Люди и вещи (Краснова): различия между версиями

Нет изменений в размере ,  8 лет назад
м
Ё-фикация
(Начало)
 
м (Ё-фикация)
 
<div class="indent">
Елена Николаевна ужасно любила вещи, и мелкие, и крупные, но, конечно, хорошие вещи — чтобы было куплено в хорошем магазине, сделано у хорошей француженки и всевсё настоящее.
 
— Я люблю каждую свою вещь, — говорила она часто.
— Не Паскаль, а [[Пьер Жозеф Прудон|Прудон]].
 
— Ну, Прудон. Не всевсё ли это равно. Я всегда их путаю.
 
И точно назло Прудону, хотя и совершенно независимо, как от него, так и от всех прочих мыслителей-экономистов и социалистов, Елена Николаевна с полным сознанием своей правоты постоянно заботилась о своей собственности. Она никогда не думала о том, хороши или нехороши эти еееё наклонности и вкусы. Она знала, что у них с мужем нет ни копейки долга, и думала, что живут они, конечно, хорошо, но вполне благоразумно. Вон Савицкие проживают двадцать тысяч в год, хотя у них не больше двенадцати дохода; Лопухины живут прямо в долг; Петровы держат лошадей и задают балы, хотя они совсем небогаты. Нет, они гораздо благоразумнее и проживают несравненно меньше. Положим, их всего двое, детей нет; но зато есть имение в Рязанской губернии, на которое идетидёт тысячи две в год, по крайней мере, хоть и хозяйства там ровно никакого нет. От Петербурга далеко, всевсё за глазами; живешьживёшь там всего каких-нибудь два-три месяца в год, да если бы и больше жили, что толку? Дворяне разве умеют получать доходы с имения? Это доступно только богатым людям, а богатых дворян теперь почти нет. Вот, например, хоть бы она, Елена Николаевна, и еееё муж. Ведь у них ничего нет; живут мужниным жалованьем и проживают почти всевсё, что получают. А ведь тратят только на всевсё самое необходимое; правда, Елена Николаевна любит всевсё хорошее, но никакой глупой роскоши себе не позволяет: ей в голову не придетпридёт покупать себе бриллианты или выписывать платья из Парижа.
 
— К чему это? — рассуждает она. — Глупая трата денег. Моя портниха очень хорошо шьетшьёт, и всего двадцать пять рублей за фасон. Какие тут бриллианты, когда нужно столько необходимых вещей. Вот в гостиную непременно нужно коверковёр во весь пол — иначе никогда не будет комфорта.
 
— Да ведь у тебя и так три ковра в гостиной, — возражал муж.
— И бросишь?
 
— Совсем нет. Они ещеещё очень годятся в другие комнаты; я уж им найду место, не беспокойся. Чем больше ковров, тем уютнее. К тому же в Петербурге без этого невозможно: всегда дует от окон, во всех квартирах, и с пола дует. Нет ничего легче, как схватить простуду, и нажить какую-нибудь скверную болезнь. Вон инфлюэнца чуть не в каждой семье. Доктора дороже всяких ковров обойдутся, — прибавляла она, чувствуя себя до глубины души такой практичной, благоразумной и умелой.
 
Муж не возражал, да ему и нельзя было возражать, потому что он сам любил, если не собственность (к которой чувствовал некоторую враждебность, потому что понятие о ней отождествлялось у него с представлением об имении, стоившем денег зимой и наводившем скуку летом), то вещи и даже специально японские и китайские вещи. У него была страсть накупать уродцев из фарфора и бронзы, чайную посуду, в которой он никому не давал пить чай, до которой даже не позволял дотрагиваться, и множество других интересных вещей; а для уродцев были совершенно необходимы подходящие этажерки и консоли, для посуды и прочей утвари ещеещё того необходимее подходящие витрины и столы, а в комнату, где всевсё это помещалось, ещеещё того необходимее соломенные циновки, вместо ковров, лаковая мебель и драпировки из китайского крепа. Ведь не повесить же шелковыешёлковые портьеры от Коровина или московский джут в такую комнату, где стоят три настоящих буддийских идола?
 
— Посмотри, — говорил Павел Александрович, показывая жене новую покупку. — Случайно нашелнашёл в антикварной лавке. Всего пятнадцать рублей.
 
