ЭСБЕ/Державин, Гавриил Романович: различия между версиями

Нет описания правки
м (бот изменил: Категория:ЭСБЕ:Персоналии по алфавиту на Категория:ЭСБЕ:Персоналии)
|СЛЕДУЮЩИЙ=Державино, село Казанской губернии
|ВИКИПЕДИЯ=Державин, Гавриил Романович
|ВИКИТЕКА=Гавриил Романович Державин
|ВИКИСКЛАД=Category:Gavrila Romanovich Derzhavin
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=Гавриил Романович Державин
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИДАННЫЕ=
|ВИКИВЕРСИТЕТ=
|ВИКИГИД=
|ВИКИВИДЫ=
|БЭАН=
|ЕЭБЕ=Державин, Гавриил Романович
|МЭСБЕ=Державин
|НЭС=
|ЭСБЕ=Державин, Гавриил Романович
|РБС=Державин, Гавриил Романович
|А8=Гавриил Романович Державин
|Британника=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|КАЧЕСТВО=2
|СПИСОК=058
}}
 
'''Державин, Гавриил Романович''' — знаменитый поэт; род. 3 июля 1743 г. в [[../Казань|Казани]]; по происхождению принадлежал к мелкопоместным дворянам. Его отец, армейский офицер, почти вслед за рождением ребенка должен был переехать по делам службы еще далее на восток и жил то в Яранске, то в Ставрополе, под конец в Оренбурге. Родители Д. хотя сами не обладали образованием, однако умели ценить его и употребляли все усилия, чтобы дать детям по возможности лучшее воспитание. Д., родившийся очень слабым и хилым, «от церковников» научился читать и писать; семи лет, когда семья жила в Оренбурге, его поместили в пансион некоего «сосланного в каторжную работу» немца Розе; последний был «круглый невежда». За четыре года, проведенные у Розе, Д. все же научился довольно порядочно немецкому языку, потому что отличался вообще «чрезвычайной к наукам склонностью». Будущему поэту было 11 лет, когда умер его отец (1754). Вдова с детьми осталась в большой бедности. Ей пришлось «с малыми своими сыновьями ходить по судьям, стоять у них в передней по нескольку часов, дожидаясь их выхода; но когда выходили, не хотел никто выслушать ее порядочно, но все с жестокосердием ее проходили мимо, и она должна была ни с чем возвращаться домой». Эти впечатления детства оставили в душе ребенка неизгладимый след; поэту «врезалось ужаснейшее отвращение от людей неправосудных и притеснителей сирот», и идея «правды» сделалась впоследствии господствующей чертой его нравственного характера. Несмотря на крайнюю бедность, вдова, переехавши в Казань, отдала детей для обучения сначала гарнизонному школьнику Лебедеву, потом артиллерии штык-юнкеру Полетаеву; учителя эти были не лучше каторжника Розе. В 1759 г. с открытием в Казани гимназии Д. вместе с братом были помещены в гимназию. Образовательные средства и здесь, однако, были невелики; учеников главным образом заставляли выучивать наизусть и произносить публично речи, сочиненные учителями, разыгрывать трагедии Сумарокова, танцевать и фехтовать. Собственно научным предметами «по недостатку хороших учителей» в гимназии «едва ли» — сознается Д. — учили его «с лучшими правилами, чем прежде». За время пребывания в гимназии будущий поэт усовершенствовался лишь в немецком языке и пристрастился к рисованию и черчению. Д. был в числе первых учеников, особенно успевая в «предметах, касающихся воображения». Недостаток систематического образования отчасти пополнялся чтением. Д. пробыл в гимназии лишь около 3 лет: в начале 1762 г. поэт, года за два перед тем записанный в гвардию, был вытребован в Петербург на службу. В марте 1762 г. Д. был уже в Петербурге, и прямо с гимназической скамьи очутился в солдатских казармах.
