка, которую держалъ ла-Моль, и превратилась въ разстроенномъ мозгу Коконна въ поднятый кулакъ.

Когда освѣжающее питье коснулось его губъ, къ нему вернулось если не сознаніе, то инстинктъ. Его охватило такое пріятное ощущеніе, какого до сихъ поръ онъ еще никогда не испытывалъ. Онъ взглянулъ на ла-Моля, который поддерживалъ его и улыбался ему. И тогда изъ глазъ больного, раньше горѣвшихъ ненавистью и злобой, выкатилась слеза, тотчасъ же высохшая на его пылающей щекѣ.

— Mordi! — пробормоталъ онъ, опускаясь на подушки. — Если я выздоровлю, вы будете моимъ другомъ, ла-Моль!

— И вы выздоровѣете, — отвѣтилъ ла-Моль, — если выпьете три чашки этого лѣкарства и забудете свои дурные сны.

Черезъ часъ ла-Моль, исполняя въ точности предписаніе неизвѣстнаго врача, всталъ и, наливъ во второй разъ чашку питья, подалъ ее больному. Но на этотъ разъ Коконна встрѣтилъ его уже не съ кинжаломъ въ рукахъ, а съ открытыми объятіями и, съ наслажденіемъ выпивъ лѣкарство, въ первый разъ послѣ поединка заснулъ спокойно.

Третья чашка произвела на него такое же чудесное дѣйствіе. Онъ началъ дышать ровнѣе, и легкая испарина выступила на его горячемъ тѣлѣ.

Амбруазъ Парэ, придя на другой день навѣстить своего паціента, улыбнулся съ довольнымъ видомъ.

— Теперь я отвѣчаю за больного, — сказалъ онъ. — Это одинъ изъ самыхъ удачныхъ случаевъ въ моей практикѣ.

Полудраматическая, полукомическая сцена между ла-Молемъ и Коконна, не лишенная въ то же время какой-то трогательной поэзіи, очень сблизила ихъ. Дружба ихъ, начавшаяся въ гостиницѣ «Прекрасная Звѣзда» и такъ ужасно прерванная событіями Варфоломеевской ночи, стала еще горячѣе послѣ того, какъ они обмѣнялись нѣсколькими ударами шпагъ.

Въ концѣ-концовъ всѣ раны, прежнія и новыя, легкія и тяжелыя, начали мало-по-малу закрываться. Ла-Моль, вѣрный принятой на себя обязанности сидѣлки, не оставлялъ Коконна до тѣхъ поръ, пока тотъ не выздоровѣлъ окончательно. Онъ приподнималъ его на постели, когда тотъ былъ еще слабъ, поддерживалъ его, когда тотъ началъ ходить, и оказывалъ ему разныя маленькія услуги. Эти нѣжныя заботы и крѣпкій организмъ пьемонтца сдѣлали то, что онъ выздоровѣлъ гораздо скорѣе, чѣмъ ожидали.

Между тѣмъ одна и та же мысль мучила обоихъ молодыхъ людей. Въ первое время, когда они оба были опасно больны и рѣдко приходили въ сознаніе, каждому изъ нихъ казалось, что онъ видитъ около своей постели любимую женщину; но съ тѣхъ поръ, какъ они начали поправляться, ни Маргарита ни герцогиня Неверская не показывались въ ихъ комнатѣ. Въ этомъ, въ сущности, не было ничего удивительнаго. Такъ какъ одна была жена короля Наваррскаго, а другая — невѣстка герцога Гиза, то онѣ не могли выказывать публично свое участіе къ двумъ простымъ дворянамъ. Это, конечно, понимали ла-Моль и Коконна, но, тѣмъ не менѣе, ихъ очень огорчало отсутствіе Маргариты и Генріетты. А что если онѣ совсѣмъ забыли о нихъ?

XVIII.
Выходцы съ того свѣта.
Править

Въ продолженіе нѣкотораго времени каждый изъ молодыхъ людей хранилъ отъ другого свою сердечную тайну. Наконецъ, разъ, въ минуту откровенности, они не могли удержаться и разсказали другъ другу все, скрѣпивъ такимъ образомъ свою дружбу. Безъ полной откровенности не бываетъ дружбы.

Они были безумно влюблены, одинъ — въ королеву, другой — въ герцогиню.

Для бѣдныхъ влюбленныхъ было что-то ужасное въ томъ громадномъ разстояніи, которое отдѣляло ихъ отъ любимыхъ женщинъ. Но надежда, которая живетъ въ душѣ человѣка до самой его смерти, не покидала ихъ, и они все-таки надѣялись, хоть и понимали, насколько это безразсудно съ ихъ стороны.

Какъ только здоровье ихъ стало поправляться, они оба начали сильно заниматься своей наружностью. Каждый, даже самый равнодушный къ своей внѣшности, мужчина обращается въ извѣстныхъ обстоятельствахъ къ зеркалу, ведетъ съ нимъ нѣмые разговоры и почти всегда уходитъ очень довольный. Наши герои были не изъ числа тѣхъ, кому зеркало говоритъ разныя неутѣшительныя вещи. Блѣдный, стройный, изящный ла-Моль обладалъ красивой аристократической наружностью. Высокій, богатырски сложенный, румяный Коконна былъ тоже красивъ, но въ другомъ родѣ, красотой силы. Болѣзнь послужила ему въ пользу: онъ немного похудѣлъ и поблѣднѣлъ, а знаменитый рубецъ, такъ мучившій его своимъ сходствомъ съ радугой, наконецъ, исчезъ.

Самыя нѣжныя и трогательныя заботы окружали раненыхъ. Въ тотъ день, какъ ла-Молю позволили въ первый разъ встать съ постели, онъ увидалъ утромъ приготовленный для него шлафрокъ, лежавшій на креслѣ около кровати, такое же вниманіе было оказано и Коконна, когда онъ въ первый разъ всталъ. Когда молодые люди были въ состояніи одѣться, каждому изъ нихъ принесли заранѣе полный костюмъ, при чемъ въ карманахъ обоихъ камзоловъ оказалось по туго набитому кошельку. Ла-Моль и Коконна оставили деньги у себя, но, конечно, лишь съ тѣмъ, чтобы возвратить ихъ, когда это окажется возможнымъ, своему неизвѣстному покровителю.

Этимъ покровителемъ былъ во всякомъ случаѣ не герцогъ: онъ не только ни разу не зашелъ къ нимъ, но даже ни разу не прислалъ справиться о ихъ здоровьѣ.

И въ сердце ла-Моля и Коконна невольно закралась надежда, что этотъ неизвѣстный покровитель — любимая имъ женщина.

Съ понятнымъ нетерпѣніемъ они ждали той минуты, когда имъ можно будетъ выйти. Ла-Моль, выздоровѣвшій раньше, могъ бы сдѣлать это ужъ давно; но онъ, какъ бы по безмолвному уговору, считалъ себя обязаннымъ раздѣлить судьбу друга.

Они рѣшили сдѣлать въ день выхода три визита.

Первый — къ врачу, лѣкарство котораго такъ помогло Коконна.

Второй — въ гостиницу покойнаго метра ла-Гюрьера, гдѣ они оставили своихъ лошадей и чемоданы.

Третій — къ парфюмеру Ренэ, который, кромѣ своей спеціальности, занимался еще колдовствомъ и не только продавалъ косметики и яды, но приготовлялъ еще любовныя зелья и предсказывалъ будущее.

Послѣ двухмѣсячнаго заключенія этотъ желанный день, наконецъ, наступилъ.

Мы употребили слово «заключеніе» не по ошибкѣ: нѣсколько разъ молодые люди, въ своемъ нетерпѣніи, хотѣли ускорить этотъ день, но поставленный около двери часовой каждый разъ преграждалъ имъ дорогу. Имъ объявили, что ихъ выпустятъ только послѣ того, какъ на это получится разрѣшеніе Амбруаза Парэ.

Наконецъ, этотъ знаменитый хирургъ, найдя, что его паціенты если и не совсѣмъ выздоровѣли, то во всякомъ случаѣ были на пути къ полному выздоровленію, далъ это разрѣшеніе. И около двухъ часовъ пополудни, въ одинъ изъ тѣхъ чудныхъ осеннихъ дней, какими Парижъ иногда удивляетъ парижанъ, уже покорно ожидающихъ зимы, ла-Моль и Коконна, опираясь другъ на друга, вышли изъ Лувра.

Ла-Моль былъ въ своемъ вишневомъ плащѣ, который, къ его величайшему удовольствію, ему подали утромъ. Онъ вызвался быть путеводителемъ, на что Коконна безпрекословно сог. аіи. ея. Они шли къ врачу, питье котораго вылѣчило Коконна въ одну ночь, тогда какъ всѣ лѣкарства Амбруаза Парэ понемногу убивали его. Деньги свои, двѣсти ноблей, пьемонтецъ раздѣлилъ пополамъ и одну половину рѣшилъ дать неизвѣстному эскулапу. Коконна не боялся смерти, но былъ не прочь пожить. А потому онъ и намѣренъ былъ щедро вознаградить человѣка, спасшаго ему жизнь.

Ла-Моль повелъ своего друга по различнымъ улицамъ на Рыночную площадь. Около стариннаго фонтана стоялъ восьмиугольный каменный столбъ, а на немъ деревянная башенка съ остроконечной крышей и вертящимся на ней флюгеромъ.

Въ башенкй, въ которой было восемь отверстій, двигалось что-то въ родѣ деревяннаго колеса. Оно раздѣлялось пополамъ и могло захватывать въ приспособленныя для этого выемки головы и руки одного или нѣсколькихъ осужденныхъ, которыхъ выставляли у отверстій.

Это странное сооруженіе, не имѣвшее ничего общаго съ окружающими его зданіями, называлось позорнымъ столбомъ.

У его подножія выросъ, какъ грибъ, безобразный, горбатый, подслѣповатый домикъ съ заросшей мохомъ крышей, похожей на кожу прокаженнаго. Это былъ домъ палача.

Въ башенкѣ стоялъ преступникъ; около него тѣснилась толпа любопытныхъ, которыхъ онъ дразнилъ, высовывая имъ языкъ. Это былъ случайно пойманный съ поличнымъ воръ изъ числа тѣхъ, которые промышляли около монфоконской висѣлицы.

Коконна подумалъ, что другъ привелъ его посмотрѣть на это интересное зрѣлище, и смѣшался съ толпой любителей, которые отвѣчали свистками и бранью на гримасы преступника.

Коконна былъ отъ природы жестокъ и потому это зрѣлище понравилось ему; онъ только жалѣлъ, что вмѣсто брани въ наглаго вора не бросаютъ каменьевъ за то, что онъ осмѣливается высовывать языкъ благороднымъ господамъ, сдѣлавшимъ ему честь своимъ приходомъ.

Когда подвижная башенка повернулась на своей оси, чтобы дать возможность полюбоваться на преступника и съ другой части площади, Коконна хотѣлъ перейти туда вслѣдъ за толпою, но ла-Моль остановилъ его, шепнувъ:

— Мы не за этимъ пришли сюда.

— А зачѣмъ же? — спросилъ Коконна.

— Сейчасъ узнаешь, — отвѣтилъ ла-Моль.

Друзья стали на «ты» съ той памятной ночи, когда Коконна хотѣлъ зарѣзать ла-Моля.

Ла-Моль подвелъ Коконна къ домику, прислонившемуся къ позорному столбу, и подошелъ вмѣстѣ съ нимъ къ окну, около котораго стоялъ, нагнувшись и опершись на подоконникъ, какой-то человѣкъ.

— А, это вы, господа! — сказалъ онъ, снимая красный колпакъ и обнаживъ голову, покрытую густыми черными волосами, спускавшимися до самыхъ бровей. — Милости просимъ! — Кто это такой? — спросилъ Коконна, которому показалось, какъ будто онъ уже видѣлъ это лицо раньше, когда лежалъ въ горячкѣ.

— Это человѣкъ, спасшій тебѣ жизнь, — отвѣтилъ ла-Моль. — Онъ прислалъ тебѣ питье, которое такъ благодѣтельно подѣйствовало на тебя.

— Ахъ, въ такомъ случаѣ, любезный другъ…

И Коконна протянулъ врачу руку.

Но тотъ, вмѣсто того, чтобы сдѣлать то же, выпрямился и такимъ образомъ отодвинулся отъ пріятелей на разстояніе, которое занижала раньше его согнутая спина.

— Благодарю васъ за честь, — сказалъ онъ, — но, можетъ-быть, вы не пожелали бы оказать ее мнѣ, если бы знали, кто я.

— Хоть бы вы были самимъ дьяволомъ, — воскликнулъ Коконна, — я все равно считалъ бы себя обязаннымъ вамъ. Безъ вашей помощи я былъ бы теперь мертвъ.

— Я не совсѣмъ дьяволъ, — отвѣтилъ человѣкъ въ красномъ колпакѣ, — но многіе желали бы лучше имѣть дѣло съ дьяволомъ, чѣмъ со мной.

— Кто же вы такой? — спросилъ Коконна.

— Я Кабошъ, парижскій городской палачъ.

— А! — воскликнулъ Коконна, опуская протянутую руку.

— Вотъ видите! — сказалъ Кабошъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, давайте сюда вашу руку, чортъ побери!

— Вы не шутите?

— Давайте ее сюда!

— Вотъ она!

— Раскрывайте ее получше… еще… вотъ такъ!

И Коконна, вынувъ изъ кармана пригоршню приготовленныхъ для неизвѣстнаго врача золотыхъ монетъ, положилъ ихъ въ руку палача.

— Мнѣ было бы пріятнѣе, если бы вы подали мнѣ вашу руку безъ денегъ, — сказалъ, покачавъ головою, Кабошъ. — Въ деньгахъ у меня нѣтъ недостатка, но въ людяхъ, которые подаютъ мнѣ руку, я очень нуждаюсь. Ну, все равно. Да благословитъ васъ Богъ!

— Значитъ, вы пытаете, колесуете и четвертуете людей, ломаете имъ кости и рубите головы? — сказалъ Коконна, съ любопытствомъ глядя на палача. — Очень радъ познакомиться съ вами!

— Я не все это дѣлаю самъ, — сказалъ Коконна. — Какъ у васъ, знатныхъ господъ, есть слуги, которые дѣлаютъ то, что не хочется дѣлать вамъ самимъ, такъ и у меня есть помощники, исполняющіе всю черную работу и отправляющіе на тотъ свѣтъ простой народъ. Но когда приходится имѣть дѣло съ такими господами, какъ, напримѣръ, вы или вашъ товарищъ, тогда я не уступаю этой чести никому и дѣлаю все самъ сначала до конца, т.-е. начиная съ пытки и кончая казнью.

Дрожь пробѣжала по тѣлу Коконна: ему показалось, что холодная сталь коснулась его шеи. Ла-Моль, самъ не зная почему, почувствовалъ то же самое.

Но Коконна преодолѣлъ свое волненіе, котораго стыдился, и хотѣлъ пошутить съ Кабошемъ на прощанье.

— Смотрите же, метръ Кабошъ, — сказалъ онъ. — Когда придетъ моя очередь взбираться на висѣлицу Энгеррана Мапиньи или на эшафотъ Немура, сдѣлайте для меня все сами.

— Обѣщаю вамъ это.

— И на этотъ разъ, — сказалъ Коконна, — вотъ моя рука въ знакъ того, что я принимаю ваше обѣщаніе.

И онъ протянулъ Кабошу руку, до которой тотъ робко дотронулся, хоть видно было, что ему очень хотѣлось крѣпко пожать ее.

Почувствовавъ прикосновеніе палача, Коконна слегка поблѣднѣлъ, но продолжалъ улыбаться. Ла-Молю было не по себѣ и, видя, что толпа, мѣнявшая направленіе съ каждымъ поворотомъ башенки, теперь приближается къ нимъ, дернулъ своего друга за плащъ.

Коконна, которому не меньше ла-Моля хотѣлось поскорѣе покончить эту сцену, участвуя въ которой, онъ, по живости своего характера, зашелъ дальше, чѣмъ хотѣлъ, кивнулъ Кабошу головою и послѣдовалъ за пріятелемъ.

— Ну, право же, — сказалъ ла-Моль, когда они отошли далеко, — здѣсь дышится легче, чѣмъ на Рыночной площади.

— Да, это такъ, — согласился Коконна, — но я все-таки очень доволенъ, что познакомился съ метромъ Кабошемъ. Хорошо имѣть друзей всюду.

— Даже подъ вывѣской «Прекрасной Звѣзды?» — смѣясь, спросилъ ла-Моль.

— О, что касается до бѣднаго ла-Гюрьера, — сказалъ Коконна, — то онъ умеръ. Я видѣлъ вспыхнувшій огонекъ пищали и слышалъ, какъ ударилась пуля, точно будто въ колоколъ собора Богоматери. А когда я уходилъ, ла-Гюрьеръ лежалъ въ лужѣ крови, которая текла у него изъ носа и изо рта. Если онъ другъ, то другъ на томъ свѣтѣ.

Разговаривая такъ, молодые люди дошли до улицы Арбръ-Секъ и направились къ вывѣскѣ «Прекрасной Звѣзды», которая все -такъ же скрипѣла на прежнемъ мѣстѣ и такъ же выставляла на соблазнъ путешественникамъ свое съѣдобное и аппетитное свѣтило.

Коконна и ла-Моль думали, что всѣ въ домѣ горюютъ о покойномъ и что они увидятъ вдову въ траурѣ и слугъ съ крепомъ на рукавѣ. Но, къ ихъ величайшему изумленію, въ гостиницѣ шла обычная суета, г-жа ла-Гюрьеръ сіяла, а слуги бѣгали еще веселѣе обыкновеннаго.

«Измѣнница, — подумалъ ла-Моль. — Она, должно-быть, ужъ вышла замужъ».

И, обратившись къ этой новой Артемидѣ, онъ сказалъ:

— Сударыня, мы знакомые бѣднаго ла-Гюрьера. Мы оставили здѣсь своихъ лошадей и чемоданы и пришли за ними.

Хозяйка пристально поглядѣла на нихъ, какъ бы стараясь припомнить ихъ лица.

— Такъ какъ не имѣю чести знать васъ, господа, — отвѣтила она, — то позвольте мнѣ позвать мужа… Сходите за хозяиномъ, Грегуаръ!

Грегуаръ прошелъ изъ первой кухни, предназначенной для общаго пользованія, во вторую, служившую при жизни ла-Гюрьера его лабораторіей. Тамъ онъ приготовлялъ своими искусными руками кушанья, которыя считалъ достойными такой чести.

— Чортъ возьми! — пробормоталъ Коконна. — Всѣ они веселы и никто не думаетъ горевать. Мнѣ, право же, больно смотрѣть на это. Бѣдный ла-Гюрьеръ!

— Онъ хотѣлъ убить меня, — сказалъ ла-Моль, — но я отъ души прощаю ему.

Только что успѣлъ ла-Моль проговорить это, какъ изъ лабораторіи вышелъ человѣкъ съ кастрюлей въ рукѣ. Въ ней лежалъ жареный лукъ, который онъ мѣшалъ деревянной ложкой.

Ла-Моль и Коконна вскрикнули отъ удивленія.

Услыхавъ этотъ крикъ, вошедшій поднялъ голову и, тоже вскрикнувъ, выронилъ кастрюльку. Ложка осталась у него въ рукѣ и онъ, махая ею, какъ кропиломъ, торжественно проговорилъ:

— In nomine Patris, er Filii, et Spiritus Sancti…

— Метръ ла-Гюрьеръ! — воскликнули Коконна и ла-Моль.

— Значитъ, вы не умерли? — спросилъ Коконна.

— И вы живы? — въ свою очередь спросилъ хозяинъ.

— А между тѣмъ я видѣлъ, какъ вы упали, — продолжалъ Коконна. — Я слышалъ, какъ просвистала пуля и раздробила вамъ что-то, не знаю, что именно. А когда я уходилъ, вы лежали въ лужѣ крови, которая текла у васъ изъ носа, изо рта и, кажется, даже изъ глазъ.

— Все это правда, г. Коконна. Только, къ счастію, пуля попала мнѣ въ шишакъ и сплюснулась. Но все-таки ударъ былъ очень силенъ, и вотъ вамъ доказательства, — прибавилъ ла-Гюрьеръ, снявъ колпакъ и показывая свою голую, какъ колѣно, голову. — У меня не осталось ни волоска.

Молодые люди расхохотались, смотря на его уморительную фигуру.

— А, вы смѣетесь! — сказалъ ободренный ла-Гюрьеръ. — Значитъ. вы пришли не съ дурными намѣреніями?

— А вы, метръ ла-Гюрьеръ, излѣчились отъ своей нравственной горячки?

— Да, клянусь честью. И съ тѣхъ поръ…

— Ну, что же? И съ тѣхъ поръ?

— Я далъ обѣтъ смотрѣть только на одинъ огонь — на огонь моей кухонной печи.

— Браво! — сказалъ Коконна. — Вотъ это благоразумно… Ну-съ, а теперь поговоримъ о дѣлѣ. Мы оставили въ вашей конюшнѣ двухъ лошадей, а въ комнатѣ — два чемодана.

— А, чортъ возьми! — пробормоталъ хозяинъ, почесывая за ухомъ.

— Ну?

— Такъ вы говорите, двухъ лошадей?

— Да, въ конюшнѣ.

— И два чемодана?

— Да, въ комнатѣ.

— Видите ли, въ чемъ дѣло… Вѣдь вы считали меня умершимъ, такъ?

— Считали.

— А если вы могли ошибиться, то могъ, конечно, ошибиться и я, неправда ли?

— И тоже счесть насъ умершими? Конечно.

— Ну, вотъ. А такъ какъ вы умерли безъ завѣщанія…

— Что же дальше?

— Я считалъ себя въ правѣ… Теперь я вижу, что этого не слѣдовало дѣлать…

— Договаривайте. Вы считали себя въ правѣ?…

— Распорядиться оставшимся послѣ васъ наслѣдствомъ.

— А!.. А!.. — воскликнули молодые люди.

— Но я все-таки очень радъ, что вы живы, господа.

— Значитъ, вы продали нашихъ лошадей? — спросилъ Коконна.

— Увы!

— И наши чемоданы? — спросилъ ла-Моль.

— Нѣтъ, нѣтъ, чемоданы я не продавалъ! — воскликнулъ ла-Гюрьеръ. — Я продалъ только то, что было въ нихъ.

— Послушай, ла-Моль, — сказалъ Коконна. — По-моему, это очень дерзкій негодяй. Какъ ты полагаешь, не выпотрошить ли намъ его?

Эта угроза произвела, повидимому, сильное впечатлѣніе на метра ла-Гюрьера.

— Но, мнѣ кажется, господа, — пробормоталъ онъ, — что это дѣло можно какъ-нибудь уладить…

— Я больше, чѣмъ кто-либо другой, имѣю право жаловаться на тебя, — сказалъ ла-Моль.

— Вы совершенно правы, г. графъ. Я помню, что въ несчастную минуту осмѣлился угрожать вамъ.

— Да, пулей, которая пролетѣла на разстояніи двухъ дюймовъ отъ моей головы.

— Вы полагаете?

— Я-увѣренъ въ этомъ.

— Если вы увѣрены, — сказалъ съ самымъ невиннымъ видомъ ла-Гюрьеръ, поднимая кастрюлю, — то я, конечно, не осмѣлюсь противорѣчивъ вамъ.

— Ну, такъ знай же, что я, съ своей стороны, ничего не требую отъ тебя.

— Какъ?

— За однимъ исключеніемъ.

— Ай! Ай! — пробормоталъ ла-Гюрьеръ.

— Чтобы ты угощалъ обѣдомъ меня и моихъ друзей каждый разъ, какъ я буду въ этой сторонѣ.

— Съ удовольствіемъ, съ удовольствіемъ! Я весь къ вашимъ услугамъ, г. графъ! — въ восторгѣ воскликнулъ ла-Гюрьеръ.

— Значитъ, это рѣшено?

— Конечно, рѣшено. А вы, г. Коконна, согласны на это? — спросилъ хозяинъ.

— Да. Только, какъ и мой другъ, съ однимъ маленькимъ условіемъ.

— Съ какимъ же?

— Ты сейчасъ же отдашь графу ла-Молю пятьдесятъ экю, которыя я проигралъ ему и оставилъ у тебя.

— У меня, г. графъ? Когда же это?

— За четверть часа до того, какъ ты продалъ мою лошадь и мой чемоданъ.

— А, понимаю! — сказалъ ла-Гюрьеръ.

И, подойдя къ шкафу, онъ вынулъ изъ него одинъ за другимъ пятьдесятъ экю и подалъ ихъ ла-Молю.

— Хорошо, — сказалъ тотъ. — Приготовьте намъ яичницу, а эти пятьдесятъ экю отдайте Грегуару.

— О, вы щедры, какъ принцы, господа! — воскликнулъ ла-Гюрьеръ. — Можете разсчитывать на меня, я готовъ служить вамъ всѣмъ, чѣмъ могу.

— Въ такомъ случаѣ, — сказалъ Коконна, — приготовь заказанную нами яичницу, да не жалѣй масла и ветчины.

И, взглянувъ на часы, онъ обратился къ ла-Молю:

— Ты поступилъ очень благоразумно, заказавъ завтракъ. У насъ три часа свободныхъ и гораздо лучше переждать ихъ здѣсь, чѣмъ гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ. Это тѣмъ удобнѣе, что тутъ, если не ошибаюсь, мы на полдорогѣ къ мосту Сенъ-Мишель.

И молодые люди сѣли за столъ въ той самой комнатѣ, которую занимали въ памятный вечеръ 24 августа, когда Коконна предлагалъ ла-Молю сыграть на первую любовницу.

Къ чести нашихъ героевъ, слѣдуетъ прибавить, что теперь ни одному изъ нихъ не пришло въ голову предлагать такую ставку.

XIX.
Жилище Ренэ, парфюмера королевы-матери.
Править

Въ ту эпоху, о которой идетъ рѣчь въ нашемъ романѣ, только пять мостовъ соединяли Парижъ съ Ситэ: де-Менѣе, о’Шантръ, Парижской Богоматери, Малый мостъ и Сень-Мишель. Одни были каменные, другіе — деревянные.

