Портрет (Шишков)

Портрет
автор Вячеслав Яковлевич Шишков
Опубл.: 1926. Источник: az.lib.ru

    Вячеслав Шишков.
    Портрет
    Править

    Было дело в голодный год. А сам я — мастер по церковному цеху, святых рисовал, то есть живописец. Как ударил голод, тут уже некогда угодников мазать, да и негде: даже попы нуждаться стали.

    И вот пришла мне в голову идея:

    — А поезжай-ка ты, Семушкин, по деревням, — внушаю сам себе, — будешь с богатых мужиков морды малевать.

    В четырех селах ни хрена не вышло, в пятом — клюнуло. Кулачок замечательный там жил, бывший торгаш, страсть богатый, черт.

    — Ладно, — говорит, — рисуй, по очереди всех: меня, Матрену, Акульку, Мишку. Потому — по-благородному желаю жить: чтобы все на стенках висели, форменно, да.

    Стали торговаться Я по пуду муки за портрет прошу и по три десятка яиц. Он говорит: пиши за харч, жрать будешь и — довольно.

    — Это грабеж, — говорю ему, — вы, гражданин, искусство не цените. Вы, гражданин, не знаете, что знаменитый художник Репин по три тысячи золотом за портрет берет.

    — Начхать мне на твоего Репина! Он — Репин, а я-- Огурцов. А не хошь, как хошь. Забирай струмент и — дальше.

    И стал я его, сукина сына, писать. Жарища стояла адова, то есть такая жара — шесть собак на деревне очумело. Я посадил его, подлеца, у ворот, на самый солнцепек и велел волчью шубу с шапкой надеть.

    — Пошто! Рисуй в красной рубахе, при часах.

    — Нет, — говорю, — в шубе солиднее, богаче. Все вельможи в шубах пишутся. Даже Никола-зимний на иконе и тот в рукавицах.

    Он сидит, пот градом с него, а я, конечно, в холодок устроился. Разглядываю его, а он пыхтит: тучный, дьявол, жирный.

    — Что же ты, живописец, не малюешь?

    — Я физиономию вашу изучаю, очень величественная у вас физиономия, как у воеводы.

    Он бороду огладил, приосанился. Я ему:

    — Нет, Митрий Титыч, шевелиться нельзя.

    — Ну?! Неужто нельзя?.. А меня клоп кусает.

    — И разговаривать нельзя. И мигать нельзя: кривой будете, вроде урода. Замрите, начинаю, — и стал подмалевывать.

    А в это время муха ему на нос и уселась. Он глаза перекосил, носом дергает, а в душе, вижу, ругает муху, ну прямо живьем сожрал бы ее, а нельзя.

    Я говорю:

    — Пожалуйста, не обращайте на нее внимания: поползает, поползает да улетит. А то портрет испортите, снова придется.

    Гляжу — он губы скривил чуть-чуть и подувает на муху с левого угла. А муха оказалась нежной, не любит ветерок, взяла да поползла на правый глаз. Мужик моргнул, да лапищей как хлопнет. Муха и душу богу отдала.

    — Ну вот, — сказал я, — портрет испорчен. Снова.

    — Господин живописец, — взмолился он, — нельзя ли в холодок? Шибко жарко, сомлел я весь, и глазам очень трудно на солнышко глядеть.

    — Нет, нет, — сказал я, — замрите окончательно.

    Часика через три я объявил перерыв. Мужик бегом к пруду, шапку на дороге бросил, шубу на дороге бросил.

    — Мишка, подбирай! — и, не стыдясь баб, оголился да ну, как тюлень, нырять, ныряет да гогочет.

    Как пришел он в чувство, за обед сели. Я ем да думаю: «Я те, анафеме, покажу, как сквалыжничать, ты у меня взвоешь».

    — А много ли возьмешь, живописец, ежели без шапки? — спросил Огурцов.

    — Два пуда, меньше не возьму. Снова писать придется.

    — Да ведь ты пуд просил?

    — Меньше двух пудов не могу. В шапке ежели — пуд. Не желаете, тогда до свидания. Я художник самый знаменитый. Меня даже в Москве каждая собака знает.

    — Патрет мне шибко нравится, — сказал Огурцов. — А я тебя не выпущу. Ежели сбежать надумаешь, на коне догоню, раз ты знаменитый. Так и быть, рисуй простоволосым, без шапки.

    После обеда хозяин выпил одиннадцать стаканов чаю, надел шубу, перекрестился и пошел.

    — Идем, что ли, черт тебя задави совсем. Только ты не серчай на меня, голубок…

    Жара была еще сильней. Хозяин шел к стулу, как к виселице. Я разрешил ему говорить за десяток яиц… Говорил он, говорил, болтал, болтал, а пот так и течет с него: шуба волчья, теплая, сам же он, повторяю, тучный.

    — Вот до чего упарился… Аж в сапогах жмыхает.

    — Ничего, — говорю, — терпите.

    — Да долго ли терпеть-то?.. Аж пар из-за голенища валит… Аж дышать тяжко… фу-у-у…

    Через час у него кровь из носу пошла. Через два часа он вдруг побелел, простонал:

    — Кваску ба… — и упал.

    Я только написал одну голову. Сходство поразительное, даже сам я удивился. На другой день хозяин отлежался, говорит:

    — Дюже правильно личность обозначил. Приятно. А сколько возьмешь, ежели без шубы? А то жарко очень…

    — Дорого, — говорю, — пять пудов.

    Он ощетинился весь, хотел ударить меня по уху, однако пошел, пошептался с хозяйкой, вышел, сказал:

    — Рисуй, сволочь!

    Я потребовал плату вперед, посадил брюхана в холодок — в красной рубахе он, при часах, с медалью — и стал со всем старанием писать.

    Словом, окончилось все хорошо. Прожил я у кулака два месяца. Мучицы заработал и деньжат.

    На прощанье кулак сказал:

    — А ты все-таки — жулик… Ловко нагрел меня.

    Я ответил:

    — Другой раз не жадничайте… Вы — человек богатый.

    Дома же обнаружил я, что он, проклятая сквалыга, в муку порядочно-таки песку подсыпал.