 
Последовавшие за тем двенадцать лет (1762—1773) составляют наиболее безотрадный период в жизни поэта. На него обрушивается тяжелая черная работа, поглощающая почти все время; его окружает невежество и разврат товарищей; все это быстро и самым гибельным образом действует на страстного и увлекающегося юношу. Разврат чередуется с кутежом и азартными играми. Поэт пристрастился к картам, начав играть сначала «по маленькой», а потом и «в большую». Одно время, живя в отпуске в Москве, Д. проиграл в карты денгьи, присланные матерью на покупку именья, и это едва окончательно его не погубило: поэт «ездил, так сказать с отчаянья, день и ночь по трактирам, искать игры; познакомился с игроками или, лучше, с прикрытыми благопристойными поступками и одеждой разбойниками; у них научился заговорам, как новичков заводить в игру, подборам карт, подделкам и всяким игрецким мошенничествам». «Впрочем, — прибавляет поэт, — совесть, или лучше сказать, молитвы матери, никогда его (в „Записках“ Д. говорит о себе в третьем лице) до того не допускали, чтоб предался он в наглое воровство или в коварное предательство кого-либо из своих приятелей, как другие делывали»; «когда не было денег, никогда в долг не играл, не занимал оных и не старался какими-либо переворотами отыгрываться или обманами, ложью и пустыми о заплате уврениями достать деньги»; «всегда держал свое слово свято, соблюдал при всяком случае верность, справедливость и приязнь». На помощь к лучшим нравственным инстинктам природы скоро стала приходить и врожденная склонность поэта к стихотворству. «Когда же случалось, что не на что было не токмо играть, но и жить, то, запершись дома, ел хлеб с водой и марал стихи». «Марать стихи» поэт начал еще в гимназии; по словам самого Д., чтение книг стало пробуждать в нем охоту к стихотворству. Поступив в военную службу, он переложил на рифмы ходившие между солдатами «площадные прибаски на счет каждого гвардейского полка». Впрочем, одновременно с этим поэт занимается и самообразованием; он «старается научиться стихотворству из книги о поэзии Тредьяковского, из прочих авторов, как Ломоносова и Сумарокова». Его привлекает также Козловский, прапорщик того же полка, человек не без литературного дарования. Д. особенно нравилась «легкость его слога». Несмотря на то, что среди казарменной обстановки поэт «должен был, хотя и не хотел, выкинуть из головы науки», он продолжает «по ночам, когда все улягутся», читать случайно добытые книги, немецкие и русские. Так Д. удается познакомиться с сочинениями Клейста, Гагедорна, Геллерта, Галлера, Клопштока; он начинает переводить в стихах «Телемаха», «Мессиаду» и др. Лучшие инстинкты натуры, наконец, превозмогли. «Возгнушавшись сам собою», поэт под конец находит выход для своих сил: его спасает Пугачевщина. В 1773 г. главным начальником войск, посланных против Пугачева, был назначен Бибиков. Д. (незадолго перед тем произведенный в офицеры через десять лет солдатской службы) решается лично явиться к Бибикову перед его отъездом в Казань с просьбой взять его с собой, как казанского уроженца. Бибиков исполняет эту просьбу, и следующие 4 года (1773—76) Д. проводит на востоке России. Своим усердием и талантами Д. скоро приобрел расположение и доверие Бибикова. Почти немедленно по приезде в Казань Д. пишет речь, которой казанское дворянство отвечало императрице на ее рескрипт. Вслед за тем Д. посылается Бибиковым с секретными поручениями сначала в Симбирск и Самару, потом в Саратов. Полная преданность долгу, необычайная энергия, находчивость и сообразительность очень скоро приобрели Д. общее уважение и среди начальников, и среди подчиненных. Труды Д. за время Пугачевщины не доставили ему, однако, никаких служебных выгод; они окончились для поэта большими служебными неприятностями, даже преданием суду. Во всем виновата была отчасти вспыльчивость Д., отчасти, и едва ли не более всего, недостаток в нем «политичности». Суд над Д. был прекращен, но все заслуги его пропали даром. Поэту не тотчас удалось и вернуться в столицу; уже после казни Пугачева Д. получает новое, вовсе не вызывавшееся необходимостью поручение опять ехать в Саратов и около 5 месяцев проводит