Живое привидение (Краснова): различия между версиями

м
Ё-фикация
(Начало)
 
м (Ё-фикация)
 
<div class="indent">
То была полуразрушенная, запущенная барская усадьба. Множество старых строений, обвалившихся, ветхих, свидетельствовало о прежнем величии. Сохранился только дом, большой деревянный дом на каменном фундаменте, с крышей, пестревшей заплатами, с широкой террасой под холщовым навесом, заплетеннымзаплетённым растениями. Оранжерея давно рухнула; конюшни стояли запертыми; сараи опустели. Вся жизнь сосредоточивалась в большом доме. На широком зеленомзелёном дворе перед домом пестрели клумбы; в глубине огромного сада, не расчищенного с незапамятных временвремён, деревья разрослись, распростерлираспростёрли всюду свои пышные ветви, отягченныеотягчённые листвою, и взяли под свою защиту старую усадьбу. Они закрыли ветхие строения, заслонили от насмешливого взора провалившиеся крыши и покривившиеся стены; они обступили старый дом, широкий двор. Сирень и шиповник образовали целый лес у обвалившегося забора: некому было их расчищать и подрезать, и они переросли ветхие столбы, стеснились, спутались и росли чудной сплошной массой зелени, которая вся сияла теперь розовыми звездамизвёздами шиповника и серебристо-лиловыми кистями сирени. Благоухание разносилось далеко по всей усадьбе, по всему лугу, усеянному маргаритками, которые из большой клумбы давно распространились всюду. В его густой траве цвели и голубые барвинки, и яркие гвоздики — всевсё остатки когда-то пестревших цветников. За домом высилась стена старого сада, переходившего в березовуюберёзовую рощу; а роща поднималась на вал огромного четырехугольногочетырёхугольного пруда и здесь обступала его, отражаясь в светлой, зеркальной поверхности. Этот пруд уцелел в усадьбе, оттого что так высоко выкопали его в старые времена. Редели деревья по его берегам; то тут, то там обрушивалась огромная седая березаберёза или ель с чернымичёрными от старости иглами; то буря сломит, то само упадетупадёт от старости величавое дерево, и так и оставались они на высоком валу, купая в глубокой воде мертвыемёртвые ветки, приминая зеленуюзелёную траву огромными стволами, одетыми косматыми лишайниками…
 
Бесчисленные стаи птиц гнездились в роще и саду, оживляли всевсё кругом и наполняли воздух радостным пением и щебетанием…
 
Но дом стоял, таинственный и молчаливый, среди зелени и цветов… Казалось, там никто не жил…
Так думалось двум молодым людям, проходившим мимо запущенной усадьбы в чудное майское утро.
 
— Неужели там никто не живетживёт? Какая досада! — воскликнул один из них, остановившись на дороге, против дома.
 
— Да, тут хорошо жить, — отозвался его товарищ задумчиво. — Удивительная поэзия в этой старой усадьбе. Так и просится на полотно этот серый дом с пятнами солнечного света на холсте террасы, с этой тяжелойтяжёлой массой обступившей его зелени, с резкими тенями в глубине кустов и деревьев…
 
— Ну, ещеещё бы ты этого не нашелнашёл! Художник!
 
— Разве ты не находишь, что этот дом — чудная картинка?
— Женской?
 
— Разумеется. Я нахожу, что на этой террасе, в этих запущенных клумбах, в этом темномтёмном саду недостаетнедостаёт белого платья… Конечно, с тем условием, что личико и фигура будут достойны этого традиционного белого платья, в которое романисты обыкновенно одевают своих хорошеньких героинь летом… Ты не находишь?
 
— Да… — рассеянно отозвался художник, но видно было, что он думал о другом.
— Мне, напротив, хотелось бы, чтоб там никто не жил, — сказал он вдруг. — Пожить в таком уединении самому, отдохнуть — вот чего бы мне хотелось.
 
— Отдохнуть? От чего бы это? От шатания с утра до вечера по полям и лесам вместе с твоими красками, зонтиком и прочими принадлежностями? Да ещеещё и со мной в виде аксессуара?
 
Художник улыбнулся.
— Ведь я тебя нисколько не заставляю ходить со мной. Чего ж ты? — сказал он.
 
— Что же мне ещеещё остаетсяостаётся, скажи на милость? Охоты никакой нет, делать совершенно нечего. Уехать не могу. Умираю с тоски в этой «зеленойзелёной глуши», как тебе угодно это называть; зову друга усладить моемоё одиночество; друг приезжает, схватывает кисти и палитру и удирает от меня в лес… Ведь, согласись, что это именно так случилось…
 
— Соглашаюсь…
— Что ж мне делать? Вот я и бегаю за тобой, и помогаю тебе таскать твои ящики.
 