— Как, этот мерзкий чайник? Да ещеещё с отбитым носом?
 
— Да ведь это настоящий клоазонне. Это ужасно дешеводёшево!
 
— Страшно дорого! За такую дрянь пятнадцать рублей! За пятнадцать рублей можно купить у Марсеру целую дюжину кофейных чашек. Кстати, мне необходимы кофейные чашки. Знаешь, теперь в моде разноцветные чашки, все разные. Это удивительно мило, я на днях видела у Сони. И за всю дюжину пятнадцать рублей.
 
— А вон [[Лев Николаевич Толстой|Толстой]] на пятнадцать рублей кормит целый месяц десять мужиков. Вот ты и рассуждай, что дорого, что дешеводёшево, — сказал Павел Александрович, уходя со своим чайником клоазонне.
 
— Какой вздор! — сказала жена ему вслед. — На эти деньги только с голоду можно умереть.
 
И она отправилась одеваться. Надо ехать к Соне: они сговорились вместе отправиться в Гостиный двор, покупать детям игрушки к елкеёлке. До Рождества правда ещеещё десять дней, но всегда лучше пораньше это делать: и дешевле, и не такая давка в магазинах.
 
Съездила очень удачно и, вернувшись домой, Елена Николаевна особенно обрадовалась, найдя у себя мать, которой можно было рассказать про игрушки!
— И чудесно! У нас, как нарочно, твой любимый соус из артишоков…
 
За обедом, угощая мать соусом из артишоков, (в декабре оно немножко дорого, но зато вкусно) — она рассказывала, какие удивительные игрушки они с Соней купили. Особенно кухня для Любы, и пожарная команда для СережиСерёжи.
 
— Кухня такая очаровательная, мама, что мне право самой захотелось поиграть. Плита настоящая — можно угольками топить или спиртом.
— Никто не сказал. Я сегодня в газетах читала.
 
— Ах, мама, в газетах всевсё врут…
 
— Ну, не всевсё, Элен. Там подробно всевсё написано. Толстой устраивает общие столовые, где всякий обедающий получает обед из четырехчетырёх блюд…
 
— Как из четырехчетырёх? Это зачем? Даже у нас не каждый день четыре; иногда я заказываю только три.
 
— Ну, это только слава одна, что четыре блюда, — проговорил Павел Александрович, не отрывая глаз от дюшесы, с которой он тщательно снимал кожу серебряным ножом. — Этак мы у себя десять блюд насчитаем, если так считать, как там.
— Да тоже в газетах читал как и {{lang|fr|maman}}<ref name="maman">{{lang-fr|}}</ref>. Это только ты одна теперь газет не читаешь.
 
— Ну, и что же ты там такое прочелпрочёл? — сказала Елена Николаевна, слегка задетая за живое. — Расскажи, пожалуйста, если это так интересно.
 
— Да ты возьми сама и прочти.
— Конечно, три: суп с пирожками, ростбиф и апельсинное желе.
 
— Прекрасно! Так суп — раз, пирожки — два, ростбиф — три, и к нему что такое у нас было? Брюссельская капуста, каштаны, морковка и грибы. ЕщеЕщё четыре блюда — семь; желе — восемь.
 
— Кто же так считает!?
 
— Да, вот хоть бы у Толстого, всевсё так считается. То же самое, — упорствовал Павел Александрович.
 
— То же, да не совсем, — вздохнула его {{lang|fr|belle-mère}}<ref>{{lang-fr|}}</ref>. — Даже как-то совестно эти ростбифы и желе есть, когда такая страшная нужда под боком, а вот ещеещё у тебя попрошу немножко, Элен. Очень вкусное желе — такое душистое.
 
— Это от мараскина. У меня всегда кладут мараскин. Но всевсё это наверно ужасно преувеличено, мама.
 
— Что преувеличено?
 
— Да вот… это всевсё. Голодающие. Право, куда ни пойдешьпойдёшь — везде только и слышишь, что голодающие. Пожертвования, вечера, базары — всевсё в пользу голодающих. А между тем, как-то совсем незаметно.
 
— То есть, как это незаметно? Что ты хочешь сказать?
 