Въ многолюдныхъ частяхъ города, тамъ, гдѣ особенно часто требовалась переправа, были устроены паромы, которые съ грѣхомъ пополамъ замѣняли мосты.

Всѣ пять мостовъ были по обѣ стороны застроены домами, какъ въ настоящее, время мостъ Bekkio во Флоренціи.

У каждаго изъ нихъ была своя исторія, но мы займемся здѣсь исключительно только мостомъ Сенъ-Мишеля.

Онъ былъ сооруженъ изъ камня въ 1373 году и, несмотря на то, что казался очень прочнымъ, сильно пострадалъ отъ разлива Сены 31 января 1408 года. Въ 1416 году былъ выстроенъ новый мостъ, на этотъ разъ деревянный, но въ ночь 16 декабря 1547 года и его не стало. Около 1550 года, то-есть за двадцать два года до того времени, до котораго мы дошли въ нашемъ романѣ, былъ опять сооруженъ новый деревянный мостъ, который считался еще вполнѣ надежнымъ, хоть его ужъ не разъ приходилось поправлять.

Среди домовъ, тянущихся вдоль моста Сенъ-Мишель и обращенныхъ фасадомъ къ островку, гдѣ были сожжены тампліеры, стоялъ деревянный домъ, надъ которымъ нависла широкая крыша, какъ рѣсница надъ громаднымъ глазомъ. Въ первомъ этажѣ, надъ герметически закрытой дверью нижняго, было отворено окно, въ которомъ виднѣлся красноватый свѣтъ. Онъ привлекалъ вниманіе прохожихъ, и они невольно взглядывали на низкій, широкій фасадъ дома, выкрашенный въ голубую краску и украшенный золоченой рѣзьбой. На фризѣ, отдѣлявшемъ первый этажъ отъ нижняго, была изображена толпа чертей въ самыхъ странныхъ позахъ, а между фризомъ и окномъ была прибита выкрашенная въ голубую краску вывѣска съ слѣдующей надписью:

«Ренэ-флорентинецъ, парфюмеръ ея величества королевы-матери».

Дверь этой лавки, какъ мы уже говорили, была крѣпко-накрѣпко заперта; но лучше всякихъ запоровъ охраняла ее отъ ночныхъ нападеній страшная репутація Ренэ-парфюмера. Онъ наводилъ такой ужасъ на всѣхъ, что люди, проходившіе по мосту, приближаясь къ его дому, спѣшили перейти на другую сторону, какъ будто боялись, что запахъ духовъ дойдетъ до нихъ черезъ стѣну.

Но этого еще мало. Сосѣди Ренэ справа и слѣва, должно-быть, опасаясь скомпрометировать себя такимъ сосѣдствомъ, покинули свои жилища съ тѣхъ поръ, какъ флорентинецъ поселился на мосту Сенъ-Мишель. Такимъ образомъ два сосѣдніе съ Ренэ дома были заперты и необитаемы. А между тѣмъ многіе изъ тѣхъ, кому случалось проходить по мосту поздно вечеромъ или ночью, увѣряли, что видѣли сквозь запертыя ставни этихъ покинутыхъ домовъ свѣтъ и слышали доносившіеся оттуда звуки, похожіе на жалобы. Это де называло, что какія-то существа — неизвѣстно только, принадлежащія къ здѣшнему или другому міру — посѣщали эти дома.

А это повело къ тому, что живущіе рядомъ съ опустѣвшими домами стали подумывать, не благоразумнѣе ли имъ послѣдовать примѣру своихъ сосѣдей.

Ренэ одинъ только пользовался правомъ не тушить огня въ назначенный часъ. Во-первыхъ, всѣ боялись его самого, а во-вторыхъ, ни ночной дозоръ ни караулъ не осмѣливались безпокоить человѣка, который былъ дорогъ королевѣ-матери вдвойнѣ: какъ соотечественникъ и какъ парфюмеръ.

Такъ какъ мы увѣрены, что философія XVIII вѣка уничтожила въ читателѣ вѣру въ магію и колдуновъ, то приглашаемъ его войти вмѣстѣ съ нами въ жилище Ренэ, которое въ тотъ суевѣрный вѣкъ наводило такой страхъ на всѣхъ.

Въ лавкѣ нижняго этажа темно; въ ней нѣтъ никого. Ее отпираютъ утромъ, иногда очень поздно, а въ восемь часовъ вечера запираютъ. Здѣсь продаются духи, мази и разные косметическіе товары, которые приготовляетъ искусный химикъ. Два ученика помогаютъ ему въ этой розничной продажѣ, но они не ночуютъ въ домѣ. За нѣсколько минутъ до того, какъ закрывается лавка, они уходятъ въ улицу Календръ, гдѣ живутъ. Утромъ они снова являются и прохаживаются около двери до тѣхъ поръ, пока ее не отопрутъ.

Итакъ, мы говорили, что лавка не освѣщена и въ ней нѣтъ никого.

Подъ нее отведена довольно длинная и довольно широкая комната; въ ней двѣ двери, изъ которыхъ каждая выходитъ за лѣстницу. Одна изъ этихъ лѣстницъ, боковая, проходитъ въ самой стѣнѣ. Другая — наружная, ее видно съ набережной Августинцевъ и съ берега, гдѣ теперь находится набережная Орфевръ.

Обѣ лѣстницы ведутъ въ комнату перваго этажа.

Она такой же величины, какъ и нижняя, но занавѣсъ раздѣляетъ ее на двѣ части. Въ глубинѣ первой — одна дверь, выходящая на наружную лѣстницу; въ боковой стѣнѣ второй — другая, ведущая въ потайной ходъ. Она заставлена высокимъ, украшеннымъ рѣзьбой шкафомъ и при помощи искуснаго механизма отворяется, когда открываютъ его. Только Екатерина и Ренэ знаютъ о существованіи этой двери. Этимъ потайнымъ ходомъ проходитъ и уходитъ королева-мать; стоя у шкафа, въ которомъ продѣланы отверстія, и, приложивъ къ нему ухо или глазъ, она слышитъ и видитъ все, происходящее въ комнатѣ.

Въ боковыхъ стѣнахъ второго отдѣленія есть еще двѣ двери, ничѣмъ не закрытыя и доступныя для всѣхъ. Одна ведетъ въ комнату безъ оконъ, освѣщенную сверху, въ которой нѣтъ ничего, кромѣ печи, ретортъ, перегонныхъ кубовъ, тигелей и т. п. Это — лабораторія алхимика. Другая дверь выходитъ въ маленькую комнату, еще болѣе странную. Она совсѣмъ темная, безъ ковра и мебели; въ ней стоитъ одинъ только каменный жертвенникъ.

Полъ изъ плитняка постепенно понижается отъ средины къ краямъ. Кругомъ комнаты, около самыхъ стѣнъ, устроенъ желобъ съ воронкой, въ отверстіе которой видна темная вода Сены. На вбитыхъ въ стѣну гвоздяхъ висятъ какіе-то необыкновенные инструменты съ острыми, какъ у бритвы, лезвеями и тонкими, какъ у иглы, кончиками. Одни изъ нихъ блестятъ, какъ зеркала, другіе, напротивъ, матовые, сѣраго или темносиняго цвѣта. Въ углу бьются двѣ курицы, связанныя одна съ другой за лапки.

Это святилище предсказателя.

Вернемся опять въ среднюю комнату, раздѣленную на два отдѣленія.

Здѣсь принимаетъ Ренэ заурядныхъ посѣтителей. Тутъ египетскіе идолы, муміи въ золоченыхъ повязкахъ, крокодилъ съ разинутой пастью, черепа съ пустыми глазными впадинами и шатающимися зубами и старыя, изгрызенныя мышами книги развлекаютъ вниманіе посѣтителя и не даютъ ему сосредоточиться. За занавѣсомъ стоятъ склянки, странной формы коробочки и зловѣщаго вида амфоры. Все это освѣщено двумя совершенно одинаковыми серебряными лампадами, которыя какъ будто похищены изъ церкви Санта-Марія-Новелла или Ден-Серви во Флоренціи. Въ лампадахъ горитъ благовонное масло, и желтоватый свѣтъ ихъ льется съ высокаго, мрачнаго свода, съ котораго онѣ спускаются на почернѣвшихъ цѣпочкахъ.

Ренэ, скрестивъ руки на груди и покачивая головой, ходитъ большими шагами по второму отдѣленію средней комнаты. Послѣ долгаго и тягостнаго раздумья онъ остановился около песочныхъ часовъ.

— Ахъ, я забылъ перевернуть ихъ, — пробормоталъ онъ. — Песокъ весь высыпался и, можетъ-быть, уже давно.

Затѣмъ, взглянувъ на луну, выплывавшую изъ темнаго облака, нависшаго, казалось, надъ самой колокольней собора Богоматери, онъ прибавилъ:

— Девять часовъ. Если она придетъ, то черезъ часъ или полтора, какъ обыкновенно. У меня будетъ достаточно времени на все.

Въ эту минуту послышались шаги около его дома. Ренэ приложилъ ухо къ длинной трубѣ, другой конецъ которой выходилъ на улицу въ видѣ змѣиной головы.

— Нѣтъ, — сказалъ онъ, — это не она и не онѣ. Это шаги мужчинъ. Они подходятъ къ моей двери… идутъ сюда.

Раздались три удара въ дверь.

Ренэ торопливо сошелъ внизъ, но, не отворяя двери, приложилъ къ ней ухо.

Снова раздались три удара.

— Кто тамъ? — спросилъ Ренэ.

— А развѣ непремѣнно нужно назвать себя? — спросилъ кто-то за дверью.

— Да, это необходимо, — отвѣтилъ Ренэ.

— Хорошо. Я графъ Аннибалъ де-Коконна.

— А я графъ Леракъ де-ла-Моль.

— Сію минуту, господа, я къ вашимъ услугамъ, — сказалъ Ренэ.

Онъ отворилъ задвижки, отодвинулъ засовы и, впустивъ молодыхъ людей, заперъ дверь на этотъ разъ только на замокъ. Потомъ онъ повелъ ихъ по наружной лѣстницѣ во второе отдѣленіе средней комнаты.

Ла-Моль, войдя, перекрестился подъ плащомъ; онъ былъ блѣденъ и руки его дрожали.

Коконна внимательно оглядѣлъ все бывшее въ комнатѣ и хотѣлъ отворить дверь въ коморку съ жертвенникомъ, но Ренэ удержалъ его руку.

— Прошу извинить меня, — сказалъ онъ. — Лицъ, дѣлающихъ мнѣ честь своимъ посѣщеніемъ, я принимаю только въ этой комнатѣ.

— А, это другое дѣло, — сказалъ Коконна. — Да къ тому же я усталъ и не прочь посидѣть.

И онъ опустился на стулъ.

На минуту наступило глубокое молчаніе. Ренэ ждалъ, чтобы который-нибудь изъ молодыхъ людей объяснился. Среди тишины слышно было тяжелое, свистящее дыханіе еще не совсѣмъ выздоровѣвшаго Коконна.

— Вы — человѣкъ ученый, — заговорилъ наконецъ пьемонтецъ. — Скажите мнѣ, пожалуйста, останусь ли я такимъ искалѣченнымъ на всю жизнь? Будетъ у меня всегда такое короткое дыханіе, не позволяющее мнѣ ѣздить верхомъ, фехтовать и ѣсть яичницу съ ветчиной?

Ренэ приложилъ ухо къ груди Коконна и внимательно выслушалъ его.

— Нѣтъ; графъ, вы выздоровѣете, — сказалъ онъ.

— Ну, вы очень обрадовали меня.

Снова наступило молчаніе.

— Можетъ-быть, вы хотите, графъ, узнать у меня еще что-нибудь? — спросилъ Ренэ.

— Да, — отвѣтилъ Коконна, — я хочу узнать, дѣйствительно ли я влюбленъ.

— Конечно, влюблены.

— Почему вы думаете?

— Потому что вы спрашиваете меня объ этомъ.

— Mordi! А вѣдь вы, пожалуй, и правы. Но въ кого?

— Въ ту, которая теперь къ каждому слову прибавляетъ: «Mordi!»

— Вы, однако, замѣчательный человѣкъ! — съ изумленіемъ сказалъ Коконна. — Ну, теперь твоя очередь, ла-Моль.

Ла-Моль смутился и покраснѣлъ.

— Э, чортъ возьми! — воскликнулъ Коконна. — Говори же!

— Говорите, — сказалъ и Ренэ.

— Я не стану спрашивать васъ, — пробормоталъ ла-Моль, голосъ котораго сначала дрожалъ, но мало-по-малу окрѣпъ. — Я не стану спрашивать васъ, дѣйствительно ли я влюбленъ. Я знаю это самъ и не стараюсь обмануть себя. Но я прошу васъ сказать мнѣ, буду ли я любимъ: сначала у мейя были надежды, теперь ихъ нѣтъ.

— Можетъ-быть, вы не сдѣлали всего, что нужно, и потому сами виноваты въ этомъ?

— А что же нужно дѣлать? Развѣ, выказывая преданность и уваженіе любимой женщинѣ, не доказываемъ мы этимъ, что искренно и глубоко любимъ ее?

— Ну, такимъ путемъ не всегда добиваются успѣха, — сказалъ Ренэ, — и вы сами знаете это.

— Такъ что же остается? Предаваться отчаянію?

— Нѣтъ, нужно обратиться за помощью къ наукѣ. У каждаго человѣка есть антипатіи, которыя можно побѣдить, и симпатіи, которыя можно усилить. Желѣзо — не магнитъ; но, намагниченное, оно само начинаетъ притягивать желѣзо.

— Да, конечно, это такъ, — пробормоталъ ла-Моль, — но я ненавижу всѣ эти заговоры.

— А если ненавидите, — сказалъ Ренэ, — такъ не зачѣмъ было и приходить.

— Полно, полно, любезный другъ, — сказалъ Коконна, — перестань ребячиться… Можете вы показать мнѣ дьявола, г. Ренэ?

— Нѣтъ, графъ, не могу.

— Очень жаль, мнѣ хотѣлось бы перемолвиться съ нимъ однимъ словечкомъ. Это, можетъ-быть, ободрило бы ла-Моля.

— Ну, хорошо, — сказалъ ла-Моль, — буду говорить прямо. Я слыхалъ, что въ такихъ случаяхъ дѣлаютъ изъ воску подобіе любимой женщины. Вѣрное это средство?

— Вѣрнѣйшее.

— И это не будетъ опасно для ея здоровья или жизни?

— Нисколько.

— Въ такомъ случаѣ я согласенъ испробовать это средство.

— Хочешь, я начну первый? — спросилъ Коконна.

— Нѣтъ, — отвѣтилъ ла-Моль. — Если я ужъ началъ, то дойду до конца!

— Вы горячо, всѣмъ сердцемъ желаете добиться взаимности вашей возлюбленной? — спросилъ Ренэ.

— О, я умираю отъ этого желанія! — воскликнулъ ла-Моль.

Въ это время кто-то постучался въ уличную дверь, но такъ тихо, что только Ренэ услыхалъ этотъ стукъ, да и то потому, что ждалъ его.

Предлагая ла-Молю незначительные вопросы, онъ въ то же время незамѣтно приложилъ ухо къ слуховой трубѣ и, различивъ голоса стоявшихъ около двери лицъ, остался, повидимому, очень доволенъ.

— Теперь, — сказалъ онъ ла-Молю, — всей силой вашей воли призовите женщину, которую вы любите.

Ла-Моль опустился на колѣни, какъ бы обращаясь къ божеству, а Ренэ вышелъ въ первое отдѣленіе комнаты и неслышно спустился внизъ по наружной лѣстницѣ. Черезъ минуту легкіе шаги послышались въ лавкѣ.

Ла-Моль, поднявшись съ колѣнъ, увидалъ около себя уже успѣвшаго вернуться Ренэ. Флорентинецъ держалъ въ рукѣ не особенно искусно вылѣпленную изъ воска фигурку въ коронѣ и мантіи.

— Вы все еще хотите, чтобы царственная особа полюбила васъ? — спросилъ онъ.

— Да, — отвѣтилъ ла-Моль, — я готовъ отдать за это жизнь, готовъ погубить свою душу!

— Хорошо, — сказалъ флорентинецъ и, опустивъ кончики пальцевъ въ кружку съ водой, окропилъ голову фигурки, проговоривъ нѣсколько латинскихъ словъ.

Ла-Моль вздрогнулъ; онъ понялъ, что совершается святотатство.

— Что вы дѣлаете? — спросилъ онъ.

— Я окрестилъ эту фигурку и далъ ей имя Маргариты.

— Но зачѣмъ же?

— Чтобы установить симпатію.

Ла-Моль хотѣлъ сказать что-то, помѣшать Ренэ продолжать, но насмѣшливый взглядъ Коконна остановилъ его.

Ренэ замѣтилъ намѣреніе ла-Моля.

— Мнѣ нужно ваше полное согласіе, — сказалъ онъ.

— Хорошо, продолжайте, — отвѣтилъ ла-Моль.

Ренэ начертилъ на маленькой полоскѣ красной бумаги нѣсколько католическихъ знаковъ и, продѣвъ ее въ ушко стальной иголки, проткнулъ сердце фигурки.

И странная вещь! Изъ ранки показалась капелька крови.

Потомъ Ренэ зажегъ бумажку и капля крови высохла на раскалившейся отъ огня иголкѣ, кругомъ которой растопился воскъ.

— Вотъ такъ, силою симпатіи, — сказалъ онъ, — ваша любовь проникнетъ въ сердце любимой вами женщины и оно запылаетъ любовью къ вамъ.

Коконна, какъ вольнодумецъ, тихонько посмѣивался себѣ въ усы, но ла-Моль, влюбленный и суевѣрный, чувствовалъ, что холодный потъ выступаетъ у него на лбу.

— А теперь, — продолжалъ Ренэ, — поцѣлуйте фигурку въ губы и скажите: «Маргарита, я люблю тебя. Приди, Маргарита!»

Ла-Моль повиновался.

Въ эту минуту скрипнула отворившаяся во второмъ отдѣлеленіи дверь и послышались легкіе шаги.

Коконна очень хотѣлось посмотрѣть, кто пришелъ. Боясь приподнять занавѣсъ, чтобы Ренэ опять не остановилъ его, какъ въ то время, когда онъ хотѣлъ отворить дверь, пьемонтецъ вынулъ кинжалъ и, сдѣлавъ разрѣзъ въ толстомъ занавѣсѣ, заглянулъ въ него. Въ то же мгновеніе у него вырвался крикъ изумленія, а за занавѣсомъ вскрикнули двѣ женщины.

— Что такое случилось? — спросилъ ла-Моль, чуть не выронивъ изъ рукъ восковую фигурку, которую Ренэ поспѣшилъ взять у него.

— А то, — отвѣтилъ Коконна, — что герцогиня Неверская и королева Маргарита здѣсь!

— Ну, что, невѣрующіе, — съ суровой улыбкой спросилъ Ренэ, — будете вы еще послѣ этого сомнѣваться въ силѣ симпатіи?

Ла-Моль остолбенѣлъ отъ изумленія, увидавъ королеву. Коконна смутился на минуту, узнавъ герцогиню Неверскую. Первый вообразилъ, что заклинанія Ренэ вызвали призракъ Маргариты; второй, видя полуотворенную дверь, въ которую вошли прекрасные призраки, скоро объяснилъ себѣ это чудо болѣе простымъ и естественнымъ образомъ.

Между тѣмъ, какъ ла-Моль крестился и вздыхалъ такъ, что распались бы и каменныя глыбы, Коконна успѣлъ задать себѣ нѣсколько философскихъ вопросовъ и прогнать злого духа, при помощи кропила, которое называется невѣріемъ. Увидавъ въ отверстіе занавѣса изумленное лицо герцогини Неверской и насмѣшливую улыбку Маргариты, онъ рѣшилъ, что пришла пора дѣйствовать. И, понимая, что за друга можно сказать то, чего не осмѣлишься сказать за себя, онъ подошелъ не къ герцогинѣ Неверской, а къ Маргаритѣ и, преклонивъ колѣно, воскликнулъ:

— Сію минуту, ваше высочество, Ренэ, по просьбѣ моего друга, графа де-ла-Моля, вызывалъ вашу тѣнь. И вотъ, къ моему величайшему изумленію, ваша тѣнь явилась въ сопровожденіи дорогого для меня существа, которое я поручаю моему другу. Тѣнь королевы Наваррской, прикажите вашей спутницѣ уйти за занавѣсъ!

Маргарита разсмѣялась и сдѣлала знакъ Генріеттѣ, которая ушла во второе отдѣленіе комнаты.

— Ла-Моль, другъ мой, — сказалъ Коконна, — будь краснорѣчивъ, какъ Демосѳенъ, какъ Цицеронъ! Ты долженъ убѣдить герцогиню Неверскую, что я самый покорный, вѣрный и преданный ея слуга. Помни, что отъ этого зависитъ жизнь моя!

— Но…-- пробормоталъ ла-Моль.

— Дѣлай, что я говорю тебѣ. А васъ, г. Ренэ, я попрошу присмотрѣть, чтобы никто не помѣшалъ намъ.

Ренэ ушелъ.

— Mordi! — воскликнула Маргарита. — Вы человѣкъ умный. Я слушаю васъ. Посмотримъ, что вы скажете мнѣ!

— Вотъ что, ваше величество. Тѣнь моего друга — это, дѣйствительно, тѣнь, доказательствомъ чему служитъ то, что она не произноситъ ни слова — умоляла меня воспользоваться данной мнѣ, какъ человѣку, способностью членораздѣльной рѣчи, чтобы сказать вамъ; прекрасная тѣнь, мой другъ ла-Моль лишился тѣла и дыханія изъ-за вашихъ прекрасныхъ, но суровыхъ глазъ. Если бы вы были не тѣнью королевы, а самой королевой, я, конечно, не осмѣлился бы передавать это вамъ, дочери Генриха II, сестрѣ короля Карла IX и супругѣ короля Наваррскаго. Но тѣни не знаютъ гордости и не сердятся за то, что ихъ любятъ. А потому попросите ваше тѣло полюбить хоть немножко душу бѣднаго ла-Моля. Эта душа страдаетъ. Сначала ее обидѣлъ другъ, который три раза пронзилъ ла-Моля шпагой, а потомъ ее опалилъ огонь вашихъ глазъ, — огонь, въ тысячу разъ болѣе жгучій, чѣмъ адское пламя. Пожалѣйте же эту бѣдную душу, полюбите то, что было когда-то красивымъ ла-Молемъ, и, если вы лишены дара слова, сдѣлайте какой-нибудь знакъ, улыбнитесь. Душа моего друга умна и пойметъ все. Улыбнитесь же и вы, mordi! я проколю шпагой Ренэ, чтобы онъ, пользуясь своей властью надъ тѣнями, принудилъ вашу тѣнь, которую онъ такъ кстати вызвалъ, сдѣлать что-нибудь не совсѣмъ для нея приличное.

При такомъ заклинаніи Коконна, который стоялъ передъ королевой въ позѣ Энея, сходящаго въ адъ, Маргарита не могла удержаться и громко расхохоталась. Потомъ, не промолвивъ ни слова, какъ и подобало въ такихъ обстоятельствахъ царственной тѣни, она протянула Коконна руку.

Тотъ осторожно взялъ ее въ свою и позвалъ ла-Моля.

— Тѣнь моего друга, — воскликнулъ онъ, — иди сюда скорѣе! Ла-Моль, дрожа отъ волненія, подошелъ къ нему.

— Хорошо, — сказалъ Коконна. — А теперь наклони свое безтѣлесное, красивое смуглое лицо къ этой призрачной бѣлоснѣжной рукѣ!

И Коконна, нагнувъ голову ла-Моля, поднесъ къ его губамъ руку королевы и съ минуту держалъ ихъ въ такомъ положеніи, при чемъ прелестная ручка не дѣлала ни малѣйшей попытки освободиться изъ плѣна.

Съ губъ Маргариты не сходила улыбка, но герцогиня Неверская не улыбалась. Неожиданное появленіе молодыхъ людей взволновало ее, и еще не успѣла она оправиться, какъ страстная ревность вспыхнула въ ея сердцѣ. По ея мнѣнію, Коконна не слѣдовало такъ забывать о своихъ дѣлахъ изъ-за чужихъ.

Ла-Моль замѣтилъ, что она нахмурила брови, видѣлъ, какъ грозно блеснули ея глаза, и, несмотря на блаженство, которое испытывалъ и которому ему такъ страстно хотѣлось отдаться вполнѣ, понялъ, какой опасности подвергается его другъ, и рѣшилъ помочь ему.

Итакъ, выпустивъ ручку Маргариты, онъ подошелъ къ герцогинѣ Неверской и, преклонивъ колѣно, взялъ ее за руку.

— О, самая прекрасная и очаровательная изъ всѣхъ женщинъ! Я говорю, конечно, о живыхъ женщинахъ, а не о тѣняхъ, — прибавилъ онъ, взглянувъ на Маргариту и улыбнувшись ей. — Позвольте душѣ, освобожденной отъ грубой земной оболочки, загладить ошибку существа тѣлеснаго, увлеченнаго дружбой. Г. Коконна только человѣкъ, правда, сильный, смѣлый и красивый, но бренный, какъ и все живущее. Omnis caro fenum. Несмотря на то; что онъ съ утра до вечера восхваляетъ мнѣ васъ, несмотря на то, что, какъ вы сами видѣли, онъ можетъ наносить страшные удары противнику, этотъ храбрый боецъ, такой краснорѣчивый съ тѣнью, не осмѣливается говорить съ женщиной. Вотъ почему онъ обратился къ тѣни королевы, а мнѣ поручилъ сказать вамъ, что онъ кладетъ къ ногамъ вашимъ свое сердце и свою душу. Онъ умоляетъ, чтобы ваши божественные глаза съ состраданіемъ взглянули на него, чтобы ваши розовые пальчики сдѣлали ему знакъ подойти, чтобы вашъ звучный, музыкальный голосъ сказалъ ему слова, которыя никогда не забываются. А если вы не сжалитесь надъ нимъ, онъ просилъ меня нанести ему во второй разъ ударъ моей шпагой; къ чему ему жизнь, если вы не позволите ему жить только для васъ одной!

