Беседа с Л. Н. Толстым о Вергилии (Вормс)

Беседа с Л. Н. Толстым о Вергилии
автор Альфонс Эрнестович Вормс
Опубл.: 2003. Источник: Вормс, А. Э. Беседа с Л. Н. Толстым о Вергилии / публикация и биогр. справка И. В. Егорова и Н. И. Шлёнской — Тула: Изд. дом «Ясная Поляна», 2003. — С. 228—235. — (Яснополянский сборник — 2002). • Текст подготовил И. В. Егоров по авторским черновикам, хранящимся в семейном архиве наследников А. Э. Вормса. Орфография и пунктуация оригинала в основном сохранены.

При одной из встреч с Л. Н. Толстым в Москве в 1897 или 1898 году у профессора Владимира Эдуардовича и Натальи Николаевны Ден, мне пришлось обменяться с Львом Николаевичем мнениями о Вергилии. В свое время я, к сожалению, не записал точно слов Л. Н., но все же и теперь, по истечении тридцати пяти лет, я хорошо помню их смысл и в общем их текст.

В разговоре Л. Н. остановился на часто высказывавшейся им мысли о том, что близость к природе и, в особенности, работа в деревне — главное условие ценного художественного творчества. В числе других, как пример и доказательство своей мысли, Л. Н. привел Вергилия. Занимаясь тогда историей Рима и его права, я был знаком с сельской поэзией Вергилия, о котором в одном из основных источников римского права (в Институциях Юстиниана 1.2.2.) говориться: «Когда мы (римляне) упоминаем о поэте, не называя его имени, мы имеем в виду Вергилия». Но, находясь под влиянием историка Рима Моммзена и немецких филологов, я разделял их взгляд на Вергилия как на поэта малооригинального, находившегося под сильнейшим влиянием: в «Буколиках» — Феокрита, а в «Энеиде» — Гомера.

Несколько заостряя свои замечания под создавшимся у меня впечатлением (быть может ошибочным), что Л. Н. не очень охотно соглашается со своими собеседниками, я возразил, что Вергилия вдохновляла не столько непосредственная близость к сельскому быту, сколько господствовавшие литературные течения. Вергилий сравнительно рано был оторван от жизни в деревне: он лишился своего хутора близ Мантуи, отобранного у него при наделении землей ветеранов из армии триумвиров, когда ему было всего около двадцати пяти лет; после этого он вошел в городскую, отчасти даже в придворную среду; «Георгики» написаны им, по-видимому, по заказу Мецената, одного из близких сотрудников Августа. На «Сельских поэмах» Вергилия сказались книжные влияния, в особенности буколический жанр эпохи эллинизма. Эти поэмы коренятся в романтической фикции деревенской идиллии; они отражают настроение горожанина, бегущего на лоно природы в тоске по опрощению, в поисках отдыха от напряжения и суеты культурных центров. Пастухи Вергилия — непосредственный прообраз «милого пастушка» XVIII столетия, сначала игривого, а потом сантиментального.

Л. Н. был явно не согласен с моими замечаниями. Как бы пронизывающий собеседника взгляд, памятный всем лично знавшим Л. Н., казался почти суровым, когда он мне сказал: «Вы не правы. Отношение Вергилия к сельскому быту было серьезное; его сельские поэмы глубоко художественные и, как таковые (или: а потому), — самостоятельные произведения».

Пиетет к Л. Н. не позволил мне дальше настаивать на своем мнении, и разговор перешел на другие темы, мне более не памятные. Однако слова Л. Н. настолько заинтересовали меня, что я тут же постарался проверить свои замечания. Но просмотр русской литературы о Вергилии — тогда еще очень скудной — подтвердил, скорее, мою точку зрения. Было очевидно, что Л. Н. выразил вполне самостоятельное мнение, непосредственно подсказанное ему личным художественным чутьем.

Отражением господствовавшей тогда оценки Вергилия могут служить замечания о нем одного из наиболее образованных русских писателей, Валерия Брюсова, напечатанные, впрочем, значительно позднее (в Энц. словаре Брокгауза и Эфрона). Брюсов тоже отмечает у Вергилия, прежде всего, подражание грекам. В «Георгиках», в частности, Брюсов ценит преимущественно отдельные описания и эпизоды и объясняет общую неудачу концепции этой дидактической поэмы тем, что «слишком далека была простая жизнь селянина от римлянина времен Августа». Появившиеся позднее работы о Вергилии наиболее видных русских филологов М. М. Покровского и Ф. Ф. Зелинского были, впрочем, посвящены «Энеиде» (роману Дидоны и Энея, эволюции учения о загробном мире) и мало касались «Сельских поэм».