на Волге «праздно». К этому времени относятся так наз. «Читалагайские оды» Д. По возвращении в СПб., обойденный наградами, Д. сам принужден был о них хлопотать, тем более, что во время Пугачевщины очень много потерпел и материально: в его Оренбургском именье недели с две стояли 40000 подвод, везших провиант в войско, причем съеден был весь хлеб и скот и солдаты «разорили крестьян до основания»… Д. решился прибегнуть к покровительству всесильного Потемкина; но хлопоты долго не имели успеха: Д. пришлось подать одну за другой две просьбы Потемкину, не раз «толкаться у князя в передней», подать просьбу самой императрице, новую докладную записку Потемкину, и только после этого, в феврале 1777 г., Д. наконец было объявлена награда: «по неспособности» к военной службе он с чином коллежского советника «выпускался в штатскую» (несмотря на прямое заявление, что он «не хочет быть статским чиновником»), и ему жаловалось 300 душ в Белоруссии. Д. хотя и написал по этому поводу «Излияния благодарного сердца императрице Екатерине Второй» — восторженный дифирамб в прозе, тем не менее имел полное основание считать себя обиженным. Гораздо счастливее был Д. в это время в картах: осенью 1775 г., «имея в кармане всего 50 р.», он выиграл до 40000 р. Скоро Д. получает довольно видную должность в сенате и в начале 1778 г. женится, буквально с первого взгляда влюбившись, на 16-летней девушке, Екатерине Яковлевне Бастидон (дочери камердинера Петра III, португальца Бастидон, женившегося по приезде в Россию на русской). Брак был самый счастливый. С красивой наружностью жена Д. соединяла кроткий и веселый характер, любила тихую, домашнюю жизнь, была довольно начитана, любила искусства, особенно отличаясь в вырезывании силуэтов. В своих стихах Д. называет ее «Пленирою», и поэт никогда не был так счастлив, как в период своего первого брака. Счастливая женитьба имела самое благотворное влияние и на общее развитие поэтической деятельности Д. В 1773 г., в журнале Рубана «Старина и Новизна» явилось без подписи первое произведение Д., перев. с нем.: «Ироида или письма Вивлиды к Кавну» (из «Превращений» Овидия); в том же году была напеч., также без подписи, «Ода на всерадостное бракосочетание вел. кн. Павла Петровича», сочиненная (сказано в заглавии) «потомком Аттилы, жителем реки Ра». Около 1776 г. Д. изданы были [[Читалагайские оды (Державин)|«Оды, переведенные и сочиненные при горе Читалагае»]], 1774. Гора Читалагай находится близ одной из нем. колоний, верстах в 100 от Саратова, на левом берегу Волги; в Пугачевщину поэт одно время стоял здесь со своим отрядом и, случайно встретив у жителей немецкий перевод славившихся тогда французских од Фридриха II, в часы досуга перевел четыре из них русской прозой. Тогда же Д. было написано несколько оригинальных стихотворений: [[На смерть Бибикова (Державин)|«На смерть Бибикова»]], [[Ода на великость (Державин)|«На великость»]], [[Ода на знатность (Державин)|«На знатность»]] и др. Все это и было собрано в названной книжке. Эти первые произведения Державина не удовлетворяли самого поэта. В большей части из них замечалось еще слишком сильное влияние Ломоносова; чаще всего это были прямые подражания, и весьма неудачные. При крайней высокопарности и бедности содержания сам язык их страдал устарелыми, неправильными формами. Лишь в «Читалагайских одах» начали несколько заметнее сказываться проблески будущего таланта; хотя и они, по сознанию самого поэта, писаны еще «весьма не чистым и неясным слогом», но в них автор уже видимо, по выражению Дмитриева, «карабкался на Парнас». Решительный перелом в поэтической деятельности Д. происходит в 1778-79 гг., около времени его женитьбы и сближения со Львовым, Капнистом, Хемницером. Державин сам так характеризует прежний, более ранний период своей поэзии и переход к позднейшему, самостоятельному творчеству: «правила поэзии почерпал я из сочинений Тредьяковского, а в выражении и слоге старался подражать Ломоносову; но так как не имел его таланта, то это и не удавалось мне. Я хотел парить, но не мог постоянно выдерживать изящным подбором слов, свойственных одному Ломоносову, великолепия и пышности речи. Поэтому с 