Коконна говорилъ горячо и шутливо; рѣчь ла-Моля была полна чувства и трогательной нѣжности.

Когда онъ кончилъ, Генріетта, внимательно слушавшая его и не спускавшая съ него глазъ, перевела ихъ на Коконна, чтобы по выраженію его лица узнать, вѣрно ли передаетъ ла-Моль его чувства. И, должно-быть, лицо Коконна сказало ей истину: вспыхнувъ, она улыбнулась, при чемъ блеснули ея бѣлые и ровные, какъ жемчугъ, зубы, и прерывающимся отъ волненія голосомъ спросила:

— Правда это?

— Mordi! — воскликнулъ Коконна, очарованный ея взглядомъ. — Правда, правда! Клянусь въ этомъ вашей жизнью, клянусь моей смертью!

— Такъ подите сюда! — сказала Генріетта, протягивая ему руку.

Коконна подбросилъ свой бархатный беретъ и въ одно мгновеніе очутился около молодой женщины. А ла-Моль, по знаку Маргариты, подошелъ къ ней.

Въ это время Ренэ показался у двери, въ глубинѣ комнаты.

— Тише! — сказалъ онъ. — Тише!

Въ ту же минуту въ стѣнѣ послышался звукъ повернувшагося въ замкѣ ключа и скрипъ отворившейся двери.

— Мнѣ кажется, — гордо сказала Маргарита, — что никто не имѣетъ права входить сюда, пока мы здѣсь!

— Даже королева-мать? — шепнулъ ей на ухо Ренэ.

Маргарита тотчасъ же бросилась къ наружной лѣстницѣ, увлекая за собою ла-Моля; Генріетта и Коконна, обнявшись, побѣжали за ними и всѣ четверо улетѣли, какъ улетаютъ при первомъ подозрительномъ звукѣ птицы, только что цѣловавшіяся носиками на цвѣтущей вѣткѣ.

XX.
Черныя куры.
Править

Обѣ парочки исчезли какъ разъ во-время. Когда Екатерина вкладывала ключъ въ замокъ второй двери, Коконна и герцогиня Неверская только что вышли изъ комнаты и, войдя, она слышала, какъ скрипѣла лѣстница, по которой онѣ бѣжали.

Екатерина подозрительно оглядѣлась кругомъ и устремила свои проницательные глаза на Ренэ, который низко кланялся ей.

— Кто здѣсь былъ? — спросила она

— Влюбленные, которые пришли въ восторгъ, когда я увѣрилъ ихъ, что они любятъ другъ друга.

— Ну, и Богъ съ ними! — сказала Екатерина, пожавъ плечами. — Теперь тутъ нѣтъ никого?

— Никого, кромѣ вашего величества и меня.

— Исполнилъ ты мое приказаніе?

— Относительно черныхъ куръ?

— Да.

— Онѣ готовы, ваше величество.

— Ахъ, какъ жаль, что ты не еврей!

— Я… еврей? Почему же жаль?

— Потому что тогда ты могъ бы читать прекрасныя еврейскія книги о жертвоприношеніяхъ. Я велѣла перевести для себя одну изъ нихъ; въ ней говорится, что евреи искали предвѣщаній не въ сердцѣ или печени жертвъ, какъ римляне, а въ мозгу. Тамъ находили они таинственные знаки, начертанные всемогущей десницей судьбы.

— Да, это вѣрно, ваше величество. То же самое говорилъ мнѣ одинъ мой пріятель, старый раввинъ.

— Иногда по этимъ знакамъ, — продолжала Екатерина, — можно сдѣлать цѣлый рядъ предсказаній. Только ученые халдеи совѣтуютъ…

— Что же? — спросилъ Ренэ, видя, что королева нерѣшительно остановилась.

— Они совѣтуютъ изслѣдовать человѣческій мозгъ, такъ какъ онъ болѣе развитъ и между нимъ и волею гадателя легче установить симпатію.

— Къ сожалѣнію, это невозможно, ваше величество!

— По крайней мѣрѣ, трудно, — сказала Екатерина. — Если бы мы знали это во время Варѳоломеевской ночи — а, Ренэ? Какая богатая жатва! Но первый же осужденный на казнь… да, я подумаю объ этомъ! А пока удовольствуемся тѣмъ, что у насъ есть въ настоящую минуту… Комната для жертвоприношеній готова?

— Готова, ваше величество.

— Пойдемъ туда.

Ренэ взялъ свѣчу, отъ который распространялся то легкій и острый, то сильный и удушливый запахъ, что доказывало, что она состоитъ изъ разныхъ веществъ. Свѣтя Екатеринѣ, онъ первый вошелъ въ комнату.

Королева сама выбрала изъ жертвенныхъ инструментовъ ножъ изъ синеватой стали, а Ренэ взялъ одну изъ двухъ куръ, привязанныхъ въ углу.

— Что же будемъ мы изслѣдовать? — спросилъ онъ.

— Печень у одной курицы и мозгъ у другой. Если результаты будутъ въ обоихъ случаяхъ одинаковы, придется повѣрить имъ, въ особенности, если они сойдутся съ полученными нами раньше.

— Съ чего прикажете начать, ваше величество?

— Сначала изслѣдуемъ печень.

— Хорошо, — сказалъ Ренэ и, положивъ курицу на маленькій жертвенникъ, привязалъ ее къ двумъ ввернутымъ по краямъ его кольцамъ, такъ что птица хоть и билась, но не могла сдвинуться съ мѣста.

Екатеринѣ не удалось зарѣзать ее сразу. Курица успѣла крикнуть три раза прежде, чѣмъ издохла.

— Опять то же! — прошептала Екатерина. — Три смерти!

И она вскрыла курицу.

— Печень снова наклонена влѣво, — продолжала она. — Три смерти и затѣмъ перемѣна династіи. Это ужасно, Ренэ!

— Сдѣлаемъ второй опытъ, ваше величество, — сказалъ Ренэ, — и посмотримъ, сойдутся ли предвѣщанія.

Онъ отвязалъ мертвую курицу и, бросивъ ее въ уголъ, пошелъ за другой; но та, должно-быть. предчувствуя своей подруги, что предстоитъ ей самой, начала бѣгать кругомъ комнаты, а когда Ренэ загналъ ее въ уголъ, перелетѣла ему черезъ голову. При этомъ она задѣла свѣчу, которую Екатерина держала въ рукѣ, и свѣча погасла.

— Вотъ такъ угаснетъ и наша династія, Ренэ, — сказала королева. — Она исчезнетъ съ лица земли отъ дуновенія смерти. А вѣдь у меня три сына — три! — грустно прошептала она.

Ренэ взялъ у нея изъ рукъ потухшую свѣчу и пошелъ въ сосѣднюю комнату зажечь ее.

Вернувшись, онъ увидалъ, что курица забилась въ устье воронки.

— Я сразу отрѣжу ей голову, — сказала Екатерина, — и она не успѣетъ крикнуть.

Когда Ренэ привязалъ курицу, Екатерина, дѣйствительно, однимъ ударомъ отрѣзала ей голову. Но въ предсмертныхъ конвульсіяхъ курица три раза раскрывала клювъ, а затѣмъ онъ уже закрылся навсегда.

— Видишь? — сказала Екатерина. — Вмѣсто трехъ криковъ три вздоха. Всегда, всегда три. Они умрутъ всѣ трое… Посмотримъ теперь на мозгъ.

Екатерина срѣзала побѣлѣвшій гребешокъ курицы, осторожно разрѣзала ей голову и, раздѣливъ ее пополамъ, чтобы весь мозгъ былъ на виду, старалась найти въ его извилинахъ сходство съ какой-нибудь буквой.

— Опять! — вдругъ воскликнула она, всплеснувъ руками. — Опять то же! И на этотъ разъ предвѣщаніе еще яснѣе, чѣмъ прежде. Поди сюда и посмотри!

Ренэ подошелъ.

— Какая это буква? — спросила Екатерина, показывая ему одно мѣсто въ мозгу.

— «Г», — отвѣтилъ Рене.

— А сколько разъ она повторяется?

Ренэ сосчиталъ.

— Четыре раза, — сказалъ онъ.

— Да, четыре. Теперь понимаешь? Это значитъ «Генрихъ IV». О, я проклята въ моемъ потомствѣ! — воскликнула Екатерина, бросивъ ножъ.

Ужасенъ былъ видъ этой женщины, освѣщенной тусклымъ пламенемъ свѣчи. Она поблѣднѣла, какъ смерть, и въ отчаяніи ломала свои окровавленныя руки.

— Онъ будетъ царствовать, — тяжело вздохнувъ, сказала она. — Онъ будетъ царствовать!

— Онъ будетъ царствовать, — повторилъ Ренэ и глубоко задумался.

Однако черезъ минуту мрачное лицо Екатерины просвѣтлѣло: счастливая мысль блеснула у нея въ умѣ.

— Ренэ, — сказала она, протянувъ руку къ флорентинцу, но не повертывая къ нему опущенной на грудь головы, — Ренэ, знаешь ты ужасную исторію о перузскомъ врачѣ, который сразу отравилъ свою дочь и ея любовника?

— Знаю, ваше величество.

— А этотъ любовникъ былъ?.. — задумчиво проговорила Екатерина.

— Король Владиславъ.

— Да, да, такъ! — прошептала королева. — Извѣстны тебѣ какія-нибудь подробности этой исторіи?

— У меня есть старинная книга, ваше величество, въ которой она описывается.

— Такъ пойдемъ отсюда и дай мнѣ эту книгу.

Они оба вышли изъ комнаты.

— Не будетъ ли у вашего величества какихъ нибудь приказаній насчетъ новыхъ жертвъ? — спросилъ Ренэ.

— Нѣтъ, Ренэ, не будетъ; теперь я почти совсѣмъ убѣдилась. Но мы все-таки постараемся достать голову какого-нибудь осужденнаго; въ день казни ты условишься съ палачомъ.

Ренэ поклонился въ знакъ согласія, а потомъ, взявъ въ руки свѣчу, подошелъ къ полкамъ съ книгами, всталъ на стулъ, досталъ одну книгу и подалъ ее королевѣ.

— Что это такое? — спросила она, открывъ книгу. — «Руководство о томъ, какъ выращивать и выкармливать кречетовъ и соколовъ, чтобы сдѣлать ихъ смѣлыми и всегда готовыми летѣть на охоту».

— Ахъ, извините, ваше величество, — сказалъ Ренэ, — я ошибся. Это сочиненіе объ охотѣ, написанное луккскимъ ученымъ для знаменитаго Каструччіо Кастракани. Оно въ такомъ же переплетѣ, какъ та книга, которую я хотѣлъ достать для васъ, и стояла рядомъ съ ней. Вотъ почему я ошибся. Это «Руководство» — очень рѣдкая книга. Ее во всемъ свѣтѣ есть только три экземпляра: одинъ хранится въ венеціанской библіотекѣ, другой былъ купленъ вашимъ предкомъ Лоренцо и поднесенъ Пьетро Медичи королю Карлу VIII, когда тотъ былъ проѣздомъ во Флоренціи, а третій — у меня.

Спрыгнувъ со стула, Ренэ перелистывалъ разсказъ о перузскомъ врачѣ и, найдя то мѣсто, которое искалъ, подалъ Екатеринѣ книгу открытою.

Она сѣла къ столу, на который Ренэ поставилъ волшебную свѣчу, и при голубоватомъ свѣтѣ ея прочитала вполголоса нѣсколько строкъ.

— Вотъ все, что мнѣ нужно было знать, — сказала она, закрывъ книгу.

И она встала, оставивъ ее на столѣ. Въ умѣ ея зрѣла зародившаяся въ немъ мысль.

Екатерина сдѣлала нѣсколько шаговъ, наклонивъ голову, приложивъ палецъ къ губамъ и храня молчаніе.

Потомъ, вдругъ остановившись передъ Ренэ, она устремила на него свои холодные и круглые, какъ у хищной птицы, глаза и сказала:

— Признайся, что ты приготовлялъ для нея какое-нибудь зелье.

— Для кого? — вздрогнувъ, спросилъ Ренэ.

— Для баронессы де-Совъ.

— Нѣтъ, ваше величество, никогда.

— Никогда?

— Клянусь Богомъ!

— А между тѣмъ это очень похоже на колдовство. Онъ, такой непостоянный, все еще любитъ ее до безумія.

— Кто, ваше величество?

— Онъ, проклятый Генрихъ — тотъ, кто наслѣдуетъ моимъ тремъ сыновьямъ и кого будутъ называть Генрихомъ IV, хоть онъ сынъ Жанны д’Альбрэ.

И при послѣднихъ словахъ изъ груди Екатерины вырвался вздохъ, заставившій Ренэ вздрогнуть: онъ вспомнилъ о знаменитыхъ перчаткахъ, которыя приготовилъ для королевы Наваррской по приказанію Екатерины.

— А я думалъ, что король Наваррскій сошелся съ своей женой.

— Это комедія, Ренэ, комедія. Не знаю, съ какой цѣлью разыгрываютъ они ее; знаю только, что меня обманываютъ всѣ. Даже моя дочь, Маргарита, возстала противъ меня. Можетъ-быть, и она разсчитываетъ на смерть своихъ братьевъ, надѣется быть французской королевой!

— Можетъ-быть, — сказалъ Ренэ, который снова задумался и повторилъ, какъ эхо, страшное предсказаніе Екатерины.

— Ну, тамъ увидимъ, — сказала она и пошла къ двери, находящейся въ глубинѣ комнаты. Такъ какъ она была увѣрена что они одни, то не считала нужнымъ итти по потайной лѣстницѣ.

Ренэ пошелъ впередъ, и черезъ минуту они оба очутились въ лавкѣ.

— Ты обѣщалъ приготовить мнѣ новыя косметики для рукъ и губъ, — сказала Екатерина. — Подходитъ зима, а ты знаешь, что кожа у меня очень чувствительна къ холоду.

— Я уже приготовилъ все, ваше величество, и завтра принесу вамъ.

— Завтра ты можешь застать меня не раньше девяти или десяти часовъ вечера. Я говѣю.

— Хорошо, ваше величество. Я приду въ Лувръ въ девять часовъ.

— У баронессы де-Совъ прелестныя руки и губы, — равнодушно замѣтила Екатерина. — Чѣмъ она мажетъ ихъ?

— Руки?

— Да, хоть руки.

— Геліотропной мазью.

— А губы?

— Для губъ я приготовилъ ей новую, изобрѣтенную мною помаду, по баночкѣ которой хотѣлъ принести завтра вашему величеству и ей.

Екатерина на минуту задумалась.

— Впрочемъ, она очень красива, — сказала она, какъ бы отвѣчая на свою мысль, — и немудрено, что беарѣецъ такъ влюбленъ въ нее.

— А главное, она глубоко предана вашему величеству, — сказалъ Ренэ, — мнѣ такъ кажется, по крайней мѣрѣ.

Екатерина улыбнулась и пожала плечами.

— Когда женщина любитъ, — сказала она, — развѣ можетъ она быть предана кому-нибудь, кромѣ своего возлюбленнаго! Ну, право же, ты приготовлялъ для нея какое-нибудь зелье?

— Нѣтъ, ваше величество, клянусь вамъ!

— Ну, хорошо, довольно объ этомъ. Покажи мнѣ новую помаду, отъ которой ея губы станутъ еще свѣжѣе и краснѣе.

Ренэ подошелъ къ полкѣ и показалъ Екатеринѣ шесть серебряныхъ, совершенно одинаковыхъ коробочекъ, стоявшихъ рядомъ.

— Вотъ единственное зелье, которое она просила у меня, — сказалъ онъ. — Я, дѣйствительно, приготовивъ эту помаду собственно для нея: кожа у нея на губахъ такъ нѣжна, что трескается и отъ солнца и отъ вѣтра.

Екатерина открыла одну коробочку; въ ней была помада прелестнаго алаго цвѣта.

— Ренэ, — сказала она, — дай мнѣ мазь для рукъ; я возьму ее съ собою.

Ренэ ушелъ со свѣчою за мазью; но, уходя, онъ видѣлъ, какъ Екатерина быстро схватила одну коробочку помады и спрятала ее подъ плащъ. Онъ привыкъ къ такимъ похищеніямъ королевы-матери и сдѣлалъ видъ, что не замѣтилъ ничего.

Доставъ мазь, Ренэ завернулъ ее въ бумагу съ гербовыми лиліями и принесъ королевѣ.

— Вотъ мазь, ваше величество, — сказалъ онъ.

— Благодарю, Ренэ, — сказала Екатерина II, послѣ небольшой паузы, прибавила:

— Отнеси баронессѣ де-Совъ губную помаду дней черезъ восемь или десять. Я сначала хочу сама попробовать ее.

И Екатерина повернулась, собираясь уходить.

— Прикажете проводить васъ, ваше величество? — спросилъ Ренэ.

— Только до конца моста, — отвѣтила Екатерина. — Около него дожидаются мои люди съ носилками.

Они дошли вмѣстѣ до угла улицы Барильери, гдѣ четверо конныхъ провожатыхъ ждали королеву около носилокъ безъ гербовъ.

XXI.
Комнаты баронессы де-Совъ.
Править

Екатерина не ошиблась въ своихъ предположеніяхъ: Генрихъ, дѣйствительно, принялся за прежнее и каждый вечеръ отправлялся къ баронессѣ де-Совъ. Сначала онъ старался дѣлать это незамѣтно, потомъ мало-по-малу недовѣрчивость его ослабѣла и онъ пересталъ принимать предосторожности. Такимъ образомъ, Екатерина имѣла полную возможность убѣдиться, что королевой Наваррской только считалась Маргарита, а на самомъ дѣлѣ была баронесса де-Совъ.

Въ началѣ этого романа мы уже сказали нѣсколько словъ о покояхъ баронессы де-Совъ. Но дверь, въ которую Даріола впустила короля Наваррскаго, тотчасъ же заперлась за нимъ и потому намъ совершенно неизвѣстенъ этотъ пріютъ тайной любви беарнца.

Читатель уже знаетъ, что комнаты баронессы де-Совъ находились во второмъ этажѣ, почти надъ самыми апартаментами Генриха. Дверь изъ нихъ вела въ коридоръ, на концѣ котораго находилось стрѣльчатое окно. Оно было составлено изъ маленькихъ стеколъ въ свинцовой оправѣ и даже въ самые ясные дни пропускало лишь слабый свѣтъ. Зимой же, начиная съ трехъ часовъ пополудни, въ коридорѣ приходилось зажигать лампу. А такъ какъ въ нее вливали столько же. масла, сколько и лѣтомъ, то около десяти часовъ вечера она обыкновенно потухала. Такимъ образомъ, съ наступленіемъ зимы любовники чувствовали себя въ еще большей безопасности.

Маленькая передняя, обитая шелковой матеріей съ большими желтыми цвѣтами, пріемная, обтянутая голубымъ бархатомъ, спальня съ кроватью съ витыми колонками и шелковымъ занавѣсомъ изъ вишневаго атласа, съ зеркаломъ въ серебряной рамѣ и двумя картинами, сюжетами которыхъ была любовь Венеры и Адониса, — вотъ каково было помѣщеніе — теперь сказали бы гнѣздышко — прелестной придворной дамы королевы Екатерины Медичи.

При болѣе внимательномъ осмотрѣ можно было замѣтить напротивъ туалета, заставленнаго всѣми необходимыми принадлежностями, маленькую дверку въ темномъ углу комнаты. Она вела въ молельню, гдѣ на возвышеніи, на которое вели двѣ ступеньки, стоялъ аналой. Въ молельнѣ, какъ бы для этого, чтобы сгладить впечатлѣніе отъ двухъ миѳологическихъ картинъ, о которыхъ мы упоминали, были три или четыре картины чисто духовнаго содержанія. Между ними висѣло на золоченыхъ гвоздяхъ оружіе: въ ту эпоху тайныхъ интригъ женщины тоже носили оружіе, а иногда и владѣли имъ не хуже мужчинъ.

Вечеромъ, на другой день послѣ происшествій, описанныхъ нами въ предыдущей главѣ, баронесса де-Совъ сидѣла съ королемъ Наваррскимъ на диванѣ, въ своей спальнѣ. Она говорила ему о своихъ опасеніяхъ за него и о своей любви, приводя въ доказательство того и другого самопожертвованіе, высказанное ею въ ту памятную ночь, которую Генрихъ провелъ у своей жены. Это было, какъ извѣстно читателю, спустя сутки послѣ Варѳоломеевской ночи.

Генрихъ, съ своей стороны, благодарилъ баронессу. Въ этотъ вечеръ она была прелестна въ простомъ батистовомъ пеньюарѣ, и онъ очень горячо выказывалъ ей свою признательность.

Король Наваррскій былъ, дѣйствительно, влюбленъ, и потому задумчивъ. Баронесса де-Совъ, всѣмъ сердцемъ полюбившая человѣка, любить котораго ей велѣла Екатерина, то и дѣло взглядывала на Генриха, желая увидать, сходится ли выраженіе его глазъ съ его словами.

— Будьте откровенны, Генрихъ, — сказала она. — Въ ту ночь, которую вы провели въ кабинетѣ ея величества съ графомъ ла-Молемъ, не жалѣли ли вы, что онъ мѣшаетъ вамъ пройти въ спальню королевы?

— Да, дѣйствительно, очень жалѣлъ, моя дорогая, — отвѣтилъ Генрихъ, — потому что иначе, какъ черезъ эту спальню мнѣ нельзя было пройти сюда, гдѣ я такъ счастливъ въ эту минуту.

Баронесса де-Совъ улыбнулась.

— И вы съ тѣхъ поръ не были у королевы?

— Былъ нѣсколько разъ, но всегда говорилъ объ этомъ вамъ.

— И вы никогда не пойдете къ ней, не сказавъ мнѣ?

— Никогда.

— Можете поклясться въ этомъ?

— Я, конечно, не задумался бы дать вамъ клятву, если бы былъ гугенотомъ, но…

— Но что же?

— Но католическая религія, догматы которой я въ настоящее время изучаю, запрещаетъ клясться.

— Гасконецъ! — сказала, покачавъ головою, баронесса.

— Ну, теперь ваша очередь, Шарлотта, — сказалъ Генрихъ. — Будете вы откровенно отвѣчать на мои вопросы?

— Конечно, — отвѣтила молодая женщина. — Мнѣ нечего скрывать отъ васъ.

— Хорошо. Такъ объясните же мнѣ разъ навсегда, почему послѣ отчаяннаго сопротивленія, которое вы оказывали мнѣ до моего брака, вы послѣ него сдѣлались менѣе жестоки? Почему стали вы снисходительнѣе ко мнѣ, неловкому беарнцу, смѣшному провинціалу, королю слишкомъ бѣдному, чтобы поддерживать блескъ своихъ коронныхъ брилліантовъ?

— Вы просите меня, Генрихъ, — сказала баронесса, — разъяснить вамъ загадку, которую не могли разгадать въ продолженіе трехъ тысячъ лѣтъ всѣ мудрецы міра. Никогда не спрашивайте у женщины, почему она любитъ васъ. Спрашивайте только, любитъ ли она.

— А любите вы меня, Шарлотта? — спросилъ Генрихъ.

— Я васъ люблю, — отвѣтила съ очаровательной улыбкой баронесса де-Совъ, положивъ свою прекрасную руку въ руку Генриха.

Тотъ удержалъ ее.

— А что, — продолжалъ онъ, все еще занятый своей мыслью. — А что, если я разгадалъ эту загадку, надъ которой въ продолженіе трехъ тысячъ лѣтъ напрасно ломаютъ себѣ головы всѣ мудрецы міра — разгадалъ, по крайней мѣрѣ, относительно васъ, Шарлотта?

Баронесса покраснѣла.

— Вы любите меня, — продолжалъ Генрихъ. — Больше этого я, конечно, ничего не могу требовать и считаю себя счастливѣйшимъ человѣкомъ въ свѣтѣ. Но вы знаете, что человѣкъ никогда не бываетъ счастливъ вполнѣ. Даже Адамъ не чувствовалъ себя вполнѣ счастливымъ въ раю и вкусилъ отъ древа познанія добра и зла. Вотъ почему и всѣхъ насъ мучитъ любопытство и мы всю жизнь ищемъ чего-то неизвѣстнаго. Помогите мнѣ, моя дорогая, найти то неизвѣстное, которое мучитъ меня. Скажите, не королева ли Екатерина велѣла вамъ полюбить меня?

— Говорите тише, Генрихъ, — сказала Шарлотта, — когда упоминаете о королевѣ-матери.

— Полноте! — отвѣтилъ Генрихъ такъ беззаботно и довѣрчиво, что обманулась даже баронесса де-Совъ. — Въ прежнее время, когда мы были въ дурныхъ отношеніяхъ, мнѣ, дѣйствительно, слѣдовало опасаться ее, эту добрую мать; но теперь, когда я сталъ мужемъ ея дочери…

— Мужемъ королевы Маргариты! — сказала Шарлотта, вспыхнувъ отъ ревности.

— Тсъ! На этотъ разъ вамъ слѣдуетъ говорить тише… Теперь, когда я сталъ мужемъ ея дочери, мы сдѣлались самыми лучшими друзьями въ мірѣ. Что требовалось отъ меня? Да, должно-быть, только одно: чтобы я перешелъ въ католичество. Ну, что же, благодать коснулась меня, и я, по предстательству св. Варѳоломея, сталъ католикомъ. Съ тѣхъ поръ мы живемъ въ своей семьѣ мирно, какъ добрые родные и добрые католики.

— А королева Маргарита?

— А королева Маргарита служитъ связью, соединяющею насъ всѣхъ.

— Вы мнѣ говорили, Генрихъ, — сказала Шарлотта, — что королева Наваррская, въ благодарность за мою преданность, отнеслась великодушно ко мнѣ. Если вы сказали мнѣ правду, если это великодушіе, за которое я такъ глубоко благодарна ей, искренно, то королева Маргарита служитъ лишь условною связью, которую легко разорвать. А изъ этого слѣдуетъ, что вашъ бракъ не можетъ служитъ для васъ опорой. Вѣдь никого не обманете вы своей притворной близостью съ королевой.

— А между тѣмъ онъ служитъ мнѣ опорой; на этомъ изголовьѣ я сплю уже въ продолженіе трехъ мѣсяцевъ.