— Однако, не затем же я вырвался из Петербурга весной, чтобы просидеть в четырехчетырёх стенах, когда кругом чудная природа!
 
ЧертЧёрт бы еееё побрал! Тебе хорошо — ты малюешь. А мне что делать?
 
— Ты можешь курить, — и художник протянул ему папиросу.
 
— Да, это, конечно, утешение, — вздохнул приятель. — Только одна беда: я влюбленвлюблён.
 
— Ты! В кого?
 
— В том-то и дело, что ни в кого. Так вообще влюбленвлюблён. И стражду, что нет достойного предмета, к которому можно было бы устремить свои…
 
— Вздохи.
— Мало ли тут женского населения по деревням — чего тебе лучше!?
 
— Благодарю покорно! НашелНашёл героинь романа!
 
— Такого, как тебе нужно.
— О, да! В белом платье. С лазурными очами, милый друг, с небом во взорах, с рекой золотистых кудрей, с…
 
— Постой. Вот тебе героиня, пока не в белом, а в красном платье, и не с золотистой рекой кудрей, а с черной…чёрной… если я не ошибаюсь!..
</div>
 
 
<div class="indent">
Они проходили мимо покривившейся, расшатанной избы с зияющими окнами, давно лишеннымилишёнными рам и стеколстёкол. Высокая зеленаязелёная крапива, огромные репейники и широкие, гигантские лопухи разрослись под окнами и окружали ветхое строение сплошною стеною. Одна из оконниц, украшенная грубой почерневшей резьбой, служила рамкой яркой, живой фигуре. У окна стояла молодая девушка.
 
ЕеЕё смуглое овальное лицо оживлял нежный, но горячий румянец брюнеток. Большие блестящие светло-зеленыезелёные глаза, обрамленныеобрамлённые чернымичёрными ресницами, казались чернымичёрными от огромных черныхчёрных зрачков, заставлявших их сверкать как два живых бриллианта. Тонкие черты, яркие губки, две ямочки на смуглых щеках придавали всему лицу милое и нежное выражение, смягчавшее строгость черныхчёрных бровей и серьезностьсерьёзность блестящего взгляда. ЧерныеЧёрные, очень густые, вьющиеся волосы вырывались из-под яркого красного платка и падали беспорядочными кольцами и прядями на лоб, сбегали на плечи, на смуглую открытую шею и полуобнаженныеполуобнажённые руки, перепутываясь с ярким шелкомшёлком бахромы, пестреющей золотыми нитями. На ней был странный костюм — нечто вроде русской рубашки с вырезанным воротом и рукавами, поднятыми выше локтя; рубашка эта из палевой шелковойшёлковой материи, вся расшитая пестрымипёстрыми шелками, почти сливалась своим оттенком с бледно-смуглой шеей и руками девушки. Целый каскад янтарей, кораллов, золотых монет и пестрыхпёстрых бус блестящей струейструёй обвивал еееё шею и спускался на грудь. Ярко-красный передник с лифом точно большим красным шарфом опоясывал еееё стан и довершал этот пестрыйпёстрый, яркий наряд. ЕеЕё обнаженнаяобнажённая левая рука, вся звенящая браслетом из золотых монет, облокотилась на подоконник, и в ней была палитра, вся перепачканная красками.
 
Молодые люди смотрели на незнакомку во все глаза, притаившись в кустах бузины.
Услыхавши шорох, молодая девушка высунулась из окна и, звеня и сверкая своими браслетами и ожерельем, вся залитая майским солнцем, склонилась головкой над зарослью крупных сочных трав, разросшихся у дороги. В левой руке она продолжала держать палитру, а правой заслонила от солнца свои блестящие глаза.
 
— Сеня, Даша, это вы? — закричала она звонким, веселымвесёлым голосом.
 
Художник не успел оглянуться, как его друг уже стоял под окном.
— Это не Сеня и не Даша, а — Костя и Саша! — закричал он с разбега и вдруг, снявши шляпу, низко поклонился и прибавил с некоторым замешательством, — с вашего позволения…
 
Молодая девушка отскочила от окна и вспыхнула; брови еееё гневно сжались. Но через несколько секунд она как будто передумала и, облокотившись на подоконник, слегка улыбнулась.
 
Может быть, еееё художественный взгляд — а судя по палитре, это, конечно, была художница — с удовольствием остановился на стройной фигуре молодого человека, который стоял на дороге в почтительной позе, предоставляя солнцу золотить свои красивые каштановые волосы и освещать самым выгодным светом не менее красивое, интересное лицо, пленявшее стольких петербургских дам. Он сам сконфузился от своей неожиданной выходки и теперь не знал, что начать.
 
