Дневник 1825-26/17 (А. И. Тургенев)

Дневник 1825-26 — 17
автор Александр Иванович Тургенев (1784-1846)
14/2 февраля — 18/6 августа


14/2 февраляПравить

14/2 февраля... The British institution. По соседству от клоба путешественников, где ежедневно бываю, на той же улице Pall-Mail, находится Британский институт, учрежденный в 1805 году для ободрения английских художников, под покровительством короля, и для усовершенствования тех отраслей мануфактур, кои имеют нужду в разных изящных художествах, как например в живописи, в рисовании, скульптуре и проч. С сей же целию положено установить ежегодную выставку (a public exhibition) для продажи национальных произведений и для награды отличнейших художников премиями. Выставка делается в пользу токмо британских художников или живущих в одном из соединенных трех королевств, и преимущественно ободряются живопись, скульптура и modelling. В числе живописцев, однако же, коих картины здесь выставлены, нашел я и русское имя: Stephanoff. Я спросил у смотрителя, русский ли он или англичанин, и он отвечал мне, что Степанов, кажется, происхождения русского, но что он родился и воспитан в Англии и принадлежит по всем правам к числу ее художников. - Президент и директор сего института: the Earl of Aberdeen.

Три комнаты наполнены картинами и несколькими произведениями британского резца. В первой комнате картина, которая мне бросилась в глаза, отображает последний день, the last day, "когда солнце потемнеет и луна будет кровавого цвета" (Откров<ение>), писанная Говардом. Но я смотрел на нее без страха и с доверенностию к провидению - и подошел к Вестм<инстерскому> абб<атству>, живо с берега Темзы изображенному, где ожидают истинного бессмертия те, коим люди уже присудили его.

Большая картина, которая представилась мне в другой комнате, изображает суд над лордом Вильгельмом Рюсселем (The trial of William Lord Russel, at the Old Bailey) в 1683 году, писанная Hayter'oM. Подсудимый изображен говорящим, и на лице его выражены твердость духа и негодование. Внизу женщина записывает, кажется, слова его и страшится пропустить смелые опровержения доносчиков, кои на особой <скамье> шепчут друг с другом. Не зная еще ни предмета картины, ни значения лиц, на ней изображенных, я угадал жену его (Lady Rashel Russel), по вниманию ее, по участию, которое выражено в глазах ее, устремленных к говорящему. В расположении комнаты, в костюме - нет никакой перемены. Кажется, и теперь видишь то же в Old Bailey, что было при лорде Рюсселе, изменился токмо один дух народа, свободою и законами возрожденного.

Еще одною из больших картин я долго и пристально любовался: она изображает Марию Магдалину, и Иоанну, и Марию, матерь Иакова в ту минуту утром, после воскрешения Христа, как они, послышав глас: "Что ищите живого с мертвыми?", пали ниц на землю. Тень чудесной белизны рекшего сии слова ангела видима и вдали - и снова слышатся слова: "Его нет здесь; он вознесся, вспомните, что он сказал вам в Галилее, "в третий день воскресну"", - и устрашенные жены вспомнили слова спасителя и поверили. Страх и радость, любовь и вера написаны в чертах, внемлющих словам ангельским.

"Потоп" мне не понравился. Вид волнующихся вод, покрывающих землю, не ужасает зрителя, и он не понимает, от чего укрываются в утесах толпы полунагих мужчин и женщин. "Хляби небесные растворились"; но еще вершины утесов не покрыты водою и на одном из них видим мы людей, кои спасутся в ковчеге; на других горах патриархи подвергаются общей участи. Нежные супруги спасают друг друга, детей, между тем как безбожное отчаяние рвет на себе волосы и в ярости своей, кажется, хочет еще остановить воздымающуюся волну, готовую поглотить остатки человеческого рода (Genesis, ch VII, v 12).

Я засмотрелся на милую женщину, которая теряется в созерцании луны и посребренных ею окрестностей, в коих видима тишина ночи и где ей все о нем лишь только говорит!

               Now, while the busy world lies lost in sleep,
               Let me associate with the serious night.
               And contemplation, her sedate compeer.

Картина сия называется "Contemplation".