— Такъ вы обманули меня, Генрихъ! — воскликнула баронесса де-Совъ. — Значитъ, королева Маргарита, дѣйствительно, ваша жена!

Генрихъ улыбнулся.

— Знаете что? — сказала Шарлотта. — Вотъ эти улыбки ваши приводятъ меня въ такое отчаяніе, что иногда мнѣ ужасно хочется выцарапать вамъ глаза, несмотря на то, что -вы король!

— А это доказываетъ, что моя притворная близость съ королевой все-таки производитъ извѣстное впечатлѣніе: бываютъ минуты, когда вамъ хочется выцарапать мнѣ глаза потому, что вы вѣрите въ эту близость.

— Генрихъ, Генрихъ! — сказала баронесса. — Мнѣ кажется, что самъ Богъ не знаетъ, что вы думаете!

— Я думаю, моя дорогая, — сказалъ Генрихъ, — что сначала Екатерина велѣла вамъ полюбить меня, потомъ заговорило ваше собственное сердце и изъ этихъ двухъ голосовъ вы слушаете теперь только голосъ вашего сердца. Я тоже люблю васъ, люблю всей душой, а потому, если бы у меня и были какія-нибудь тайны, я никогда не довѣрилъ бы ихъ вамъ, только потому, конечно, чтобы не скомпрометировать васъ. Вѣдь на расположеніе королевы-матери слишкомъ полагаться нельзя: это расположеніе тещи.

Не такого отвѣта ждала Шарлотта. Каждый разъ, какъ она начинала говорить съ Генрихомъ откровенно и старалась проникнуть въ глубину его, казалось, бездоннаго сердца, тотчасъ же какъ будто стѣна становилась между ними. Отвѣтъ короля огорчилъ ее, и у нея на глазахъ показались слезы.

Въ это время пробило десять часовъ.

— Теперь я должна проститься съ вашимъ величествомъ, — сказала Шарлотта. — Мнѣ пора ложиться въ постель: завтра я должна быть очень рано у королевы-матери.

— Значитъ, вы прогоняете меня, моя дорогая? — спросилъ Генрихъ.

— Мнѣ грустно, Генрихъ. А если я буду грустна, вамъ станетъ скучно со мной и вы разлюбите меня. Какъ видите, вамъ лучше уйти.

— Хорошо; я уйду, если вы этого требуете, Шарлотта, — сказалъ Генрихъ. — Но, надѣюсь, вы позволите присутствовать при вашемъ туалетѣ?

— Можетъ-быть, присутствуя при немъ, вы заставите ждать королеву Маргариту?

— Шарлотта, — серьезно сказалъ Генрихъ, — мы условились никогда не говорить о королевѣ Наваррской, а между тѣмъ сегодня вечеромъ мы только о ней и говоримъ.

Баронесса де-Совъ сѣла около туалета. Генрихъ поставилъ около нея стулъ и, опершись на него колѣномъ, прислонился къ спинкѣ. — Ну, посмотримъ, моя милая Шарлотта, — сказалъ онъ, — какъ вы будете украшать себя — украшать для меня, что бы вы тамъ ни говорили. Господи, сколько тутъ равныхъ духовъ, флаконовъ и коробочекъ!

— Да, кажется, какъ будто ихъ много, — со вздохомъ сказала Шарлотта, — а между тѣмъ, оказывается, что и всего этого было мнѣ недостаточно, чтобы всецѣло завладѣть сердцемъ вашего величества!

— Полно, не будемъ снова заводить разговоръ о политикѣ… Для чего употребляется эта нѣжная, тоненькая кисточка? Чтобы чернить брови?

— Да, ваше величество, — улыбаясь, отвѣтила баронесса, — вы угадали сразу.

— А эти хорошенькія гребенки изъ слоновой кости?

— Чтобы раздѣлять волосы.

— А эта прелестная серебряная коробочка съ чеканной крышкой?

— Ее прислалъ мнѣ Ренэ. Это чудная помада, которую онъ уже давно обѣщалъ мнѣ, чтобы еще больше смягчить губы, которыя ваше величество находитъ иногда довольно нѣжными.

Какъ только разговоръ перемѣнился и баронесса почувствовала себя въ привычной атмосферѣ кокетства, лицо ея прояснилось. Генрихъ нагнулся и, какъ бы въ подтвержденіе ея словъ, поцѣловалъ ея розовыя губки, которыя она внимательно разсматривала въ зеркало.

Отвѣтивъ на поцѣлуй, баронесса протянула руку къ серебряной коробочкѣ, о которой шла рѣчь, должно-быть, съ намѣреніемъ показать Генриху, какъ нужно употреблять помаду, но въ эту минуту кто-то постучался въ дверь передней. Влюбленные вздрогнули.

— Стучатъ, сударыня! — сказала Даріола, выглянувъ изъ-за портьеры.

— Узнай, кто это, и вернись сюда, — сказала баронесса де-Совъ.

Она обмѣнялась съ Генрихомъ тревожнымъ взглядомъ, и онъ уже хотѣлъ уйти въ молельню, гдѣ не разъ прятался, когда вошла Даріола.

— Это парфюмеръ, метръ Ренэ, сударыня, — доложила она.

Услыхавъ это имя, Генрихъ нахмурилъ брови и невольно закусилъ губы.

— Желаете, чтобы я отказала ему? — спросила Шарлотта.

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Генрихъ. — Метръ Ренэ никогда не поступаетъ необдуманно; если онъ пришелъ къ вамъ, значитъ, у него есть на это основательная причина.

— Такъ, не хотите ли побыть въ молельнѣ?

— Нѣтъ, ни въ какомъ случаѣ. Ренэ знаетъ все; ему, конечно, извѣстно и то, что я здѣсь.

— Но, можетъ-быть, вашему величеству будетъ непріятно видѣть его?

— Мнѣ? — сказалъ Генрихъ, который, несмотря на все свое самообладаніе, не могъ скрыть охватившаго его волненія. — Мнѣ! Нисколько! Правда, у насъ вначалѣ были довольно натянутыя отношенія, но съ Варѳоломеевской ночи или, вѣрнѣе, съ вечера мы поладили.

— Попроси войти, — сказала Даріолѣ баронесса де-Совъ.

Черезъ минуту появился Рсьэ и однимъ быстрымъ взглядомъ оглядѣлъ всю комнату.

Баронесса де-Совъ все еще сидѣла передъ туалетомъ.

Генрихъ занялъ свое прежнее мѣсто на диванѣ.

На Шарлотту падалъ яркій свѣтъ, Генрихъ сидѣлъ въ тѣни.

— Я пришелъ извиниться передъ вами, баронесса, — сказалъ съ почтительной фамильярностью Ренэ.

— Въ чемъ же это, Ренэ? — спросила баронесса тѣмъ снисходительнымъ тономъ, какимъ всегда го.орятъ хорошенькія женщины съ тѣми поставщиками, которые стараются сдѣлать ихъ еще красивѣе.

— Въ томъ, что я ужъ давно обѣщалъ приготовить помаду для вашихъ прелестныхъ губокъ, а между тѣмъ…

— А между тѣмъ исполнили свое обѣщаніе только сегодня, да? — спросила Шарлотта.

— Сегодня? — повторилъ Ренэ.

— Да, только сегодня и то вечеромъ получила я присланную вами коробочку.

— Такъ, такъ, — сказалъ Ренэ, смотря съ какимъ-то страннымъ выраженіемъ на стоявшую на туалетѣ баронессы коробочку, совершенно такую же, какъ тѣ, которыя были у него въ лавкѣ.

— Я угадалъ, — пробормоталъ онъ и прибавилъ громко: — Вы ужъ употребляли эту помаду?

— Нѣтъ еще, я только что хотѣла помазать ею губы, какъ вы вошли.

На лицѣ Ренэ появилось задумчивое выраженіе; это не укрылось отъ Генриха, отъ котораго рѣдко что ускользало.

— Ну, Ренэ, что такое съ вами? — спросилъ онъ.

— Со мной? Ничего, ваше величество, — отмѣтилъ парфюмеръ. — Я смиренно жду, чтобы вы удостоили меня хоть однимъ словомъ прежде, чѣмъ я откланяюсь г-жѣ баронессѣ.

— Полно, полно! — съ улыбкой сказалъ Генрихъ. — Вы и безъ моихъ словъ знаете, что я радъ видѣть васъ.

Ренэ оглядѣлся кругомъ, обошелъ всю комнату, внимательно всматриваясь и прислушиваясь около каждой двери и портьеры а потомъ снова остановился и окинулъ однимъ взглядомъ Геи риха и баронессу.

— Нѣтъ, не знаю, — отвѣтилъ онъ.

Генрихъ обладалъ замѣчательнымъ инстинктомъ, который, подобно шестому чувству, охранялъ его въ продолженіе всей первой половины жизни, среди окружавшихъ его опасностей.

Онъ почувствовалъ, что въ эту минуту совершается что-то серьезное, что въ душѣ парфюмера происходитъ какая-то борьба. Оставаясь въ тѣни, Генрихъ взглянулъ на Ренэ, лицо котораго было ярко освѣщено, и сказалъ:

— Въ такой часъ и вы здѣсь, Ренэ?

— Я имѣлъ несчастье помѣшать вашему величеству? — спросилъ Ренэ, дѣлая шагъ назадъ.

— Нисколько. Мнѣ только хочется узнать одну вещь.

— Что же именно, ваше величество?

— Думали вы найти меня здѣсь?

— Я былъ увѣренъ въ этомъ.

— Значитъ, вамъ нужно было видѣть меня?

— Я во всякомъ случаѣ счастливъ, что увидалъ ваше величество.

— Вы желаете что-нибудь сказать мнѣ? — настаивалъ Генрихъ.

— Можетъ-быть, — отвѣтилъ Ренэ.

Шарлотта покраснѣла: она боялась, что Ренэ будетъ говорить о ея прошломъ поведеніи относительно Генриха. И, сдѣлавъ видъ, какъ будто, занимаясь своимъ туалетомъ, не слыхала ихъ разговора, она открыла коробочку и воскликнула:

— Ну, какой же вы милый человѣкъ, Ренэ! У этой помады прелестный цвѣтъ. Чтобы сдѣлать вамъ честь, я попробую при васъ ваше новое изобрѣтеніе.

Держа въ одной рукѣ коробочку, она взяла немного помады на кончикъ пальца другой руки, чтобы помазать себѣ губы.

Ренэ вздрогнулъ.

Баронесса съ улыбкой поднесла помаду къ губамъ.

Ренэ поблѣднѣлъ.

Генрихъ, продолжавшій сидѣть въ тѣни, пристально смотрѣлъ на нихъ, не пропуская ни одного движенія Шарлотты, ни одной перемѣны на лицѣ Ренэ.

Когда рука Шарлотты была на разстояніи всего нѣсколькихъ линій отъ губъ, Ренэ вдругъ схватилъ ее. Генрихъ вскочилъ, чтобы сдѣлать то же, но, увидавъ, что Ренэ предупредилъ его, онъ снова опустился на диванъ.

— Погодите немного, баронесса, — сказалъ съ натянутой улыбкой Ренэ. — Для того, чтобы употреблять эту помаду, нужны кое-какія указанія.

— А кто же дастъ ихъ мнѣ?

— Я.

— Когда?

— Тотчасъ же послѣ того, какъ скажу королю Наваррскому то, что мнѣ нужно сказать ему.

Шарлотта широко открыла глаза: она чувствовала, что происходитъ что-то таинственное, непонятное ей. Серебряная коробочка была у нея въ одной рукѣ, кончикъ пальца другой покраснѣлъ отъ помады.

Генрихъ всталъ и, подъ вліяніемъ мысли, въ сущности серьезной, а съ виду пустой, какъ и всѣ его мысли, подошелъ къ Шарлоттѣ и, несмотря на то, что ея рука была испачкана въ помадѣ, хотѣлъ поцѣловать ее.

— Одну минуту! — поспѣшно остановилъ его Ренэ. — Одну минуту!.. Соблаговолите, баронесса, вымыть сначала ваши прекрасныя руки вотъ этимъ неаполитанскимъ мыломъ, которое я забылъ прислать вамъ вмѣстѣ съ помадой и потому принесъ самъ.

Вынувъ изъ серебряной обертки зеленоватое мыло, Ренэ положилъ его въ вызолоченный тазъ, налилъ въ него воды и, преклонивъ колѣно, подалъ тазъ баронессѣ.

— Ну, право же, я не узнаю васъ, метръ Ренэ, — сказалъ Генрихъ. — Какая любезность! Всѣ придворные франты ничто передъ вами!

— Ахъ, какой чудный запахъ! — воскликнула Шарлотта, опуская руки въ душистую мыльную пѣну.

Ренэ продолжалъ прислуживать баронессѣ до конца. Когда она вымыла руки, онъ подалъ ей полотенце изъ тонкаго фримандскаго полотна, чтобы она могла вытереть ихъ.

— Вотъ теперь, ваше величество, — сказалъ онъ, — вы можете исполнить свое желаніе.

Шарлотта протянула Генриху руку, которую тотъ поцѣловалъ. Потомъ баронесса обернулась къ Ренэ, чтобы послушать, что онъ скажетъ, а король Наваррскій снова сѣлъ на диванъ. Теперь онъ былъ убѣжденъ еще больше, чѣмъ прежде, что на умѣ у парфюмера есть что-то особенное.

Флорентинецъ, которому, повидимому, было трудно начать, собрался съ духомъ и обратился къ Генриху.

XXII.
Вы будете королемъ!
Править

— Ваше величество, — сказалъ Ренэ, — я хочу говорить съ вами о томъ, чѣмъ занимаюсь уже давно.

— О духахъ? — съ улыбкой спросилъ Генрихъ.

— Да, ваше величество… о духахъ! — съ какой-то странной усмѣшкой отвѣтилъ Ренэ.

— Говорите, я слушаю васъ; этотъ предметъ всегда интересовалъ меня.

Ренэ взглянулъ на Генриха, стараясь угадать его мысли, но видя, что это невозможно, продолжалъ:

— Одинъ изъ моихъ друзей, ваше величество, пріѣхалъ изъ Флоренціи. Онъ много занимается астрологіей.

— Да, я знаю, что это страсть флорентинцевъ, — сказалъ Генрихъ.

— Онъ вмѣстѣ съ величайшими учеными міра составлялъ гороскопы высочайшихъ особъ Европы.

— Ага! — сказалъ Генрихъ.

— А такъ какъ Бурбонскій домъ, происходящій отъ графа Клермана, шестого сына Людовика Святого, стоитъ во главѣ всѣхъ другихъ королевскихъ домовъ, то ваше величество понимаете, что былъ составленъ и вашъ гороскопъ.

Генрихъ сталъ слушать еще внимательнѣе.

— А помните вы мой гороскопъ? — спросилъ онъ съ улыбкой, которую старался сдѣлать равнодушной.

— О, вашъ гороскопъ не изъ тѣхъ, которые забываются, — отвѣтилъ, качая головою, Ренэ.

— Неужели? — иронически спросилъ Генрихъ.

— Да, государь. Этотъ гороскопъ предрекаетъ вашему величеству самую блестящую судьбу.

Глаза молодого короля блеснули, но тотчасъ же задернулись облакомъ равнодушія.

— Всѣ итальянскіе оракулы — большіе льстецы, — сказалъ онъ. — А льстецъ тотъ же лгунъ. Развѣ не предсказывали мнѣ, что я буду командовать арміями?

И Генрихъ расхохотался. Но болѣе внимательный наблюдатель, чѣмъ Ренэ, замѣтилъ бы, что онъ смѣется насильно.

— Государь, — холодно сказалъ Ренэ, — предвѣщанія гороскопа лучше.

— Что же онъ предвѣщаетъ? Что, предводительствуя этими арміями, я буду одерживать побѣды?

— Еще лучше, государь.

— Отлично, — сказалъ Генрихъ. — Вы увидите, какимъ великимъ завоевателемъ я буду!

— Вы будете королемъ!

— Ventre-saint-gris! — воскликнулъ, стараясь сдержать свое волненіе, Генрихъ, сердце котораго сильно забилось. — Я и теперь король.

— Государь, мой другъ знаетъ, что обѣщаетъ. Вы не только будете королемъ, но и будете царствовать.

— Значитъ, вашему другу нужны десять золотыхъ экю, вѣдь такъ? — все тѣмъ же насмѣшливымъ тономъ сказалъ Генрихъ. — Это ужъ черезчуръ великолѣпное предсказаніе, въ особенности по теперешнему времени. Вотъ что я сдѣлаю, Ренэ. Такъ какъ я не богатъ, то я дамъ вашему пріятелю пять экю теперь, а остальные пять, когда его предсказанія исполнится.

— Государь, — сказала баронесса, — не забывайте, что у васъ уже есть кредиторъ, Даріола, и не будьте слишкомъ щедры на обѣщанія.

— Я надѣюсь, баронесса, что когда стану, королемъ, то всѣ будутъ очень довольны, если я исполню хотя половину того, что обѣщалъ.

— Могу я продолжать, государь? — спросилъ Ренэ.

— Какъ? Значитъ, это еще не все? — воскликнулъ Генрихъ. — Если я буду императоромъ, то заплачу вашему пріятелю вдвое.

— Вернувшись съ этимъ гороскопомъ изъ Флоренціи, — продолжалъ Ренэ, — другъ мой, кромѣ того, открылъ мнѣ тайну.

— Тайну, которая касается его величества? — быстро спросила Шарлотта.

— Думаю, что такъ, — отвѣтилъ флорентинецъ.

«Онъ затрудняется и пріискиваетъ слова, — подумалъ Генрихъ, не стараясь, съ своей стороны, помочь Ренэ. — Должно-быть, ему не особенно легко высказать эту тайну».

— Ну, говорите же, — сказала баронесса, — въ чемъ дѣло?

— Въ чемъ? Въ слухахъ объ отравленіяхъ, — отвѣтилъ Ренэ, которые ходили въ послѣднее время при дворѣ.

Слегка раздувшіяся ноздри Генриха были единственнымъ признакомъ, указывающимъ, насколько усилилось его вниманіе при такомъ неожиданномъ оборотѣ разговора.

— А вашему другу, флорентинцу, — спросилъ онъ, — извѣстно что-нибудь объ этихъ отравленіяхъ?

— Да, ваше величество.

— Какъ же вы рѣшаетесь довѣрять мнѣ чужую тайну, Ренэ, да еще такую важную? — самымъ естественнымъ тономъ спросилъ Генрихъ.

— Мой другъ хочетъ попросить у васъ совѣта, государь.

— У меня?

— Что же тутъ удивительнаго, ваше величество? Вспомните о старомъ солдатѣ изъ Акціума, который обратился за совѣтомъ къ Августу по поводу своего процесса.

— Августъ былъ адвокатомъ, Ренэ, а я не адвокатъ.

— Когда другъ мой открылъ мнѣ эту тайну, ваше величество, вы принадлежали еще къ партіи кальвинистовъ; въ то время вы были ихъ главнымъ вождемъ, а принцъ Кондэ — первымъ послѣ васъ.

— Что же дальше?

— Мой другъ надѣялся, что если вы захотите употребить ваше могущественное вліяніе на принца Кондэ, то тотъ не будетъ относиться къ нему враждебно.

— Объяснитесь, Ренэ, если хотите, чтобы я понялъ васъ, — сказалъ Генрихъ.

— Вы поймете меня съ одного слова, ваше величество. Моему другу извѣстны всѣ подробности покушенія на жизнь принца Кондэ, котораго хотѣли отравить.

— Развѣ принца Кондэ хотѣли отравить? — спросилъ Генрихъ съ необыкновенно искусно разыграннымъ удивленіемъ. — Неужели? Когда же это?

— Недѣлю тому назадъ, ваше величество.

— Кто же покушался на это? Кто-нибудь изъ его враговъ?

— Да, врагъ, котораго ваше величество знаете.

— Мнѣ помнится, что я слышалъ какіе-то толки объ этомъ, — сказалъ Генрихъ, — но я не знаю подробностей, которыя, какъ вы говорите, вашъ другъ хочетъ открыть мнѣ.

— Кондэ прислали душистое яблоко. Къ счастью, врачъ былъ у него въ то время, какъ принесли это яблоко. Онъ взялъ его изъ рукъ посланнаго и понюхалъ. Черезъ два дня гангренозная опухоль, кровоизліяніе и страшныя раны по всему лицу были наградой за его преданность или неосторожность.

— Къ несчастью, — сказалъ Генрихъ, — такъ какъ я уже наполовину католикъ, то не могу имѣть никакого вліянія на принца Кондэ. Вашъ другъ напрасно обратился ко мнѣ.

— Ваше величество можете быть полезны моему другу своимъ вліяніемъ не только на принца Кондэ, но и на принца Порсіана, братъ котораго былъ отравленъ.

— Вѣдь вы видите, Ренэ, — сказала Шарлотта, — что всѣ ваши просьбы совсѣмъ не кстати. Ваши косметики несравненно лучше.

И Шарлотта снова взяла коробочку съ губной помадой.

— Погодите немного употреблять ее, баронесса, — сказалъ Ренэ. — Выслушайте сначала, какъ бываютъ иногда изобрѣтательны злые люди.

— Вы, право же, наводите на меня сегодня страхъ, Ренэ! — воскликнула баронесса.

Генрихъ нахмурилъ брови. Но онъ видѣлъ, что у Ренэ была какая-то неизвѣстная цѣль, и рѣшилъ продолжать разговоръ, пробуждавшій въ немъ такія тяжелыя воспоминанія.

— Такъ вамъ извѣстны подробности отравленія и принца Порсіана? — спросилъ онъ.

— Да, ваше величество. Знали, что у него каждую ночь горитъ лампа около постели. Масло отравили, и онъ задохся отъ его запаха.

Генрихъ стиснулъ свои покрытыя холоднымъ потомъ руки.

— Значитъ, — сказалъ онъ, — вашему другу извѣстенъ и самый отравитель?

— Да, государь. Вотъ потому-то онъ и хотѣлъ знать, пожелаете ли вы употребить свое вліяніе на оставшагося въ живыхъ принца Порсіана, и добиться, чтобы онъ простилъ убійцу своего брата.

— Къ сожалѣнію, отвѣтилъ Генрихъ, — такъ какъ я еще наполовину гугенотъ, то не имѣю никакого вліянія и на принца Порсіана.

— А не можете ли вы сказать, ваше величество, какъ бы отнеслись къ такому ходатайству принцъ Кондэ и принцъ Порсіанъ?

— Конечно, нѣтъ, Ренэ. Богъ, насколько я знаю, не одарилъ меня способностью читать въ сердцахъ.

— Но ваше величество можете судить по себѣ, — спокойно сказалъ флорентинецъ. — Не было ли въ вашей жизни какого-нибудь событія, настолько ужаснаго и тяжелаго для васъ, что оно могло бы служить какъ бы пробнымъ камнемъ милосердія и великодушія съ вашей стороны?

Ренэ произнесъ это слово такимъ тономъ, что даже Шарлотта невольно вздрогнула: намекъ былъ вполнѣ ясенъ.

Король Наваррскій сдѣлалъ надъ собой страшное усиліе. Лицо его, сначала омрачившееся, снова прояснилось, и онъ, затаивъ въ себѣ сыновнюю скорбь, сжимавшую ему сердце, задумчиво проговорилъ:

— Въ моей жизни… какое-нибудь тяжелое событіе?.. Нѣтъ, Ренэ, ничего подобнаго у меня не было. Мнѣ приходилось терпѣть только отъ своихъ же собственныхъ сумасбродствъ и легкомыслія и не разъ выносить нужду. Но вѣдь подобныя испытанія зависятъ отъ нашей человѣческой природы и Господ: посылаетъ ихъ всѣмъ.

Ренэ смотрѣлъ то на Генриха, то на Шарлотту, какъ бы желая уничтожить сдержанность одного и удержать другую. Баронесса, которую стѣснялъ этотъ разговоръ, дѣйствительно снова обернулась къ туалету и взялась за коробочку съ губной помадой.

— Но если бы вы были братомъ принца Порсіана, ваше величество, — сказалъ Ренэ, — или сыномъ принца Кондэ если бы отравили вашего брата или убили отца…

Шарлотта слегка вскрикнула и опять поднесла помаду къ губамъ. Ренэ замѣтилъ ея движеніе, но на этотъ разъ ни словомъ ни жестомъ не остановилъ ея и только воскликнулъ:

— Ради Бога, отвѣтьте мнѣ, ваше величество? Что бы сдѣлали, если бы были на ихъ мѣстѣ?

Генрихъ собрался съ мыслями, вытеръ дрожащей рукой капли холоднаго пота, выступившія у него на лбу, и всталъ.

— Если бы я былъ на ихъ мѣстѣ, — сказалъ Генрихъ, — и зналъ навѣрное, что буду королемъ, т.-е. представителемъ Бога на землѣ, я сдѣлалъ бы то же, что дѣлаетъ Богъ — я простилъ бы ихъ.

— Баронесса! — воскликнулъ Ренэ, выхвативъ коробочку изъ рукъ Шарлотты, — отдайте мнѣ эту помаду. Мой слуга, какъ я вижу, ошибся. Я пришлю вамъ завтра другую.

XXIII.
Новообращенный.
Править

На слѣдующій день была назначена охота въ Сенъ-Жерменскомъ лѣсу.

Генрихъ велѣлъ осѣдлать себѣ къ восьми часамъ утра небольшую беарнскую лошадь, которую онъ думалъ подарить баронессѣ де-Совъ, но сначала хотѣлъ попробовать самъ.

Лошадь, хоть и маленькая, но очень горячая, трясла гривой и била копытами.

Ночь была холодная, и тонкій слой льда покрывалъ землю.

Генрихъ хотѣлъ перейти черезъ дворъ къ конюшнямъ, гдѣ стояла лошадь и ждалъ его конюхъ. Когда онъ проходилъ мимо солдата-швейцарца, стоявшаго на караулѣ около двери, тотъ отдалъ ему честь и сказалъ:

— Да хранитъ Господь его величество, короля Наваррскаго!

Услыхавъ этотъ привѣтъ, беарнецъ вздрогнулъ: ему показался знакомымъ голосъ часового.

Онъ обернулся и сдѣлалъ шагъ назадъ.

— Де-Муи! — прошепталъ онъ.