Даже последняя по времени оценка в русской литературе «Сельских поэм» их переводчиком С. Шервинским (Вергилий, «Сельские поэмы», изд. «Академия», 1933 г.), в сущности, близко примыкает к прежней традиции. И тут автор предисловия, давший несомненно хороший, созвучный оригиналу перевод поэм, признающий, что «вергилиевы поселяне перестали казаться переодетыми горожанами», все же продолжает думать, что только «горожане, утомленные всем урбаническим, охотно погружались в чтение „Георгик“». Таким образом, ничего не давало мне повода вернуться к моей беседе с Л. Н. о Вергилии, и она временно почти изгладилась из моей памяти.

В самое последнее время, однако, замечания Л. Н. о Вергилии снова воскресли передо мною. 15 октября 1930 г. исполнилось 2000 лет со дня рождения Вергилия. Эта годовщина была торжественно отпразднована всюду на Западе и получила широкий отклик в литературе, которая, к сожалению, по условиям времени дошла до меня со значительным опозданием. Современной Италии память о Вергилии дорога, прежде всего, как символ вновь оживающей преемственной связи ее не только с культурой, но и с политическими идеалами древнего Рима. В отношении же литературной оценки Вергилия, во все эпохи близкого и особо чтимого ею как учителя еще со средних веков и времени Данте и Тассо, в Италии, по-видимому, мало что изменилось. В остальных латинских странах, которыми Вергилий всегда признавался одним из главных истоков западной культуры, где, как во Франции, Монтень считал «Георгики» Вергилия лучшей поэмой всех времен, или где, как в Португалии, Камуанш (Camões) создал национальный эпос в прямое подражание «Энеиде», — там в оценке Вергилия также не произошло значительных сдвигов; его продолжали восхвалять, но, прежде всего, как мастера стиха, как виртуоза слова. Иначе дело обстояло в Германии. Начиная с эпохи германского ренессанса, как в эпоху немецкого классицизма, так и позднее, Вергилий всегда отодвигался на второй план поклонением греческим поэтам. Но именно в Германии празднование двухтысячной годовщины Вергилия послужило поводом к серьезному пересмотру традиционной оценки его поэзии и к признанию за ним особой, специфически римской самостоятельности и в постановке тем, и в художественной их обработке.

При первом же ознакомлении с работами германских филологов о Вергилии, вызванных празднованием годовщины его рождения, меня поразило, насколько выдвигаемые ими точки зрения соответствуют сделанному Л. Н. около тридцати пяти лет назад замечанию (Я имею в виду следующие работы: Ed. Fraenkel Gedanken zu einer Deutschen Vergilfeier, 1930. — A. Trendelenburg Virgil und Homer, 1930. — W. Wili Vergil, 1930. — Th. Haecker Virgil — Vater des Abendlandes, 1931. — W. Schadewaldt Sinn und Werden der vergilischen Dichtung. — H. Heiss Virgilio Fortleben in den romanischen Literaturen (обе последние работы в Aus Roms Zeitwende — Das Erbe der Alten. 2 Reihe XX, 1931). — Das Problems des Klassischen u. die Antike, Her. v. W. Jaeger, 1931.). Более точный сравнительный анализ произведений Вергилия и его предшественников показывает теперь, что заимствования у последних имеют в поэзии Вергилия меньшее значение, чем полагали раньше. Конечно, как все древние авторы Вергилий использует традиционный материал поэзии, мифотворчества и фольклора, но он стилизует все это по-новому, вносит в него иную, неведомую ранее гармонию. В особенности свои сельские поэмы он одухотворяет ранее ни у кого почти не звучавшими нравственными идеалами, чуждыми, во всяком случае, греческой буколической поэзии. Это — отмеченное уже Л. Н., — глубоко серьезное, подчас благоговейное отношение к сельскому труду, к земледелию, всюду сквозящее сознание его большой общенародной и общечеловеческой значимости. На всей концепции «Георгик» и на множестве детальных черт «Сельских поэм» вообще лежит печать глубокого патриотического подъема, сознание всей ответственности выступления поэта как поборника возрождения трудового земледелия. Вергилий не был только тонко чувствующим мастером слова и стиха, а глашатаем и жрецом идеи.

Поэтому не правы все, включая и последнего переводчика «Сельских поэм» (см. Шервинский, Предисловие к русскому переводу «Сельских поэм», 1933 г.), кто полагает, что Вергилий обращался к «горожанам, утомленным всем урбаническим», и ценился именно ими. Нет, Вергилий не призывал к отдыху на лоне природы, он не сулил развлечений в быту земледельца, не создавал миража сельской идиллии. Для Вергилия труд земледельца — неустанная забота и работа; этот труд — тяжелый, даже как бы чрезмерный (labor improbus); этот труд — моральный подвиг, совершаемый в силу высших нравственных велений. В «Георгиках» чувствуется превознесение воли к труду, звучит мощный призыв к непрестанной сельской работе, не отступающей ни перед какими трудностями и превратностями — засухой, непогодой, мором животных и т. п. Но зато труд земледельца озаряется у него истинно художественной красотою окружающей природы и богато вознаграждается обилием плодов «всегда справедливой земли» (justissima tellus).