Я видел три головы жидовские, и мои рабины и депутаты ожили в моей памяти. Черты лиц характеристические, и живописец, верно, бывал в Польше.

Но долго мечтал я, смотря на сон Рафаэля, и страшился разбудить его, дабы не исчезло прелестное, божественное сновидение! Очам его, легким сном отягченным, видима была богоматерь с младенцем, как она изображена им в славной его картине.

Подле этого блаженного сновидения другая картина счастливой, хотя и бедной семейственной жизни. Она изображает рыболова, довольного своим состоянием, в кругу его семейства, в минуту как

                The weary husband throws his freigh aside,
                A living mass, which now demands the wife,
                Th'alternate labours of their humble life.
                                          Crabbes "Borough".


Pharoah's submission, картина писанная по словам Исхода (Exodus,

XII, ver, 29, 30, 31).  Умирающий  младенец  и  страх  матери

изображены мастерскою кистию. Вдали, кажется, слышен вопль младенцев и матерей.

Картины Степанова (Fr. P. Stephanoff) представляют одна - Henry the 8th, and Francis the 1st crowned victors at the Tournaments of the Cloth of Gold, а другая - the Pleaders, a 3-я - The ghost laid.

Иосиф толкует сон фараонов (Chief Baker) в темнице и предвещает ему казнь (Genesis, chap XI, v 19). Писано John Hayter'ом.

Тот же живописец изобразил Alashtar'a, задумчивого, но не прелестного, не очаровательного, каким поэт изображает его:

               It was not love, perchance, not hate, nor aught
               That words can image to express that thought;
               But they who saw him, did not see in vain,
               And once beheld, would ask for him again:
               And those to whom he spoke remembered well,
               And on the words, however light, would dwell:
               None knew, nor how, nor why, but he entwined
               Himself perforce around the hearers mind.

                                                          Lara.

Бароны, требующие от <пропуск> Великую хартию в Runnemede, 15 июня 1215; но эти бароны не похожи на наших в Петербурге> и в Житомире!

Долго стоял я перед ландшафтом и любовался италианским небом, под коим теперь беспечно гуляет оклеветанный брат мой: {64}

 
                   Fair Italy! thy hills and olive groves
                   A lovelier light empurples (or when morn
                   Streams o'er the cloudless van of Apennines)
                   Or more majestic eve, on the wide scene
                   Of columns, temples, arcs, and acqueducts,
                   Sits like reposing Glory, and collects
                   Her richest radiance at that parting hour,
                   While distant domes, touch'd by her hand, shine out
                   More solemnly. - (Bowler's "Grave of the last Saxon").

Потом перешел к спящей Магдалине, но, глядя на нее, я не о раскаянии думал, и мне приходили в голову piu dolce pensieri. Она так роскошно почивает, и херувим бережет ее от стрелы Купидона, прилетевшего к груди ее.

 
                            Soft! She sleeps!
                   And even now she dreams of penitence,
                   And sweet forgiveness of her erring youth.
                            Thee, wake her not!
                   Thus spoke the watchful cherub, as he chid
                   The arch design of the insid'ous boy.

На лице ее прелестном изображались другие сновидения, а не dreams of penitence.

Всего выставлено 406 картин и 8 произведений скульптуры. Я не жалею ни 2 шиллингов, кот<орые> истратил, ни 2 часов, кои провел в сей галерее.

19/7 февраляПравить

19/7 февраля... Я пошел к Шимановской полюбоваться ее альбумом, наполненным стихами и нотами известных авторов и виртуозов нашего времени и всей Европы, {65} - и послушать _le murmure_ ее сочинения. Задумавшись под музыку, я летал воображением и в Москву и на берега Невы и с душою растроганною пошел бродить в Гайд-парк, где тысячи карет, кабриолет и пешеходов мелькали передо мною, - но ни одной улыбки, ни одного знакомого лица я не встретил...