— Да, ваше величество, де-Муи.

— Зачѣмъ вы здѣсь?

— Я хотѣлъ видѣть васъ.

— Что вамъ нужно отъ меня?

— Мнѣ нужно поговорить съ вашимъ величествомъ.

— Несчастный! — сказалъ король, подходя къ нему. — Развѣ ты не знаешь, что рискуешь своей головой?

— Да, и я все-таки здѣсь.

Генрихъ слегка поблѣднѣлъ: опасность, которой подвергалъ себя пылкій молодой человѣкъ, грозила и ему самому. Тревожно оглядѣвшись кругомъ, онъ отступилъ во второй разъ -такъ же торопливо, какъ и въ первый.

Онъ увидалъ у окна герцога Алансонскаго.

Выраженіе лица Генриха и его обращеніе сразу измѣнились. Онъ взялъ мушкетъ изъ рукъ де-Муи, который, какъ мы говорили, стоялъ на часахъ, и сдѣлалъ видъ, что осматриваетъ оружіе.

— Де-Муи, — сказалъ онъ, — безъ сомнѣнія, только очень важная причина могла заставить тебя прійти сюда броситься самому въ волчью пасть?

— Совершенно вѣрно, ваше величество. Вотъ уже восемь дней, какъ я ищу случая увидать васъ. Наконецъ, вчера вечеромъ я узналъ, что ваше величество будете сегодня утромъ пробовать лошадь, и потому занялъ мѣсто часового въ Луврѣ.

— Но откуда же добылъ ты этотъ костюмъ?

— Караульный офицеръ — протестантъ и мой пріятель.

— Вотъ твой мушкетъ — оставайся здѣсь. За нами наблюдаютъ. Возвращаясь назадъ, я постараюсь поговорить съ тобою. Но если я буду молчать, не останавливай меня. Прощай.

Де-Муи снова началъ ходить мѣрнымъ шагомъ взадъ и впередъ около двери, а Генрихъ подошелъ къ лошади.

— Что это за хорошенькая лошадка? — спросилъ его изъ окна герцогъ Алансонскій.

— Я хочу попробовать ее сегодня утромъ, — отвѣтилъ Генрихъ.

— Но вѣдь это не мужская лошадь.

— Она и предназначается для одной прекрасной дамы.

— Тсъ! Это нескромно съ вашей стороны, Генрихъ: вѣдь мы увидимъ эту прекрасную даму во время охоты. И если я не узнаю, чей вы рыцарь, то, по крайней мѣрѣ, хоть узнаю, чей вы оруженосецъ.

— Ну, нѣтъ, вы не узнаете этого, — сказалъ съ своимъ напускнымъ добродушіемъ Генрихъ. — Эта прекрасная дама нездорова и не поѣдетъ на охоту.

И онъ вскочилъ на лошадь.

— Неужели? — смѣясь, сказалъ герцогъ Алансонскій. — Бѣдная баронесса де-Совъ.

— Франсуа, Франсуа! Вотъ вы — такъ, дѣйствительно, нескромны!

— А что же такое съ прекрасной Шарлоттой?

— Навѣрное не знаю, — отвѣтилъ Генрихъ, пуская лошадь въ галопъ и объѣзжая кругомъ двора. — У нея, по словамъ Даріолы, сильная головная боль, какое-то онѣмѣніе во всемъ тѣлѣ и общая слабость.

— И ея болѣзнь помѣшаетъ вамъ ѣхать съ нами?

— Это почему? — сказалъ Генрихъ. — Вы знаете, что я до безумія люблю охоту и что ничто не можетъ заставить меня отказаться отъ этого удовольствія.

— А между тѣмъ вамъ придется отказаться отъ него на этотъ разъ, — сказалъ герцогъ послѣ небольшой паузы, во время которой онъ говорилъ съ кѣмъ-то, находившимся въ глубинѣ комнаты и невидимымъ для Генриха. — Его величество прислалъ мнѣ сказать, что охота не состоится.

— Это почему?! — съ досадой воскликнулъ Генрихъ.

— Получились, какъ кажется, очень важныя письма отъ герцога Неверскаго и по этому поводу состоялось совѣщаніе, въ которомъ участвуютъ король, королева-мать и мой братъ, герцогъ Анжуйскій.

«Ага! — подумалъ Генрихъ. — Ужъ нѣтъ ли какихъ новостей изъ Польши?»

— Въ такомъ случаѣ мнѣ не къ чему ѣздить здѣсь, рискуя сломать себѣ шею въ такую гололедицу. До свиданія.

Подъѣхавъ къ де-Муи, Генрихъ остановилъ лошадь.

— Попроси кого-нибудь изъ товарищей замѣнить тебя, — сказалъ онъ. — Помоги конюху разсѣдлать лошадь, а потомъ отнеси сѣдло къ сѣдельному мастеру. Онъ не успѣлъ докончить на немъ вышивку къ нынѣшнему дню. Переговоривъ съ нимъ, ты зайдешь ко мнѣ, чтобы передать его отвѣтъ.

Де-Муи поспѣшилъ исполнить приказаніе короля: онъ замѣтилъ, что герцогъ Алансонскій, у котораго, очевидно, явилось подозрѣніе, уже не было у окна.

И, дѣйствительно, только что успѣлъ де-Муи выйти изъ калитки, какъ на дворъ вышелъ герцогъ Алансонскій.

На часахъ стоялъ теперь уже настоящій швейцарецъ.

Внимательно посмотрѣвъ на него, герцогъ обернулся къ Генриху.

— Вѣдь, кажется, не съ этимъ человѣкомъ говорили вы сію минуту, Генрихъ? — спросилъ онъ.

— Да, не съ этимъ. Тотъ принадлежитъ къ моему штату и я помѣстилъ его въ швейцарскій караулъ. Онъ отправился исполнять порученіе, которое я далъ ему.

— А! — сказалъ герцогъ, какъ бы удовлетворившись этимъ отвѣтомъ. — Какъ здоровье Маргариты?

— Я сейчасъ иду къ ней.

— Развѣ вы не видали ее со вчерашняго дня?

— Я заходилъ къ ней вечеромъ, часовъ въ одиннадцать, но Гильона сказала мнѣ, что она очень устала и уже заснула.

— А теперь вы не застанете ее. Она вышла.

— Ахъ, да, я и забылъ, — сказалъ Генрихъ. — Она хотѣла отправиться въ монастырь ордена Благовѣщенія.

Разговоръ не клеился. Генрихъ, повидимому, рѣшился только отвѣчать на вопросы.

Итакъ, герцогъ Алансонскій и король Наваррскій разстались. Первый сказалъ, что идетъ узнать, какія извѣстія получены отъ герцога Неверскаго, а второй отправился къ себѣ.

Не прошло послѣ этого и пяти минутъ, какъ кто-то постучался къ Генриху.

— Кто тамъ? — спросилъ онъ..

— Ваше величество, — отвѣтилъ де-Муи, — я принесъ вамъ отвѣтъ сѣдельника.

Генрихъ, видимо, взволнованный, впустилъ молодого человѣка и заперъ за нимъ дверь.

— Это вы, де-Муи! — сказалъ онъ. — А я надѣялся, что вы раздумаете.

— Я раздумываю уже три мѣсяца, ваше величество, — отвѣтилъ де-Муи, — и нахожу, что пришло время дѣйствовать.

Генрихъ тревожно оглянулся.

— Не безпокойтесь, ваше величество, — сказалъ де-Муи, — мы одни и я не задержу васъ, потому что минуты дороги. Вамъ, государь, стоитъ сказать только слово и вы вернете намъ все, чего лишили насъ и нашу религію — событія этого года. Будемъ говорить ясно, коротко и откровенно.

— Я слушаю, мой храбрый де-Муи! — отвѣтилъ Генрихъ, видя, что невозможно избѣжать объясненія.

— Правда ли, что ваше величество отреклись отъ протестантской религіи?

— Правда, — сказалъ Генрихъ.

— На словахъ только или на самомъ дѣлѣ?

— Мы не можемъ не благодарить Бога, если Онъ спасаетъ намъ жизнь, — отвѣтилъ Генрихъ, стараясь избѣжать прямого отвѣта на вопросъ, какъ дѣлалъ всегда въ затруднительныхъ случаяхъ. — А Богъ ясно выказалъ мнѣ Свое милосердіе, избавивъ меня отъ страшной опасности.

— Сознайтесь въ одномъ, государь.

— Въ чемъ?

— Въ томъ, что вы отреклись не по убѣжденію, а изъ расчета. Вы отреклись, чтобы король не лишилъ васъ жизни, а не потому, что Богъ спасъ васъ отъ смерти!

— Какова бы ни была причина моего обращенія, де-Муи, — отвѣтилъ Генрихъ, — я во всякомъ случаѣ католикъ,

— Да навсегда ли останетесь вы имъ? Не перейдете ли вы снова въ протестантство, когда для васъ явится возможность, не опасаясь за жизнь, дѣйствовать вполнѣ свободно и такъ, какъ велитъ вамъ совѣсть? Знайте же, что такая возможность представляется вамъ въ настоящую минуту. Въ Ла-Рошели возстаніе; Руссильонъ и Беарнъ ждутъ только одного слова, чтобы начать дѣйствовать; въ Гіеннѣ всѣ желаютъ войны. Скажите мнѣ, что вы сдѣлались католикомъ по принужденію и я ручаюсь за будущее.

— Человѣка моего происхожденія не принуждаютъ: то, что я сдѣлалъ, было сдѣлано мною добровольно.

— Но, ваше величество, — воскликнулъ молодой человѣкъ, сердце котораго сжалось отъ совершенно неожиданнаго для него сопротивленія Генриха. — Значитъ, вы не думаете о томъ, что, поступая такъ, вы покидаете насъ… измѣняете намъ!

Генрихъ остался невозмутимъ.

— Да, вы измѣняете намъ, ваше величество, — продолжалъ де-Муи. — Вѣдь многіе изъ насъ пріѣхали сюда, рискуя своей жизнью, чтобы спасти вашу честь и вернуть вамъ свободу. Мы приготовили все, чтобы дать вамъ престолъ, слышите вы это? У васъ будетъ не только свобода, но и власть и тронъ по вашему, выбору. Черезъ два мѣсяца вы сами рѣшите, какимъ королемъ вамъ быть: Французскимъ или Наваррскимъ.

— Де-Муи, — сказалъ Генрихъ, глаза котораго блеснули при послѣднихъ словахъ молодого человѣка, — я нахожусь въ полной безопасности, я католикъ, мужъ Маргариты, братъ короля Карла, зять Екатерины. Положеніе, которое я занялъ благодаря этимъ родственнымъ отношеніямъ, даетъ мнѣ права, но вмѣстѣ съ тѣмъ налагаетъ на меня и извѣстныя обязанности.

— Чему же вѣрить, государь? — спросилъ де-Муи. — Говорятъ, что вашъ бракъ фиктивный, что сердце ваше свободно, что ненависть королевы Екатерины…

— Ложь! Все это ложь! — быстро прервалъ его беарнецъ. — Васъ безстыдно обманули^ любезный другъ. На самомъ дѣлѣ Маргарита; — моя любимая жена, Екатерина — моя мать, а королю Карлу IX принадлежитъ и мое сердце и моя жизнь.

Де-Муи вздрогнулъ, и улыбка, почти презрительная, промелькнула у него на губахъ.

— Итакъ, государь, — сказалъ онъ, уныло опустивъ руки и пристально смотря на беарнца, какъ бы стараясь заглянуть ему въ душу. — Итакъ, вотъ какой отвѣтъ принесу я моимъ братьямъ. Я скажу имъ, что король Наваррскій протягиваетъ свою руку и отдаетъ свое сердце убійцамъ гугенотовъ, я скажу имъ, что онъ сблизился съ королевой-матерью…

— Любезный де-Муи, — сказалъ Генрихъ, — сейчасъ кончится королевскій совѣтъ и мнѣ нужно итти къ королю. Я хочу узнать, какія причины заставили его отложить назначенную на сегодня охоту. Прощайте. Послѣдуйте моему примѣру, любезный другъ: перестаньте заниматься политикой, обратитесь къ королю и перейдите въ католичество.

И Генрихъ проводилъ или, вѣрнѣе, оттѣснилъ къ выходной двери своего собесѣдника, изумленіе котораго перешло въ ярость.

Затворивъ дверь, де-Муи не могъ удержаться, чтобы не сорвать на чемъ-нибудь сердце. Скомкавъ свою шляпу, онъ бросилъ ее объ полъ и сталъ топтать ногами, какъ топчетъ быкъ плащъ матадора.

— Чортъ возьми! — воскликнулъ онъ. — Какой жалкій король! Мнѣ, право же, хочется дать себя убить здѣсь, чтобы опозорить его и запятнать навѣкъ моей кровью.

— Тише, г. де-Муи! — послышался какой-то голосъ изъ полуотворенной двери. — Тише! Васъ можетъ услыхать еще кто-нибудь, кромѣ меня.

Де-Муи быстро обернулся и увидалъ закутаннаго въ плащъ герцога Алансонскаго, который высунулъ свое блѣдное лицо въ коридоръ, чтобы убѣдиться, что за исключеніемъ его самого и де-Муи тамъ нѣтъ никого.

— Герцогъ Алансонскій! — воскликнулъ де-Муи. — Я погибъ!

— Напротивъ, — прошепталъ герцогъ, — вы, можетъ-быть, нашли то, чего искали. И вотъ вамъ доказательство: я не хочу, чтобы вы исполнили свое намѣреніе и дали убить себя здѣсь. Къ чему проливать вамъ свою кровь около двери короля Наваррскаго? Вы найдете для нея лучшее употребленіе…

Съ этими словами герцогъ распахнулъ дверь, которую до сихъ поръ держалъ полуотворенной.

— Въ этой комнатѣ живутъ два дворянина, принадлежащіе къ моей свитѣ, — сказалъ онъ. — Никто не помѣшаетъ намъ здѣсь, и мы можемъ говорить свободно. Не угодно ли вамъ войти?

— Иду, ваше высочество, — отвѣтилъ пораженный изумленіемъ заговорщикъ.

И онъ вошелъ въ комнату, дверь которой герцогъ заперъ такъ же быстро, какъ раньше король Наваррскій запиралъ свою.

Де-Муи былъ страшно раздраженъ; онъ не помнилъ себя отъ гнѣва и готовъ былъ проклинай всѣхъ и все. Но мало-помалу холодный и пристальный взглядъ юнаго герцога Франсуа, произвелъ на гугенотскаго капитана такое же отрезвляющее дѣйствіе, какое производитъ на пьянаго ледяная вода.

— Если не ошибаюсь, — сказалъ онъ, — ваше высочество желаетъ говорить со мной?

— Да, г. де-Муи, — отвѣтилъ Франсуа. — Несмотря на ваше переодѣванье, лицо ваше показалось мнѣ знакомымъ, а когда, вы отдали честь моему брату Генриху, я узналъ васъ… Итакъ, вы недовольны королемъ Наваррскимъ?

— Ваше высочество!

— Полно, полно! Говорите со мной откровенно. Я вамъ другъ, хоть вы, можетъ-быть, и не подозрѣваете этого.

— Я не знаю, что сказать. То, что я говорилъ королю Наваррскому, касается интересовъ, чуждыхъ вашему высочеству. Къ тому же, — прибавилъ де-Муи тономъ, который старался сдѣлать равнодушнымъ, — дѣло шло о пустякахъ.

— И вы изъ-за этихъ пустяковъ рѣшились прійти въ Лувръ, рискуя своей головой, которая оцѣнена на вѣсъ золота. Вѣдь всѣмъ извѣстно, что король Наваррскій, принцъ Кондэ и вы — три главныхъ вождя гугенотовъ.

— Если вы думаете это, ваше величество, поступите со мной такъ, какъ слѣдуетъ поступить брату короля Карла и сыну королевы Екатерины.

— Съ какой же стати хотите вы, чтобы я поступилъ такъ? Вѣдь я говорилъ вамъ, что я вамъ другъ. Скажите мнѣ правду.

— Ваше высочество, клянусь вамъ…

— Не клянитесь; протестантская религія запрещаетъ клятвы, а тѣмъ болѣе ложныя.

Де-Муи нахмурилъ брови.

— Увѣряю васъ, что я знаю все, — сказалъ герцогъ.

Де-Муи продолжалъ молчать.

— Вы сомнѣваетесь? — ласково, но настойчиво спросилъ Франсуа. — Ну, что жъ, придется убѣдить васъ въ этомъ, любезный де-Муи. Увидите сами, ошибаюсь ли я. Предлагали вы нѣсколько минутъ тому назадъ моему зятю Генриху помощь вашу и вашихъ единовѣрцевъ, чтобы утвердить его на престолѣ королевства Наваррскаго?

Де-Муи съ испугомъ смотрѣлъ на герцога.

— И онъ самымъ рѣшительнымъ образомъ отвергъ ваше предложеніе — да?

Де-Муи продолжалъ стоять молча, остолбенѣвъ отъ изумленія.

— Не напомнили вы ему тогда о вашей старинной дружбѣ и одинаковой религіи? Не соблазняли ли вы, наконецъ, короля Наваррскаго надеждой, такой блестящей, что онъ былъ ослѣпленъ — надеждой получить корону Франціи? Ну, что, вѣрно ли я говорю? Это ли предлагали вы беарнцу?

— Ваше высочество! — воскликнулъ де-Муи. — Это такъ вѣрно, что я въ эту минуту спрашиваю себя, не сказать ли мнѣ вашему королевскому высочеству, что вы солгали? Не выйти ли намъ на поединокъ, чтобы смерть уничтожила возможность разглашенія этой ужасной тайны?

— Потише, потише, успокойтесь, мой храбрый де-Муи! — сказалъ герцогъ Алансонскій, не измѣнившись въ лицѣ и не сдѣлавъ ни малѣйшаго движенія при такой угрозѣ. — Тайна сохранится лучше, если мы оба останемся живы, чѣмъ если одинъ изъ насъ умретъ. Выслушайте меня и оставьте въ покоѣ эфесъ вашей шпаги. Повторяю вамъ въ третій разъ, что я вамъ другъ. Отвѣчайте же мнѣ, какъ другу. Отказался король Наваррскій отъ всего, что вы предлагали ему — вѣдь такъ?

— Да, ваше высочество. Я могу сознаться въ этомъ, такъ какъ это сознаніе не компрометируетъ никого, кромѣ меня.

— Кричали вы, выйдя отъ него и топча ногами свою шляпу, что онъ жалкій король, недостойный быть вашимъ главою?

— Это правда, ваше высочество. Я, дѣйствительно, говорилъ это.

— И вы все еще придерживаетесь этого мнѣнія?

— Больше, чѣмъ когда-либо, ваше высочество.

— Въ такомъ случаѣ скажите мнѣ вотъ что, де-Муи: находите ли вы меня, третьяго сына Генриха II и французскаго принца, достойнымъ предводителемъ для вашихъ солдатъ? И считаете ли меня настолько честнымъ, чтобы положиться на мое слово?

— Вы, ваше величество! — воскликнулъ де-Муи. — Вы… глава гугенотовъ!

— А почему же нѣтъ? Теперь время обращеній, какъ вамъ извѣстно. Генрихъ сдѣлался католикомъ, а я могу сдѣлаться протестантомъ.

— Да, конечно, ваше высочество. Я жду, чтобы вы объяснили мнѣ…

— Все это очень просто. Я объясню вамъ въ двухъ словахъ политику, какой придерживаются всѣ. Мой братъ Карлъ убиваетъ гугенотовъ, чтобы ему было свободнѣе царствовать. Мой братъ Анжуйскій позволяетъ убивать ихъ, потому что онъ наслѣдникъ моего брата Карла, который, какъ вы знаете, часто хвораетъ. Ну, а я — я дѣло другое. Мнѣ никогда не придется быть королемъ Франціи, такъ какъ у меня есть два старшихъ брата. Кромѣ того, ненависть моей матери и моихъ братьевъ отдаляетъ меня отъ трона еще больше, чѣмъ законъ природы. Я не могу разсчитывать йи на что — ни на семью, ни на славу, ни на тронъ. А между тѣмъ у меня такое же благородное сердце, какъ у моихъ старшихъ братьевъ. И вотъ, не имѣя никакихъ надеждъ во Франціи, которую они обагряютъ кровью, я рѣшилъ добыть себѣ корону своей шпагой. Слушайте, что я хочу сдѣлать, де-Муи. Я хочу быть королемъ Наваррскимъ не по праву рожденія, а по избранію. И, замѣтьте, что на это не можетъ быть никакихъ возраженій съ націей стороны. Я не узурпаторъ, такъ какъ мой братъ Генрихъ отказывается отъ вашихъ предложеній и открыто признаетъ, что королевство Наваррское — не что иное, какъ мечта. Генрихъ не можетъ дать вамъ ничего; я даю вамъ имя и шпагу. Франсуа Алансонскій, принцъ французскаго королевскаго дома, сумѣетъ защитить своихъ товарищей или своихъ сообщниковъ — называйте, какъ хотите. Ну, что же скажете вы на мое предложеніе, де-Муи?

— Оно поразило меня, ваше высочество.

— Много препятствій придется намъ побѣдить, де-Муи. Не будьте же съ самаго начала такъ требовательны къ сыну и брату короля, который самъ пришелъ къ вамъ.

— Ваше высочество, я, конечно, согласился бы, не задумываясь ни на минуту, если бы это зависѣло отъ меня одного. Но у насъ есть совѣтъ и, какъ ни блестяще ваше предложеніе, а, можетъ-быть, именно поэтому вожди партіи не согласятся принять его безъ извѣстныхъ условій.

— Это дѣло другое и вашъ отвѣтъ доказываетъ, что вы человѣкъ честный и осторожный. По тому, какъ я говорилъ съ вами, вы тоже можете судить о моей честности. Относитесь же ко мнѣ, какъ къ человѣку, котораго уважаете, а не какъ къ принцу, которому льстятъ. Скажите, есть у меня надежда на успѣхъ?

— Если ваше высочество желаете знать мое мнѣніе, то завѣряю васъ честью, что вы можете вполнѣ разсчитывать на успѣхъ послѣ того, какъ король Наваррскій отвергъ мое предложеніе. Но повторяю еще разъ, что мнѣ необходимо переговорить съ нашими главными вождями.

— Такъ переговорите съ ними, — сказалъ герцогъ Алансонскій. — Когда же дадите вы мнѣ отвѣтъ?

Де-Муи молча взглянулъ на принца; потомъ, повидимому, принявъ какое-то рѣшеніе, онъ сказалъ:

— Протяните мнѣ руку, ваше высочество. Она должна коснуться моей; тогда я буду увѣренъ, что тутъ нѣтъ измѣны.

Принцъ не только исполнилъ желаніе де-Муи, но и крѣпко пожалъ ему руку.

— Ну, теперь я спокоенъ, ваше высочество, — сказалъ де-Муи. — Если намъ измѣнятъ, я объявлю, что вы тутъ ни при чемъ. Безъ этого вы были бы обезчещены.

— Зачѣмъ говорите вы мнѣ все это, де-Муи, не сказавъ сначала, когда дадите мнѣ отвѣтъ на мое предложеніе?

— Если бы я сказалъ вамъ это, вы вмѣстѣ съ тѣмъ узнали бы, гдѣ находятся вожди.

Говоря это, де-Муи пристально посмотрѣлъ въ живые глаза герцога.

— Полно, полно, — сказалъ Франсуа, — вы, какъ я вижу, все еще сомнѣваетесь, де-Муи. Но я, конечно, и не могу разсчитывать, чтобы вы довѣрились мнѣ вполнѣ съ самаго начала. Позднѣе вы узнаете меня лучше. Связью между нами послужатъ наши общіе интересы, и тогда вы перестанете подозрѣвать меня. Итакъ, я получу отвѣтъ сегодня вечеромъ?

— Да, ваше высочество, сегодня вечеромъ, такъ какъ намъ нельзя терять времени. Гдѣ же увижусь я съ вами?

— Здѣсь, въ Луврѣ, въ этой самой комнатѣ.

— Но вѣдь въ этой комнатѣ живутъ, — сказалъ де-Муи, показывая глазами на двѣ кровати, стоявшія одна противъ другой.

— Да, въ ней живутъ двое моихъ придворныхъ.

— Мнѣ кажется, ваше высочество, что съ моей стороны было бы неблагоразумно возвращаться въ Лувръ.

— Почему это?

— Потому что если вы узнали меня, то и другіе могутъ узнать меня. Но я все-таки готовъ прійти въ Лувръ, если вы исполните мою просьбу.

— Какую?

— Дайте мнѣ пропускъ.

— Де-Муи, — сказалъ герцогъ Алансонскій, — если у васъ найдутъ мой пропускъ, это не спасетъ васъ, а меня погубитъ. Я могу сдѣлать что-нибудь для васъ лишь при одномъ условіи — чтобы въ глазахъ всѣхъ мы были совершенно посторонними, незнакомыми людьми. Если о нашихъ сношеніяхъ узнаютъ мои братья или моя мать, это будетъ стоить мнѣ жизни. Мой собственный интересъ требуетъ, чтобы я защищалъ васъ. Свободный въ своей сферѣ дѣятельности, сильный, пока остаюсь неразгаданнымъ, я могу поручиться вамъ за все, не забывайте этого. Соберитесь еще разъ съ мужествомъ, положитесь на мое слово, какъ полагались на слово короля Наваррскаго, и приходите сегодня вечеромъ въ Лувръ.

— Но какъ же я приду сюда? Я не могу войти въ Лувръ въ такомъ костюмѣ. Онъ былъ хорошъ для передней или двери. А если я надѣну свое платье, будетъ еще хуже, такъ какъ меня сейчасъ же узнаютъ.

— Погодите немного… Я думаю… да, это такъ!

Герцогъ осматривался кругомъ комнаты, и глаза его остановились на роскошномъ костюмѣ ла-Моля, лежавшемъ на постели и состоявшемъ, какъ мы знаемъ, изъ великолѣпнаго вишневаго плаща съ золотымъ шитьемъ, шапочки съ бѣлымъ перомъ, украшенной лентой съ вышитыми на ней золотыми и серебряными маргаритками, и изъ бѣлаго атласнаго камзола, вышитаго золотомъ.