— Помилуй, мама, если бы всевсё это было правда… ну, действительно, в самом деле, — чтобы столько было голодающих… которые бы в самом деле голодали… с голоду умирали… по настоящему…
 
Елена Николаевна запуталась и умолкла.
 
— Ну? — сказала мать удивленноудивлённо.
 
— Я хочу сказать, что если бы это было всевсё правда, так разве бы стали все так жить?
 
— Кто, все?
— А как же нам жить, по твоему? — с глубоким недоумением спросил муж.
 
— Да так же, как мы и теперь живемживём, потому что я ничему этому не верю. Бедные всегда были и будут: одни беднее, другие богаче; сравнительно с мужиками, пожалуй, и мы богаты, ну, а сравнительно с какими-нибудь Поляковыми и Штиглицами — мы нищие. ВсеВсё сравнительно.
 
— Так что же из этого? Я всевсё-таки не понимаю, что ты хочешь сказать, — сказал Павел Александрович.
 
— Хочу сказать, что это в порядке вещей. А голод — это не в порядке вещей, и если, действительно, голод, это так нельзя. У одних слишком много… положим, не слишком, — поправилась она, — а больше, гораздо больше, у других — ничего. Это надо как-нибудь… ну, я не знаю — переменить что ли. Если бы был такой голод — это бы переменилось. Да, да, наверно. Но я не верю, — заключила она.
 
— Нечего тут не верить, — сказал Павел Александрович, допивая кофе. — Голод, действительно, ужасный; в Казанской губернии даже пухнут и мрут; в десяти других, чертчёрт знает, что едят вместо хлеба, и мы, общество, делаем всевсё, что можем. Вон и в нашем департаменте все согласились по три процента в месяц; это немало. А всевсё-таки, пора в театр ехать. Расфилософствовалась моя Елена Николаевна, в какие-то донкихотские рассуждения пустилась… — засмеялся он. — Ступай-ка лучше одеваться, а то слишком опоздаем.
 
— Вы сегодня во французском?
— Что такое?
 
— Сейчас, когда я заказывала обед, Анна показалась мне совсем подозрительной, и от неенеё сильно пахло водкой. Боюсь, что она опять запьетзапьёт, на несколько дней.
 
— Ну, судомойка будет готовить.
— Она невозможно готовит.
 
— Ну прогонишь Анну и возьмешьвозьмёшь другую.
 
— Перед праздником? — с ужасом воскликнула Елена Николаевна. — Теперь до Рождества всего десять дней осталось, — где же тут найдешьнайдёшь хорошую кухарку? Просто не знаю, что я буду делать.
 
Опасения Елены Николаевны оправдались. На другое утро Анна даже не стояла на ногах, и судомойка была временно водворена на еееё место. Елена Николаевна была в отчаянии, но совершенно неожиданно дело вдруг уладилось. Горничная Поля, ненавидевшая кухарку, предложила барыне сходить за своей знакомой, которая очень просила о месте и готовила за повара. А уж трезва — так положительно на удивление.
 
— Отчего же она без места, если она такая хорошая кухарка? — подозрительно осведомилась Елена Николаевна.
— Странно! Перед самым праздником приехала.
 
— Ах, барыня, да коли там есть нечего! — воскликнула бойкая Поля. — У неенеё весной брат помер, она поехала в деревню хоронить, да после его осталось что-то, а тут сама захворала…
 
— Хорошо, хорошо. Сходите за ней и приведите. Только поскорее. Можете взять извозчика.
 
Поля мигом съездила за кухаркой, и кухарка оказалась действительно очень искусной. Но еееё наружность показалась Елене Николаевне ещеещё более подозрительной, чем несвоевременный приезд из деревни.
 
— Вы наверное знаете, что она не пьетпьёт, Поля? — спросила она у горничной.
 
— Ни, ни, ни, барыня! Вот хоть побожиться!
 
«Зачем я и спрашиваю? — подумала Елена Николаевна. — Разве она скажет правду? Они всегда лгут. Наверное пьетпьёт».
 
— Отчего же у неенеё лицо такое? — сказала она вслух.
 
