Вильям Вильсон (По; В.И.Т.)/ДО: различия между версиями

нет описания правки
Нет описания правки
Нет описания правки
Мнѣ не хотѣлось бы, еслибы я даже могъ это сдѣлать, занести на эти страницы воспоминаніе о послѣднихъ годахъ моего полнаго паденія, и несмываемыхъ преступленій. Въ этомъ недавнемъ періодѣ моей жизни, моя порочность и низость достигли крайнихъ предѣловъ, но здѣсь мнѣ хотѣлось бы только опредѣлить начало ихъ зарожденія — и это въ данный моментъ единственная цѣль моей исповѣди. Вообще люди опускаются постепенно. Что касается меня, то покрывало добродѣтели сразу моментально слетѣло съ меня. Не отличаясь особою порочностью я, идя гигантскими шагами, достигъ геліогабалическихъ ужасовъ преступленія. Позвольте же мнѣ разсказать подробно какой случай, какое обстоятельство навлекло на меня это проклятіе. Смерть близка и ея дуновеніе производитъ на мое сердце смягчающее вліяніе. Проходя мрачную долину жизни, я жажду симпатіи — то есть я хотѣлъ сказать, сожалѣнія моихъ ближнихъ. Мнѣ хотѣлось бы до нѣкоторой степени убѣдить ихъ, что я былъ рабомъ обстоятельствъ, ускользавшихъ отъ человѣческаго контроля. Я бы хотѣлъ, чтобы имъ удалось найти въ приводимомъ мною ниже подробномъ отчетѣ моей жизни какой-нибудь маленькой оазисъ «фатализма» въ Сахарѣ заблужденій. Я хотѣлъ бы, чтобы они признали — а они не могутъ отказать мнѣ въ этомъ признаніи, — что хотя человѣчество и бывало подвержено страшнымъ искушеніямъ, — но никогда никто не былъ искушаемъ до такой степени и поэтому и не дошелъ до такого паденія. Я думаю, что врядъ ли кто-либо можетъ представить себѣ мои страданія, такъ непохожія на страданія другихъ людей. Но можетъ быть, это была только моя фантазія? Развѣ я не умираю жертвой ужаса и самой загадочной тайны видѣній?
 
Я потомокъ рода, отличавшагося во всѣ времена легко возбудимымъ темпераментомъ, соединеннымъ съ богатымъ воображеніемъ; и мое раннее дѣтство доказало, что я въ полной мѣрѣ унаслѣдовалъ фамильныя черты характера. По мѣрѣ того, какъ я росъ, мой характеръ обрисовывался все яснѣе и яснѣе и сталъ, по многимъ основаніямъ, причиной серьезнаго безпокойства для моихъ друзей, и положительнаго предубѣжденія для меня самого. Я сдѣлался своевольнымъ, склоннымъ къ самымъ страннымъ причудамъ и сталъ жертвой самыхъ непреоборимыхъ страстей. Родители мои были слабовольны, сами страдали отъ такихъ же недостатковъ и потому не могли оказать достаточнаго вліянія, чтобы задержать развитіе моихъ дурныхъ наклонностей. Правда, съ ихъ стороны было сдѣлано нѣсколько слабыхъ, плохо направленныхъ по-пытокъпопытокъ въ этомъ отношеніи, которыя окончились для нихъ неудачей, а для меня полнымъ торжествомъ. Начиная съ этого момента, мой голосъ сталъ въ домѣ закономъ; и въ томъ возрастѣ, когда мои сверстники ходятъ еще на помочахъ, мнѣ была предоставлена полная свобода дѣйствій, и я сталъ господиномъ своихъ поступковъ. Мои первыя впечатлѣнія о школьной жизни связаны съ воспоминаніемъ объ обширномъ и причудливомъ домѣ въ стилѣ Елизаветы, находившемся въ мрачномъ англійскомъ мѣстечкѣ, славившемся своими гигантскими узловатыми деревьями и необыкновенно старинными постройками. И въ самомъ дѣлѣ это достопочтенное селеніе обладало всѣми данными для того, чтобы казаться фантастическимъ. Я какъ сейчасъ могу представить себѣ освѣжительный холодокъ его тѣнистыхъ аллей, ароматъ его лѣсковъ, и до сихъ поръ сладостный трепетъ охватываетъ меня при воспоминаніи глубокаго и глухого звука колокола, всякій часъ врывающагося своимъ страннымъ, мрачнымъ гуломъ въ тишину сѣроватыхъ сумерекъ, обволакивающихъ зубцы готической колокольни. Въ настоящее время, это перебираніе въ памяти мельчайшихъ школьныхъ воспоминаній и мечтаній, доставляетъ мнѣ удовольствіе, если возможно говорить объ удовольствіи въ моемъ положеніи. Для меня, придавленнаго несчастьемъ — увы не фантастичнымъ, а слишкомъ реальнымъ — извинительны поиски какого-нибудь хотя-бы мимолетнаго утѣшенія въ этихъ ребяческихъ и несущественныхъ подробностяхъ. Кромѣ того несмотря на то, что они очень обыденны и можетъ быть сами по себѣ смѣшны, они пріобрѣтаютъ въ моей фантазіи особое значеніе, вслѣдствіе ихъ связи съ тѣмъ мѣстомъ и съ той эпохой, въ которой я теперь различаю первыя предупрежденія судьбы, съ тѣхъ поръ все больше и больше захватывавшей меня своими когтями. Позвольте же мнѣ подольше остановиться на этихъ воспоминаніяхъ.
 
Какъ я уже сказалъ домъ былъ старъ и неправильной формы. Его окружалъ большой пустырь, обведенный высокой и прочной кирпичной стѣной, съ слоемъ известки и битаго стекла наверху. Эта ограда, сдѣлавшая бы честь и тюрьмѣ, была границей нашихъ владѣній; наши взгляды проникали за предѣлы ея только три раза въ недѣлю, — одинъ разъ въ субботу послѣ полудня, когда намъ позволялась небольшая общая прогулка и два раза въ воскресенье, когда мы, выстроившись стройными рядами, какъ войско на парадѣ, шли въ единственную церковь мѣстечка на утреннюю и вечернюю службу. Директоръ нашего училища былъ пасторомъ этой церкви. Съ какимъ восхищеніемъ и недоумѣніемъ смотрѣлъ я обыкновенно съ нашей отдаленной скамьи, какъ онъ медленно и торжественно входилъ на каѳедру! Неужели этотъ почтенный проповѣдникъ съ такимъ скромнымъ и добродушнымъ выраженіемъ лица въ развѣвающемся, блестящемъ новизною духовномъ одѣяніи, въ тщательно напудренномъ парикѣ, былъ тѣмъ самымъ человѣкомъ, который только-что съ суровымъ выраженіемъ лица, въ платьѣ съ пятнами отъ табака, съ линейкой въ рукѣ приводилъ въ исполненіе драконовскіе законы школы? О! этотъ парадоксъ настолько чудовищенъ, что исключаетъ всякую возможность его рѣшенія!