22/10 февраляПравить

22/10 февраля... Sir Neil Campbell познакомил нас с одним богатым любителем произведений искусства и с родственником его, королевским архитектором Нешом, который отстраивал Regent-street, и самому себе и тому, у кого мы были, построил также прекрасное общее здание, образец вкуса, отделки и comfortable'ности. Полы железные, и не чувствуешь ни малейшего потрясения, когда по ним ходишь. Лестницы в обоих отделениях дома светлые, покойные, лепные и украшены итальянскими картинами и моделями римских древностей. В кабинете <пропуск> видели мы несколько итал<ьянских> моделей и в столовой картину Лагрене, точно такую, какую он написал для государя, изображающую внутренность монастыря.

Галерея Неша освещена сверху и с боков превосходно. Она вмещает в себя статуи, картины, портрет короля А<нглии> и расписана, как ложи Рафаэля, лучшими живописцами и так, что каждый, отличающийся в какой-либо особенной части живописи, списывал с оригиналов Рафаэля только те предметы, в коих он отличается, например один писал зверей, другой - цветы и т. д., так что сии копии почитают наравне, если не выше оригиналов. Мы видели и план Букингамского дворца, для короля Нешом начертанный. Сии два отделения в одном доме дают понятие о здешней просвещенной роскоши у некоторых богачей. В Англии я еще ничего подобного не видел.

Из сих палат в обитель нищеты и разорения шпитальфильдских фабрикантов. Это один из самых отдаленных кварталов города и недавно прославившийся разорением его жителей, которое произошло от прекращения работ на шелковых фабриках. Ими наполнен квартал сей, и, по словам некоторых журналистов, 30 т<ысяч> фабричных вдруг очутились без дела, т. е. без промысла и, следов<ательно>, без куска хлеба. Король заказал им какие-то славные обои для нового дворца, желая доставить праздным работу; британская щедрость и здесь сказалась, но бедность немногим уменьшилась, начался ропот, явились афишки на стенах, угрожавшие мятежом, если не будет хлеба у фабричных. Наружность тех, кои нам попадались в сем квартале, подтвердила нам слышанное... {66}

24/12 февраляПравить

24/12 февраля. Писал к Сереже в Неаполь и к б<арону> Мерьяну в Пар<иж>. Сообщил Сереже известие, от б<арона> М<ерьяна> полученное. Вероятно, оно произведет в нем тоже одно чувство негодования и презрение к клевете, впрочем, весьма тягостное, особливо на чужой стороне, когда чувствуешь сильнее и привязанность к России и горесть о потери того императора, на которого сердце не переставало надеяться и любить искренно. От лорда Бекслея прошел я парком, которого зелень напоминает и весну и в душу вселяет какую-то грусть по родине и по весне жизни, давно, давно миновавшей. Никогда так не желал возвратиться и никогда не чувствовал так сильно, что возврат в теперешних обстоятельствах невозможен: могут подумать, что желание оправдываться влечет нас туда. Здесь, "в свободной Англии невинность не погибнет", но мы не хотим быть под щитом ее, и при первой опасности я буду в России.

По Пикадилли прошел я за черту города к Виллерсу, который желал возобновить со мною петербургское знакомство. Не застав его, побрел назад и вышел на другой парк, освещаемый весенним солнцем. День прекрасный; множество гуляющих; дети резвились около пруда, и тусклое сияние лучей солнечных, вдали вид башни, громады домов с чистыми садиками и дорожками - все могло бы развеселить сердце, есть ли бы в нем не таилась какая-то безнадежность на будущее и для себя и еще более для братьев.

И невозвратное надежд уничтоженье!

Зашел в Traveller-club дочитать газеты. В "Representation" нашел замечание, которое сам не раз уже делал, читая в газетах, фран<цузских> и англ<ински>х, имена исковерканные, без малейшего основания помещаемые в число обвиняемых, и ожидая беспрестанно найти и свое имя в числе обвиняемых: "One of the features of the present unhappy period is the shameless disregard with which names are mentioned, without any investigation of circumstances. The decorum by which men are governed in ordinary cases is quite extinct; and as no one, in the opinion of the alarmists, can be deemed really safe, the reported fall of any house obtains immediate belief".

То, что журналист говорит о купеческом доме, можно применить и к другим...