Незнакомка сама вывела его из затруднительного положения:
— Какова художница! — сказал Волков. — Прелесть что за головка!
 
— Предупреждаю тебя, что я влюбленвлюблён.
 
— Уже? Я тебе мешать не стану. Я только с точки зрения искусства…
 
— Знаем мы ваше искусство. Однако идемидём к «маме»!
 
— Как? Куда?
 
— Знакомиться, чертчёрт возьми! Сказано: «Идите к маме». Неужели же пропустить такой случай? Я ж тебе говорю, что я влюбленвлюблён.
 
— Однако, как же так, прямо? Ведь мы даже и не знаем, кто такая эта барыня. Хоть разузнать сначала.
 
— Не всевсё ли равно? Да вот какие-то ребятишки идут, спросим. Мальчик, послушай, как тебя звать?
 
— А Сенькой, — отвечал быстроглазый курносый мальчик лет одиннадцати, за которым застенчиво пряталась крошечная беловолосая девочка.
— Дашкой.
 
— Вот они, Сеня и Даша! — воскликнул Бартенев, чему-то обрадовавшись. — Ну, Сенька, ты мне скажи, кто тут живетживёт — я тебе гривенник дам.
 
— Гривенник?
— А что говорить-то?
 
— Кто здесь живетживёт, в этом доме?
 
— В этом доме? Известно, наша барыня.
 
— Ты что же, к ней идешьидёшь?
 
— К барыне-то? Нету. Мы к барышне.
 
— Как еееё зовут, барышню?
 
— А Варварой, Варварой Михайловной. Мы к ней.
— Кто? Марья Николавна? Где же ей быть? Чай дома сидит.
 
— Как еееё фамилия? Как еееё зовут?
 
— Так и звать Марьей Николавной. Барыня!
 
— Довольно тебе к нему приставать, — вмешался Волков. — Будет с тебя. ПойдемПойдём.
 
ПойдемПойдём. Да куда ты?
 
— Как куда? Домой.
 
— Что-о? ИдемИдём знакомиться к Марье Николаевне.
 
— Ни за что! Можешь идти один, если хочешь.
 
— Один я идти не хочу, а знакомиться хочу, и потому ты пойдешьпойдёшь со мной.
 
Художник вздохнул и покорился.
 
<div class="indent">
Друзья обманулись в своих ожиданиях. С Марьей Николаевной они познакомились, — она оказалась действительно гостеприимной женщиной, — но дочь еееё им так и не удалось увидеть, несмотря на то, что просидели они у новой знакомой целый час. Их появлению соседка даже нисколько не удивилась. Это была простая добродушная женщина, которая держалась как пожилая домовитая мать семейства, нисколько не занимаясь собой, хотя была ещеещё очень моложава и даже красива.
 
— Приходите, когда вам вздумается, без церемонии, — говорила она. — Только живемживём мы очень тихо — дочь да я. Не очень-то у нас весело вам покажется.
 
Разумеется, молодые люди протестовали. Могло ли быть невесело в таком прелестном уголке, с такими интересными обитателями и т. д.?
— Вы же не скучаете, Марья Николаевна, — сказал Бартенев.
 
— Я-то? Мне некогда скучать, — сказала она с улыбкой. — Хозяйство небольшое, — вы видите, что у меня вся усадьба запущена, — а всевсё-таки есть… Да, с тех пор, как скончался покойный муж, всевсё пришло в упадок, — прибавила она со вздохом. — Хорошо ещеещё, что Варя моя такая покладистая, что в деревне не скучает.
 
— А вы всегда в деревне — и зиму, и лето?
 
— Круглый год. И здесь нам хорошо живетсяживётся. Прежде, бывало, в Москве жили, а теперь всегда здесь… И, право, довольны. Варя чудачка у меня; ей нравится такая жизнь. Ну, а мне только и нужно, чтобы она была довольна. Занята она с утра до вечера. ДнемДнём я еееё редко и вижу. Сидит в своей мастерской или в лесу пропадает.
 
Новые знакомые не могли не пожалеть об этом и ушли, обещая любезной хозяйке «надоесть» своими посещениями.
 
Они отправились домой в прекрасном расположении духа. Бартенев даже запел было: «Благословляю вас, поля, леса, долины, нивы»…<ref>«[[Благословляю вас, леса… (П. И. Чайковский/А. К. Толстой)|Благословляю вас, леса…]]». Прим. ред.</ref>, но ненадолго. От этого христианского романса он сейчас же перешелперешёл к другому, более современному произведению, и принялся насвистывать вальс из «[[Боккаччо (Зуппе/Вальцель, Жене)|Боккаччо]]».
 