— Видите вы этотъ плащъ, это перо и этотъ камзолъ? — сказалъ герцогъ. — Это платье графа де-ла-Моля, одного изъ моихъ придворныхъ, большого щеголя. Костюмъ его произвелъ фуроръ при дворѣ, и ла-Моля узнаютъ за сто шаговъ, когда онъ надѣваетъ его. Я дамъ вамъ адресъ портного, у котораго онъ купилъ платье. Заплатите портному двойную цѣну, и у васъ будетъ къ вечеру совершенно такой же костюмъ.

Только что успѣлъ герцогъ Алансонскій сказать это, какъ въ коридорѣ послышались шаги и ключъ повернулся въ замкѣ.

— Эй, кто тамъ? — спросилъ герцогъ, бросившись къ двери и запирая ее на задвижку.

— Чортъ возьми! — воскликнулъ голосъ за дверью. — Странный вопросъ! А вы кто такой? Вотъ забавно! Я прихожу къ себѣ, а меня спрашиваютъ: «Кто тамъ?»

— Это вы, графъ де-ла-Моль?

— Конечно, я. А вы кто?

Въ то время, какъ ла-Моль удивлялся, что комната его занята, и спрашивалъ себя, какой еще новый сожитель будетъ у него, герцогъ Алансонскій обернулся, держа одной рукой задвижку, а другую приложивъ къ замку.

— Знаете вы графа де-ла-Моля? — спросилъ онъ у де-Муи.

— Нѣтъ, ваше высочество.

— А онъ знаетъ васъ?

— Не думаю.

— Ну, значитъ все хорошо. Впрочемъ, вамъ все-таки лучше отвернуться и сдѣлать видъ, какъ будто вы смотрите въ окно.

Де-Муи молча повиновался. Теперь было не до разговоровъ, такъ какъ ла-Моль начиналъ терять терпѣніе и изо всей силы колотилъ въ дверь.

Герцогъ Алансонскій бросилъ еще одинъ взглядъ на де-Муи и, видя, что тотъ повернулся спиной, отворилъ дверь.

— Ваше высочество! — съ изумленіемъ воскликнулъ ла-Моль, отступая. — Извините, ради-Бога, извините меня, ваше высочество!

— Ничего, ничего. Мнѣ понадобилась ваша комната, чтобы принять одного человѣка.

— Сдѣлайте одолженіе, ваше высочество. Позвольте мнѣ только взять мою шляпу и плащъ, которые лежатъ на постели. Сегодня, рано утромъ на меня напали грабители на Гревской площади и я потерялъ шляпу и плащъ.

— Дѣйствительно, графъ, вашъ костюмъ порядочно пострадалъ, — съ улыбкой сказалъ Франсуа. — Вамъ, должно-быть, пришлось имѣть дѣло съ ловкими молодцами!

И герцогъ Алансонскій самъ передалъ ла-Молю его плащъ и шляпу. Молодой человѣкъ поклонился и вышелъ въ переднюю, нисколько не интересуясь тѣмъ, что дѣлаетъ герцогъ въ его комнатѣ.

Де-Муи приблизился къ герцогу, и оба они стали прислушиваться, когда ла-Моль уйдетъ. Но онъ вскорѣ подошелъ къ двери и такимъ образомъ самъ вывелъ ихъ изъ затрудненія.

— Извините, ваше высочество, — сказалъ онъ. — Не попадался вамъ на дорогѣ графъ де-Кокбнна?

— Нѣтъ. А между тѣмъ онъ дежурный сегодня утромъ.

— Такъ его, должно-быть, зарѣзали, — пробормоталъ ла-Моль и, выйдя въ коридоръ, ушелъ.

Герцогъ прислушивался нѣсколько времени къ его удаляющимся шагамъ, а потомъ отворилъ дверь и сказалъ де-Муи:

— Посмотрите на ла-Моля повнимательнѣе и постарайтесь перенять его граціозную походку.

— Я сдѣлаю все, что могу, — отвѣтилъ де-Муи.

— Помните же, — сказалъ герцогъ, — я буду ждать васъ около полуночи въ этомъ коридорѣ. Если комната ла-Моля и Коконна будетъ свободна, я приму васъ въ ней; если же она будетъ занята, мы найдемъ другую.

— Хорошо, ваше высочество.

— Ахъ, кстати, де-Муи. Во время ходьбы размахивайте посильнѣе правой рукой; это привычка ла-Моля.

XXIV.
Улица Тизонъ и улица Клошъ Персе.
Править

Ла-Моль торопливо, чуть не бѣгомъ, вышелъ изъ Лувра и отправился разыскивать пропавшаго Коконна.

Прежде всего онъ пошелъ на улицу Арбръ-Секъ, въ гостиницу ла-Гюрьера.

Но пьемонтца не оказалось тамъ. Ла-Гюрьеръ не забылъ о принятомъ на себя обязательствѣ и довольно любезно предложилъ ла-Молю позавтракать. Молодой человѣкъ, несмотря на свое безпокойство, позавтракалъ съ большимъ аппетитомъ.

Утоливъ голодъ, онъ снова отправился на поиски. Дойдя до Гревской набережной, ла-Моль узналъ то мѣсто, гдѣ, какъ онъ говорилъ герцогу Алансонскому, на него напали грабители.

На полѣ битвы ла-Моль увидалъ валявшійся обрывокъ пера отъ своей шляпы. Въ то время, какъ онъ грустно глядѣлъ на него, послышались тяжелые шаги и грубый голосъ крикнулъ, чтобы онъ далъ дорогу. Ла-Моль поднялъ голову и увидалъ носилки, впереди которыхъ шли два пажа, а сзади — оруженосецъ.

Носилки эти показались ему знакомыми и онъ поспѣшилъ посторониться. Молодой человѣкъ не ошибся.

— Графъ де-ла-Моль, — послышался изъ носилокъ мягкій голосъ, и бѣлая, нѣжная, какъ атласъ, ручка раздвинула занавѣски.

— Да, это я, ваше величество, — сказалъ съ низкимъ поклономъ ла-Моль.

— У васъ въ рукѣ перо, — продолжала дама. — Ужъ не влюблены ли вы, графъ, и не отыскиваете ли потерянные слѣды?

— Да, ваше величество, я, дѣйствительно, влюбленъ — влюбленъ до безумія. Но въ настоящую минуту я нашелъ мои собственные слѣды, хоть искалъ и не ихъ. Смѣю спросить о здоровьѣ вашего величества?

— Я совершенно здорова, графъ. Никогда въ жизни, кажется, не чувствовала я себя такъ хорошо. Должно-быть, это происходитъ оттого, что я провела ночь въ полномъ одиночествѣ, въ тихомъ монастырѣ.

— Въ монастырѣ? — спросилъ ла-Моль, какъ-то странно взглянувъ на Маргариту.

— Да, что же тутъ удивительнаго?

— А не будетъ нескромностью съ моей стороны спросить: въ какомъ?

— Это не тайна: въ монастырѣ ордена Благовѣщенія. А вы что дѣлаете здѣсь и почему у васъ такой встревоженный видъ?

— Я тоже провелъ ночь въ уединеніи, ваше величество, и поблизости отъ того же самаго монастыря. Теперь я ищу друга, который куда-то пропалъ, и, разыскивая его, я нашелъ это перо.

— Его перо? Вы пугаете меня! Это опасное мѣсто.

— Успокойтесь, ваше величество, это мое перо. Я потерялъ его на этомъ мѣстѣ около пяти часовъ утра, спасаясь Отъ четырехъ грабителей, которымъ, насколько я понялъ, очень хотѣлось зарѣзать меня.

Маргарита чуть не вскрикнула отъ ужаса.

— Какъ же это случилось? — спросила она. — Разскажите мнѣ.

— Очень просто, ваше величество. Было, какъ я уже имѣлъ честь докладывать вамъ, около пяти часовъ утра…

— И въ пять часовъ утра вы уже вышли изъ дому? —

— Прошу извиненія, ваше величество, — отвѣтилъ ла-Моль, — я еще не возвращался домой.

— Однако, графъ! Возвращаться домой въ пять чаоовъ — это ужъ слишкомъ поздно, — сказала Маргарита съ насмѣшливой улыбкой, которую ла-Моль нашелъ очаровательной. — Васъ постигло вполнѣ заслуженное наказаніе.

— Я и не жалуюсь, ваше величество, — сказалъ, почтительно поклонившись, ла-Моль. — Если бы меня зарѣзали, я и тогда считалъ бы себя во сто разъ счастливѣе, чѣмъ заслуживаю. Итакъ, я возвращался черезчуръ поздно или черезчуръ рано, какъ вамъ будетъ угодно, изъ того благословеннаго дома, гдѣ провелъ въ полномъ одиночествѣ ночь. Вдругъ изъ-за угла выскочили четыре грабителя и бросились за мною, угрожая мнѣ чѣмъ-то въ родѣ необыкновенно длинныхъ сѣчекъ. И мнѣ пришлось спасаться бѣгствомъ, потому что я забылъ взять свою шпагу.

— А, понимаю, — съ самымъ наивнымъ видомъ сказала Маргарита. — Вы, должно-быть, вернулись за шпагой въ тотъ домъ, гдѣ ночевали?

Ла-Моль пристально взглянулъ на нее, какъ будто какое-то сомнѣніе возникло у него въ умѣ.

— Я бы вернулся туда и очень охотно, — отвѣтилъ онъ, — такъ какъ у моей шпаги замѣчательный клинокъ, но я не знаю, гдѣ этотъ домъ.

— Какъ? — воскликнула Маргарита, — вы не знаете, гдѣ домъ, въ которомъ провели ночь?

— Не знаю, ваше величество.

— Какъ странно! Да вѣдь это настоящій романъ.

— Да, ваше величество, мое приключеніе, дѣйствительно, очень похоже на романъ.

— Разскажите мнѣ его.

— Ваше величество приказываете мнѣ?

— Да, если нужно мое приказаніе.

— Я повинуюсь. Вчера вечеромъ, разставшись съ двумя очаровательными женщинами, съ которыми я и Коконна провели вечеръ на улицѣ Сенъ-Мишель, мы отправились ужинать къ ла-Гюрьеру…

— Что это за ла-Гюрьеръ?

— Метръ ла-Гюрьеръ, — отвѣтилъ ла-Моль, снова съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ взглянувъ на Маргариту. — Метръ ла-Гюрьеръ — хозяинъ гостиницы «Прекрасная Звѣзда», которая находится на улицѣ Арбръ-Секъ.

— Хорошо… Итакъ, вы ужинали у ла-Гюрьера съ вашимъ другомъ Коконна?

— Да, ваше величество, съ Коконна, какъ вдругъ вошелъ какой-то человѣкъ и попалъ намъ по запискѣ.

— Одинаковаго содержанія?

— Совершенно одинаковаго. Всего нѣсколько словъ: «Васъ ждутъ на улицѣ Сентъ-Антуанъ, противъ улицы Жуи».

А подписи не было?

— Нѣтъ. Вмѣсто подписи стояли три чудныхъ слова, трижды обѣщавшіе одно и то же, то-есть, тройное блаженство.

— Какія же это слова?

— Eros, Cupido, Amor.

— Это, дѣйствительно, прекрасныя слова. И сдержали они то, что обѣщали?

— О, больше — во сто разъ больше! — восторженно воскликнулъ ла-Моль.

— Продолжайте. Мнѣ интересно знать, что случилось съ вами на улицѣ Сентъ-Антуанъ, противъ улицы Жуи.

— Насъ ждали тамъ двѣ дуэньи съ носовыми платками въ рукахъ. Онѣ потребовали, чтобы мы дали завязать себѣ глаза. Ваше величество, понимаете, конечно, что мы не возражали противъ этого и смѣло подставили головы. Моя путеводительница повела меня налѣво, путеводительница моего друга повернула съ нимъ направо и мы разстались. — Не знаю, куда привели моего друга… можетъ-быть, въ адъ. Но я… я попалъ въ рай.

— Изъ котораго васъ изгнали за излишнее любопытство?

— Совершенно вѣрно, ваше величество, вы необыкновенно хорошо угадываете. Я съ нетерпѣніемъ ждалъ разсвѣта, чтобы узнать, гдѣ я, но въ половинѣ пятаго вошла та же самая дуэнья и, снова завязавъ мнѣ глаза, вывела меня изъ дома. Пройдя со мной шаговъ сто, она взяла съ меня слово не снимать повязки до тѣхъ поръ, пока я не сосчитаю до пятидесяти, и ушла. Я счелъ до пятидесяти и, снявъ повязку, увидалъ, что стою на улицѣ Сентъ-Антуанъ, противъ улицы Жуи.

— И тогда?

— И тогда, ваше величество, я чувствовалъ себя такимъ счастливымъ, что не обратилъ никакого вниманія на четверыхъ напавшихъ на меня негодяевъ, отъ которыхъ едва могъ отдѣлаться. А теперь, когда я нашелъ здѣсь обрывокъ моего пера, сердце мое задрожало отъ радости. Я поднялъ перо, обѣщая себѣ всегда хранить его, какъ воспоминаніе объ этой блаженной ночи. Только одно отравляетъ мое счастье — я не знаю, что сталось съ моимъ другомъ.

— Значитъ, вашъ другъ не вернулся въ Лувръ?

— Нѣтъ, ваше величество.

Говоря это, ла-Моль съ недоумѣніемъ развелъ руками. При этомъ плащъ его распахнулся, и Маргарита увидала, что камзолъ ла-Моля во многихъ мѣстахъ изрѣзанъ и оттуда выглядываетъ подкладка.

— Господи, въ какомъ видѣ вашъ камзолъ! — воскликнула она.

— Да, ваше величество, — сказалъ ла-Моль, не имѣвшій ничего противъ того, чтобы ему поставили въ заслугу опасность, которой онъ подвергался. — Видите, видите!

— Почему же не перемѣнили вы камзола, если были въ Луврѣ?

— Потому что моя комната была занята.

— Кто же былъ въ ней?

— Его высочество.

— Тсъ! — прошептала Маргарита.

Ла-Моль замолчалъ.

— Кто сопровождаетъ мои носилки? — спросила она его по-латыни.

— Два пажа и оруженосецъ, — отвѣтилъ онъ на томъ же языкѣ.

— Хорошо, это варвары. Скажите мнѣ, ла-Моль, кого нашли вы у себя въ комнатѣ?

— Герцога Франсуа.

— Что же онъ дѣлалъ?

— Не знаю.

— А съ кѣмъ онъ былъ?

— Съ какимъ-то незнакомцемъ.

— Странно. Значитъ, вы такъ и не нашли Коконна? — спросила Маргарита уже по-французски.

— Не нашелъ и потому, какъ я уже докладывалъ вашему величеству, я сильно безпокоюсь.

— Ну, что же, — со вздохомъ сказала Маргарита, — я не хочу задерживать васъ дольше и отвлекать отъ поисковъ. Но мнѣ кажется, сама не знаю почему, что вашъ другъ скоро найдется и безъ этого. Впрочемъ, все равно, идите.

Носилки продолжали свой путь, а ла-Моль, желая довести свое изслѣдованіе до конца, прошелъ на улицу Сентъ-Антуанъ.

Напротивъ улицы Жуи онъ остановился.

Наканунѣ на этомъ самомъ мѣстѣ двѣ дуэньи завязали глаза ему и Коконна. Онъ повернулъ направо и сосчиталъ двадцати шаговъ, повторилъ то же самое и очутился около дома или, вѣрнѣе, около стѣны, за которой стоялъ домъ. Посреди стѣны была дверь съ навѣсомъ и бойницами, утыканная большими гвоздями.

Домъ находился на маленькой, узкой улицѣ Клошъ-Персе, которая идетъ отъ улицы Сентъ-Антуанъ и выходитъ на улицу Руа-де-Сисиль.

— Чортъ возьми! — воскликнулъ ла-Моль. — Это тотъ самый домъ… я готовъ поклясться въ этомъ… Когда я входилъ, мнѣ подъ руку попались гвозди, а потомъ я сошелъ съ двухъ ступенекъ. Человѣкъ, который кричалъ: «Помогите!» и котораго потомъ убили въ улицѣ Руа-де-Сисиль, пробѣжалъ здѣсь въ ту самую минуту, какъ я поставилъ ногу на первую ступеньку. Посмотримъ!

Ла-Моль подошелъ къ двери и постучался.

Дверь отворилась, и оттуда выглянулъ усатый привратникъ.

— Was ist das? — спросилъ онъ.

«Ага, это, какъ кажется, швейцарецъ», подумалъ ла-Моль и сказалъ самымъ любезнымъ тономъ:

— Я хотѣлъ бы получить мою шпагу, которую я оставилъ въ этомъ домѣ, гдѣ ночевалъ.

— Ich verstehe nicht, — сказалъ привратникъ.

— Мою шпагу…

— Ich verstehe nicht.

— Которую я оставилъ….Мою шпагу, которую я оставилъ…

— Gehe zum Teufel!

И привратникъ захлопнулъ у него подъ носомъ дверь.

— Чортъ возьми! — воскликнулъ ла-Моль Если бы у меня

была моя шпага, я съ удовольствіемъ проткнулъ бы этого негодяя!

Онъ пошелъ дальше, до улицы Руа-де-Сисиль, свернулъ направо, сдѣлалъ около пятидесяти шаговъ, снова повернулъ направо и очутился въ маленькой улицѣ Тизонъ, параллельной Клошь-Персе и необыкновенно похожей на нее. Но мало того: не прошелъ онъ и тридцати шаговъ, какъ увидалъ стѣну, а въ ней дверь съ навѣсомъ и бойницами, утыканную большими гвоздями, и двѣ ступеньки, которыя вели къ ней. Казалось, какъ будто улица Клошь-Персе повернулась, чтобы еще разъ посмотрѣть на ла-Моля.

Тогда ему пришло въ голову, что онъ могъ ошибиться и принять поворотъ направо за поворотъ налѣво. А потому онъ постучался и въ эту дверь, съ намѣреніемъ предъявить такое же требованіе. Но на этотъ разъ, какъ онъ ни стучалъ, ему даже не отворили.

Ла-Моль прошелся еще нѣсколько разъ отъ одной продѣланной въ стѣнѣ двери къ другой и пришелъ къ весьма естественному заключенію, что у дома два выхода: на улицу Клошь-Персе и на улицу Тизонъ. Но такое заключеніе, несмотря на всю свою логичность, не могло ни возвратить ему «го шпаги, ни дать свѣдѣнія объ его исчезнувшемъ другъ.

На минуту ла-Молю пришла въ голову мысль купить новую шпагу и зарѣзать негодяя привратника, который упрямился и хотѣлъ говорить только по-нѣмецки; но онъ тотчасъ же одумался. Вѣдь это привратникъ Маргариты, и если она держитъ его, значитъ у нея есть на это какія-нибудь причины и ей будетъ непріятно лишиться его. Боясь поддаться искушенію, онъ около двухъ часовъ пополудни пошелъ назадъ, въ Лувръ.

На этотъ разъ комната его не была занята: ла-Моль подошелъ къ кровати, и каково же было его изумленіе, когда около своего бѣлаго атласнаго камзола онъ увидалъ знаменитую шпагу, которую онъ оставилъ въ домѣ на Клошъ-Персе!

— Колдовство, что ли это, — воскликнулъ онъ и прибавилъ со вздохомъ: — Ахъ, если бы бѣдный Коконна могъ найтись такъ же легко, какъ нашлась моя шпага!

Часа черезъ два или три послѣ того, какъ ла-Моль кончилъ свой обходъ кругомъ дома, обнесеннаго стѣною, дверь его, выходящая на. улицу Тизонъ, отворилась. Было пять часовъ вечера и уже совсѣмъ стемнѣло.

Молодая женщина, закутанная въ длинный, опушенный мѣхомъ плащъ, вышла изъ этой двери и быстро направилась по улицѣ Руа-де-Сисиль. Дойдя до отеля Аржансонъ, она постучала въ калитку, немедленно отворившуюся передъ нею, вышла воротами того же отеля на улицу Вьель-Рю-дю-Тампль, подошла къ подземному входу въ отель Гиза, отперла калитку ключомъ, который вынула изъ кармана, и исчезла.

Черезъ полчаса послѣ этого изъ той же, утыканной гвоздями, двери съ навѣсомъ вышли дуэнья и молодой человѣкъ съ завязанными глазами. Она довела его до угла улицы ЖоффруаЛанье и Мортеллери и сказала ему, чтобы онъ не снималъ повязку до тѣхъ поръ, пока не сосчитаетъ до пятидесяти.

Молодой человѣкъ добросовѣстно исполнилъ приказаніе и, только сосчитавъ до пятидесяти, снялъ платокъ, которымъ были завязаны у него глаза.

— Mordi! — воскликнулъ онъ, оглядѣвшись по сторонамъ. — Будь я повѣшенъ, если знаю, куда попалъ! Шесть часовъ, — сказалъ онъ, услыхавъ бой часовъ на колокольнѣ собора Парижской Богоматери. — А что-то сталось съ бѣднымъ ла-Молемъ? Побѣгу въ Лувръ; можетъ-быть, я узнаю тамъ что-нибудь о немъ.

Съ этими словами Коконна побѣжалъ по улицѣ Мортеллери и достигъ Лувра такъ же скоро, какъ могла бы это сдѣлать порядочная лошадь.

Коконна вбѣжалъ на лѣстницу и распахнулъ дверь своей комнаты. Ла-Моля въ ней не было, а на постели лежалъ весь изрѣзанный камзолъ его, что еще болѣе усилило тревогу пьемонтца.

Онъ вспомнилъ о ла-Гюрьерѣ и побѣжалъ къ достойному хозяину „Прекрасной Звѣзды“. Ла-Гюрьеръ видѣлъ ла-Моля. Ла-Моль завтракалъ у ла-Гюрьера. Услыхавъ это пьемонтецъ, успокоился, и такъ какъ былъ голоденъ, то спросилъ себѣ поужинать.

Коконна былъ именно въ такомъ состояніи, чтобы съ аппетитомъ покушать: онъ былъ спокоенъ духомъ и желудокъ его былъ пустъ. Благодаря этому, онъ такъ исправно занялся ѣдой, что ужинъ его затянулся до восьми часовъ. Подкрѣпившись двумя бутылками анжуйскаго вина, Коконна снова отправился разыскивать ла-Моля. Теперь, послѣ сытнаго ужина, дружба къ пріятелю еще усилилась, и потому онъ энергичнѣе надѣлялъ толчками всѣхъ, попадавшихся ему на дорогѣ.

Такъ прошелъ часъ. Въ продолженіе этого часа Коконна успѣлъ обѣгать всѣ улицы по сосѣдству съ Гревской набережной: Ла-Моля не было нигдѣ. Тогда Коконна рѣшилъ подождать его около входа въ Лувръ, котораго тотъ уже ни въ какомъ случаѣ не могъ миновать.

Когда до Лувра оставалось не больше ста шаговъ, Коконна, остановился на минуту и вдругъ вздрогнулъ. При слабомъ свѣтѣ фонаря около подъемнаго моста въ Лувръ онъ увидалъ вдали вишневый плащъ и бѣлое перо своего друга, который, какъ призракъ, исчезъ въ калиткѣ.

— Mordi! — воскликнулъ Коконна. — Да вѣдь это онъ!.. Эй, ла-Моль!.. Любезный другъ!.. Чортъ возьми! Я, кажется, не могу пожаловаться на слабый голосъ. Какъ же это онъ не слыхалъ меня? Но, къ счастью, и ноги у меня не хуже голоса: я догоню его.

Въ надеждѣ на это Коконна побѣжалъ во весь духъ и черезъ минуту былъ уже около Лувра; но какъ онъ ни спѣшилъ, ла-Моль уже вошелъ въ сѣни въ то время, какъ самъ онъ успѣлъ добѣжать только до двора.

— Эй, ла-Моль! — крикнулъ Коконна, бросаясь за нимъ вдогонку. — Подожди же меня. Это я, Коконна! Куда къ чорту ты такъ спѣшишь? Спасаешься ты, что ли, отъ кого?

Ла-Моль, дѣйствительно, необыкновенно быстро, какъ на крыльяхъ, поднимался по лѣстницѣ.

— А! ты не хочешь слушать меня! — воскликнулъ Коконна. — Я не нуженъ тебѣ, ты сердишься на меня! Такъ убирайся же къ чорту, mordi! Я уже совсѣмъ выбился изъ силъ.

Стоя внизу лѣстницы, Коконна кричалъ это ла-Молю, за которымъ былъ не въ состояніи бѣжать; но онъ все-таки провожалъ его глазами и видѣлъ, какъ тотъ поднялся въ первый этажъ, гдѣ были апартаменты Маргариты.

Вдругъ какая то женщина вышла оттуда и увела ла-Моля за руку.

— Ого! — пробормоталъ Коконна. — Да это, кажется, королева Маргарита. Его ждали. Ну, это дѣло другое.

И Коконна, тихонько поднявшись по лѣстницѣ, присѣлъ на бархатную скамейку, на площадкѣ перваго этажа.

„Я его подожду здѣсь, — подумалъ онъ. Впрочемъ, такъ какъ онъ у королевы Наваррской, то мнѣ, пожалуй, придется ждать слишкомъ долго… Какой холодъ, mordi! Нѣтъ, я лучше подожду въ моей комнатѣ; вѣдь онъ же во всякомъ случаѣ долженъ прійти туда“.

Только что успѣлъ онъ подумать это и собирался исполнить свое намѣреніе, какъ у него надъ головой послышались легкіе, быстрые шаги и звуки любимой пѣсенки его друга. Коконна вытянулъ шею и сталъ смотрѣть въ ту сторону. Это былъ ла-Моль, спускавшійся съ верхняго этажа, гдѣ была ихъ общая комната. Увидавъ Коконна, онъ началъ перепрыгивать черезъ четыре ступеньки и черезъ минуту бросился ему въ объятія.

— Mordi, это ты! — воскликнулъ Коконна. — Какъ же ты вышелъ оттуда?

— Изъ улицы Клопть-Персе?

— Нѣтъ, я не про то. Я спрашиваю, какъ ты вышелъ отъ королевы?

— Отъ королевы?

— Да, отъ королевы Наваррской.

— Я не входилъ къ ней.

— Полно!