В "Spirit of the age", в статье о поэте Кампбеле нашел я определение характеристическое его стихотворений, которое можно применить и к сочинениям Дмитриева. Автор говорит о Кампбеле: "Не is a _high finisher_ in poetry, whose every work must bear inspection, whose slightest touch is precious". И Дмитриев high finisher в своих стихотворениях. То, что далее говорит автор о Кампбеле, также и к Дмитриеву отнести можно: "There are those who complain of the little that Mr. Campbell has done in poetry, and who seem to insinuate that he is deterred by his own reputation from making any further or higher attempts. But after having produced two poems (Ермак и к Волге) that have gone to the heart of the nation, and are gifts to a world, he may surely linger out the rest of his life in a dream of immortality - There are moments in our lives so exquisite that all that remains of them afterwards seems useless and barren; and there are lines and stanzas in our author's early writings in which he may be thought to have exhausted all the essence of poetry, so that nothing further was left to his efforts or his ambition". {67}



Радости земные, как посещения ангелов, кратки and far between. Так и письма друзей из России:

Like angel's visit, short and far between...

3 марта/19 февраляПравить

3 марта/19 февраля... Выехал из Лондона в 6 час<ов> вечера, пожав у милого брата руку, надолго ли? не знаю. Я никогда так горько с ним не расставался. В карете - в мыслях и в душе моей прояснилось. Я смотрел в ясное небо и на его звезды! и свет их вливал утешение в грудь мою; но мысль об одиночестве Николая долго, долго не покидала меня. Я рассчитывал часы, в которые он возвращается домой, и когда наступил час ночи и я мог думать, что усталый от парламентских прений возвратился он домой и спит спокойно, и мне легче стало до самого утра, которое настанет для него в тяжкой грусти по нас и в неизвестности о судьбе своей. Вера в провидение и в нашу невинность подкрепляла меня.

Русский разговор с Ай.....несколько развеселил меня. В Дувре нашел гр. Ливена поутру 5-го числа, сел с ним на пароход, страдал и очутился, гонимый бурею отечества и сильным ветром, чрез три часа в Кале, где встретили гр. Бальм<ена>. Успел отсюда так, как и из Дувра, написать к Николаю и еще раз к Булг<акову> и Жук<овскому> с послом. В Кале памятник Лудв<игу> 18-му, вступившему на первую франц<узcкую> землю.

Из Кале в 6 часов вечера отправились в Париж через Амиен, где 2 духовные процессии, мир 1803 года, прах Грессета и..... В <пропуск> обедал с барабанным боем. St.-Denys - и прекрасная готическая церковь с прахом королей, бурею революции рассеянным, и в 10 часов 6 марта снова в Париже...

8 марта/24 февраляПравить

8 марта/24 февраля. Был в 1-й раз в камере, видел 6 статуй древних ораторов, разделение залы, министров: Вилеля, Шаброля, Фрейсиноса, le garde de secours - <1 нрзб.> - председатель, трибуна, речь по тетрадке, мундиры ораторов; с замечанием б<арона> Сталя согласен. - Benj. Constant, R. Collard, Sebastiani. Говорил Berthier о противузаконности уступки св. Доминго. Отвечал Шаброль (см. "Монитер"). Гр. Комон ввел, усадил меня dans la galerie reservee и объяснил порядок.

Писал к Ник<олаю> чрез К. и Р., к Серг<ею> в Рим и в Неаполь...

10 марта/26 февраПравить

10 марта/26 февраля. У m-me Recamier знакомство с Шатобрианом, разговор о его сочинениях, об имп<ераторе> Александре и его с ним переписке, о Канинге и о сочинениях, издаваемых Шатобр<ианом>. Церковь в аббатстве, дофина приезжала faire une station с дюк<ом> Монморанси.

Обед у гр. Брея, писал с секретарем> его в Мюних к брату. Писал к брату по почте в Неаполь, Рим, Венецию, Верону и Мюних. Вечер у С. П. Св<ечиной> и у Гизо.

11 марта/27 февраляПравить

11 марта/27 февраля. Писал к Ник<олаю> чрез Р. Был у R. Collard, и Жюльен. Разговор о гос<ударе>, о П<етербурге>.