— Так-то лучше, — заметил Волков, усмехнувшись. — Это тебе больше идетидёт!
</div>
 
На следующий день было воскресенье.
 
Посмотревши издали, как пестраяпёстрая толпа расходилась из приходской церкви, — ибо начало обедни оба проспали, просидевши чуть не целую ночь на террасе, — друзья отправились бродить. И как-то так вышло, само собой, что они очутились в Колосово, т. е. в старой усадьбе своей новой знакомой, Марьи Николаевны Колосовой.
 
На этот раз по какому-то необъяснимому инстинкту они пришли прямо к большому пруду, и инстинкт не обманул их. Между деревьями, у воды, белела женское платье.
— Вот тебе и белое платье! — воскликнул художник.
 
— В белом ''она'' должно быть ещеещё лучше, — сказал Бартенев, бросая закуренную папироску.
 
Это была действительно ''она'', т. е. Варя.
 
На ней было белое платье, только совсем не такое, как обыкновенно бывает у героинь французских романов, где непременно фигурируют шумящие трены и облака кружев. По-видимому, молодая девушка не любила одеваться «как все», и костюм еееё отзывался именно тем чудачеством, о котором говорила мать. ЕеЕё белое платье было похоже на какой-то халат с широкими рукавами, стянутый золотым шнурком вместо пояса. Хорошенькую головку обвивал платок, на этот раз не красный, а золотисто-желтыйжёлтый, накинутый на еееё черныечёрные кудри небрежно, но необыкновенно живописно. Поза еееё тоже не лишена была живописности. Она поместилась на низкой толстой ветке березыберёзы, свесившейся над водой так, что концы ветвей купались в воде, и читала, опираясь головкой на руку. Большой букет свежей сирени лежал у неенеё на коленях.
 
Самая утонченнаяутончённая кокетка не могла бы выбрать более грациозной позы и наряда, чтобы предстать перед глазами того, кому она желала нравиться. Но в позе Вари не было ничего преднамеренного, и друзьям пришлось в этом совершенно убедиться. Она, очевидно, искала уединения и была до такой степени погружена в своесвоё чтение, что совсем не слыхала, как они подошли.
 
А потому они подошли так близко, что она увидела их почти у самого того дерева, на котором уселась. Бартенев задел какую-то ветку, ветка хрустнула. Девушка подняла голову и от неожиданности, встретив пристальный взор, устремленныйустремлённый на неенеё, вздрогнула и уронила книгу.
 
Волков поспешил поднять еееё, и при этом ему нечаянно бросилось в глаза заглавие. То было сочинение [[Аллан Кардек|Аллана Кардека]].
 
— Извините, мы кажется испугали вас? — сказал он, подавая ей книгу.
— Для меня интересная.
 
— А нам вы еееё не покажете, Варвара Михайловна?
 
— Вы знаете моемоё имя? — удивилась она, раскрывая свои зеленыезелёные глаза.
 
— Нам вчера Сеня сказал. Кроме того, мы имели удовольствие быть у вашей мамаши… — начал Бартенев.
— Так что теперь мы можем считаться знакомыми. Не правда ли?
 
— Да, — отвечала она серьезносерьёзно и протянула ему руку. Потом она обернулась к Волкову и, посмотревши на него несколько секунд пристальным взглядом, сказала ещеещё серьезнеесерьёзнее. — Вы мне нравитесь.
 
Художник поклонился, немножко смущенныйсмущённый.
 
— А я? — воскликнул Бартенев, жалобно-комическим голосом.
 
ЕщеЕщё не знаю, — отвечала она спокойно.
 
«Чудачка!» — подумал он с досадой.
 
<div class="indent">
С этого дня молодые люди стали бывать в Колосово каждый день. У художника скоро установились с Варей самые дружеские, конфиденциальные отношения. Она даже пустила его в свою мастерскую, чего не делала ни для кого, и чего Бартенев от неенеё так и не мог добиться. Молодая девушка вечно имела что-нибудь сообщить своему новому другу, показывала ему свои работы и отправлялась с ним в лес — писать этюды с натуры.
 
Бартенев влюбился не на шутку и начал ревновать приятеля к Варе.
 
— На твоемтвоём месте я бы не стал ревновать, — сказал однажды Волков. — Как ты можешь ревновать еееё ко ''мне''?
 
— Отчего же не к тебе, когда ты за нею ухаживаешь, а она оказывает тебе предпочтение?
— Женщины любят безобразие!
 