— Лицо? — переспросила Поля. — Да, должно быть, с хлеба. С деревенского хлеба. Ведь в деревнях-то теперь что? С позволения сказать, не то что мякину едят, а ещеещё и того нет.
 
«Вот и Поля тоже! — подумала Елена Николаевна. — А кухарка из деревни, и сама видела, и даже сама… голодающая? Ну, у меня голодать не будет, и то хорошо».
— Лучше бы ты дома сидела в такую погоду, — убеждал Павел Александрович. — Слякоть, мерзость, туман — а ты уже и так кашляешь.
 
— Пустяки. Мне необходимо. Мы с Соней с утра до вечера ездили все эти дни, и всевсё-таки ещеещё много осталось покупок. И так едва успею. Мне ещеещё надо к Аравину подарки прислуге купить.
 
Выходя от Аравина, где она приказала послать к себе на дом купленные куски материи, Елена Николаевна зашла в Казанский собор. Она давно собиралась пойти посмотреть на все эти мешки и кули, которые там жертвуют для голодающих. Говорят, очень много жертвуют. А от Аравина всего два шага.
Мешков и кулей было действительно много. Какое-то странное, совсем новое чувство охватило Елену Николаевну при их виде.
 
«Так странно видеть эти мешки в церкви, на полу!» — промелькнуло у неенеё в голове. Но совсем не то еееё поразило, что сказалось словами, а другое, несознанное. Ей показалось, что этих кулей и мешков бесконечно много — целая гора. Стало быть, голодающих-то много? Они в самом деле есть, где-то далеко, как бы в другом мире, который она себе совсем не может хорошенько представить. Они есть, они живут, т. е. умирают с голода. Боже мой, сколько кулей, сколько мешков!
 
— Капля в море, поймите вы, капля в море! — раздался около неенеё раздраженныйраздражённый голос.
 
Она вздрогнула и обернулась. За нею оживленнооживлённо разговаривали двое мужчин.
 
— Вы говорите, много пожертвований! — говорил высокий господин в распахнутой енотовой шубе, сильно жестикулируя рукой, в которой держал меховую шапку. — Вы вспомните, батюшка, что тридцать миллионов голодных прокормить надо до нового урожая — если ещеещё он будет!
 
«Тридцать миллионов, — машинально повторила Елена Николаевна про себя. — Сколько же это?» — она не могла себе представить тридцати миллионов людей. Но это что-то ужасно много.
Как жарко в церкви! Она распахнула свою чернобурую ротонду.
 
— А что мы им даемдаём, этим тридцати миллионам? — продолжал господин громким шепотомшёпотом. — Сухие корки? А? Ведь все эти кульки и мешки, — он повелповёл на них рукою, — это что? Корки!
 
— Не одни корки… — начал было его собеседник.
Но тот не слушал.
 
— Да и те корки не мы даемдаём, а по большей части дают те, которые, пожалуй, и сами бы их доели в другое время; и это и есть пожертвование настоящее. Когда мы даемдаём корки — нам стыд, да, стыд-с! Сами ростбифы и рябчиков едим, а ''жертвуем'' корки! Скажите, какая жертва!
 
Собеседник заволновался:
— По одному проценту! Знаем-с!
 
«Мы по три даемдаём!» — с облегчением припомнила Елена Николаевна. Ей становилось как-то ужасно нехорошо. Этот раздражительный господин точно бранится; бранит всех, и в том числе, как будто и еееё, и еееё мужа. Ей хотелось заговорить, в чемчём-то оправдаться. И она ждала, что собеседник раздражительного господина оправдается за неенеё и за всех. И он действительно оправдался.
 
— Иные по три и по четыре! — сказал он.
Но раздражительному господину и этого было мало.
 
— А на Мазини по сколько процентов ухлопают? — воскликнул он. — А на Смуровых и Елисеевых? А елкиёлки и игрушки?
 
«Господи! Какой злой этот господин! — мысленно воскликнула Елена Николаевна. — ЕлкиЁлки и игрушки! Да ведь это детям… А дети чем же виноваты? Да и вообще никто не виноват… Чего же он бранится?»
 