9-й час утра. Воскресенье, 12 марта. Ferte a Ferme de Paris. 9 миль от Парижа, откуда выехал в 1-м часу ночи. Еду по той же дороге, по которой в воскресенье же ехал с братом: Бонди, Клей, Mo, St. Jean Laferte - и сюда. Солнце зеленит уже луга. Все светло вокруг меня, но в душе моей беспокойство о братьях, грусть по чем-то невыразимом и досада на субботу, кот<орая> не позволила совершить путешествие по-прежнему плану и принуждает возвратиться в Россию. Что найду я там? А здесь оставляю брата, приятелей - и что-то милое, новую встречу в жизни.

В Мо приехал на рассвете, не успел заглянуть в храм Боссюета; но узнал его изрубленные старые стены, которые осматривали мы с братом. Где-то он? И где Сережа? Я бы желал для Николая это солнце, которое озаряет меня и проникает в мрачную душу. Туманы Англии не разгонят грусть его одиночества и беспокойство его за нас и за Россию не затихнет там. Светлое небо иногда не без утешения, не без надежды - для сердца! Простите, милые!

J'allais a Petersbourg et je pensais a vous!

Иперне. В 5 часов приехал я сюда и остановился в том же почтовом трактире, где обедал с братом. Грустно. Холодный ветер сжигает тело, а тоска по братьям и встреча в П<етер>б<урге> - сердце. Я проехал от городка Dormant до самого Иперне вдоль долины; по другую сторону оной - горы, усаженные виноградником. Уж черенки приготовлены и лежат кучками по горам. Стада ходят по равнинам. Селения нагорные с башнями и церквами. Я в Иперене, откуда брыжжет шампанское на все части света; но одному и пить невесело. И оно не развеселит сердца братского...

14/2 мартаПравить

14/2 марта. Франкфурт-на-М<айне>. В 68 часов приехал я сюда по - знакомой дороге. Только две станции от Мейнца мне не были известны, ибо мы поехали отсюда осенью по Рейну. В Мейнце взглянул на Мейн, переехал мост его, на древний город и на церковь красную - с моста; вдали лучи заходящего солнца отражались в знакомых струях Рейна; как что-то родное, увидел я красивые берега его, подумал о времени, которое пролетело и как сон исчезло.

Писал к братьям, к Пуш<киной>, к б<арону> Мер<ьяну>, видел Нов<осильцева> и Маркелова и в ночь пускаюсь в путь на Веймар.

15/3 мартаПравить

15/3 марта. Грусть и дождь провожали меня во всю ночь. Солнце прогнало обоих, хотя первую не совсем. Courier, Ламене и бар<он> Экштейн заняли меня на несколько минут, но читать трудно (выписать несколько строк из Ламене и Courier). Я проехал Гельмгаузен - до Фульды, старинный город, славный своим аббатством и, помнится, историком оного. Опять надобно было заметить, что монахи умели выбирать место своего жительства. Прекрасные долины, селениями усеянные. Вдали, в правую сторону, представилось мне огромное, великолепное здание: это фасанерия, или птичня курфюрста кассельского. Я подумал про себя, и не без приятного чувства, что ферма царскосельская русского императора скромнее этой птични немецкого принца. Не успел зайти в церковь старинную; на горе монастырь; попавшийся мне навстречу францисканец сказал мне, что в нем 27 чел<овек> его братства. Я спросил, нет ли истории аббатства фульдского. Пишут, отвечал он, подробную, полную, где все, все будет. Он напоминал наших неопрятных тружеников и, казалось, желал кончить разговор о летописцах монастыря своего. Я успел только спросить, богаты ли они книгами. Большая библиотека, отвечал он.

16/4 мартаПравить

16/4 марта. Утро в Эрфурте. Остановился в трактире подле дома, который занимал император; не мог видеть его комнат, ибо в них живет прусский дивиз<ионный> генерал. Проехали мимо домов, в коих Наполеон и бав<арский> король жили. И о всех трех должно сказать: жили. Великие тени двух носятся еще над вселенною.

Город снова оживает и жизнию новою обязан промышленности и торговле жителей, особенно фабрике лент. Здесь бывал университет, теперь только семинария и гимназия; но гласность некоторых ученых привлекает сюда учащихся; у Тромсдорфа, славного химика, учится наш Боровский и двое русских немцев: Ludwig и <пропуск>.