— Покорно тебя благодарю. Но это вздор. К тому же Варенька — художница, а потому ей свойственно любить все…всё… прекрасное и интересоваться ''не'' художниками.
 
— Может быть, только не мной. Она на меня и не смотрит!
 
<div class="indent">
Чем больше друзья узнавали молодую девушку, тем больше убеждались в том, что мать была права, называя еееё чудачкой. Ничего она не делала как все. Вставала она с зарейзарёй и уходила в лес со своими красками и холстом, сунув кусок хлеба в карман. Иногда пропадала целые дни. Одевалась всегда по своему, не соображаясь ни с какими модами и принятыми обычаями, и часто наряжалась в такие фантастические костюмы, точно собиралась на маскарад. Гулять бесцельно она соглашалась только по вечерам, причемпричём особенно любила ходить на сельское кладбище или в лес, воображая себе при этом Бог весть какие таинственные ужасы, так как боялась и кладбища, и леса. Читала с увлечением, непременно забравшись в какой-нибудь заглохший уголок сада или на пруд, и всегда при какой-нибудь особенной обстановке. ВозьметВозьмёт книгу и уплыветуплывёт одна в лодке на середину пруда, там сложит веславёсла и принимается за своесвоё чтение. Или повесит где-нибудь в саду свой гамак, который она особенно любила, и целый день еееё никто не может разыскать. Книги она всегда носила в кармане и ни за что не показывала, что читает. Но Волкову удалось проникнуть и в эти книжные тайны. Он с удивлением увидел, что Варя читает или серьезныесерьёзные философские сочинения, или фантастические сказки, спиритические и чернокнижные рассказы. [[Эдгар Аллан По|Эдгар По]] и Аллан Кардек были еееё любимыми авторами.
 
По вечерам она часто уходила в библиотеку, мрачную комнату, наполненную старыми книгами в старинных шкафах.
 
— Вот вы набили себе голову всякими страстями, оттого и боитесь всего! — сказал однажды Волков, заставши еееё в библиотеке с одной свечкой на массивном круглом столе, стоявшем посреди комнаты.
 
Она вздрогнула, как пойманная на месте преступления, и, захлопнувши книгу, окинула комнату быстрым, испуганным взглядом.
 
— Что, и меня за привидение приняли? — сказал он, смеясь, и сел против неенеё.
 
— У меня сегодня нервы расстроены, — оправдывалась она смущенносмущённо.
 
— Не диво, что нервы расстроены после такого чтения. Что это у вас? «Демонология»<ref>Необходим источник цитаты</ref>! Ну, так и есть… Бросьте вы это!
— Оставьте, Александр Иванович. Если мне нравится!?.
 
— Вы себя портите этим чтением. Ну, что вы по сторонам озираетесь? Вот до чего дочитались. ПойдемтеПойдёмте лучше гулять; вечер теплыйтёплый, луна сияет. Просто прелесть!
 
— Мне страшно двинуться, — призналась она шепотомшёпотом.
 
Гулять она пошла, но непременно хотела идти на кладбище.
— Уж не знаю отчего, но там я привидений не боюсь. В мастерской я боюсь только одного портрета… Знаете, Александр Иванович, того, что у меня висит над дверью.
 
— Старик в черномчёрном бархатном берете?
 
— Да. Он прежде висел в дедушкиной библиотеке. Он так пронзительно смотрит, у него такие живые глаза, что я его боюсь. Я даже всегда завешиваю его чем-нибудь на ночь, когда там сплю, — призналась она, смеясь.
— Охота вам возиться, когда в доме у вас так хорошо!
 
— В мастерской лучше. С тех пор, как мне пришла фантазия разобрать всякое старьестарьё в кладовой и завесить стены разными старинными коврами и гардинами, она у меня стала похожа на какую-то фантастическую палатку. Правда, Александр Иванович?
 
— Правда.
Она вдруг вся вспыхнула, хотела что-то сказать и вместо того повернулась и ушла в дом. Волков засмеялся.
 
— Чему ты смеешьсясмеёшься?
 
— Чудачка! — сказал он и, усевшись на нижней ступеньке террасы, закурил папиросу.
 
<div class="indent">
Частые посещения молодых людей не прошли бесследно. Как ни глухо было в Колосово, но всевсё же и там были люди. А где люди, там и сплетни.
 
В одно прекрасное утро к крыльцу колосовского дома подошла кучка баб из прежней «крепостной» деревни. Они спрашивали барыню.
Марья Николаевна вышла.
 
Одна из баб выступила впередвперёд и с поклоном подала барыне деревянную чашку, наполненную яйцами, и курицу, связанную за ноги пестройпёстрой лентой.
 