Она поплотнее закуталась в ротонду, точно холодно ей стало от слышанных ею речей, и поскорее отошла от разговаривающих. Ей хотелось ещеещё посмотреть хлеб, который выставлен в соборе по приказанию митрополита и прислан, кажется, из Казанской губернии. Но когда она его увидала, ей опять не поверилось. Это? Это хлеб? Да разве можно это есть?
 
«Ах, опять этот ужасный господин подошелподошёл
 
— Полюбуйтесь! — шипел он, указывая на поразивший еееё кусок хлеба, и ей показалось, что он обращается к ней. — Ведь это хорошо нам смотреть! А ведь там-то только это и есть! Этот вот кусок не то глины, не то камня какого-то, это теперь заменяет нашему народу суп-с, жаркое-с и пирожное! Да-с! Это его ростбифы, его рябчики! Да ещеещё и это не у всякого есть. В сравнении с этим и кажутся роскошью и свекольники, и картофель, и кисель, и пустые щи, которыми Толстой кормит целого человека за полтора рубля в месяц…
 
— Ну, и ехали бы к вашему Толстому! — внезапно огрызнулся его собеседник.
Теперь они оба кричали, и оба были злы.
 
Елена Николаевна решительно пошла к выходу. Она ненавидела в эту минуту этого незнакомого человека; у неенеё было такое чувство, точно он еееё прибил. Она заторопилась домой. Темнота на улицах стояла такая, точно полночь настала; а и четырехчетырёх часов ещеещё не было.
 
«Ужасная, в самом деле, эта петербургская погода! — думала она, чувствуя, что сырость пробирает еееё насквозь, и дрожа в своей теплойтёплой ротонде. — И какой мрак! Даже электричество какое-то тусклое. Отвратительный, злой, антипатичный господин! Но неужели новая кухарка тоже ''такой'' хлеб ела? И оттого у неенеё такое лицо, точно распухшее от пьянства? А между тем, надо всего только полтора рубля в месяц — пять копеек в день — чтобы накормить человека… Всего пять копеек!»
 
Отдавая швейцару полтинник, чтобы заплатить извозчику, и поднимаясь по своей ярко освещеннойосвещённой лестнице, устланной бархатным ковром, Елена Николаевна думала, что полтинник — это значит десять раз пять копеек, значит на полтинник можно накормить десять человек в день. Как дорого она заплатила извозчику!
 
«Что за глупости!» — опомнилась она и тряхнула головой, точно желая отогнать эти мысли.
— Говорят. Ну, так ты пошли за доктором, милая. Я тебя прошу! Право. У тебя совсем нехороший вид.
 
— Пустяки. Завтра наверно всевсё пройдетпройдёт! — сказала она нетерпеливо, чувствуя, однако, что сама этого не думает, что ей в самом деле нехорошо.
 
Главное, какое-то напряженноенапряжённое состояние, и всевсё холодно. Уж не послать ли в самом деле за доктором? «Доктору пять рублей за визит, — отвечал внутренний голос, — а на пять рублей сколько же можно накормить человек в день? Сто! Целую толпу. Или одного человека кормить сто дней — больше трехтрёх месяцев».
 
— Барыня, кухарка пришла к приказу, в вашем кабинете дожидается.
— Хорошо, иду. Да, принесите мне плюшевую накидку, Поля. Или нет, лучше большой оренбургский платок.
 
Елена Николаевна уселась в большом кресле, в своемсвоём уютном кабинете, укуталась платком и положила ноги на скамеечку.
 
— Как вас зовут? — неожиданно спросила она у кухарки, дожидавшейся в почтительной позе.
— Ну, так вот что, Маланья… — Елена Николаевна остановилась, точно припоминая что-то.
 
— Вы насчетнасчёт оленины, сударыня? Приказывали мне узнать, так я…
 
— Нет, нет, я совсем не про то. Давно вы из деревни?
— Как? Разве и там голод? И там ''такой'' хлеб едят?
 
— Какой уж хлеб, сударыня, хлеб-то давно подобрали. Так кое-что. Наказал Господь. Видно и мякины себе не заслужили за наши грехи. Страшно смотреть на наш хлеб — ровно каменный. Размачиваешь, размачиваешь в водице — осклизнетосклизнёт, а не помягчает. И сытости никакой нет — только жуешьжуёшь, время проводишь.
 