Веймар. Нем<ецкие> Афины. В 12-м часу утра явился к великой княгине. В 2 часа прислала за мною карету, отдала письмо к имп<ератриц>е, говорила о России, об имп<ератор>е со слезами. "Поведение братьев достойно незабвенного", - лучшего ни о ком сказать нельзя, и опять слезы блеснули в глазах ее. Поручила поклониться Кар<амзину>, уверена, что он не переменился ни в чувствах, ни в образе мыслей. Вот что удержал в памяти, смотря на милые черты ее, изображающие глубокую горесть, ум и душу высокую! Поклон от гр. Эглофштейн Плещеевой.

Был у Гете. {68} На пороге - Salve. Издает полные сочинения; сказал о занятиях своих по нат<уральной> ист<ории>: «Они нашли меня, не я набрел на них». В книжной лавке нет ничего нового. Желал видеть веймарский Вестминстер - St.-Jakobskirche, где над Гердером

свет, любовь и <пропуск> сияют незаходимою славою
где <в> бозе <пропуск> ожидают награды полезным трудам своим

—и где над Шиллером — нет памятника! (Здесь и Лука Гранах и музеус). Но церковь сия была заперта, и я издали поклонился праху их! Вся Германия читает Шиллера — и прах его сиротствует. Приписывают это не холодности Германии, но обстоятельствам, в коих была Германия в год его кончины. Речка Ильм. Струи ее журчат бессмертием. Стихи Шиллера на Ильм...

21/9 мартаПравить

21/9 марта. Эльбинген. 2 1/2 попол<удни>. Вчера минуло 8 месяцев, как я выехал из П<етер>б<урга>. Не думал я так скоро deposer le baton et le manteau du voyageur! Я видел одни темницы, гофшпитали, богодельни, суДы, казни, в Париже: грозные похороны Foy, шумное торжество либеральных журналов; в Лондоне: падение мелких ассигнаций и Гольдсмита и шелковых фабрик в Шмитфильде, сопровожденное голодом для фабричных. Путешествие мое, которое забвением должно было излечить раны и горе мое в П<етер>б<урге>, попало в бурную эпоху и для России - и я не унесу с собою из чужих краев ни сладких воспоминаний, ни надежд утешительных! ни даже желания возвратиться на чужую сторону, где я страдал и за себя, и за братьев, и за Россию...

27/15 мартаПравить

27/15 марта. Понедельник в 1-м часу пополудни въехал в П<етер>бург. - Думал ли так скоро поставить в уголок страннический посох мой!..

29/17 мартаПравить

29/17 марта... Рескрипт Кар<амзину>. Все спрашивают: кто писал} Примечательная черта в нашей публике: не радость за семейство и за ясность последних дней Карамзина; не признательность к высокому чувству императора, умеющего ценить семейственные и гражданские добродетели, трогают наших паразитов; но они спешат узнать - к кому бы обратиться с поклоном; кто тот, который орудием таких милостей? Авось и нам перепадет малая толика? Все ищут временщика, и только одного не видят - императора и заслуг Карамзина. Впрочем, более радостных, чем завидующих лиц...


13 июляПравить

Берлин. В пять часов утра 13 июля выехал я из Петербурга - в самый день казни!

18 июляПравить

18-го числа ровно в час пополудни переехал я границу в Нимерзате и в тот же день, получив в Мемеле письма из П<етер>бурга и Лондона, писал к Н<иколаю>.

Одна мысль давила душу во всю знойную дорогу, но взор на небо, особливо ночью на звезды, над коими отец несчастных утешал меня, иногда возвышал душу и примирял с землею. История Лютера развлекала и укрепляла меня. Физическое томление от сильного жару (ибо десять дней без туч пылает горизонт!), жестокое одиночество и воспоминания о брате, с коим выезжал из России за год пред сим, но с другими чувствами и надеждами, - все это заставляло сердце мое беспрестанна <обращаться> к единому всегда на потребу - к богу-утешителю, и к невинности милого брата, жившего для блага людей и страдающего ныне от того наиболее, что милейшие душе его не совершилися желания.