— Здравствуй, МатренаМатрёна! Здравствуйте, бабы. Что вам?
 
— Здравствуй, матушка барыня. Не погнушайся нашим подарочком. Вот тебе курочка-молодочка и яичек полсотенки. Проздравить пришли, матушка. С зачатием!
Бабы поклонились в пояс.
 
Марья Николаевна ничего не понимала. На крыльце показалась Варя и остановилась в изумлении. При виде еееё бабы зашевелились и заговорили в один голос.
 
— Вот она, красавица наша! Барышня-голубушка, сердечная наша, дай тебе Бог, Царица Небесная, свадебку сыграть поскорее, зажить веселее! — Варя вспыхнула как маков цвет и вопросительно посмотрела на мать.
Марья Николаевна сама покраснела.
 
— Не понимаю, с чем вы меня поздравляете, — сказала она нетерпеливо. — Поздравлять не с чем, и яиц я не возьму. Возьми свою курицу, МатренаМатрёна. Идите с Богом.
 
Но от МатреныМатрёны не так-то легко было отделаться. Насилу она ушла со своей свитой, унося с собою подарки. Ни она, ни остальные бабы ни на минуту не сомневались в том, что «барыня таится». На селе все знали, что барышня просватана за соседа. Бабы ушли разобиженные.
 
Но это было только начало.
 
В воскресенье, после обедни, когда поповны из соседнего села пришли по обыкновению на пирог, Марья Николаевна сейчас же заметила, что они имели таинственный вид, значительно переглядывались и перешептывалисьперешёптывались между собою. Наконец, старшая, Любовь Феодоровна, не вытерпела:
 
— Марья Николаевна, батюшка просвирочку прислали за здравие нашей любезной невесты, — сказала она, вся покраснев.
— Ах, Марья Николаевна, ведь мы свои… Чего же вам скрываться? Ведь дело хорошее, — подхватила Анна Феодоровна, младшая.
 
— Да что вы, мои милые! В чемчём мне от вас скрываться?
 
— Бог с вами, Марья Николаевна! Будто мы не знаем, что вы просватали Варвару Михайловну за бартеневского помещика!
 
— С чего вы это взяли? Вот ещеещё известие! — с досадой воскликнула Марья Николаевна.
 
— С чего! Известно с чего. Когда даже бартеневский приказчик говорит, и в лавке на селе толкуют, и фельдшер Чертковский… Да что фельдшер, всякая баба на деревне знает! — обиженно сказала Любовь Феодоровна.
 
Марья Николаевна серьезносерьёзно рассердилась:
 
ВсеВсё это сплетни и больше ничего, — сказала она, нахмурившись. — Ни за кого я свою дочь и не думала сватать, и право не понимаю, с чего…
 
Она запнулась на полуслове и вдруг почувствовала себя очень неловко.
 
Поповны заметили причину еееё неловкости и сейчас же захихикали, поглядывая на дорожку, которая вела от клумбы к дому.
 
По дорожке шла Варя, необыкновенно хорошенькая и оживленнаяоживлённая, в палевом платье, на которое бросал алые тени еееё яркий китайский зонтик. Она весело болтала, опираясь на руку Бартенева, который не сводил с неенеё восхищенноговосхищённого взора. У еееё корсажа и в петлице его летней жакетки алели одни и те же цветы, пламенные маки, с которыми могли поспорить яркостью цвета только улыбающиеся губки и разгоревшиеся щечкищёчки молодой девушки.
 
Марья Николаевна, которая могла бы привыкнуть за лето к этому зрелищу, поразилась им необыкновенно и с досадой подумала про себя: «Однако, надо положить этому конец!»
 
<div class="indent">
В тот же вечер она заговорила об этом щекотливом предмете, но не с героем происшествия, а с его другом. Она рассказала ему о поздравлениях и сплетнях и заключила своесвоё повествование довольно странным вопросом:
 
— Скажите вы мне, наконец, любит он Варю или нет?
— Почему же вы это у меня спрашиваете, Марья Николаевна? Спросите у него самого.
 
— С какой стати! Не стану же я навязывать ему свою дочь. Но ведь это так невозможно оставить. Как это я не замечала до сих пор!? Ведь он от неенеё не отходит!
 
— Не отходит.
— Ну, что же?.. Как вы думаете? — Марья Николаевна вдруг оробела.
 
Волкову стало еееё жаль.
 
— Марья Николаевна, я буду говорить с вами откровенно, хотя это и не моемоё дело, — сказал он. — По моему, он влюбленвлюблён в Варвару Михайловну и даже очень сильно.
 
— Так отчего же он не объяснится?
 