Кухарка разговорилась очень охотно, и Елена Николаевна еееё не останавливала. Она только пристально смотрела в лицо Маланье и думала, что это она с ''того'' хлеба такая. Теперь лучше стала, но всевсё что-то ещеещё странное в еееё лице. Или уж ей это кажется?
 
— Как к вам-то поступила, ровно в рай Господень, — говорила кухарка. — До хлеба-то дорвалась, просто, думала, никогда его не наемся, ни к чему и не тянет — всевсё бы хлебца, вот он, мол, какой хлебушка-то настоящий, сладкий, мягкий…
 
«Так вот отчего у нас столько хлеба выходило это время… А я-то удивлялась!» — мысленно вставила Елена Николаевна.
 
— И живешьживёшь-то ровно в царствии небесном — и сытно, и тепло, слава Тебе, Господи! Темно тебе — свечечку или бы лампочку зажжешьзажжёшь, несолоно — соли возьмешьвозьмёшь, посолишь… И им, стало быть, помога: вот даст Бог, месяц проживу, пожалуете, что я у вас заслужила, и им пошлю в деревню, хошь бы ребятишкам…
 
— А у вас и дети есть?
 
— Была одна девочка, да померла нынче осенью. У невестки четверо; теперь после брата вдовой осталась, скотину продала, что кормить нечем: чуть не даром отдали, ну и ревут ребята с голоду. Глядела, это я глядела, и от них уезжать на сытую жизнь совестно, да и оставаться толку мало. ВсеВсё проели, что с собою привезла, одежду даже всю. Лучше уеду, думаю, на место поступлю, им же помогать стану…
 
Елена Николаевна поспешно достала ключи и отперла письменный стол.
— Я вам сейчас дам, сейчас же пошлите, — заторопилась она. — Скорее пошлите!
 
— Я и сама хотела было попросить у вас сколько-нибудь впередвперёд, сударыня, да не посмела, мол, недели ещеещё не зажила… Благодарствую покорно, немножко бы.
 
— Это не впередвперёд, а так… Я хочу послать, пошлите им, только поскорей! — торопливо заговорила Елена Николаевна, пересчитывая бумажки. — Вот, пятьдесят рублей. Поскорее пошлите!
 
Кухарка бухнулась ей в ноги.
Но кухарка не вставала и продолжала плакать и бормотать что-то невнятное.
 
Тогда и Елена Николаевна села в кресло и заплакала. О чемчём? Она и сама не знала. Нервы очень расстроились, устала. Надо принять валериановых капель. Поздно заказала обед Елена Николаевна, и написала кухарке письмо в деревню, и узнала ещеещё, что в этой деревне сорок шесть дворов, и во всех дворах тоже самое. Двести душ, говорила Маланья, и это гораздо легче было себе представить, чем тридцать миллионов. Но, когда, наконец, Маланья со своим мокрым, заплаканным лицом, радостно ушла, снабженнаяснабжённая распоряжениями насчетнасчёт оленины и драгоценным письмом, Елена Николаевна осталась одна и погрузилась в свои мысли, далеко не разделяя радости своей кухарки. На сердце еееё лежал какой-то камень, и мысль усиленно работала.
 
Ну вот, она тоже пожертвовала на голодающих, много пожертвовала — ведь это много, пятьдесят рублей? В газетах редко увидишь, чтобы столько жертвовали (Елена Николаевна последние дни читала газеты) — всевсё больше один рубль, три рубля, много «десять рублей от неизвестного»… Но совсем это не облегчило еееё совести… Прежде у неенеё даже точно и не было этой совести — как-то она еееё не чувствовала. Да разве это пожертвование? Пожертвования — это кладут в кружку, «соглашаются отчислять процент», и т. д., ну точно в кружке или в департаменте оно и останется — никакого при этом нет особенного чувства; всевсё равно, что выпить стакан воды — так как-то… А когда она эти пятьдесят рублей отдавала, у неенеё билось сердце, и слезыслёзы капали из глаз, и было такое чувство, что надо вот встать, поскорее схватить деньги и торопиться, бежать… Господи, скоро ли ещеещё они дойдут? «Дети ревут от голода», — говорит Маланья. Ведь вот, когда Сонина Лидочка заплачет, когда хочет кушать, и котлетка ещеещё не готова, весь дом бегает, все торопят няню, няня бранит кухарку, все интересуются, скоро ли зажарят котлетку, хотя Лидочка недавно кушала тапиоку. И Соня сердится, если котлетка опоздает на две минуты.
 