— Ты бредишь, — сказалъ ла-Моль. — Я только что вышелъ изъ нашей комнаты, гдѣ ждалъ тебя цѣлыхъ два часа.

— Такъ я не за тобой бѣжалъ по Луврской площади?

— Когда?

— Да вотъ теперь.

— Нѣтъ.

— Не ты летѣлъ сломя голову по этой лѣстницѣ, какъ будто за тобой гнался цѣлый легіонъ дьяволовъ?

— Нѣтъ.

— Mordi! — вскрикнулъ Коконна. — Вино въ „Прекрасной Звѣздѣ“ не настолько крѣпко, чтобы у меня могло до такой степени помутиться отъ него въ головѣ. Повторяю тебѣ, что я видѣлъ твой вишневый плащъ и твое бѣлое перо у входа въ Лувръ, что я преслѣдовалъ и то и другое до этой лѣстницы и что твой плащъ, твое перо и твою руку, размахивавшую такъ же сильно, какъ всегда, ждала здѣсь дама, которая, какъ я подозрѣваю, была королева Наваррская. Она вмѣстѣ съ тобою вошла въ дверь, которая, если не ошибаюсь, ведетъ въ комнату прекрасной Маргариты.

— Чортъ возьми! — воскликнулъ ла-Моль, поблѣднѣвъ. — Неужели ужъ измѣна?

Ла-Моль сжалъ голову руками и съ минуту колебался между уваженіемъ и ревностью. Но ревность одержала верхъ и онъ, бросившись къ двери комнаты Маргариты, принялся изо всей силы колотить въ нее, не обращая вниманіе на то, что этотъ шумъ не совсѣмъ приличенъ въ такомъ мѣстѣ.

— Смотри, насъ арестуютъ, — сказалъ Коконна. — Впрочемъ, не бѣда, это будетъ забавно. Скажи-ка, ла-Моль, неужели въ Луврѣ есть привидѣнія?

— Не знаю, — отвѣтилъ ла-Моль, блѣдный, какъ перо на его шляпѣ, — но мнѣ всегда хотѣлось увидать привидѣніе, и теперь, когда представляется удобный случай, я употреблю, всѣ силы, чтобы встрѣтиться съ нимъ лицомъ къ лицу.

XXV.
Вишневый плащъ.
Править

Коконна не ошибся. Дама, остановившая человѣка въ вишневомъ плащѣ, была, дѣйствительно, королева Наваррская. Что же касается до этого человѣка, то, навѣрное, читатель ужъ догадался, что это былъ храбрый де-Муи.

Узнавъ королеву, молодой гугенотъ понялъ, что тутъ вышло какое-нибудь недоразумѣніе; но онъ не рѣшился ничего сказать изъ опасенія, что Маргарита вскрикнетъ и такимъ образомъ выдастъ его. Итакъ, онъ счелъ за лучшее послѣдовать за нею въ ея комнату.

Маргарита нѣжно пожала руку де-Муи, котораго приняла въ полусвѣтѣ за ла-Моля, и, нагнувшись ему къ уху, шепнула по-латыни:

— Sola sum; introito, carissime[1].

Де-Муи, не отвѣчая, позволилъ вести себя. Но какъ только дверь затворилась за нимъ и онъ очутился въ передней, гдѣ было свѣтлѣе, чѣмъ на лѣстницѣ, Маргарита тотчасъ же увидала свою ошибку. Легкій крикъ, котораго боялся осторожный гугенотъ, сорвался съ губъ королевы, но теперь это, къ счастью, уже не могло никому повредить.

— Г. де-Муи! — проговорила она, отступая

— Да, это я, ваше величество, — отвѣтилъ де-Муи, — и я умоляю васъ позволить мнѣ уйти и не говорить никому о томъ, что я въ Луврѣ.

— Г. де-Муи, — повторила Маргарита. — Значитъ, я ошиблась!

— Я понимаю, отчего вышла эта ошибка. Ваше величество приняли меня за короля Наваррскаго. Я такого же роста, на моей шляпѣ такое же бѣлое перо и многіе, желая, конечно, польстить мнѣ, говорятъ, что у меня такая же фигура.

Маргарита пристально взглянула на де-Муи.

— Вы можете быть увѣрены въ моей скромности, — сказала она. — А такъ какъ я знаю, кого вы ищете въ Луврѣ, то, если хотите, могу провести васъ безопасно къ этому лицу.

— Извините, ваше величество, — отвѣтилъ де-Муи. — Мнѣ кажется, вы ошибаетесь…

— Какъ?! — воскликнула Маргарита. — Развѣ вы ищете не короля Наваррскаго?

— Увы, нѣтъ, ваше величество! И, къ сожалѣнію, я долженъ просить васъ скрыть отъ вашего супруга, короля Наваррскаго, даже больше, чѣмъ отъ кого-либо другого, мое присутствіе въ Луврѣ.

— Послушайте, г. де-Муи, — съ изумленіемъ сказала Маргарита, — я до сихъ поръ считала васъ однимъ изъ самыхъ непримиримыхъ вождей гугенотской партіи, однимъ изъ самыхъ вѣрныхъ приверженцевъ моего мужа. Неужели я ошиблась?

— Нѣтъ, вы не ошиблись, ваше величество. Еще сегодня утромъ я былъ такимъ, какимъ вы считали меня.

— Но что же заставило васъ измѣниться съ тѣхъ поръ?

— Ваше величество, — сказалъ де-Муи, — соблаговолите не требовать отъ меня отвѣта и позвольте засвидѣтельствовать вамъ мое почтеніе.

И де-Муи, почтительно поклонившись, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ двери. Маргарита остановила его.

— Но если бы я попросила васъ объясниться, — сказала, она. — На мое слово, надѣюсь, можно положиться?

— Я не могу дать вамъ никакихъ объясненій, ваше величество.

— Однако…

— Ваше величество можете погубить меня, но вы не можете требовать, чтобы я выдавалъ моихъ новыхъ друзей.

— А ваши старые друзья? Развѣ они уже не имѣютъ на ваcъ никакихъ правъ?

— Тѣ, которые остались вѣрными, — да; но тѣ, которые измѣнили не только намъ, но и самимъ себѣ, — нѣтъ!

Встревоженная словами де-Муи, Маргарита сдѣлала бы, безъ сомнѣнія, еще какой-нибудь вопросъ, но въ эту минуту въ комнату вбѣжала Гильона.

— Король Наваррскій! — воскликнула она.

— Откуда онъ идетъ?

— Изъ потайного коридора.

— Проводи этого господина другимъ ходомъ.

— Это невозможно, ваше величество. Слышите?

— Стучать?

— Да, въ ту, другую дверь.

— Кто стучитъ?

— Не знаю.

— Узнай и приди сказать мнѣ.

— Осмѣлюсь замѣтить вашему величеству, — сказалъ де-Муи, — что если король Наваррскій увидитъ меня здѣсь въ этотъ часъ и въ этомъ костюмѣ, то я погибъ.

Маргарита схватила де-Муи за руку и подвела его къ знаменитому кабинету. — Войдите сюда, — сказала она. — Здѣсь вы будете въ такой же безопасности, какъ у себя дома.

Де-Муи бросился въ кабинетъ и только что успѣлъ затворить дверь, какъ вошелъ Генрихъ.

На этотъ разъ Маргаритѣ не пришлось скрывать отъ мужа своей тревоги: теперь дѣло шло не о любви. Она была только немного озабочена и грустна.

Генрихъ тотчасъ замѣтилъ это.

— Вы были заняты? — спросилъ онъ.

— Я… я просто замечталась.

— И это очень идетъ къ вамъ. Я, съ своей стороны, тоже мечталъ; но вы ищете уединенія, а я, напротивъ, пришелъ подѣлиться съ вами моими мечтами.

Маргарита привѣтливо улыбнулась королю и, указавъ ему на кресло, сѣла сама на рѣзной стулъ изъ чернаго дерева.

На минуту между супругами наступило молчаніе. Генрихъ первый нарушилъ его.

— Я вспомнилъ, — сказалъ онъ, — что мои мечты о будущемъ сходились съ вашими; что хоть мы и далеки, какъ мужъ и жена, но близки въ заботахъ о нашей дальнѣйшей общей судьбѣ.

— Это правда, государь.

— Вы, насколько я понялъ, обѣщали мнѣ также быть не только моей вѣрной союзницей, но и дѣятельной помощницей во всемъ, что я предприму для нашего обоюднаго возвышенія.

— Да, — отвѣтила Маргарита, — и я прошу васъ только объ одномъ — принимайтесь поскорѣе задѣло и дайте возможность мнѣ начать дѣйствовать съ своей стороны.

— Мнѣ очень пріятна такая просьба. Я задумалъ одинъ планъ въ тотъ самый день, какъ, благодаря вашему смѣлому заступничеству, сталъ надѣяться, что меня оставятъ въ живыхъ. Полагаю, вы не думали ни минуты, что я отказался отъ этого плана?

— Я нисколько не сомнѣваюсь, государь, что ваша беззаботность — простая маска; я вѣрю не только въ предсказанія астрономовъ, но и въ вашъ геній.

— А какъ поступили бы вы, если бы кто-нибудь вздумалъ мѣшать нашимъ планамъ, грозилъ поставить насъ въ еще болѣе унизительное положеніе, чѣмъ то, которое мы занимаемъ теперь?

— Я стала бы бороться вмѣстѣ съ вами, тайно или открыто, съ этимъ человѣкомъ, кто бы онъ ни былъ.

— Вѣдь вы, я полагаю, можете войти въ любое время къ вашему брату, герцогу Алансонскому, — сказалъ Генрихъ. — Онъ вполнѣ довѣряетъ вамъ и питаетъ къ вамъ самую нѣжную дружбу. Не хотите ли зайти къ нему теперь и посмотрѣть, не совѣщается ли онъ тайно съ кѣмъ-нибудь въ эту самую минуту?

Маргарита вздрогнула.

— Съ кѣмъ? — спросила она.

— Съ г. де-Муи.

— О чемъ?

— О томъ, что разрушитъ всѣ наши планы — мои, по крайней мѣрѣ.

— Говорите тише, государь, — сказала Маргарита, указывая глазами и рукою на дверь кабинета.

— Ого! Тамъ опять есть кто-нибудь? — спросилъ Генрихъ. — Однако этотъ кабинетъ бываетъ такъ часто занятъ, что ваша комната становится ужъ слишкомъ неудобной.

Маргарита улыбнулась.

— Тамъ, по крайней мѣрѣ, все тотъ же ла-Моль? — спросилъ Генрихъ.

— Нѣтъ, государь, тамъ де-Муи.

— Дс-Муи?! — съ радостнымъ изумленіемъ воскликнулъ Генрихъ. — Значитъ, онъ не у герцога Алансонскаго? Позовите же его скорѣе: мнѣ нужно поговорить съ нимъ…

Маргарита подбѣжала къ кабинету, отворила дверь и, взявъ де-Муи за руку, подвела его къ королю Наваррскому.

— Ахъ, ваше величество, — сказалъ ей молодой гугенотъ съ упрекомъ, въ которомъ было больше грусти, чѣмъ горечи, — вы выдали меня, несмотря на свое обѣщаніе. Что? если я захочу отомстить и въ свою очередь скажу…

— Нѣтъ, не мстите, де-Муи, — прервалъ его Генрихъ, сжимая ему руку, — или, по крайней мѣрѣ, выслушайте меня сначала… Позаботьтесь, пожалуйста, — прибавилъ онъ, обращаясь къ Маргаритѣ, — чтобы никто не подслушалъ насъ.

Только что успѣлъ король сказать это, какъ вошла перепуганная Гильона и шепнула что-то на ухо Маргаритѣ. Та тотчасъ же вскочила и бросилась къ передней вмѣстѣ съ Гильоной.

Маргарита, выйдя изъ своей спальни, побѣжала въ переднюю и встрѣтилась лицомъ къ лицу съ ла-Молемъ.

Коконна стоялъ позади своего друга, готовый помогать ему въ наступленіи или же прикрывать его отступленіе.

— А, это вы, графъ де-ла-Моль! — воскликнула Маргарита. — Что такое съ вами? Почему вы такъ блѣдны и дрожите?

— Графъ де-ла-Моль такъ сильно стучалъ въ дверь, — сказала Гильона, — что я принуждена была отворить ему, несмотря на приказаніе вашего величества.

— Что это значитъ? — строго спросила Маргарита.

— Я хотѣлъ предупредить ваше величество, — отвѣтилъ ла-Моль, — что какой-то незнакомецъ, можетъ-быть, даже воръ, вошелъ къ вамъ въ моемъ плащѣ и моей шляпѣ.

— Но вы бредите, графъ, — сказала Маргарита. — Вашъ плащъ у васъ на плечахъ и ваша шляпа тоже у васъ на головѣ, несмотря на то, что вы говорите съ королевой.

— О, прошу извинить меня, ваше величество! — воскликнулъ ла-Моль, поспѣшно снимая шляпу. — Богъ свидѣтель, что у меня нѣтъ недостатка въ уваженіи къ вашему величеству…

— Но въ довѣріи есть, не такъ ли?

— Что же мнѣ дѣлать, — воскликнулъ ла-Моль, — когда у вашего величества какой-то мужчина, который вошелъ къ вамъ одѣтый совершенно такъ же, какъ я, и, можетъ-быть, даже назвавшись моимъ именемъ?..

— Какой-то мужчина? — сказала Маргарита, тихонько сжавъ руку бѣднаго влюбленнаго. — Взгляните сюда — я раздвину портьеру — и вы увидите двухъ мужчинъ.

Говоря это, Маргарита раздвинула бархатную, вышитую золотомъ портьеру, и ла-Моль увидалъ Генриха, разговаривающаго съ незнакомцемъ въ вишневомъ плащѣ. Коконна, котораго любопытство мучило такъ сильно, какъ будто дѣло касалось его самого, тоже посмотрѣлъ и узналъ де-Муи. Оба друга остолбенѣли отъ изумленія.

— Теперь, надѣюсь, вы успокоились, — сказала Маргарита ла-Молю. — Встаньте около двери моей комнаты и не пускайте сюда никого. Если кто-нибудь покажется даже на площадкѣ лѣстницы, тотчасъ же предупредите насъ.

Ла-Моль, успокоенный и послушный, какъ ребенокъ, вышелъ, бросивъ взглядъ на Коконна, который тоже взглянулъ на него. И оба они, еще не успѣвъ опомниться отъ изумленія, очутились за дверью.

— Генрихъ! — прошепталъ ла-Моль.

— Де-Муи въ твоемъ вишневомъ плащѣ, съ твоимъ бѣлымъ перомъ и твоей, качающейся, какъ маятникъ, рукой!

— Да, — сказалъ ла-Моль. — Но если дѣло идетъ не о любви, то, безъ сомнѣнія, затѣвается какой-нибудь заговоръ.

— Mordi! Вотъ мы и впутались въ политику, — проворчалъ Коконна.

Между тѣмъ Маргарита вернулась въ спальню и сѣла около двухъ собесѣдниковъ. Отсутствіе ея продолжалось не больше минуты, но, несмотря на это, она успѣла сдѣлать многое: Гильона сторожила около потайного хода, а ла-Моль и Коконна стояли на караулѣ около двери.

— Какъ вы полагаете, — спросилъ Генрихъ, обращаясь къ женѣ, — могутъ услыхать нашъ разговоръ здѣсь?

— Тутъ двойныя стѣны, — отвѣтила Маргарита, — и промежутокъ между ними набитъ шерстью. Изъ этой комнаты не слышно ни звука.

— Полагаюсь въ этомъ случаѣ на васъ, — съ улыбкой проговорилъ Генрихъ и обратился къ де-Муи. — Ну, — сказалъ онъ, понизивъ голосъ, — зачѣмъ вы пришли сюда?

— Сюда?..

— У него не было намѣренія входить сюда, — вмѣшалась Маргарита, — я сама привела его.

— Значитъ вы…

— Я угадала все.

— Вотъ, видите, де-Муи, — сказалъ король, — значить, можно было догадаться.

— Г. де-Муи, — продолжала Маргарита, — видѣлся сегодня утромъ съ герцогомъ Алансонскимъ, въ комнатѣ двухъ его придворныхъ.

— Я былъ увѣренъ, что герцогъ Алансонскій постарается сойтись съ вами, — сказалъ Генрихъ.

— Это ваша вина, государь. Почему такъ упорно отказывались вы отъ моего предложенія?

— Значитъ, вы отказались? — воскликнула Маргарита. — Такъ я не ошиблась, предчувствуя этотъ отказъ?

— Вы оба смѣшите меня своими восклицаніями, — сказалъ Генрихъ, качая головой. — Ко мнѣ входитъ человѣкъ и начинаетъ говорить о тронѣ, о возмущеніи, о ниспроверженіи. Онъ говоритъ это мнѣ, Генриху, государю, котораго терпятъ лишь съ тѣмъ, чтобы онъ держалъ себя скромно; гугеноту, котораго пощадили съ условіемъ, что онъ будетъ разыгрывать католика! Такъ неужели же вы полагаете, что я могъ высказать свое согласіе на такія предложенія въ комнатѣ, далеко не такой безопасной, какъ эта? Ventre-saint-gris! Это могутъ предполагать только дѣти или безумцы!

— Но развѣ ваше величество не могли подать мнѣ хоть какую-нибудь надежду, если не словомъ, то знакомъ?

— Что говорилъ вамъ герцогъ Алансонскій, де-Муи? — спросилъ Генрихъ.

— Это не моя тайна, государь.

— Ахъ, Боже мой! — нетерпѣливо воскликнулъ Генрихъ, раздраженный тѣмъ, что ему приходится имѣть дѣло съ человѣкомъ, который такъ плохо понимаетъ его. — Я не спрашиваю у васъ, какія предложенія онъ вамъ дѣлалъ; мнѣ нужно только знать, слушалъ ли онъ нашъ разговоръ и слышалъ ли его?

— Да, государь, онъ слушалъ и слышалъ все.

— Онъ слушалъ и слышалъ! Вы сами говорите это, де-Муи. Какой же вы жалкій заговорщикъ! Если бы я высказалъ согласіе на ваше предложеніе, это погубило бы васъ самихъ. Я, конечно, не зналъ навѣрное, что герцогъ подслушиваетъ насъ, но я подозрѣвалъ это. А если не онъ, то кто-нибудь другой могъ услыхать насъ — герцогъ Анжуйскій, Карлъ IX, королевамать. Вы не имѣете понятія о луврскихъ стѣнахъ; это отъ нихъ взялась поговорка, что „и у стѣнъ есть уши“. Такъ развѣ я, зная, каковы здѣсь стѣны, могъ говорить съ вами откровенно? Полно, полно, де-Муи! Вы, какъ видно, очень невысокаго мнѣнія о сообразительности короля Наваррскаго, и меня удивляетъ только, что, ставя его такъ низко, вы все-таки явились предлагать ему корону.

— Но, ваше величество, — сказалъ де-Муи, — неужели не могли вы, отказываясь отъ этой короны, сдѣлать мнѣ какой-нибудь знакъ? Тогда я не пришелъ бы въ отчаяніе, не думалъ бы, что все потеряно.

— Ventre-saint-gris! — воскликнулъ Генрихъ. — Если герцогъ Алансонскій подслушивалъ, то нѣтъ ничего невѣроятнаго, что онъ и видѣлъ насъ. А развѣ знакъ не можетъ погубить такъ же, какъ слово? Слушай, де-Муи, — продолжалъ король, оглядѣвшись кругомъ, — даже теперь, въ этой комнатѣ, я боюсь, чтобы не подслушали, какъ я говорю: повтори мнѣ твои предложенія, де-Муи.

— Но, ваше величество, — въ отчаяніи воскликнулъ де-Муи, — теперь я уже заключилъ союзъ съ герцогомъ Алансонскимъ!

Маргарита всплеснула руками.

— Значитъ, теперь уже слишкомъ поздно, — сказала она.

— Пустяки, — возразилъ Генрихъ. — Поймите, что даже и тутъ ясно видно покровительство Божіе. Оставайся въ союзѣ съ герцогомъ Франсуа, де-Муи: въ этомъ наше спасеніе. Неужели ты думаешь, что я, король Наваррскій, могу поручиться за безопасность моихъ приверженцевъ? Никогда! Васъ, напротивъ, перебьютъ всѣхъ до одного при малѣйшемъ подозрѣніи. Французскій принцъ — дѣло другое. Постарайся заручиться какими-нибудь доказательствами, де-Муи, требуй гарантій. Не довольствуйся одними словами и обѣщаніями; ты такъ простодушенъ, что способенъ на это.

— О, ваше величество! Повѣрьте, что только отчаяніе отъ вашего отказа было причиной моего соглашенія съ герцогомъ. Я боялся также, что онъ выдастъ насъ, зная нашу тайну.

— А теперь тебѣ извѣстна его тайна и отъ тебя зависитъ воспользоваться этимъ какъ можно лучше. Чего онъ хочетъ? Быть королемъ Наваррскимъ? Отлично, обѣщай ему корону. Что еще нужно ему? Покинуть дворъ? Дай ему средства бѣжать, работай для него такъ же усердно, какъ работалъ бы для меня. И вмѣстѣ съ тѣмъ защищайся имъ, какъ щитомъ, подставляй его подъ всѣ удары, которые будутъ наносить намъ. Когда придется бѣжать, мы бѣжимъ оба; когда наступитъ пора сражаться и царствовать, я буду царствовать одинъ.

— Берегитесь герцога, — сказала Маргарита. — Это человѣкъ проницательный, съ мрачной душой, не знающій ни ненависти ни любви, всегда готовый относиться къ своимъ друзьямъ, какъ къ врагамъ, и къ своимъ врагамъ, какъ къ друзьямъ.

— Онъ васъ ждетъ, де-Муи? — спросилъ Генрихъ.

— Да, ваше величество.

— Гдѣ?

— Въ комнатѣ двухъ его придворныхъ.

— Когда?

— До полуночи.

— Теперь еще нѣтъ одиннадцати часовъ, — сказалъ Генрихъ, — значитъ, время не ушло. Идите къ нему.

— Можемъ мы положиться на ваше слово? — спросила Маргарита, обращаясь къ де-Муи.

— Полно, полно, — остановилъ ее Генрихъ съ той довѣрчивостью, какую онъ умѣлъ выказывать, когда этого требовали обстоятельства» — Имѣя дѣло съ де-Муи, совершенно лишнее спрашивать объ этомъ.

— Вы правы, государь, — сказалъ де-Муи. — Но ваше слово нужно мнѣ, такъ какъ я долженъ объявить вожакамъ партіи, что вы дали мнѣ его. Вѣдь вы не католикъ въ душѣ, не правда ли?

Генрихъ пожалъ плечами.

— Вы не отказываетесь отъ наваррской короны?

— Я не отказываюсь ни отъ какой короны, де-Муи. Я только оставляю за собою право выбрать лучшую, то-есть ту, которая будетъ выгоднѣе и для меня и для васъ.

— А если до тѣхъ поръ васъ арестуютъ? Обѣщаете вы въ такомъ случаѣ, ваше величество, не открывать ничего, если даже васъ подвергнутъ пыткѣ?

— Клянусь въ этомъ Богомъ, де-Муи!

— Еще одно слово, государь. Гдѣ и когда можно мнѣ будетъ увидать васъ?

— Завтра я пришлю тебѣ ключъ отъ моей спальни; приходи ко мнѣ каждый разъ, какъ найдешь это нужнымъ, и въ любое время. Герцогъ Алансонскій будетъ отвѣчать за твое присутствіе въ Луврѣ. А пока ступай вотъ по этой лѣсенкѣ, я проведу тебя. Тѣмъ временемъ королева приведетъ сюда господина въ совершенно такомъ же вишневомъ плащѣ, какъ твой; онъ сторожитъ теперь около двери. Никому, я полагаю, не слѣдуетъ знать, что васъ двое. Не такъ ли, де-Муи? Не такъ ли, Маргарита?

И Генрихъ съ улыбкой взглянулъ на жену.

— Да, — отвѣтила Маргарита, нисколько не смутившись. — Кстати же этотъ г. де-ла-Моль находится на службѣ у моего брата, герцога.

— Такъ постарайтесь, чтобы онъ перешелъ на нашу, — совершенно серьезно сказалъ Генрихъ. — Не жалѣйте ни золота ни обѣщаній. Всѣ мои сокровища къ его услугамъ.

— Если вы желаете этого, — отвѣтила Маргарита съ одной изъ тѣхъ улыбокъ, какія свойственны женщинамъ Боккачіо. — я употреблю всѣ силы, чтобы исполнить ваше желаніе.

XXVI.
Маргарита.
Править

Въ продолженіе разговора, приведеннаго нами въ предыдущей главѣ, ла-Моль и Коконна стояли на часахъ. Ла-Моль былъ немного грустенъ, Коконна немного озабоченъ.

— Что ты обо всемъ этомъ думаешь, любезный другъ? — спросилъ ла-Моль.

— Я думаю, — отвѣтилъ пьемонтецъ, — что затѣвается какая-то придворная интрига.

— А въ случаѣ надобности согласился бы ты взять на себя роль въ этой интригѣ?

— Слушай, что я сказку тебѣ, — отвѣтилъ Коконна, — и постарайся извлечь пользу изъ моихъ словъ. Во всѣхъ придворныхъ проискахъ, во всѣхъ королевскихъ махинаціяхъ мы не что иное, какъ тѣни. Тамъ, гдѣ король Наваррскій оставитъ обрывокъ своего пера или герцогъ Алансонскій полу своего плаща, мы оставляемъ жизнь. Королева интересуется тобой изъ каприза, ты ею изъ прихоти — вотъ и все. Можешь терять голову отъ любви, но не теряй ее изъ-за политики.

Это былъ разумный совѣтъ и потому ла-Моль, выслушивая его, имѣлъ довольно грустный видъ.

— Моя любовь къ королевѣ не простая прихоть, Аннибалъ, — сказалъ онъ. — Я люблю ее и, къ счастью или несчастью, люблю всей душой. Ты, можетъ-быть, скажешь, что это безуміе? Ну, что жъ, я согласенъ и сознаю, что я безумецъ. Но ты благоразуменъ, Коконна, и потому не долженъ страдать отъ моихъ безразсудствъ и раздѣлять мое несчастье. Ступай къ герцогу Алансонскому и не компрометируй себя.