1779 г. избрал я совершенно особый путь, руководствуясь наставлениями Баттэ и советами друзей моих, Н. А. Львова, В. В. Капниста и Хемницера, причем наиболее подражал Горацию». В этих словах поэт довольно верно характеризует отличие своей поэзии от Ломоносовской и указывает литературные связи, определившие его дальнейшее поэтическое развитие. По теории Баттэ, поэзия при «подражании природе» должна прежде всего «нравиться» и «поучать». Этот взгляд был усвоен и Д. Еще более он был обязан названным здесь своим друзьям. Почти все они были моложе Д., но стояли гораздо выше его по образованию. Капнист отличался знанием теории искусства и версификацией; на автографах державинских стихотворений нередко встречаются поправки, сделанные его рукой. Н. А. Львов слыл русским Шапеллем, воспитался на французских и итальянских классиках, любил легкую шуточную поэзию и сам писал в этом роде; выше всего он ставил простоту и естественность, умел ценить народный язык и поэзию, щеголял остроумием и оригинальностью литературных взглядов, смело восставая иногда против общепринятых суждений и мнений; признавая, напр., Ломоносова «богатырем русской словесности», Львов указывал на «увечья», нанесенные им русскому языку. Вообще Львов имел репутацию тонкого и меткого критика, и его советами больше всего пользовался Д. К тому же направлению принадлежал и Хемницер. Сблизившись с этими лицами, Д. не мог не подчиниться их влиянию. Сравнивая более ранние стихотворения Д. с теми, которые были написаны им начиная с 1779 г., нельзя не видеть всей громадности шага, сделанного поэтом. Первой одой, написанной в новом направлении, было [[Успокоенное неверие (Державин)|«Успокоенное неверие»]] (1779). Почти одновременно с ней была напечатана ода [[На смерть князя Мещерского (Державин)|«На смерть кн. Мещерского»]] (1779), впервые давшая поэту громкую известность и поражавшая читателей небывалой звучностью стиха, силой и сжатостью поэтического выражения. В том же году напечана была ода «На рождение в севере порфирородного отрока». Своей игривой легкостью она резко выделялась из обычных торжественных од того времени; к этому присоединялись плавность стиха и совершенно необычная гуманность понятий и чувств поэта, в которых отразились лучшие стремления времени. В 1780 г. в печати является известная ода [[Властителям и судиям (Державин)|«Властителям и судиям»]], написанная в подражание псалму и замечательная по смелости и силе выражений; она чуть было не навлекла на поэта немилость императрицы. В том же году печатаются оды: [[На отсутствие ея величества в Белоруссию (Державин)|«На отсутствие ее величества в Белоруссию»]] и [[К первому соседу (Державин)|«К первому соседу»]]. Содержание поэзии Д. разом становится глубже и разнообразнее; самая форма стиха быстро совершенствуется. Вместо бесплодного стремления к «великолепию и пышности речи российского Пиндара» перед нами образы и картины, взятые прямо из жизни, нередко из простого быта; рядом с парением идет сатира и шутка; поэт употребляет народные обороты и выражения. [[Фелица (Державин)|«Фелица»]], написанная в 1782 г., напечатанная в 1783 г., по общему убеждению современников, открывала «новый путь» к Парнасу. Она вызвала такой же восторг в читателях, как за сорок с лишком лет до того ода «На взятие Хотина» Ломоносова. В «Фелице» все было новостью — и форма, и содержание. «Бумажный гром» высокопарных од, по сознанию современников, стал уже всем «докучать». В лице Д. и, в частности, в столь прославившей его знаменитой оде ложноклассический тон русской лирической поэзии XVIII в. впервые начинал уступать место более живой, реальной поэзии. К этому присоединялась столь необычная «издевка злая» с прозрачными намеками на живые лица и обстоятельства. Не мог не привлекать также и ярко нарисованный поэтом идеал монархини, сочувствие ее гуманным идеям и преобразованиям, всюду чувствуемое в оде стремление поэта, еще ранее им высказанное, видеть «на троне человека». И по отношению к легкости стиха в оде также видели как бы начало нового периода; как известно, «Фелица» послужила поводом к основанию даже особого журнала («Собеседника любителей российского слова»).