— Как же это вы не распорядились, няня? Ведь ребенокребёнок кушать хочет!
 
Это ужасно!
 
И няня чувствует свою вину. ЕщеЕщё бы!
 
Вот Маланья говорит, — что этих пятидесяти рублей невестке с детьми почти до нового хлеба хватит. Это хорошо. Но это «один двор»; а там ещеещё сорок пять остаетсяостаётся, и в них тоже ребята ревут, и всевсё точно также. А ведь деревень много, где голодающие. Губерний, говорят, семнадцать, а в каждой сколько может быть уездов? И в уезде деревень? Тридцать миллионов людей… Нет, это невозможно себе представить. А одна деревня — Маланьина — там двести человек голодает, нет, теперь уж на пять человек меньше, им послано пятьдесят рублей.
 
Нельзя ли послать ещеещё? Хоть сколько-нибудь? Надо рассчитать деньги.
 
Елена Николаевна опять открыла письменный стол и начала быстро пересчитывать деньги, аккуратно разложенные по разным конвертам и бумажникам. Она была аккуратная хозяйка, и аккуратно вела счета, и всевсё записывала; на всевсё у неенеё была положена и отложена известная сумма, и на самое необходимое, и на экстренные расходы.
 
Денег было много; но всевсё отложенных на самое необходимое; в экстренных расходах оставалось всего полтораста рублей. В последние дни она ужасно много истратила; но хоть это и было экстренное — по случаю праздника — но в то же время и необходимое…
 
Подарки прислуге, игрушки детям, турецкая оттоманка — сюрприз мужу, холодильники для шампанского у Кача (тоже, в сущности, для него, он так давно желает их иметь), а под Новый год это необходимо, когда такой торжественный ужин, да, необходимо… Разве необходимо? Ведь до сих пор обходились? А они стоили двести рублей. Двести, можно в четыре семьи послать ещеещё по пятидесяти рублей — до нового хлеба…
 
Вот бы ещеещё четыре двора. А всевсё ещеещё сорок один остаетсяостаётся.
 
ЕщеЕщё конверт открыла Елена Николаевна. Это что? Это уже не деньги; абонемент на итальянскую оперу, два кресла — девяносто рублей.
 
Это муж подарил. Лучше бы уж не абонироваться, а послать ещеещё — прибавить десять рублей, и тогда будет ещеещё двум семьям…
 
Елена Николаевна начала быстро пересчитывать и искать по конвертам, откуда бы взять эти десять рублей, да поскорее, точно вот сейчас нужно было их отдать из рук в руки, точно около неенеё стояли люди, дожидавшиеся этих денег, чтобы не умереть с голода… И вот она всевсё считала, и рассчитывала, и соображала, рылась, и точно чего-то не находила. Нет, всевсё мало, всевсё мало — ни за что не достанет на всех!
 
«Полтора рубля в месяц на человека; до следующего урожая остаетсяостаётся семь… восемь месяцев; восемь раз полтора рубля — двенадцать рублей»…
 
Так застал еееё муж. Она сидела, низко наклонившись над своим письменным столом, на котором были беспорядочно разбросаны конверты и кредитки, и всевсё что-то писала на бумажке своим мелким почерком, считала по пальцам, и что-то бормотала, беспрестанно кашляя. ЩекиЩёки еееё раскраснелись, глаза блестели.
 
— Лена, что с тобой? — воскликнул Павел Александрович, хватая жену за руку. — У тебя руки как огонь.
И она выдернула руку и потянулась за карандашом.
 
Но к его величайшему изумлению, тотчас же вслед затем она позволила совершенно спокойно отвести себя и уложить в постель, причемпричём оказалось, что сама она едва может держаться на ногах. Усадивши около неенеё Полю, с приказанием не отлучаться от барыни ни на минуту, Павел Александрович в страшном беспокойстве поехал за доктором.
 