В тесной внутренней связи с этим стоит новое для античного автора провозглашение достоинства труда, освящение и возвышение его до степени патриотического подвига, притом труда не легкого и приятного, служащего как бы отдыхом от умственных усилий (как то звучит местами, например, у Цицерона), а именно тяжкого крестьянского труда, подчас даже чрезмерного — «labor omnia vicit improbus» («Георгики», 1, 145). Хотя в этом чувствуется отклик на философские размышления Лукреция и слышится отзвук мотивов Гесиода, но все признаки говорят за то, что у Вергилия «апофеоз» сельского труда вырос из недр его личного сознания римского селянина. Во всяком случае, у Вергилия, у него одного в античном мире, этот мотив о достоинстве и благородстве труда, о его творческом значении прозвучал так сознательно, с такой художественной силой, что через его «Сельские поэмы» он навсегда вошел как неотъемлемое, вечное сокровище в мировую поэзию.

Вместе с тем, природа, окружающая и как бы впитывающая в себя труженика-селянина, никогда не становится у Вергилия отвлеченным объектом описания, объектом чисто живописным. Природа-ландшафт никогда не служит у Вергилия сценою, на которой, или кулисами, перед которыми происходит событие. Как уже давно заметил Сент-Бев (Sainte-Beuve, Etude sur Virgilie, p. 93), у Вергилия, этого поэта сельского быта и природы, пейзаж не выделяется как особый мотив, а изображается лишь поскольку он является непосредственным элементом действия (il ne prend paysage que l’essential, ce qui se rapporte a l’action).

Во всех отмеченных выше, ныне снова или даже впервые выдвигаемых в литературе о Вергилии характерных особенностях его поэзии, нельзя не усмотреть черт сходства с художественными приемами Л. Н. Толстого, которые роднят этих двух великих писателей и объясняют, почему Л. Н. интуитивно так верно понял Вергилия и правильнее оценил его, чем современная ему научная литература. В отношении характеристики сельского быта и оценки крестьянского труда совпадения между Вергилием и Л. Н. Толстым настолько очевидны, что на них даже нет нужды останавливаться. Но в отношении описания окружающей природы, обрисовки той сцены, на которой совершаются события, столь сходная с вергилиевой манера Л. Н. Толстого еще недостаточно, как мне кажется, оценена и освещена в литературе. Мы иногда встречаемся даже с явно неправильной характеристикой ее, с указанием, например, что описание природы у Л. Н. бедно, недостаточно полно. Если бы подвергнуть отдельные описания природы в произведениях Л. Н. такому же тщательному анализу, как это сделано в отношении Вергилия, то несомненно можно было бы выявить насколько у Л. Н. природа всегда созвучна настроению действующих в ней людей, как она сочувствует, содействует с ними, а не является мертвым, хотя бы и пышным аксессуаром. Это и есть доказательство, что для Л. Н. природа не является объектом для отдельного описания, а является ценным и даже необходимым посредником, помогающим вскрывать перед читателем глубины душевного настроения действующих лиц.

Однако настоящая попытка наметить внутреннее родство творчества Л. Н. и Вергилия, вызванная сделанным Л. Н. более тридцати пяти лет назад замечанием о Вергилии, подтвержденным теперь новейшими исследованиями, была бы явно недостаточна, если она не будет дополнена указанием, что Л. Н. еще последовательнее, чем Вергилий основывал свои описания природы, в особенности свои изумительные изображения из мира животных, на непосредственных, личных, проникновенных наблюдениях сельского хозяина и охотника. Мы не помним у Л. Н. ни одного ошибочного или сбивчивого наблюдения, ни одной черты, носящей отпечаток книжной справки «из вторых рук». У Вергилия же такие есть. Укажем, например, на явно ошибочное описание прививки некоторых видов плодовых деревьев к дичкам лесных деревьев («Георгики», 2, 32 и др.) и на знаменитое изображение мора скота в Норикуме, описание симптомов которого не соответствует никакой определенной эпизоотии, а нагромождает признаки разных болезней («Георгики», 3, 478 сл.).


Permission logo 2021.svg Разрешение на использование этого произведения было получено от владельца авторских прав для публикации его на условиях лицензии Creative Commons Attribution/Share-Alike.
Разрешение хранится в системе VRTS. Его идентификационный номер 2010110310013155. Если вам требуется подтверждение, свяжитесь с кем-либо из участников, имеющих доступ к системе.