— Он не уверен в еееё ответе. Ему кажется, что он ей не нравится.
 
— Неправда! Очень нравится. Разве я не вижу?
 
Марье Николаевне до сих пор это и в голову не приходило. Но в эту минуту она была уверена, что уж давно заметила, что еееё дочь неравнодушна к молодому человеку.
 
— Да наконец, — сказала она, — ведь как же узнать, нравится он ей или нет, если он не объяснится? Ведь не воображает же он, что она первая признается ему в любви?
 
— Вот я ему то же говорю. Самолюбив он ужасно, вот в чемчём беда!
 
Марья Николаевна заволновалась.
 
— Это ужасно! — повторяла она. — И ещеещё эти сплетни! Это ужасно, Александр Иванович!
 
— Успокойтесь. Ничего. ВсеВсё кончится благополучно, уверяю вас.
 
— Вы думаете?
— Я в этом уверен. Разумеется, если вы не будете препятствовать.
 
— Я? Боже меня сохрани. ВсеВсё, что угодно, только бы Варя была счастлива.
</div>
 
 
<div class="indent">
Между тем, Бартенев всюду искал своего друга с только что полученной телеграммой. В поисках он подошелподошёл к Вариной мастерской и заглянул в окошко.
 
— Волков, ты здесь? — закричал он.
— Как вы смели сюда войти!? — закричала она, вся вспыхнув.
 
Он повернулся к ней с таким взглядом, что она ещеещё больше покраснела. Портрет, стоявший на мольберте среди живописного беспорядка мастерской, и гневное смущение молодой девушки наводили его на такие мысли, что он готов был без всяких размышлений… расцеловать еееё или броситься к еееё ногам… И это ярко выражалось во взгляде его красивых, смелых глаз…
 
Сердце Вари забилось с необыкновенной силой; грудь еееё заволновалась. Она сделала над собой страшное усилие и проговорила небрежно:
 
— А, вы рассматриваете своесвоё изображение! Этюд для моей картины «Нарцисс, или влюбленныйвлюблённый в себя».
 
И она звонко расхохоталась.
Затем она вскочила и подбежала к окну.
 
УшелУшёл! Боже мой, Боже мой, как я несчастна! — воскликнула она, обнаруживая таким образом величайшую непоследовательность. — Если он меня не любит, я умру, непременно умру!
 
— И прекрасно сделаете! — раздалось под окном.
— Ты не знаешь, что я люблю Варю Колосову?
 
— Да будто ты еееё любишь?
 
— Какое же в этом может быть сомнение!? Ужасно не хочется ехать.
— А ты не знал? Как же. И очень даже сильно сплетничают.
 
— Да кто, о чемчём?
 
— Все. Поповны, какой-то там фельдшер, в деревне… мало ли кто. Все толкуют про твою свадьбу с Варварой Михайловной.
 
— Это чертчёрт знает что такое! Да ты почему знаешь?
 
— Мне Марья Николаевна говорила. ЕеЕё это даже очень тревожит.
 
ЕщеЕщё бы! Но что же она мне-то ничего не говорила?
 
— Ей неловко, согласись сам. Наконец что ж такое? Сплетни везде есть.
 
— Это очень неприятно. Надо будет это всевсё прекратить. Однако, теперь не до того. Завтра я уеду чем свет; надо пойти с ними проститься.
 
— Поздно.
 
— Варя поздно ложится, я знаю; да и Марья Николаевна тоже. Ты идешьидёшь?
 
— Мне-то зачем? Я, слава Богу, никуда не уезжаю.
 
Бартенев вернулся из Колосово в очень скверном расположении духа и прямо пошелпошёл спать.
 
На другое утро, уезжая, он сказал другу:
 
— А ведь я не видал еееё вчера!
 
— Что так?
— Она больна, — сказал он сурово. — Очень больна.
 
— Давно ты еееё видел?
 
— Давно. Вот уже неделя, как к ней никого не пускают.
— Что ж ты мне не написал?
 
— К чему? Ты всевсё равно не мог раньше приехать. Да и зачем? К ней тебя не пустят; ведь ты ей не брат, не муж, не жених…
 
— Не всевсё ли это равно. Если я еееё люблю! — и он устремился к двери.
 
— Куда ты? Я только что оттуда. Марья Николаевна в ужасном состоянии и, конечно, не выйдет к тебе. Вечером можно будет сходить ещеещё раз.
 
Бартенев остался, но проволновался весь день. Под вечер принесли записку от Марьи Николаевны. Она писала, что Варе лучше, и что сама она собирается отдохнуть после стольких бессонных ночей и рано ляжет, а потому просит добрейшего Александра Ивановича отложить свой визит до завтрашнего утра.
— Я непременно пойду с тобой — уж как ты хочешь!
 