«ЕщеЕщё скоро ли я теперь его найду! ЧертЧёрт его знает, где он винтит сегодня!» — думал он про своего доктора. А Елена Николаевна лежала в постели и считала. ЕщеЕщё больше тридцати дворов осталось, а денег нет. Она беспокойно осматривала свою спальню, ища глазами.
 
«Как бы это так сделать, чтобы хватило на всех, а у кого есть — тех уже в сторону — чтобы не мешали — и вот видеть, сколько их ещеещё осталось… Вот если бы они были тут, на лицо… Да вот они и есть. Вот стоят. Пусть в каждой избе средним числом пять человек; хорошо. Да денег, денег-то откуда же взять? Что это там такое? Ах, это майоликовые вазы, которые она купила у Марсеру за двадцать пять рублей пара. А этажерки {{lang|fr|empire}}<ref>{{lang-fr|}}</ref> (для всех этих вещей необходимы этажерки) семьдесят пять; как это удобно! Ровно сто. Два двора. Отходите в сторону. И как странно, всевсё Маланьи! Впрочем, это совершенно естественно — маленькая деревня, так там и должны жить всевсё Маланьи. А как же дети? Она говорила про детей? Ну да, маленькие Маланьи? Вот они. Сколько их набирается в комнату! Надо сказать Поле, чтобы она не пускала. У них наверно грязные ноги, мокрые. Они испортят коверковёр. Ведь это необходимая вещь — коверковёр; с пола дует. Он стоит двести шестьдесят рублей {{lang|fr|à la ville de Lyon}}<ref>{{lang-fr|}}</ref>. Двести шестьдесят рублей! Двадцать человек до нового урожая. Мозаичный столик — шестьдесят рублей — пять человек — вот и они пришли. Совсем больше нет места в спальне. Боже мой, отчего у них такой ужасный вид? Глаза такие блестящие, светятся; говорят, у волков всегда глаза светятся, когда голодные волки; а ведь это же голодные люди… Ну да, конечно. От голода, значит, у всех светятся глаза. Душно стало в комнате, ужасная духота. Это оттого, что так много народа. И какой шум! Ужасный шум. Что это? Ах да, ребята ревут от голода. Да ведь я же отдала всевсё, что ж мне делать? Прогоните их — я не виновата — я больше не могу! У меня ничего больше нет. Зеркало? Сто двадцать рублей. Да ведь нельзя же без зеркала, это необходимая вещь!»
 
— Поля, Поля, прогоните их!..
Елена Николаевна узнала голос мужа и вздохнула с облегчением.
 
— Ах, милый, это ты! Как я рада! — сказала она. — Как хорошо, что ты пришелпришёл. А то ты не можешь себе представить, в каком я затруднении: ещеещё около тридцати дворов…
 
— Что это с ней такое, доктор? — испуганно обратился Павел Александрович к вошедшему вместе с ним доктору.
— Ничего, бредит, — спокойно возразил доктор, усаживаясь у постели и доставая часы. — Инфлюэнцу заполучила должно быть. Эх, Елена Николаевна, Елена Николаевна! Перед самым праздником! Что бы вам до великого поста потерпеть!
 
Сестра Соня с большим огорчением узнала на другое утро, что Элен не будет у неенеё на елкеёлке, потому что у неенеё инфлюэнца в сильнейшей степени, осложненнаяосложнённая бронхитом, и температура в сорок градусов. Не отложить ли елкуёлку до Нового года? Нет, доктор говорит, что если и скоро поправится, то и тогда ещеещё нельзя будет выходить. Такая досада! Уж не говоря о том, что эта инфлюэнца нынче бывает какая-то злокачественная, от неенеё даже умирают. Бедная Элен! А вдруг она умретумрёт?
 
Но Елена Николаевна не умерла и даже скоро начала поправляться, хотя ещеещё очень слаба и иногда продолжает бредить: ещеещё сегодня утром они пресерьезнопресерьёзно уверяла мужа, что как только поправится, так уедет в деревню, и что ей нужно много денег, и потому придетсяпридётся продать многие ненужные и дорогие вещи. Павел Александрович не очень беспокоится, слыша такие речи, потому что температура у неенеё почти нормальная, и стало быть бояться нечего. Скоро всевсё пройдетпройдёт.
</div>