В 9-м часу утра приехал сегодня в Берлин, остановился в той же скромной комнате, где за 4 месяца с 1/2 жил один в страшном беспокойстве за братьев и поспешал в Россию, где ожидали меня - смерть Карамзина, болезнь Жуковского и несомнительность в обвинениях на брата и в.....

Теперь я дышу свободнее.

Сию минуту получил письмо от Сережи из Мариенбада - и первое движение души и сердца благодарность создателю и молитва за них же.

Писал к Н<иколаю>, послал донесение след<ственной> ком<иссии>, записку о нем и приговор суда; письма мои к к<нязю> Гол<ицыну> и к государю - 3, и одно написанное, но неотправленное - к государю же. Упоминаю об отзыве гос<ударя> по прочтении оправдания. Сообщил мнение, как писать оправдание. Каких книг прислать? Везу бумаги для него и Сергея.

Писал к Карамзиной в Ревель и просил переслать письмо и к Жих<ареву>.

Дрезден. Приехал в 9 часов утра, 5 авг<уста>, в воскресение. В понед<ельник> писал к Н<иколаю> и послал выписки из доклада, манифеста и проч.

Разменял 110 черв<онцев> на сакс<онские>, прус<ские> и австр<ийские> деньги. Получил за 94 тал<ера> от Басанжа австр<ийские> бумажки.

7 августаПравить

Зау на Эгре. 7 августа. 4-й час пополудни. Прекрасный городок, который памятен мне своим местоположением и товариществом милого брата. Здесь, в той же комнате, где был с ним за год, сижу и пишу сии строки. Те же города, те же виды гор и смеющихся селений, но не то уже чувство в мрачной душе, редко светом религии и сильного сердечного прибежища к богу подкрепляемой. Вчера ввечеру заезжал в Пильниц, более часу беседовал с Крейсигом в кабинете его, во дворце, потом гулял с ним на патриархальном дворе короля-патриарха, слушал Крейсига, говорящего о нем с любовию и благодарностию, любовался прелестными окружностями и, переехав живописную Эльбу на лодке, уже в сумраке вечера пустился с молитвою за братьев в путь. Дача и деревня и странный своею архитектурою дом к<нязя> Путятина рассеяли мои мрачные мысли. Я зашел во внутренность двора, оглядел все странности строения. Дворник желал познакомить меня с моим соотечественником; но мне не до новых знакомств. Подожду возвращения сюда Сережи. Отчуждение же к<нязя> Пут<ятина> из России привело меня к мысли о Н<иколае> и о всех нас. Что, есть ли судьба приведет жить и умирать вне отечества, далеко от Кар<амзиных>, Жук<овского>, Жих<арева> и еще немногих! И как возвратиться к тем, кои.....

8 августаПравить

... Карлсбад. Приехали сюда в 7 час<ов> утра 8 августа. Обегал колодцы, был в доме гр. Н<ессельроде>, видел Татищева и других русских. Старался задушить в себе воспоминания и спешил оставить город, где все меня приводило к брату, - и то, что я чувствовал, гуляя с ним и глядя на него, как бы с каким-то предчувствием бедствия и разлуки и думая о его болезни.

На первой станции от К<арлс>бада в Взводах обедал в той же комнате, где обедали и расстались с Чаадаевым. В Эгру приехали уже к вечеру и через час пустился уже по незнакомой дороге в Мариенбад, куда приехал с трепещущим сердцем и с молитвою в полночь. Не смел разбудить Сережу и только издали увидел его в 9-м часу утра, идущего к колодцу. В 10 часов мы свиделись и обнялись у П<ушкиной>. С тех пор душа моя спокойнее. Не верю еще блаженному состоянию души и ума, которое ощущаю с тех пор, как здесь.

=18 августаПравить

Вчера, 17 августа, Жуковского приезд сделал меня как-то тихо счастливым, и я поверил и будущему лучшему, когда в настоящем может быть еще для меня столько счастия; и, может быть, осень и зиму с ним! Недостает одного Н<иколая>. Но когда же в этом мире счастие сердца было совершенно!

Два раза писал к Ник<олаю>, 12 и 16 авг<уста>. Первое с оказией, второе по почте.