Коконна на минуту задумался.

— Любезный другъ, — сказалъ онъ, наконецъ, поднявъ голову, — то, что ты говоришь, совершенно вѣрно. Ты влюбленъ и поступай, какъ влюбленный. Я честолюбивъ, и потому для меня жизнь дороже поцѣлуя женщины. Когда я захочу рискнуть жизнью, то поставлю свои условія. И ты, мой бѣдный Медоръ, постарайся поставить свои.

Сказавъ это, Коконна протянулъ руку ла-Молю и ушелъ, обмѣнявшись съ нимъ послѣднимъ взглядомъ.

Минутъ черезъ десять дверь отворилась и Маргарита, осторожно выглянувъ изъ нея, схватила ла-Моля за руку. Не говоря ни слова, она увлекла его въ самый дальній конецъ своей комнаты и сама заперла всѣ двери.

Придя въ свою комнату, Маргарита сѣла на стулъ изъ чернаго дерева и, притянувъ къ себѣ ла-Моля, сжала его руки въ своихъ.

— Теперь мы одни, — сказала она. — Поговоримъ серьезно!

— Серьезно, ваше величество? — спросилъ ла-Моль.

— Или о любви, да? Это вамъ нравится больше? Но вѣдь серьезное можетъ быть и въ любви.

— Хорошо, поговоримъ… о вещахъ серьезныхъ, но съ условіемъ, чтобы ваше величество не сердились на меня, если я скажу глупость,

— Я разсержусь только въ томъ случаѣ, ла-Моль, если вы будете называть меня «ваше величество». Для васъ, мой дорогой, я просто Маргарита.

— Да, Маргарита! Да, мое сокровище! — сказалъ молодой человѣкъ, пожирая королеву глазами.

— Ну, вотъ такъ хорошо. Итакъ, вы ревнуете?

— Я ревную васъ, какъ безумный, Маргарита!

— Но къ кому же вы ревнуете?

— Ко всему свѣту.

— А въ частности?

— Во-первыхъ, къ королю.

— Я полагала, что все, что вы видѣли и слышали, должно было успокоить васъ на этотъ счетъ.

— Во-вторыхъ, къ де-Муи, котораго я видѣлъ сегодня утромъ въ первый разъ и который вечеромъ уже настолько близокъ къ вамъ.

— Что же заставляетъ васъ подозрѣвать его?

Слушайте. Я узналъ его по фигурѣ, по цвѣту волосъ, по ненависти, которую почувствовалъ къ нему. Это онъ былъ сегодня утромъ у герцога Алансонскаго!

— Ну, что же? Какое это отношеніе имѣетъ ко мнѣ?

— Герцогъ Алансонскій — вашъ братъ. Говорятъ, что вы очень любите его. Вы довѣрили ему свою сердечную тайну, и онъ, по обычаю, принятому при дворѣ, поспѣшилъ оказать вамъ содѣйствіе и привелъ къ вамъ де-Муи. Почему король, на мое счастье, былъ у васъ вмѣстѣ съ де-Муи — не знаю. Во всякомъ случаѣ будьте со мной откровенны. Такая любовь, какъ моя, имѣетъ право хоть на откровенность, за недостаткомъ другого чувства… Видите, я у вашихъ ногъ. Если ваше чувство ко мнѣ — мимолетный капризъ, я откажусь отъ милости герцога Алансонскаго и службы у него и дамъ убить себя у Ла-Рошели. Не знаю только, не убьетъ ли меня любовь раньше, чѣмъ я успѣю пріѣхать туда.

Маргарита слушала съ улыбкой эти чарующія слова и любовалась на граціозную позу колѣнопреклоненнаго ла-Моля.

— Любите вы меня? — спросила она, задумчиво опустивъ свою прелестную головку на горячую руку.

— О, Маргарита! Я люблю васъ больше жизни, больше вѣчнаго спасенія, больше всего! А вы… вы не любите меня!

— Бѣдный безумецъ! — прошептала Маргарита…

— Да, это правда! — воскликнулъ ла-Моль, все еще стоя на колѣняхъ. — Вѣдь я говорилъ вамъ, что я безумецъ!

— Такъ вы ставите вашу любовь выше всего? Это главная цѣль вашей жизни?

— Это моя единственная цѣль!

— Хорошо. Значитъ, все остальное имѣетъ для васъ лишь второстепенное значеніе. Вы меня любите, вы хотите жить около меня?

— Я молю Бога только объ одномъ: чтобы Онъ не разлучалъ меня съ вами.

— Такъ оно и будетъ. Вы мнѣ нужны, ла-Моль.

— Я нуженъ вамъ? Солнцу нуженъ свѣтящійся червякъ?

— СЬли я скажу вамъ, что люблю васъ, будете вы безгранично преданы мнѣ?

— А развѣ теперь я не преданъ вамъ всей душой?

— Да, но, какъ это ни странно, вы все еще сомнѣваетесь!

— О, я виноватъ, я неблагодарный или, вѣрнѣе, какъ вы Сами сказали, я безумецъ! Но зачѣмъ же былъ у васъ вечеромъ де-Муи? Почему видѣлъ я его утромъ у герцога Алансонскаго? Къ чему этотъ вишневый плащъ, это бѣлое перо, это Стараніе подражать моей походкѣ?.. Не васъ подозрѣваю я, Маргарита, а вашего брата!

— Несчастный! — сказала Маргарита. — Итакъ, вы воображаете, что герцогъ Франсуа доводитъ свою любезность до того, что приводитъ поклонниковъ къ своей сестрѣ? Какъ же это вы, несмотря на свою ревность, не угадали истины? Знайте, ла-Моль, что герцогъ Алансонскій закололъ бы васъ завтра же, если бы зналъ, что вы теперь здѣсь и стоите около меня на колѣняхъ, а я вмѣсто того, чтобы прогнать васъ, говорю: «Оставайтесь здѣсь, ла-Моль, потому что я люблю васъ». Слышите, люблю?

— Великій Боже! — воскликнулъ ла-Моль, откинувшись назадъ и съ ужасомъ смотря на Маргариту. — Неужели это возможно?

— Все возможно, мой другъ, въ наше время и при этомъ дворѣ. Еще одно слово: не для меня приходилъ въ Лувръ де-Муи въ такомъ же, какъ у васъ, плащѣ и въ такой же шляпѣ. Ему нужно было видѣться съ герцогомъ Алансонскимъ. Но я приняла его за васъ и привела сюда. Онъ знаетъ нашу тайну, ла-Моль, и потому его нужно щадить.

— По-моему лучше убить его. Это короче и вѣрнѣе.

— А по-моему лучше оставитъ его въ живыхъ: жизнь де-Муи не только полезна, но и необходима намъ. Выслушайте меня и взвѣсьте хорошенько мои слова прежде, чѣмъ будете отвѣчать. Любите ли вы меня настолько, ла-Моль, чтобы порадоваться за меня, если я сдѣлаюсь королевой не фиктивной, какъ теперь, а настоящей?

— Увы! Я люблю васъ такъ горячо, что не могу не желать того же, чего желаете вы, даже и въ томъ случаѣ, если это сдѣлаетъ меня несчастнымъ на всю жизнь.

— Хорошо. Такъ хотите помочь мнѣ добиться исполненія этого желанія, что къ тому же сдѣлаетъ васъ еще счастливѣе?

— О, я потеряю васъ! — воскликнулъ ла-Моль, закрывъ лицо руками.

— Нѣтъ, напротивъ. Вмѣсто того, чтобы быть первымъ изъ моихъ слугъ, вы сдѣлаетесь первымъ изъ моимъ подданныхъ. Вотъ и все.

— Не говорите о выгодѣ… о честолюбіи. Не унижайте сами чувства, которое я питаю къ вамъ. Преданность, одна только преданность!

— Благородное сердце! — сказала Маргарита. — Хорошо, я принимаю твою преданность и сумѣю вознаградить тебя за нее.

И она протянула ла-Молю руку, которую тотъ осыпалъ поцѣлуями.

— Ну, что же? — спросила Маргарита.

— Я согласенъ, Маргарита, — отвѣтилъ ла-Моль. — Да, теперь я начинаю понимать тотъ планъ, о которомъ ходили смутные слухи у насъ, гугенотовъ, еще до Варѳоломеевской ночи. Для исполненія этого плана я, какъ и многіе другіе, болѣе достойные, чѣмъ я, былъ посланъ въ Парижъ. Вы хотите быть настоящей королевой, а не по имени только? Вы хотите быть государыней въ королевствѣ Наваррскомъ? И король Генрихъ, съ своей стороны, побуждаетъ васъ къ этому — да? Де-Муи тоже, навѣрное, участвуетъ въ заговорѣ. Но герцогъ Алансонскій — при чемъ онъ тутъ? Или герцогъ такъ… друженъ съ вами, что помогаетъ вамъ, не требуя ничего въ награду за опасность, которой подвергается?

— Герцогъ надѣется извлечь пользу для самого себя. Оставимъ его въ этомъ заблужденіи: его жизнь отвѣчаетъ за нашу.

— Но я нахожусь у него на службѣ. Развѣ могу я измѣнить ему?

— Измѣнить? А въ чемъ же измѣните вы ему? Что онъ довѣрилъ вамъ? Не онъ ли самъ, напротивъ, измѣнилъ вамъ, посовѣтовавъ де-Муи надѣть такой же плащъ и такую же шляпу, какъ наши, чтобы тотъ могъ безопасно пройти къ нему? Вы говорите, что находитесь у него на службѣ. Но развѣ не были вы прежде моимъ? Далъ ли онъ вамъ такое, же доказательство своей дружбы, какъ я своей любви?

Ла-Моль поблѣднѣлъ и всталъ. Онъ былъ пораженъ, какъ громомъ.

— Коконна былъ правъ, — пробормоталъ онъ. — Интрига опутываетъ меня и въ концѣ-концовъ задушитъ!

— Ну? — спросила Маргарита.

— Вотъ мой отвѣтъ, — сказалъ ла-Моль. — Еще на другомъ концѣ Франціи слухи о вашемъ славномъ имени и вашей чудной красотѣ дошли до меня и коснулись моего сердца, какъ смутное желаніе неизвѣстнаго. Говорятъ, что вы любили не разъ и что ваша любовь была всегда пагубна тѣмъ, кого вы любили, такъ какъ смерть, должно-быть, изъ ревности, почти всегда похищала вашихъ возлюбленныхъ.

— Ла-Моль!..

— Не прерывайте меня, моя дорогая Маргарита. Говорятъ еще, что вы храните въ золотыхъ коробочкахъ сердца этихъ вѣрныхъ друзей[2] и иногда дарите эти грустные останки воспоминаніемъ и нѣжнымъ взглядомъ. Вы вздыхаете, моя королева, ваши глаза затуманиваются? Значитъ, это правда. Сдѣлайте же меня самымъ любимымъ и самымъ счастливымъ изъ вашихъ фаворитовъ. Другихъ вы ранили въ сердца и хранили ихъ. Для меня вы сдѣлали больше: вы подвергаете опасности мою голову. Поклянитесь же мнѣ именемъ Бога, который въ этой самой комнатѣ спасъ мнѣ жизнь, сохранить мою отрубленную палачомъ голову — я предчувствую, что это будетъ — и иногда касаться ея устами. Поклянитесь, Маргарита, и я, зная, что меня ждетъ такая награда, буду, если нужно, предателемъ и негодяемъ, буду преданъ вамъ душою и тѣломъ, какъ вашъ любовникъ и сообщникъ.

— Какія ужасныя мысли, мой дорогой! — воскликнула Маргарита.

— Поклянитесь!

— Ты хочешь, чтобы я поклялась?

— Да, положа руку на крестъ, вдѣланный въ крышкѣ вотъ этого серебрянаго ящичка.

— Хорошо, — сказала Маргарита. — Если — чего не дай Богъ! — твои мрачныя предчувствія оправдаются, клянусь тебѣ, положа руку на этотъ крестъ, что ты будешь со мной, живой или мертвый, до тѣхъ поръ, пока я буду жива сама. И если я буду не въ состояніи спасти тебя отъ опасности, на которую ты идешь ради меня одной, — я знаю это — то я исполню твою просьбу. Я дамъ твоей бѣдной душѣ хоть то утѣшеніе, которое ты просишь.

— Еще одно слово, Маргарита. Теперь я готовъ умереть, смерть уже не пугаетъ меня. Но вѣдь, можетъ-быть, намъ удастся, и тогда я останусь живъ. Король Наваррскій будетъ королемъ, вы будете королевой. Теперь вы въ далекихъ отношеніяхъ съ вашимъ мужемъ, тогда вы сблизитесь съ нимъ и отдалитесь отъ меня. Маргарита, моя милая, моя любимая Маргарита, вы однимъ словомъ успокоили меня относительно моей смерти, — успокойте меня также и относительно моей жизни!

— О, не бойся! — воскликнула Маргарита, снова положивъ руку на крестъ. — Я твоя и тѣломъ и душою. Если я уѣду, ты послѣдуешь за мной; если король откажется взять тебя, — не уѣду и я.

— Но вы не рѣшитесь сопротивляться.

— Ты не знаешь Генриха, мой другъ. Онъ думаетъ только объ одномъ: какъ бы сдѣлаться королемъ. Это его единственное желаніе, для исполненія котораго онъ готовъ пожертвовать всѣмъ, чѣмъ владѣетъ, и, конечно, съ еще большимъ основаніемъ тѣмъ, что не принадлежитъ ему. Прощай.

— Вы меня прогоняете? — съ улыбкой спросилъ ла-Моль.

— Ужъ поздно, — сказала Маргарита.

— Совершенно вѣрно; но куда же мнѣ итти? Въ моей комнатѣ герцогъ Алансонскій и де-Муи.

— Да, это правда, — съ грустной улыбкой сказала Маргарита. — Къ тому же мнѣ нужно поговорить съ вами объ этомъ заговорѣ.

Съ этой ночи ла-Моль былъ уже не простымъ фаворитомъ и могъ держать высоко свою голову, которой и при его жизни и послѣ смерти предстояла такая прекрасная будущность. Но все-таки по временамъ лицо его омрачалось и тяжелыя мысли прорѣзывали глубокую морщину между бровей молодого человѣка, когда-то такого веселаго, теперь такого счастливаго!

XXVII.
Десница Божья.
Править

Генрихъ, уходя отъ баронессы де-Совъ, сказалъ ей:

— Ложитесь въ постель, Шарлотта. Притворитесь серьезно больной и завтра весь день не принимайте ни подъ какимъ предлогомъ никого.

Шарлотта повиновалась, даже не спрашивая себя, что за причина заставила короля сдѣлать такое распоряженіе.

Къ тому же баронесса знала, что Генрихъ хранитъ въ своемъ сердцѣ тайны, которыхъ не открываетъ никому, а въ умѣ — планы, о которыхъ боится проговориться даже во снѣ. И потому она исполняла все, что онъ требовалъ отъ нея, въ полной увѣренности, что даже самыя странныя его требованія имѣютъ въ виду какую-нибудь серьезную цѣль.

Въ тотъ же вечеръ она пожаловалась Даріолѣ на сильную головную боль и головокруженіе. Это были симптомы, о которыхъ ей посовѣтовалъ упомянуть Генрихъ.

На другой день утромъ баронесса сдѣлала видъ, какъ будто хочетъ встать; но, спустивъ ноги съ кровати; она сказала, что чувствуетъ страшную слабость, и снова легла.

Эта болѣзнь, о которой Генрихъ уже говорилъ герцогу Алансонскому, была первой новостью, сообщенной Екатеринѣ, когда она спросила, почему баронесса де-Совъ не присутствуетъ, какъ всегда, при ея туалетѣ.

Екатерина промолчала и, должно-быть, для того, чтобы скрыть свою радость, отвернулась къ окну.

Мало-по-малу придворные, присутствовавшіе при выходѣ королевы, удалились и остались только три или четыре самыхъ приближенныхъ. Екатерина отпустила и ихъ, сказавъ, что желаетъ остаться одна.

Когда они ушли, королева-мать заперла дверь, подошла къ скрытому въ стѣнѣ потайному шкафу и достала книгу, истрепанные листы которой доказывали, что ее очень часто читаютъ. Екатерина положила книгу на столъ, открыла ее на томъ мѣстѣ, гдѣ лежала закладка, облокотилась на столъ и оперлась головой на руку.

— Да, это такъ, — прошептала она и прочитала: «Головная боль, общая слабость, боль въ глазахъ, опухоль нёба…» Пока еще говорятъ только о головной боли… другіе симптомы не заставятъ себя ждать.

« — Потомъ начинается воспаленіе горла, — читала она дальше. — Оно переходитъ на желудокъ, окружаетъ сердце какъ бы огненнымъ кольцомъ и, какъ ударъ грома, поражаетъ мозгъ. На лихорадку шесть часовъ, на общее воспаленіе — двѣнадцать, на гангрену — двѣнадцать, на агонію — шесть, а всего тридцать шесть часовъ».

— Положимъ, всасываніе произойдетъ медленнѣе, — задумчиво проговорила она, — и вмѣсто тридцати шести часовъ болѣзнь протянется сорокъ или даже сорокъ восемь часовъ. Но почему же онъ, Генрихъ, все еще на ногахъ? Можетъ-быть, потому, что онъ мужчина, что у него крѣпкое здоровье? Или онъ, можетъ-быть, выпилъ воды и вытеръ себѣ губы послѣ того, какъ поцѣловалъ ее?

Екатерина ждала съ нетерпѣніемъ часа обѣда. Генрихъ обѣдалъ всегда за королевскимъ столомъ.

Онъ пришелъ, пожаловался на головную боль, ничего не ѣлъ и ушелъ тотчасъ же послѣ обѣда.

Екатерина прислушивалась къ нетвердымъ шагамъ уходившаго Генриха и велѣла слѣдить за нимъ. Ей донесли, что король Наваррскій отправился къ баронессѣ де-Совъ.

«Онъ самъ идетъ туда, гдѣ ждетъ его смерть, — подумала Екатерина. — Теперь уже ничто не спасетъ его».

Король Наваррскій, дѣйствительно, пошелъ къ баронессѣ де-Совъ: ему нужно было сказать ей, чтобы она продолжала играть роль больной.

На другой день Генрихъ цѣлое утро не выходилъ изъ своей комнаты и не явился къ обѣду. Баронессѣ де-Совъ, какъ говорили, дѣлалось все хуже и хуже.

Екатерина была въ восторгѣ. Еще наканунѣ утромъ она отослала Амбруаза Пара въ Сенъ-Жерменъ, къ одному изъ своихъ любимыхъ слугъ, который заболѣлъ. Такимъ образомъ, къ Генриху и баронессѣ де-Совъ можно будетъ пригласить человѣка, вполнѣ преданнаго ей, Екатеринѣ, и онъ скажетъ jo, что она велитъ ему сказать. А если, противъ ожиданія, въ дѣло вмѣшается какой-нибудь другой врачъ и, обнаруживъ отравленіе, приведетъ въ ужасъ весь дворъ, который уже столько разъ слыхалъ о подобныхъ отравленіяхъ, то и въ такомъ случаѣ найдется выходъ: королева-мать сильно разсчитывала находившіе при дворѣ слухи о ревности Маргариты. Екатерина сама же распустила ихъ.

Итакъ, она спокойно ждала минуты, когда отворится дверь и блѣдный, перепуганный слуга вбѣжитъ и закричитъ:

— Король Наваррскій умираетъ, ваше величество, а баронесса де-Совъ скончалась!

Пробило четыре часа пополудни. Екатерина зашла въ птичникъ и стала бросать крошки бисквита нѣсколькимъ рѣдкимъ птицамъ, которыхъ всегда кормила сама. Хоть лицо ея было, какъ всегда, спокойно, даже мрачно, сердце ея начинало сильно биться при каждомъ легкомъ шумѣ.

Вдругъ дверь отворилась.

— Ваше величество, — сказалъ дежурный капитанъ, — король Наваррскій…

— Боленъ? — быстро прервала его Екатерина.

— Нѣтъ, ваше величество. Его величество, слава Богу, чувствуетъ себя какъ нельзя лучше.

— Такъ что же вы хотите сказать?

— Что король Наваррскій принесъ вашему величеству маленькую обезьянку очень рѣдкой породы.

Въ эту минуту вошелъ Генрихъ, держа въ рукѣ корзиночку и лаская лежащую въ ней обезьянку уистити.

Генрихъ улыбался и, повидимому, не обращалъ вниманія ни на что, кромѣ хорошенькой обезьянки, которую несъ. Однако, несмотря на это, онъ быстрымъ взглядомъ оглядѣлъ все; въ затруднительныхъ обстоятельствахъ, когда нельзя было иначе, ему было достаточно и одного такого взгляда. Что же касается до Екатерины, то она сильно поблѣднѣла и ея блѣдность увеличилась еще больше, когда она увидала, что на щекахъ ея зятя играетъ здоровый румянецъ.

Королеву-мать ошеломилъ этотъ ударъ. Она машинально взяла подарокъ Генриха, смущенно замѣтила, что у него очень хорошій видъ, и прибавила:

— Мнѣ тѣмъ пріятнѣе видѣть васъ такимъ цвѣтущимъ, сынъ мой, что мнѣ говорили, будто вы больны, да и сами вы жаловались при мнѣ на нездоровье. Теперь я понимаю, — стараясь улыбнуться прибавила она, — это былъ только предлогъ, а на самомъ дѣлѣ вамъ хотѣлось вырваться на свободу.

— Я былъ, дѣйствительно, очень боленъ, ваше величество, — отвѣтилъ Генрихъ, — но одно специфическое средство, которое въ большомъ употребленіи въ нашихъ горахъ и о которомъ я узналъ отъ моей матери, вылѣчило меня.

«Должно-быть, какое-нибудь противоядіе, — подумала она. — Посмотримъ… впрочемъ, нѣтъ: онъ просто остерегся, увидавъ, что баронесса де-Совъ заболѣла. Ну, право же, можно подумать, что десница Божья оберегаетъ этого человѣка!»

Екатерина съ нетерпѣніемъ ждала наступленія ночи. Баронесса де-Совъ не выходила изъ своей комнаты. Екатерина спросила о ней: ей сказали, что баронессѣ стало еще хуже.

Весь вечеръ королева-мать была въ страшной тревогѣ, и всѣ съ ужасомъ спрашивали себя, какія мысли могли взволновать ее до такой степени, что это волненіе даже отражалось на ея всегда такомъ безстрастномъ лицѣ.

Наконецъ общество разсталось. Екатерина раздѣлась съ помощью своихъ камеристокъ и легла въ постель.

Но когда весь Лувръ заснулъ, она снова встала, надѣла длинный черный шлафрокъ, взяла лампу и ключъ отъ комнаты баронессы де-Совъ и пошла къ ней.

Предвидѣлъ ли Генрихъ этотъ визитъ, или же былъ занятъ вели спрятанъ гдѣ-нибудь — неизвѣстно, но во всякомъ случаѣ молодая женщина была одна.

Екатерина осторожно отперла дверь, прошла черезъ переднюю въ пріемную, поставила лампу на столъ, такъ какъ около больной горѣлъ ночникъ, и какъ тѣнь проскользнула въ спальню.

Даріола, откинувшись на спинку покойнаго кресла, стоявшаго около постели баронессы, крѣпко спала.

Постель была закрыта со всѣхъ сторонъ опущеннымъ пологомъ. Дыханіе молодой женщины было такъ легко, что въ первую минуту Екатеринѣ показалось, что она не дышитъ.

Потомъ она услыхала ея дыханіе и съ злобной радостью раздвинула пологъ, чтобы удостовѣриться своими собственными глазами въ дѣйствіи ужаснаго яда. Она уже заранѣе представляла себѣ синевато-блѣдное или же пылающее лихорадочнымъ румянцемъ лицо больной. Но она ошиблась. Баронесса спокойно спала; розовыя губки ея были полуоткрыты, влажная щека опиралась на граціозно согнутую руку, тогда какъ другая рука, бѣлая и нѣжная, лежала на малиновомъ шелковомъ одѣялѣ.

Екатерина не могла удержаться и вскрикнула отъ изумленія. Этотъ крикъ разбудилъ Даріолу.

Екатерина бросилась за занавѣсъ постели

Даріола открыла глаза; но она такъ заспалась, что, даже не полюбопытствовавъ узнать, что разбудило ее, снова закрыла глаза и снова крѣпко заснула.

Тогда Екатерина вышла изъ-за занавѣса и, осмотрѣвшись кругомъ, увидала на маленькомъ столикѣ графинъ съ испанскимъ виномъ, фрукты, печенье и два стакана. Генрихъ, должнобыть, ужиналъ у баронессы, которая была совершенно здорова, такъ же, какъ и онъ.

Екатерина подошла къ туалету и взяла въ руку маленькую серебряную коробочку съ губной помадой, уже на треть пустую. Эта коробочка была совершенно такая же, какъ та, которую она послала Шарлоттѣ.

Королева захватила на золотую иглу кусочекъ помады величиною съ горошину и, вернувшись къ себѣ, предложила его обезьянѣ, которую Генрихъ подарилъ ей въ этотъ самый день. Обезьянку соблазнилъ пріятный запахъ; она жадно проглотила помаду и, свернувшись въ своей корзинѣ, снова заснула.

Екатерина подождала четверть часа.

— Отъ половины того, что она съѣла, — сказала она, --моя собака Брутъ околѣла черезъ минуту. Меня обманули. Неужели это Ренэ? Нѣтъ, не можетъ быть!.. Значитъ, Генрихъ! О, роковая судьба! Да, это ясно. Такъ какъ онъ долженъ царствовать, то не можетъ умереть! Но, можетъ-быть, надъ нимъ безсиленъ только ядъ? Попробуемъ желѣзо.

И Екатерина легла въ постель, обдумывая этотъ новый планъ, который къ утру былъ уже разработанъ во всѣхъ подробностяхъ. Это было видно изъ того, что она послала утромъ за дежурнымъ капитаномъ и, отдавъ ему письмо, велѣла отнести его по адресу и передать въ собственныя руки Лурве де-Морвелю, начальнику королевскихъ петардщиковъ, живущему около Арсенала.

XXVIII.
Письмо изъ Рима.