Вильям Вильсон (По; Смирдин): различия между версиями

нет описания правки
Нет описания правки
Нет описания правки
 
Время было холодное, и я, выходя из своей комнаты, одел сверх утреннего платья меховой плащ, который снял, войдя в игорную залу.
 
— Я думаю, — продолжал он, взглянув с горькой усмешкой на эту меховую одежду, — что тут будет лишним отыскивать следы вашего искусства. Нам довольно того, что мы видели. Вероятно, вы понимаете необходимость оставить Оксфорд, по крайней мере, дом мой, сию же минуту.
 
 
Я еще заметил, что гонитель мой, уже с давнего времени подделываясь с непостижимым искусством к моей одежде, походке и прочему, старался всякий раз скрывать от меня свое лицо. Кто бы ни был этот Вильсон, подобное скрывательство казалось мне верхом причудливого сумасшествия. Мог ли он думать, что в остерегателе в Этоне, что в обличителе моего бесчестия в Оксфорде, что в разрушителе моих честолюбивых замыслов в Риме, моей мести в Париже и моей страстной любви в Неаполе, в Египте, — что в этом существе, в моем злейшем враге и злом гении — я бы не узнал Виллиама Вильсона, школьного товарища и соперника, ненавидимого и страшного соперника из училища доктора Брансби? Нет, невозможно!… Но поспешим к страшной развязке этой непостижимой драмы.
 
До сих пор в унизительном страхе я подчинялся его неограниченной воле. Чувство невыразимого подобострастия, с которым я привык глядеть на возвышенный характер, глубокую мудрость и наружное всемогущество Вильсона, соединенное с ощущением безотчетного ужаса, происходившего во мне от разных особенностей его непостижимого существа, поселили во мне идею моего совершенного бессилия, и потому слепого, боязливого повиновения, хотя исполненного горечи и отвращения к его тягостному господству. Но в последнее время, я совершенно предался вину, и его адское влияние на мой наследственный темперамент поджигало меня более и более, чтобы свернуть с себя это ненавистное иго. Я начал внутренно сопротивляться. И было ли то просто плод моего воображения, не знаю; но я начал думать, что настойчивость моего палача уменьшится по мере увеличивания моей собственной крепости. Во всяком случае, я ощутил в себе вдохновение какой-то пламенной надежды и хранил в душе моей отчаянное решение избавиться навсегда от владычества моего врага.
 
Это случилось в Риме, во время карнавала в 18…; я был на маскарадном бале во дворце неаполитанского герцога ди-Брогли. Я нил в этот вечер более обыкновенного, а удушливая атмосфера комнат, наполненных народом, и трудность протискаться сквозь толпу, раздражили меня еще сильнее. Я искал (не скажу, с каким гнусным намерением) молодую, прекрасную супругу старого, сумасшедшего ди-Брогли. Она по необдуманной доверчивости открыла мне тайну своего костюма, и, как я узнал ее издали, то и старался достичь до нее сквозь толпу, как можно скорее. В это мгновение я почувствовал, как чья-то рука тихо опустилась на мое плечо и знакомый страшный ''шепот'' раздался в ушах моих.
 
В бешенстве я быстро оборачиваюсь назад и хватаю за горло моего вечного преследователя. Как я и ожидал, он был точно в таком же костюме, как и я: голубой бархатный испанский плащ, с пунцовым кушаком, на котором была привешена шпага. Черная атласная маска совершенно закрывала его лицо.
 
— Несчастный! — закричал я голосом, исполненным бешенства и злобы, и каждое слово, которое я произносил, разжигало меня еще более. — Несчастный обманщик! Проклятый злодей! Ты не будешь более за мной следовать, ты не загоняешь меня до смерти! Пойдем, или я тебя убью на месте!
 
И я, не выпуская его из рук, продрался сквозь толпу, в небольшую комнату, находящуюся возле маскарадной залы.
 
Войдя туда, я с бешенством оттолкнул его от себя, так что он полетел на другой конец комнаты. Я запер дверь и закричал врагу моему, чтобы он стал в оборонительное положение. Он колебался с минуту, потом со вздохом, молча обнажил шпагу.
 
Поединок длился недолго. Я был в страшно-воспаленном состоянии и чувствовал в руке своей неотразимую силу. В несколько минут я его придвинул к стене, а там с жестокостью дикого зверя вонзил в грудь его несколько раз мою шпагу.
 
В это мгновение кто-то дотронулся до ручки дверей. Я кинулся предупредить всякого рода вмешательство и тотчас же оборотился к моему умирающему врагу. Но может ли человеческий язык выразить мое удивление, мой ужас при виде, который представился глазам моим! Краткое мгновение, в продолжение которого я оборачивался к двери, было достаточно, по-видимому, чтобы произвести некоторое изменение на другом конце комнаты. Огромное зеркало вдруг очутилось там, где я прежде не видал и следов его; и когда, пораженный ужасом, я приближался к этому зеркалу — мое собственное изображение, но бледное, окровавленное, двигалось ко мне на встречу медленными неверными шагами.
 
Я сказал: мне это так показалось; но в самом деле это было иначе. То был мой страшный двойник Виллиам, стоящий передо мною в предсмертных судорогах. Его маска и плащ свалились. И что же? Не было нитки в его остальной одежде, ни черты в его открытом лице, которые бы не были ''мои, торжественно мои'', в неотразимой действительности!
 
То был Вильсон, но Вильсон, которого голос уже не исходил шепотом, так что я думал, что слышу себя, когда он сказал мне:
 
''— Ты победил, я умираю. Но с этой минуты и ты тоже умер, умер для света, для неба и для надежды! Во мне ты жил. Пойми же, что моею смертью, что в этом изображении, которое есть твое собственное, ты убил самого себя.''
 
<center>{{razr|К О Н Е Ц}}</center>