ПойдемПойдём! Завтра утром отчего же не пойти.
 
Но до завтрашнего утра оставался ещеещё целый вечер и целая ночь. Приятели выпили свой чай в молчании и разошлись в разные стороны. Надо было как-нибудь убить время.
 
Волков взял шляпу и ушелушёл гулять.
</div>
 
 
<div class="indent">
Бартенев взял какую-то книгу и уселся в комнате, носившей название угловой гостиной и выходившей в сад, куда вела большая стеклянная дверь, раскрытая настежь в эту теплуютёплую июльскую ночь.
 
Ночной воздух был до такой степени тих, что пламя свечи, стоявшей на столе, даже не колыхалось. В глубокой тишине слышалось только трепетание крыльев ночной бабочки, что билась об оконную раму, да издали доносился едва заметный шелест сада.
 
Молодой человек бросил книгу на стол, сел на низкое бамбуковое кресло и рассеянно оглядел знакомую обстановку уютной комнаты. Прямо перед нам мерцало огромное зеркало, наполнявшее простенок между окном и угловой балконной дверью; по стенам блестело золото на тисненыхтиснёных старинных обоях, на рамах картин. Сад таинственно чернел сквозь открытую дверь, посылая свои ночные звуки и ароматы в комнату.
 
Бартенев задумался. Его мысли и мечты, какие-то неуловимые и смутные, смешались и спутались под влиянием усталости. Недаром он провелпровёл бессонную ночь в вагоне. Головы его клонилась сама собой; несколько раз он поднимал отяжелевшие веки, стараясь для чего-то осилить овладевшую им дремоту. Потом совсем закрыл глаза и заснул…
 
Когда он проснулся, он явственно слышал, как старинные часы в столовой пробили полночь. Проснулся же он от странного ощущения чего-то свежего, даже влажного, что коснулось его горячего лба. Ощущение это было так живо, что он машинально протянул руку, чтобы схватить то, что дотронулось до него точно налету. Но тут он открыл глаза и заметил, что в комнате совсем темно или почти темно, потому что луна ярко светила в окно. Свеча, оставленная им на столе час тому назад, потухла. Он встал, чтобы отыскать спички при свете луны, и в эту минуту взгляд его случайно упал на зеркало напротив.
Он отшатнулся и вскрикнул.
 
Зеркало отражало белую женскую фигуру. Несмотря на полумрак, он узнал Варю. Она казалась легкойлёгкой, почти прозрачной, и стояла неподвижно, точно окутанная туманом. Луна падала прямо на еееё лицо, бледное как смерть, с печальными глазами.
 
Он обернулся в страшном волнении.
То был голос Вари.
 
Как сумасшедший бросился он к балконной двери. На полу, у его ног, что-то белело. Он нагнулся: то была белая роза, обрызганная росой. Поднимая еееё, он почувствовал то свежее, влажное прикосновение, которое разбудило его перед тем.
 
«Она здесь!» — подумал он и бросился в сад.
— Она умерла… — прошептал он с глубоким вздохом. — О, дайте мне… дайте мне… белую розу…
 
Кто-то положил ему в руку свежий, душистый цветок. Он открыл глаза и увидел… милое прелестное личико, склонившееся над ним с нежностью и тревогой в каждой черте. Не бледность смерти, а яркий румянец, вызванный волнением, покрывал нежные щекищёки этого существа.
 
— Что это? — проговорил он, боясь сойти с ума.
Этот голос окончательно возвратил его к действительности. Он открыл глаза, приподнялся и осмотрелся. Он увидел, что сидит на диване в угловой гостиной, что не одна свеча, а целая лампа ярко горит на столе и освещает взволнованные лица его друга, Волкова, Марьи Николаевны и Вари, живой и прелестной Вари, которая стояла около него вместе с другими…
 
— Глупая, сумасшедшая девочка! — повторила Марья Николаевна тоном глубочайшей укоризны. — Простите ли вы еееё когда-нибудь, милый мой Константин Платонович?
 
— Мама, мама, ведь я только хотела посмотреть, любит ли он меня!? Будет ли ему жалко, если я умру!? Я сама страшно испугалась себя, когда осталась одна в саду, и так закричала, что ужас! Ведь вы меня простите?
 
Прощение не заставило себя долго ждать! Молодой человек прямо с дивана бросился к ней, упал перед ней на колени и покрыл поцелуями еееё руки. Она их не отнимала и так низко наклонила к нему хорошенькую головку, что только он один мог слышать, как она прошептала:
 
— Милый!